Герман Устинов

Смена эпох

Афганский дневник

ОТ РЕДАКТОРА

Так случилось: по долгу редактора книги Германа Устинова я стал и первым ее читателем. И поскольку мне тоже довелось в свое время работать в Афганистане, многое вспомнилось, а многое и увиделось по-новому в живых картинах, нарисованных в этой (забегу вперед!) интересной и честной книге.

Будто вновь побывал в Кабуле, пестрой — и внешне, и внутренне — столице республики; в Герате, где пыль веков полита кровью защитников новой жизни; в Кандагаре, Джелалабаде, Мазари-Шарифе, где порой трагически переплелись судьбы лгёдей, пришедших к революции или, наоборот, не понявших ее. Будто опять слушал неторопливый разговор за обжигающим зеленым чаем — о заботах сегодняшнего дня, о последних новостях недремлющей молвы, о стычках с душманами, о том, что в пригороде отремонтировали сожженую школу, и о чем рассказал сосед, вернувшийся из-за гор, оттуда…

Устинов представил нам новых знакомцев, каждый из которых— личность, а вместе они — коллективный портрет сражающегося народа. Композитор и певец Джамал Масхур. Портной Фаиз с шумного кабульского проспекта Майванд. Учительница ликбеза Мари Эсматьяр. Министр ирригации Ахмад-шах Сорхаби. Двухметрового роста восьмидесятилетний старейшина племени сафи Сахеб Хак. Командир отряда самозащиты, мать пятерых детей Фируза. Председатель комиссии Ревсовета ДРА по социальным вопросам дуканщик (мелкий торговец) Зикрия. Глава гильдии кузнецов Кабула Асеф. Капитан Расул… Можно назвать и других героев собранных здесь очерков. Главное — в каждом из них есть черты и черточки, выделяющие их из массы и одновременно характеризующие современного афганца, ставшего хозяином и своей страны, и своей судьбы. Путь свой отныне выбирает сам человек.

Книга эта разделена на главы, но деление — условное, оно, так сказать, тематическое, главным для автора остается человек. Его думы, его чувства, его дела. Причем эти люди — не только убежденные защитники революции, воины республики, активные строители новой жйзни. Это и те, кто колеблется, кто откровенно боится мести душманов. И сами душманы, сеющие страх и смерть. И те, кто стоит за ними, кто науськивает их на республику. Этих последних мы лучше поймем, прочитав главу «Раздувающие огонь». Зато главы «Мужество каждого дня» и «Руку на дружбу» покажут нам, что революция стоит крепко, что перемены на седой афганской земле необратимы.

Еще мне хотелось бы обратить внимание читателя на те очерки этой книги, где перед нами встают лица советских людей в Афганистане — специалистов, советников, воинов. Врач Григорий Перцев, шофер Игорь Чернега, советник Кабульского муниципалитета Эдуард Бобровников, их коллеги и соратники — все они люди долга, рыцари чести, у всех у них самоотверженность слита с сердечностью, и это, оказывается, самый прочный из всех известных сплавов.

Узнаем мы и про то, что у Демократического Афганистана много искренних друзей в мире. Они стремятся открыть известную им правду об Апрельской революции и для своих сограждан. Как это важно сейчас, когда народное правительство ДРА ведет твердый курс на национальное примирение! Вот один из таких людей — японец Юкио Ногути, активист Японоафганского общества дружбы…

И еще много важного, интересного и, не скрою, драматичного узнает читатель из этой правдивой книги пытливого известинского журналиста и смелого человека Германа Устинова.

Глава 1

СОТВОРЕНИЕ ПОДВИГА

ГОРОД, ШАГАЮЩИЙ В ЗАВТРА

Комендантский час в Кабуле начинается в десять вечера и заканчивается в пять утра. В течение ночи он несколько раз напоминает о себе пронзительным криком патрульного «Дреш!» — «Стой!» где-нибудь на соседней улице, а то и у тебя под окнами. Невидимые тебе переговоры о пароле, документах и причине разгуливания в неположенное время идут уже вполголоса. Нередко тут же хлопает дверца царандоевского (милицейского) джипа, и дальнейшее выяснение перемещается в городскую комендатуру.

Этого «нарушителя» никогда не останавливают на его пути. Цок-цок, звучат в ночной темноте копыта ослика. Просыпаюсь, смотрю на часы — полпятого. Ага, наш муэдзин едет на работу. Через пятнадцать-двадцать минут с минарета квартальной мечети раздается его призывный, сочный голос:

— Аллах акбар… Аллах велик… Я говорю вам — аллах один, и Мухамед — пророк его… Спешите к намазу! Приходите в мечеть, она избавит вас от адского огня! Намаз важнее, чем сон. Аллах акбар! Нет бога, кроме бога!

Голосу нашего муэдзина вторят призывы его коллег еще с 660 минаретов Кабула. По законам шариата первый намаз совершается с рассветом.

Так в Кабуле начинается день. Долгий, полный разнообразных, порою невероятных для глаза европейца дел, самых противоречивых забот, новых столкновений, порожденных стремительной сменой двух времен, двух эпох, происходящей на афганской земле, где все календари сегодня ведут счет дням, месяцам, годам в двойном исчислении. Это не образ, это реальная практика. На каждом, даже мини-карманном календарике любая дата дается с «переводом», афганская «хиджра» сопоставляется с григорианской системой. Разница между ними в 621 год…

Разумеется, будь эта разница чисто формальной, этаким экзотическим штришком, о ней, может быть, и не стоило упоминать. Но сегодня она и символ, и приводной ремень, и сама суть бурной и многоликой жизни афганской столицы.

К стене дувала, окружающего корпункт «Известий», лепится глиняный домик городского уборщика Кадыра. Куча детишек, рано постаревшая хозяйка, все светлое время суток хлопочущая у сложенного во дворе очага. Правда, едва начнет смеркаться, вся семья забивается в единственную комнату своей хижины. Большинство домов в Кабуле не имеет центрального отопления, и надо нагреть помещение на ночь своим дыханием, которому чуть-чуть помогает крохотная жаровня с покупными и недешево стоящими углями.

Розии, так зовут хозяйку, лет сорок, но она еще ни разу в жизни не была за порогом дома, сперва отцовского, теперь мужниного. Большая часть ее детей — девочки. Они тоже пока не покидали своего двора. Розия — потомственная жительница Кабула, может быть, уже в седьмом колене. Но она не знает, как выглядит Кабул, что представляют собой его базары, улицы, больницы, школа, куда ходят учиться двое ее сыновей.

Так случилось, что ее старшая сестра Фагфура замуж не вышла. До 37 лет она жила в доме отца, воспитывая многочисленных младших сестер и братьев, помогая по хозяйству и часто выслушивая попреки куском хлеба от родителей. Вот, дескать, повисла камнем на шее… Лишь после революции закончила курсы ликбеза и пошла работать на Кабульский домостроительный комбинат.

Сейчас она единственная в отцовской семье получает зарплату. Более того, по купонам, выдаваемым работникам государственных предприятий, в специальных магазинах она приобретает продукты, стоящие значительно дешевле, чем на базаре. Их хватает всей отцовской семье, где живут ее родители, она и два ее самых младших брата. Но и это еще не все. Всю жизнь отец Фагфуры арендовал в старой части Кабула маленькую темную и сырую лачугу. Весной 1985 года его «неудачница» — старшая дочь принесла с работы ордер на новую трехкомнатную квартиру со всеми современными удобствами — такие строит для своих рабочих комбинат. И теперь они живут в ней, причем отец Фагфуры (по профессии он чистильщик колодцев) без возражений выделил дочери отдельную комнату, по ее выбору.

Я познакомился с Фагфурой в швейной мастерской комбината, долго расспрашивал ее, как реагирует на такие события в ее жизни Розия. «Только ахает да посылает своего Кадыра работать на какой-нибудь приличный завод…»

Выполнить это пожелание Кадыру пока будет довольно трудно. Дело не только в том, что у него нет никакой специальности. В Кабуле сегодня еще мало промышленных предприятий, не хватает рабочих мест. Те, кто владеет каким-либо ремеслом, трудятся, как правило, в собственных крошечных мастерских. Вдоль многих улиц города тянутся вперемешку с частными лавками-дуканами эти темные и тесные приюты кабульских жестянщиков, кузнецов, медников, дубильщиков, ткачей, омрачая прохожих и самих мастеров едким пламенем, гулом и звоном, извергая снопы искр и тучи черного чада.

Работать здесь, понятно, не мед. Но с какой завистью смотрят на этих мастеров «вольные» кабульские ремесленники, не имеющие своего верстака, постоянной крыши над головой, зависящие от случайных заказчиков! Каждое утро в 6 часов на одной из людных площадей столицы Сары-Чаук собираются, например, столяры и стекольщики. О месте их встречи знает весь город. Нужно вам врезать форточку в окно — вы едете сюда и привозите мастера домой. Однако предложение, как правило, значительно выше спроса. Потоптавшись часов до десяти, половина собравшихся здесь столяров расходится по домам ни с чем.

Мастера колодезных дел собираются у перекрестка двух больших дорог в Новом городе — Шаринау. Жарким летом 1986 года они были нарасхват. Столичный водопровод снабжает водой только многоэтажные дома, все остальные семьи берут ее из дворовых колодцев. Бесснежная зима и отсутствие дождей весной и летом высушили кабульские колодцы. Почти каждая семья была вынуждена углублять их на метр-полтора. Пользуясь своим знакомством с Фагфурой, я попросил ее отца заняться и колодцем корпункта «Известий».

Старик пришел с двумя подручными. Разувшись, он, как кошка, спустился по гладкой бетонной трубе колодца, не имеющей ни выступов, ни скоб, на десятиметровую глубину. Воды сохранилось мало, может быть, по пояс, но она была ледяная. Киркой и лопатой мастер стал вгрызаться в грунт. Его помощники поднимали резиновым ведром выкопанную землю. Каждые полчаса, ухватившись за веревку, землекоп вылезал наверх и, стуча зубами, отогревался в лучах жаркого кабульского солнца. А когда работа была закончена, потребовал горячего чая и пил его чуть ли не кипящим. Я спросил его, не наживет ли он так радикулит или что-нибудь похуже. Он с улыбкой ответил: «Смолоду не нажил, теперь уже поздно… Сейчас-то, в жару, хорошо, а мы ведь и зимой работаем».

Последние ведра с землей он посылал наверх, стоя в студеной воде по плечи…

Улица — рабочее место бродячих парикмахеров, единственный инструмент которых старинная зазубренная бритва; писцов, сочиняющих для не знающих грамоты письма родным, прошения и заявления в государственные ведомства; фотографов с допотопными фанерными камерами; «кучи» — доставщиков грузов с их двухколесными тележками; уборщиков, раз в неделю извлекающих гнилые яблоки, арбузные корки и прочий хлам из джуев — канав, отделяющих дорогу от тротуара; уличных сапожников, способных за четверть часа дать вашим башмакам вторую жизнь; «дуби» — наемных прачек, которые, как и все мастера, конечно же, мужчины.

Если же вы не владеете каким-либо занятием, вам остается податься в торговлю и найти себе местечко на одном из бесчисленных городских базаров. Пусть не подумает, однако, читатель, что базар — прибежище изгоев. Это стихия Кабула, главная среда обитания жителей и гостей столицы. Тому, кто приехал в город впервые, кажется, что продает и покупает весь Кабул. Правда, у одного торговца богатый дукан (лавка) с японской радиотехникой, а у другого лоток с сигаретами поштучно или пяток пучков редиски. Независимо от того, продает ли купец тончайшие и ажурнейшие индийские ткани или полудикие мелкие лимоны, он ощущает себя равноправным членом самого влиятельного и многолюдного цехового братства.

Наиболее знаменитые кабульские базары: «Ди афгана» — «Село афганцев», «Сабз базар» — «Зеленый рынок», «Занце кадж» — «Кривое колено», «Кони прушй» — «Грязный рынок». Особенно популярен последний из них, где простой люд может купить за бесценок хоть и сильно подержанную, но еще вполне употребимую одежду, обувь, предметы хозяйственного обихода. На «Грязном рынке» народу так же много, как при выходе со стадиона после матча «Динамо» — «Спартак» дотелевизионной поры. Именно здесь, как гласит старая поговорка, «из-под человека осла украли», да так, что он не заметил. В операции участвовали трое: один держал за хвост осла, а двое, подхватив седло вместе с седоком, несли его некоторое время в воздухе, покачивая в такт ослиной походке. Когда несчастного бросили на землю, он очень удивлялся, куда мог деться его длинноухий друг…

…Человек, въехавший впервые в Кабул вечером, замирает от восхищения. Со всех сторон его окружают залитые светом окна высоченных домов, наверное, не меньше чем в двадцать — тридцать этажей. Огни большого, современного города! Утром «небоскребы» исчезают, и на их месте появляются захудалые глинобитные мазанки, взбирающиеся по крутым склонам гор Шир-Дарваза и Асмаи на головокружительную высоту. Это их скромные лампочки сливались в искрометное ожерелье ночного Кабула.

В глиняных, саманных, сложенных из самодельного кирпича-сырца домиках, лишенных каких-либо удобств, живет большая часть жителей столицы. Наследие прошлого. В последние десятилетия город, чья история насчитывает несколько тысяч лет, рос быстро и бесконтрольно. Его население увеличилось с 80—100 тысяч в начале нынешнего века до двух миллионов в наши дни. Бывшие кочевники и дехкане, переселявшиеся сюда из провинций, забирались все выше и выше в гору и строили вокруг исторического центра Кабула один большой горный кишлак, куда годами не заглядывали ни архитектор, ни санитарный врач.

Один философ сказал, что революция растит сразу много лесов. Как это правильно по отношению к Кабулу, столице древней страны и молодой Республики Афганистан! Хотя ДРА приходится вести трудную, тяжкую войну, навязанную ей мировой реакцией, Апрельская революция находит силы, чтобы затевать новые, добрые дела во всех областях жизни, строить и осуществлять дерзкие планы.

Революции всего 10 лет, но как резко изменила она положение женщины в обществе! Помните Фагфуру? Тысячи ее кабульских подруг скинули паранджу (которую еще десять-пятнадцать лет назад обязаны были носить даже жена короля и супруги его сановников), научились читать и писать, овладели нужными стране профессиями, вступили в Народно-демократическую партию Афганистана, возглавляют важные государственные учреждения, с оружием в руках отстаивают завоевания революции.

Да, ремесленник-кустарь пока еще остается главной фигурой в общественном производстве. Вспоминаю любопытный эпизод из первых дней моей афганской командировки. Знакомясь с книжным развалом близ отеля «Спинзар», я наткнулся на англо-афганский разговорник, изданный в шестидесятых годах. В разделе «Занятия» долго и безуспешно искал слово «рабочий». Здесь в изобилии пестрели весьма «массовые» профессии и должности: министр, сенатор, офицер, секретарь, ювелир, полисмен и даже шпион. А вот в слове «рабочий» нужды, очевидно, не было…

Профсоюзы были созданы в стране только в 1978 году, а к началу 1980 года, когда начался второй этап Апрельской революции, они объединяли лишь 25 тысяч человек. Сейчас в их рядах уже более 200 тысяч. Строители, транспортники, связисты, механики, энергетики, мелиораторы — представители десятков отраслей, которые после революции получили бурное развитие.

Республика быстро множит ряды рабочего класса. Квалифицированные кадры готовятся всюду: в первых афганских техникумах и ПТУ, на многочисленных курсах, организованных министерствами и ведомствами, в 25 школах профобучения, за рубежом, наконец, прямо на предприятиях. Только на объектах советско-афганского сотрудничества подготовлено около ста тысяч квалифицированных рабочих.

Революция придала новый дух строительству Кабула. В 1979 году правительство ДРА утвердило разработанный советскими градостроителями «Генеральный план города Кабула», рассчитанный на 25 лет. Предполагается, что к 2005 году Кабул будет значительным образом застроен современными домами в 5—12 этажей. Необходимыми удобствами станут располагать и новые индивидуальные дома 1—3-этажной застройки. Для этого решено создать мощные инженерные сооружения — водопроводные и канализационные сети, тепловые и энергетические системы. Войдет в строй ЛЭП-22 °Cоветская граница — Кабул.

У Кабула появятся два города-спутника на 140 тысяч жителей, а все население столицы вырастет до двух с половиной миллионов человек. На каждого ее обитателя будет приходиться 10–12 квадратных метров — сегодняшняя норма от двух до пяти.

…Микрорайон. За короткий срок это знакомое советским людям слово стало привычным и для жителя афганской столицы. Вроде бы панели. Вроде бы стандарт. Но на аккуратные, приветливые, затененные от жгучего южного солнца ажурными бетонными решетками и зеленью пятиэтажки их обитатели смотрят с любовью, остальные кабульцы — с надеждой. Тяга в эти городки огромная. Здесь по соседству живут ученые, министры, военные, работники городских учреждений.

Мэр столицы Абдиани рассказывал мне, что после революции квартиры в микрорайонах стали предоставляться и рабочим семьям. Ситуация в старом Кабуле немыслимая. Раньше генерал жил в двухэтажной вилле с мраморными полами, бассейном, каминами, а каменщик, строивший эту виллу, ютился со своей семьей из семи-восьми человек в однокомнатной лачуге. Сейчас они могут оказаться соседями по лестничной площадке в одном панельном доме.

Может быть, штрихи нового в афганской столице пока не так заметны. Но, повторяю, нельзя забывать, что созидательные планы республики вынашиваются и осуществляются в условиях необъявленной войны, навязанной ДРА внутренними и внешними врагами революции. Войны подлой, предательской, с убийствами из-за угла, ночными налетами, поджогами школ и мечетей, взрывами в ресторанах и кинотеатрах. Вот почему пока нельзя отменить комендантский час… На заседаниях муниципалитета обсуждаются такие вопросы, как борьба с детской беспризорностью, оказание материальной помощи семьям погибших в боях за революцию, обеспечение жителей города дровами и керосином, активизация противодействия контрреволюционным силам. Честь и хвала власти, которая в таких условиях может бороться и мечтать, с отвагой и оптимизмом думать не только о сегодняшнем дне, но и о далеком будущем. Без этой революционной смелости городу было бы куда труднее освобождаться от оков прошлого, от вековой отсталости и темноты.

Над Кабулом все яснее и ярче разгорается заря новой жизни.

ГОРДОСТЬ БЕЛУДЖА

Солнце в зените. Вечная сушь. Спекшаяся струпьями глина. Промолотая жерновами веков нежная, невесомая пыль пустыни. Тщедушная тень от кустиков верблюжьей колючки и мелкого бурьяна, которую легко вместить в пригоршню. Таков этот краешек афганской земли в двадцати верстах от Кандагара. Чтобы поселиться здесь добровольно, человек должен быть достаточно продублен судьбой и не раз испытан ею на крепость…

Людям племени белуджей, перебравшегося сюда три года назад из пакистанского пограничья, такие мысли показались бы наверняка праздными и суетными. Белудж — чаще всего не пахарь, не ремесленник, не торговец. Он не отягощен бытом и лишним имуществом. Воин и охотник, скиталец-скотовод, он с детства привыкает к суровостям природы, будь то в неприступных диких горах или огнедышащих песках низких широт.

Напротив, племени белуджского вождя Якуб-хана эти места сразу пришлись по сердцу. Простор, вся земля вокруг — твоя. Уважение и помощь со стороны народной власти. Совсем не так по ту сторону границы. Нынешний пакистанский режим все более ущемляет национальные интересы белуджей. Им отказывают в образовании, их под разными предлогами не допускают к службе в армии, государственных учреждениях, сгоняют с отцовских земель.

«Непосредственным поводом для переселения племени в Афганистан, — рассказывал мне во время нашего первого знакомства Якуб-хан, — было то, что губернатор провинции Белуджистан отобрал у нас пастбища. Мы пробовали выгонять туда своих овец и дальше, но кто-то отравил там воду во всех источниках. А здесь нам сразу отвели огромный участок земли. Ничего, что она пока не очень щедра. Главное, что во многих местах вода подходит тут к самой поверхности. Мы нашли здесь старый колодец. Построим новые и заживем на славу».

Разговор этот происходил весной 1983 года, когда племя только пускало первые ростки жизни на новом месте. Не было домов — их заменяли палатки и традиционные белуджские кибитки из деревянных жердей, обтянутых козьими шкурами или грубой домотканой материей. Вождь просил извинить его за то, что чай мы пьем под открытым небом, у костра. Зато неподалеку, на окраине поселка, шла веселая, спорая работа. Мужчины и подростки строили первую в истории их племени школу. Одни заканчивали копать ров для фундамента, другие месили голыми ногами саман. Самые опытные строители, старики, лепили вручную, без всяких форм, кирпичи, которые быстро высыхали на солнце.

— Почему вы решили начать именно со школы? — спросил я у вождя.

— Нас полторы тысячи, а читаю и пишу лишь я да мои дети. Входить в новую жизнь, в революцию неграмотными нельзя. Провинциальные власти Кандагара обещали дать нам учителей, учебники, как только школа будет готова. Вот мы и спешим. Я еще не стар, мне только пятьдесят. Может быть, доживу до тех лет, когда у нашего плёмени будут свои врачи, учителя, агрономы, когда нашей молодежи станут доступны все современные профессии.

Старательнее всех на стройке работал, по словам вождя, Насир — бойкий и смышленый паренек лет двенадцати, с тяжелой медной серьгой в правом ухе и старинной кремневой винтовкой за плечом. (Вооружены были все мужчины. Племя отбило уже три атаки душманов, мстящих белуджам за их сотрудничество с народной властью. В боях Якуб-хан потерял пятнадцать человек, и сейчас поселенцы были настороже.) Репортаж об этой встрече под Кандагаром я закончил тогда словами: «Кто знает, где увижу я в следующий раз своего знакомого — белуджского мальчишку Насира? За штурвалом трактора? В институтской аудитории?»

Любопытно, что кто-то из моих коллег в «Известиях», готовя тот материал к печати, штурвал трактора оставил, а институтскую аудиторию вычеркнул. Мол, не слишком ли оптимистично? И мой нынешний рассказ о племени Якуб-хана, где я побывал спустя три года, станет в некотором роде отместкой за редакторское вмешательство — читатель это чуть позднее увидит.

Снова обхожу знакомое становище. Время и труд внесли в жизнь племени немало перемен. Исчезли палатки и кочевые кибитки. Их заменили домики, которыми обзавелись все, без исключения, семьи. Неприхотливые, глинобитные, но со своим добротным колодцем в каждом дворе, с очагом, сложенным на годы. Почти везде рядом с ними можно увидеть еще одну важную деталь белуджского быта — ковроткацкий станок. Женщины вносят заметную долю в семейный бюджет. У мужчин своя забота — овцы, которых стало заметно больше. Кормов на этих пустынных землях немного, за день надо пройти со стадами десятки километров.

Пастушествуют по очереди. Большая часть мужчин несет службу в отряде самозащиты, который охраняет от душманов не только поселок и пастбища, но и прилегающий к ним участок магистральной дороги Кандагар — Кабул. Около двухсот белуджских воинов стали малишами, добровольцами-пограничниками, и, сформировав несколько застав и постов, стерегут афганскую границу.

— Республика встретила нас по-матерински, — говорит Якуб-хан, — и мы хотим полностью разделить ее заботы. Наши бойцы участвуют в *боевых операциях по расчистке окрестных кишлаков от бандитов. Не было случая, чтобы контрреволюционеры осмелились напасть на колонны с государственным грузом в пределах доверенного нам участка дороги.

…Он совсем не изменился — по-прежнему ни одного седого волоса в аккуратно подстриженной бороде, тот же внимательный, мудрый взгляд глубоко запавших глаз и даже тот же поношенный пиджак поверх длинной, почти до колен, национальной рубахи. Чай мы пьем на этот раз в специальном «доме приемов». Это такая же глинобитная хижина, как и все остальные в поселке, только пол застелен белуджским ковром, для гостей поставлены также затянутые коврами диван и два кресла. На низеньком столике перед нами русский самовар, чайники с заваркой. На стенах портрет Маркса, рядом семейные снимки. Чаще всего среди них повторяются фотографии старшего сына Якуб-хана — Ахмана Наваза. У вождя шесть сыновей и шесть дочерей, но продолжателем династии считается старший сын, потому ему такой почет.

Сейчас Ахман Наваз и двое его братьев учатся в Советском Союзе. Старший в Ленинграде, он будет инженером. Двое других в институтах Донецка и Ростова. Всего Якуб-хан направил на ученье в нашу страну 86 детей из своего племени, кого на пять, кого на десять лет. В начальные и средние школы, ПТУ, техникумы, вузы… Помните его слова о том, что белуджи должны иметь своих специалистов?

Все остальные дети школьного возраста учатся здесь, в поселке, мальчики в одну смену, девочки в другую. Я внимательно осмотрел школьное здание, закладка которого началась при мне. Оно, как и все здешние белуджские постройки, предельно просто и скромно. Глиняныё прямоугольнички-классы без окон — вместо них проломы во внешних стенах, без классных досок и парт — ученики сидят прямо на полу (правда, такое можно встретить и в Кабуле). Только у учителя крошечный шаткий столик и маленькая скамья. Во всей округе нет леса, поэтому строго берегут каждую доску.

Зато классных комнат — 14, ровно столько, сколько нужно для здешнего «всеобуча». Учителя ежедневно приезжают из Кандагара, об этом позаботились в провинциальном отделе просвещения.

Якуб-хан особенно гордится своей школой, называет ее лицеем. Что ж, школа и впрямь рассчитана на двенадцатилетний цикл образования, хотя оно пока в начале пути. Лишь единицы учатся сегодня в шестом-седьмом классе — это те, кто занимался по ускоренной программе и за один год заканчивал два, а то и три класса. Среди них я и отыскал своего знакомца Насира. Хотя он стал старше, вид у него куда менее грозный. Куда-то исчезла медная серьга, за плечом уже нет винтовки, черты отмытого до румянца лица стали мягче, нежнее. Маленький мужчина обрел наконец детство.

Он сам заговорил со мной, причем по-русски. Выяснилось, что русским языком довольно сносно владеют многие мальчишки постарше. Неподалеку находится подразделение советского ограниченного контингента, и ребята постоянно общаются с нашими солдатами и офицерами, «нарабатывая» словарь и грамматику. А Насир со своим дружком Мия-ханом даже выучился читать и берет книжки в гарнизонной библиотеке.

Как выяснилось, белуджи вообще в большой дружбе с советскими воинами. Якуб-хан и командир подразделения Иван Зубко часто встречаются, обсуждают возникшие проблемы. Иван Васильевич то и дело «меняет профессию» и выступает в роли доброго и последовательного опекуна белуджей. Помогает зерном, мукой, делится дизельным топливом, по праздникам привозит гостинцы детям. В поселке пропагандисты подразделения нередко выступают с лекциями, бывают и концерты. Только что механики части отремонтировали пикапчик Якуб-хана. Он ведь не только вождь, но и единственный водитель племени. На базар ли, в больницу ли — возит людей он…

Бойко и гостеприимно, как хорошая хозяйка, шумит самовар, тоже, кстати, подарок наших воинов. Под его говорок Якуб-хан ведет по-восточному неспешную беседу. Он рассказывает о своем огромном уважении к Советскому Союзу, который, по его словам, не только помогает Афганистану отстаивать завоевания революции, но и несет афганскому народу прогресс и культуру, новое бытие и новый быт. Он очень бы хотел побывать в нашей стране, посмотреть, чем занят великий советский народ, как живут и учатся дети белуджей.

Не меньше хочет поехать в СССР и его младший соплеменник, Насир. Впрочем, ему это уже твердо обещано. Именно потому он так упорно сидит за учебниками, именно потому на уроках его голос звучит так звонко и уверенно, а три учебных года он спрессовывает в один.

— Кем хочешь стать, Насир?

Без колебания: «Врачом».

Кто знает, где встречу я в следующий раз своего юного белуджского приятеля? В институтской аудитории? А может, журналистская судьба когда-нибудь через десяток лет вновь забросит меня в эти края, и я увижу, как молодой доктор Насир ведет прием в первой больнице своего племени?..

ВЕРНИСЬ С ПОБЕДОЙ

Это случилось в Панджшире, «Логове пяти львов». Бойцы кабульского отряда защитников революции коротали ночь перед боем. Все они были добровольцами — рабочие, ремесленники, студенты, партийные активисты. Все пришли сюда на помощь солдатам народной армии, очищавшим от душманов плодородную и стратегически важную долину. Позиции врага находились неподалеку, за минным полем, в развалинах старинной глинобитной крепости.

Добровольцы — в основном это были молодые ребята — и здесь не могли обойтись без магнитофона. Слушали любимых 'афганских певцов, индийские мелодии, которые популярны в Афганистане, европейскую музыку. На огонек подошел комиссар отряда, работник военного отдела Кабульского горкома партии. «Поставим Масхура?» — вынул он из полевой сумки кассету. «Конечно!» — дружно откликнулись бойцы.

Никто не спросил, кто такой Масхур, никто не спросил, какую именно песню предлагает послушать комиссар. Все знали, что сейчас зазвучит песня «Солдаты революции». Лучшее и признанное в народе произведение композитора и певца Джамала Масхура. Легендарная песня, ставшая своеобразным гимном защитников революции; песня, с которой провожают в боевые операции солдат и добровольцев и торжественно встречают вернувшихся с поля битвы; песня, исполняющаяся на траурных митингах в честь павших героев, перед прощальным боевым салютом…

И вот в ночной тиши раздался чуть глуховатый голос Масхура. Проникновенная, ранящая душу мелодия, простые, точные слова песни с первого такта, с первой строки находят глубокий отзвук в сердце и думах каждого воина. Ребята, сидевшие у костра, все как один, подхватили давно знакомые слова:

Ты — революции солдат,

И, значит, страх тебе не брат.

И смерть саму ты вгонишь в дрожь,

Когда ты песню запоешь.

Пусть враг таится за горой,

Ты вступишь в битву, как герой,

Вернись с победой, и тебя

Обнимет родина, любя.

— Может быть, чуть тише? — сказал кто-то из членов отряда постарше. — Услышат…

— Я думаю, наоборот, — громче. Пусть слышат как следует, — сказал комиссар.

И он включил магнитофон на полную мощность. Оцепеневшие душманы несколько минут безмолвствовали, а потом открыли бешеную стрельбу. Им тоже были достаточно хорошо знакомы мелодия и слова этой песни. Она действовала на врагов, как прикосновение раскаленного металла к голому телу. И сейчас засевшие в крепости бандиты жаждали во что бы то ни стало уничтожить, убить сильный, зовущий голос Масхура.

…Эту историю я услышал во время командировки в Панджшир. И с удовольствием пересказал автору «Солдат революции». Мы вели разговор в его служебном кабинете. Джамал Масхур не только слагает и поет песни, он один из руководителей Союза деятелей искусств ДРА, возглавляет секцию музыки, которая объединяет 1200 композиторов и исполнителей.

— Заметили вы, — говорит он мне в ответ, — что контрреволюция не имеет голоса? Она не поет, у нее нет своих поэтов, своих песен. И когда она слышит полные жизни и света слова, когда на мгновение — пусть против своей воли — ощущает силу наших чувств, она понимает свою неправоту, осознает свою обреченность. И бесится еще больше. Я глубоко убежден, что любая борьба за справедливость будет поддержана большим искусством…

С кем вы, мастера культуры? — этот вопрос актуален для каждой революции. Джамал Масхур ответил на него задолго до апреля 1978 года. Еще на студенческой скамье одним из первых он вступил в ряды НДПА. Это случилось в 1967-м, когда партия была совсем молода — со времени ее создания не прошло и трех лет. К ней потянулись все прогрессивные молодые люди страны. Как и многие его сверстники, Джамал ходил на собрания и сходки, участвовал в митингах и демонстрациях. Он был лично знаком с товарищем Кармалем и другими основателями партии. Не раз после долгих дискуссий пел для них свои песни.

Как-то в канун Первого мая ему принесли стихи, написанные на обычном тетрадном листе. Там были строчки, которые очень понравились молодому композитору:

Гордись тем, что ты — рабочий человек!

Зорко смотри, рабочий человек!

Вставай во весь рост, рабочий человек!

Шагай вперед, рабочий человек!

— Это было как раз то, в чем так нуждался тогда полуфеодальный Афганистан с его только зарождавшимся рабочим классом. Я за одну ночь написал мотив к этим словам. А товарищи по партии переписали вручную в тысячах экземплярах текст. Назавтра вся первомайская демонстрация пела эту песню.

— Кому же принадлежат слова песни? — спрашиваю я.

— Мне так и не довелось узнать имя поэта, — с сожалением говорит Масхур. — В ту пору нравы королевской охранки были крутыми. Авторство политических песен содержалось в строжайшей тайне, как и имена исполнителей. Чтобы полиция не могла взять меня во время митинга, товарищи немедленно подхватывали начатую мною песню. А против многотысячного хора власти были бессильны. Всех не арестуешь. Вот почему имя поэта тогда осталось неизвестным.

Джамал Масхур шел к своей нынешней мудрости и славе трудно и долго. Сегодня ему сорок лет, а петь он начал с шести. В те детские и отроческие годы он исполнял в основном песни о коварстве и любви, о народных богатырях и алчных богачах, добрых правителях и хитрых визирях, о славных полководцах и великих поэтах.

В лицее «Хабибия», где Джамал учился двенадцать лет, он был участником всех школьных концертов, а вскоре и непременным победителем проходивших здесь музыкальных состязаний. Консерваторий и музыкальных училищ в пору его юности в Афганистане не было. Лишь после университета он несколько месяцев проучился на вечерних курсах, где старый мастер обучал любителей музыки основам композиции.

Когда Джамалу исполнилось семнадцать лет, его пригласили на кабульское радио и попросили записать несколько песен для игры «Молодые таланты». Авторам программы так понравился его голос, что итогом встречи стал сольный концерт юноши-лицеиста, прозвучавший на всю страну. Он вызвал восторженные отклики у слушателей, добрые слова у опытных исполнителей. Нового певца поддержал крупнейший деятель афганского искусства — драматург, художник, поэт и композитор Абдул Гафур Брешна. Это окончательно решило судьбу Масхура.

Он понимал, конечно, что песнями в Афганистане прожить трудно, что даже самые уважаемые мастера позволяют себе заниматься музыкой только в свободные часы. После лицея, который он закончил первым учеником, Джамал поступил на филологический факультет Кабульского университета. Защитив диплом, пришел преподавать литературу в свой же лицей «Хабибия», где проработал десять лет, вплоть до Апрельской революции. Вскоре после нее партия начала объединять вокруг себя известных художников, выдвинув идею создания Союза деятелей искусств ДРА, и предложила Масхуру стать одним из его основателей.

Еще больше он был нужен республике как выдающийся создатель и исполнитель политических песен. «В репертуаре наших народных певцов преобладали любовные, лирические, шуточные, праздничные мотивы, — говорит Масхур. — Моя жизнь совпала с самыми решающими, переломными годами в жизни моей родины, и, естественно, в эти годы политическая песня вышла на первый план. Поначалу песня протеста, затем — песня призыва, она стала оружием и рупором партии».

…Какое свое произведение он считает самым удачным, самым любимым? Долгое время это был «Рабочий человек». Но вот в стране произошла революция. Ее враги, как внутренние, так и внешние, с первых дней ополчились на молодую республику. «Мы поняли, что защитить революцию так же важно, как совершить ее. Тысячи молодых афганцев — рабочие, солдаты, дехкане, мужчины и женщины — взяли в руки оружие. Тысячи их погибли в бою. Однажды в Кабульском горкоме партии мне сказали, что завтра уходит в бой большой отряд жителей столицы. Будет митинг. Нужна хорошая песня. И вновь в одну ночь я написал песню, которую потом запел весь народ, — «Солдаты революции». Я пел ее несчетное число раз на заводах, в солдатских аудиториях, в лицеях и кабульских вузах, в военных госпиталях, на городском стадионе, в семьях погибших… Я думаю, чтобы разговор наш был полнее, стоит послушать ее и сегодня».

Он приносит из соседней комнаты светло-коричневую лакированную музыкальную шкатулку, двадцать лет назад подаренную ему отцом. Это небольшой прямоугольный ящик с клавишами и трехступенчатыми мехами, прикрепленными к фасадной стенке. На шкатулке латинскими буквами вытиснено одно слово: «Гармония».

Масхур поет, аккомпанируя себе. Поет вдохновенно, даже чуточку отрешенно. И тут же в дверях его кабинета, в коридоре собираются все сотрудники союза. Еще бы, поет сам устод (учитель, мастер). И все громче звучат наши аплодисменты, особенно после знаменитой песни о партии, заканчивающейся словами: «Слушай клятву — каждый из нас жизнь отдаст тебе тысячу раз».

— «Песню о партии» и «Солдаты революции» мы написали вместе с моим другом молодым поэтом Абдуллой Наиби. А вот текст этой песни нам прислали из Ирана. Его автор — известный поэт, член партии ТУ ДЕ. Стихотворение создано в тюремной камере за несколько дней до казни поэта.

Голос Масхура звучит теперь по-иному, мягко, трогательно, немного грустно и даже беззащитно:

Ты все еще, как весна,

Задор твой не знает сна

По-прежнему.

Твой взгляд так же лучист.

Огонь твой силен и чист

По-прежнему.

Взрослею — что хмурить бровь…

Взрослеет моя любовь единственная.

Но нет в тебе перемен.

Ты — утро мое и день

По-прежнему…

— У истинного художника простая история любви может звучать как песня протеста, — сказал, помолчав, Масхур.

Он сказал это о погибшем поэте. Но разве те же слова нельзя отнести к нему самому? Разве его революционные песни не полны гнева и любви? Любви верной, взрослой, единственной?

Сейчас, когда я пишу об этом импровизированном концерте, снова и снова вслушиваюсь в записанные там песни Масхура, мне вспоминается еще одно событие минувшей весны. Когда шли бои за освобождение Панджшира от крупных душманских банд, многие жители афганской столицы уходили добровольцами на фронт. С каждым новым отрядом просился пойти и Масхур. Ему отказывали, он обижался. Наконец, его пригласили для разговора секретарь ЦК НДПА Барьялай и первый секретарь Кабульского горкома партии Размджо.

— Почему ты обижаешься, Джамал? — сказали они ему. — Разве ты не воюешь вместе со всеми? Каждая твоя песня сражается, как тысяча бойцов. Партия не может ценить твой талант всего в одну человеческую жизнь. Ты уже не принадлежишь себе. Ты — солдат, ты — певец революции. А ей нужны новые песни.

ПОЛЕ МУСТАФЫ

Если бы бог хотел вылепить второго Адама, он сделал бы это в кишлаке Top-Пахте. Глины тут хоть отбавляй. Из нее сооружены все хозяйственные постройки, воздвигнуты высокие, словно крепостные, стены-дувалы, ею «вымощены» узкие улицы и главная площадь. Она, тугая, желтокрасная, неподатливая, — единственное достояние здешнего земледельца. Глиняное царство, да и только.

Встретили нас торжественно. Бойцы кишлачной самообороны выстроились вдоль улицы, заняли все «высоты» кишлака: забрались на дувалы, крыши мазанок, вершины холмов, окружающих селение. Вскинув винтовки к плечу и замерев по команде «смирно», они выглядели весьма впечатляюще. Причина такой встречи была объяснимой — в гости к своим землякам приехал здешний уроженец, министр ирригации ДРА Ахмад Шах Сорхаби, являющийся одним из организаторов земельно-водной реформы ДРА. В небольшой колонне грузовиков мы следовали лабиринтом кишлачных улиц на собрание старейшин, где А. Сорхаби должен был рассказать своим землякам о делах страны и послушать рассказ об их крестьянских заботах. Вместе с ним в кишлак приехали губернатор провинции Фарьяб, руководители провинциального комитета НДПА и мы, журналисты.

Старейшины собрались на окраине кишлака, где для таких случаев имелся специальный майдан — площадь. Тоже, конечно, глиняная.

Многие поколения Top-Пахты держали здесь общинный совет, решали свои проблемы: споры о земле и воде, семейные тяжбы и другие. А проблем у них всегда было много. Треть здешних крестьян до революции вообще не имела своей земли. У остальных были крошечные наделы, и они арендовали часть полей у кулака или помещика. Но всегда не хватало или тягла, или семян, или того и другого. Тогда из компонентов: земля, труд, тягло и семена — крестьянин вкладывал лишь труд, четвертую часть. Отсюда и название арендатора — «чарикер», то есть работающий из четверти урожая.

Долги были проклятием чуть ли не всех бедняцких семей. Они казались такими же неотвратимыми, как летний зной, болезни и сама нищета.

Бедствовали не только в Top-Пахте. Так жил весь крестьянский Афганистан.

В семидесятые годы режим Дауда, пришедший на смену королю Захир-Шаху, объявил о намерении провести земельную реформу. Но на серьезные перемены в положении дехкан не пошел.

— Только Апрельская революция, — взволнованно обращается к собравшимся министр, — положила конец бесправному и полуголодному существованию сельского труженика. Она национализировала поместья феодалов и безвозмездно отдала их безземельным крестьянам и кочевникам, ликвидировала бремя ростовщической задолженности, лежавшей на миллионах крестьянских семей. С каждым годом народное правительство республики увеличивает помощь деревне, прибегая к широкому и комплексному решению проблем деревни.

Так, в 1986 году крестьяне получили от государства десятки тысяч тонн удобрений, почти пять тысяч тонн первоклассных семян пшеницы, столько же семян высококачественного хлопка. В кишлаки направлены большие партии вакцины от болезней скота. Создано семь центров сельскохозяйственной техники, которые во время полевых работ предоставляют дехканам на льготных условиях комбайны, тракторы, грузовые машины. К тому же только за один год правительство выделило им долгосрочный кредит в размере 553 миллиона афгани.

Земельная реформа дополняется водной. В государственные планы включено создание тридцати двух ирригационных проектов. Двадцать семь из них являются продолжением строительства и реконструкции имеющихся гидросистем, а пять — новые объекты…

И все это только начало. Республика еще молода, у нее много трудностей и много врагов. Но ее планы на будущее значительны. Завтра она сможет открыть перед крестьянами новые перспективы.

— Мы приехали сюда, — заканчивает свою речь министр, — чтобы помочь вам. Все планы НДПА обращены к труженикам, к народу. Однако планы материализуются только в том случае, если вы поддержите партию в ее начинаниях. Вот, например, здесь у вас есть оросительная система, но ее давно никто не чистил, не укреплял. Давайте вместе возьмемся за ее восстановление. Правительство даст деньги, технику, специалистов. Вы вложите свой труд. Государство не собирается зарабатывать на этом проекте. Все выгоды — ваши.

Площадь взрывается аплодисментами. Дехкане — люди непосредственные. Они вскакивают с мест, окружают министра, наперебой выражают свою признательность республике, клянутся в верности ее идеалам. Это уже не джирга — спокойный и неторопливый разговор старших с его восточной мудростью и невозмутимостью, это, скорее, революционный митинг, захлестнувший и слушателей, и оратора. Как не разделить их волнений?!

Что на сердце у этого, например, крестьянина в тоненьком, не по декабрьским холодам жилете, холщовых штанах и длинной до колен рубахе? Его зовут Мустафа Кенджа, он председатель здешнего кооператива.

— Мне сорок два года, — рассказывает он, — в моей семье семь душ: сам, жена, четверо детей да работяга осел. Земли у нас раньше не было. Батрачили то у одного бая, то у другого. Свой надел — пять джерибов — я получил после революции. Он был отобран у деревенского малика-кулака Хидаята, чьи земли были разделены между сорока восемью семьями.

Правда, лучший кусок в тридцать джерибов малик оставил себе — максимум, что разрешалось оставлять по закону. Вырастил Мустафа Кенджа первый урожай на своем поле. Как-то осенней ночью в дом постучали. Это был Хидаят с двумя вооруженными бандитами. «Плати-ка, приятель, выкуп за землю!»

— Я ее получил по закону!

— Здесь закон — это я, — тыкал револьвером Хидаят.

Половину урожая бандиты увезли, пригрозив на прощание: «Донесешь — вырежем всю семью».

Несколько суток подряд продолжались ночные налеты Хидаята на обладателей его бывшей земли. Об этом шептались днем мужчины, из-за этого плакали по ночам женщины. Но что поделаешь, в округе хозяйничали душманы. Лишь один крестьянин из Top-Пахты встретил грабителей с винтовкой в руках. А через два дня по кишлаку пронеслась черная весть — враги убили и его самого, и жену, и детей, и всех близких. Тринадцать человек…

Тогда односельчане направили Мустафу и еще двух человек к губернатору провинции — пусть даст охрану кишлаку. Состоялся длинный разговор. После этого дехкане Top-Пахты и решили создать свой отряд защитников революции, отряд самообороны. В него вошли шестьдесят человек. Они прошли выучку в царандое (народной милиции), получили оружие, и теперь бандиты обходят кишлак стороной. «Одно жалко, — говорит Мустафа, — старая лиса Хидаят успел улизнуть в горы…»

Сплотившись для защиты своих полей, жители кишлака решили объединиться и для ведения дел. Так был создан их кооператив. Каждый работает пока на своем участке земли. Однако все «внешние связи» осуществляются от имени коллектива. Если берут ссуду, покупают удобрения, то на весь кишлак. Да и трактор не будешь гонять из города ради одного маленького поля — на дорогу больше расходуется горючего и времени, чем на пахоту. Сбытом выращенной пшеницы, фруктов, овощей, тоже занимаются сообща.

Государство всячески поощряет создание кооперативов. Вести дела с ними надежней и удобней, чем с отдельным единоличником. Дехкане и сами понимают эго. Вот почему число крестьянских объединений быстро растет. Будущее афганской деревни за ними.

Вот и сегодня, когда в кишлак приехал член центрального правительства, с просьбами к нему обращались от имени кооператива. В сущности была одна просьба — помочь с ремонтом оросительной системы. Решение состоялось тут же, на месте. Поскольку Тор-Пахта богата подземными водами, министерство пришлет сюда специалистов и технику для бурения скважин.

…В Майману, главный город провинции, мы возвращались вдоль крестьянских полей. Машины с трудом преодолевали раскисшую, липкую глинистую дорогу. Да, нелегкая здешняя земля. Но если подкормить ее удобрениями, дать ей вовремя воду да вложить в нее труд и любовь, она под щедрым солнцем сторицей отплатит хлеборобу за его заботы.

ЗОЛОТЫЕ РУКИ МАСТЕРА

Этот день в зените лета был в Кабуле особенно жарким. Лишь поздним вечером, когда наступил комендантский час, с окрестных гор повеяло прохладой. Я вытащил на веранду груду скопившихся за время командировки газет и журналов и начал листать их. Мое занятие нарушила тихая песенка, доносившаяся из соседнего двора. Пела молоденькая Хабиба, дочь уборщика нашего квартала.

Заргар, сделай мне

красивое колечко.

Мучи, справь мне легкие

сапожки.

Хаят, сшей мне новую

паранджу…

Я знал, осенью возвращался из армии жених Хабибы. Вот почему звучали сейчас, в ночной тишине, слова старинной предсвадебной песни. Они были обращены к ювелиру, сапожнику, портному, столяру, гончару, ковроделу — всем тем, без кого невозможны будни и праздники новой семьи.

В Афганистане веками не было, да практически нет еще и сегодня, крупной промышленности, обслуживающей непосредственно человека. Все всегда привозилось из дальних стран, благо Афганистан стоит на перекрестке главных торговых дорог континента. Только простому люду доставленные за тысячи верст товары были не по карману. Вот он и шел за любой малой и большой вещью к кустарю-ремесленнику.

Мастерскими и лавочками этих кустарей усыпаны почти все главные улицы Кабула. Здесь прямо на глазах у прохожих куют, паяют, режут, кроят, точат, ткут, строгают, дубят, полируют, плетут, красят, чеканят и творят еще сотни обыкновенных чудес, изобретенных человечеством за всю его историю. Фасады кирпичных домов и глиняных мазанок пестрят вывесками: «Азиатская мебель», «Горшечник Касым», «Железные печи и трубы», «Восточные сладости», «Калитки и затворы», «Изделия из кожи», «Медная посуда», «Камнерезчик», «Шапки и тюбетейки». Особенно восхитила меня одна вывеска, которую я увидел на проспекте Майванд. Она была простодушной и исполненной собственного достоинства: «Хороший портной».

Пройти мимо этой мастерской было попросту невозможно. В низенькой клетушке площадью едва ли в пять квадратных метров за ручной машинкой сидел смуглый и совершенно седой человек. Он встал, прижал руку к сердцу и поклонился мне.

— Что желает саиб?

— М-м… Не можете ли укоротить рукава у моей рубашки? Жарко…

— Пожалуйста. Дело недолгое.

Он тут же отложил начатое шитье и принялся за жертву моего любопытства. «Цвак-цвак», — щелкнули громадные ножницы, тихо застрекотала машинка. Тем временем я разглядывал стены мастерской, увешанные готовыми изделиями. С одной стороны размещались новые, родившиеся здесь вещи. С другой — висели явно поношенные, но аккуратно залатанные или перелицованные.

Через четверть часа я уже натягивал на себя свою «обнову». Почтительно взяв гонорар, старик предложил мне чаю. Я с радостью согласился: будет чай, будет и разговор.

Мастеру Фаизу 67 лет. За портновским столом он провел полвека. Шьет в основном национальные одежды — длинные шаровары для мужчин, простые и шелковые паранджи для женщин. Может ли взять заказ на европейский костюм? Конечно. «У нас в продаже готовых костюмов нет. Инженер, учитель, врач — все одеваются у портного. Недавно я даже сшил генеральский мундир», — не без гордости говорит мой собеседник.

Вообще-то, как я увидел позднее, такие универсалы в портняжном цехе Кабула редкость. Каждый специализируется на чем-то одном, будь то каракулевые шапочки — второй по популярности после чалмы головной убор афганца, или мужские рубашки, или, скажем, пустины — овчинные тулупчики, известные у нас под именем дубленка. Они здесь, может быть, не очень хорошо выделаны, но теплы и надежны, не боятся мокрого снега и дождя.

Лавочки пустин-доз — ремесленников, которые шьют и тут же продают эти изделия, занимают в Кабуле целые улицы. Они располагались тут за много лет до того, как дубленые полушубки стали известны на весь мир. Один из мастеров этого жанра поведал мне легенду, из которой вытекало, будто такому вот тулупчику обязаны своим названием горы Гиндукуш.

Когда-то давным-давно пробирались через эти горы мастеровой-афганец и торговец-индиец. Еще в Кабуле индиец купил у афганца за десять серебряных монет пустин. Вечером на перевале путников неожиданно застиг сильный ветер со снегом. Закоченевший афганец предложил попутчику за сбое же изделие все, что имел, — сто монет. Тот немедля стянул с плеч полушубок: такая прибыль! Но до утра бедняга торговец не дожил. С тех пор будто бы горы так и называются — Гиндукуш «Смерть индийца»…

Обходя ряды ремесленников, примечаю некоторые закономерности. Особенно бросается в глаза одна: всюду работают только мужчины. В пекарне, красильне, парикмахерской, в ткацкой, обувной мастерской не вижу ни одного женского лица. Прачки — тоже мужчины. Расположившись прямо посреди мелководной в эту пору реки Кабул, они колотят намыленные простыни о камни.

Заглядываю к торговцу вязаными изделиями. (Афганские свитеры, носки, шапочки, перчатки, шарфы, связанные из пушистой шерсти ламы, очень теплы и красивы, они весьма ценятся в европейских странах, особенно там, где развит зимний спорт.) Неужели все это также создано руками мужчин? Нет, разъясняет хозяин дукана, вязание — исключительно занятие женщин. Но работают они дома. Так легче вести хозяйство, присматривать за детьми. А главное — афганцы не любят, чтобы их жены переступали порог дома, показывали незнакомцам свое лицо. Всякое общение с внешним миром — долг и привилегия мужчины.

Афганистан — страна многонациональная. Среди ремесленников, с которыми я познакомился в эти дни, узбек Абдулгафур, настоящий художник-ювелир, посвященный во все таинства афганского лазурита, бирюзы, оникса, агата; туркмен Муззафар, глава большой семьи ковроделов (афганские ковры пользуются мировой известностью, девяносто процентов их идет на экспорт, принося республике немало валюты; таджик Камалуддин, знаменитый на весь город часовщик, умеющий восстановить из небытия любой старинный уникум.

Но очень редко за рабочим столом, верстаком встретишь пока хазарейца. Выходцы из Хазараджата, большой области в центре страны, многие века считались людьми низшего сорта, изгоями. Придя в город, они могли рассчитывать только на самый тяжкий и неквалифицированный труд. В Кабуле очень много «живых грузовиков»: держась за длинные оглобли, двое влекут за собой вместительную телегу, высоко нагруженную дровами, кирпичом, ящиками с зеленью или другой кладью. Это, как правило, хазарейцы. Они же работают мусорщиками, водоносами, уборщиками, грузчиками.

После революции все нации, народности и племена Афганистана уравнены в правах. Сегодня хазареец столь же свободный и уважаемый человек, как представитель любой другой национальности. Председатель Совета Министров ДРА Султан Али Кештманд — хазареец. Факт, немыслимый в прошлом для Афганистана. Все больше детей хазарейцев садятся за школьную парту, продолжают образование в лицее, в вузе, обучаются разным ремеслам, Еще одно наследие прошлого: среди ремесленников Кабула почти нет пуштунов. А они составляют больше половины населения страны. И тут традиция. Пуштуны всегда считали себя скотоводами, земледельцами, воинами и с пренебрежением относились к тем, кто занимается, каким-либо ремеслом. Если пуштун хотел обругать соседа, ему достаточно было сказать: «Твой отец — наджар (столяр. — Г. У.)!» Эта традиция оборачивалась против самих пуштунов. Крестьяне этой национальности жили беднее других, ибо доходы от каменистых, безводных полей и пастбищ не подкреплялись зимними приработками в домашних мастерских, на отхожих промыслах. К тому же за все, сделанное руками ремесленников, пуштунам приходилось платить.

Революция, разумеется, меняет старые представления и тут. Под влиянием газет, радио, телевидения, бесед с представителями новой власти молодежь, да и старейшины кочевых пуштунских племен стали чаще бывать у соседей, в городах и поселках, присматриваться к образу жизни других народностей страны. Нет сомнения, что перестройка векового уклада не заставит себя ждать, хотя и не будет быстрой.

Вернемся, однако, к герою нашего рассказа — кабульскому ремесленнику. Как живет он сегодня? Что изменилось в его судьбе?

Мои собеседники говорили в один голос: их положение, как экономическое, так и социальное, значительно улучшилось. Это объясняется просто: стали лучше жить их заказчики. Государство заметно повысило зарплату рабочим и служащим. Люди стали больше заботиться о своем быте, чаще покупать одежду и обувь или, к примеру, посещать парикмахерскую. Последнее вроде бы мелочь, но вот что говорил мне «мой» парикмахер Хайдар:

— Как ни странно, в городе с миллионным населением люди моей специальности были самыми бедными ремесленниками. Многие мужчины стриглись дома, женщины и дети вообще не бывали в парикмахерских. Называли нас презрительно: «далак» — цирюльник, брадобрей. Сейчас клиентов полно. Школьники, студенты, государственные служащие, рабочие кабульских предприятий, вся столица. И обращаются к нам теперь почтительно: «халифа» — мастер.

После революции в Кабуле резко активизировалось жилищное строительство. Один за другим сдаются кварталы современных жилых домов. Сколько сразу появилось забот у столяров! Если раньше в глиняной лачуге семья жила практически без мебели, люди спали, ели, работали прямо на полу, то в новой квартире каждый хочет иметь стол, стулья, кровати.

И все же доходы выросли не у всех ремесленников. Владелец авторемонтной мастерской сорокалетний толстяк Али жаловался мне: «Раньше в городе было полно западных коммерсантов, представителей богатых благотворительных фондов, щедрых международных организаций. Карманы у них ломились от долларов. Я ремонтировал в день двадцать-тридцать машин и каждый год откладывал миллион афгани. А сейчас — кто они, мои клиенты? Городские таксисты, тьфу, беднота…»

Что ж, Али, наверное, и впрямь имеет основания смотреть на революцию косо. Зато работники его мастерской, те, кто тяжким 12 — 14-часовым трудом добывали для хозяина эти миллионы, а сами получали гроши, на республику не в обиде.

Я знаю работников Али. Почти все они мальчишки, кому пятнадцать, кому десять, а кому и вовсе семь лет. Республика следит за тем, чтобы их не обкрадывали, чтобы их рабочий день не превышал дозволенных норм, чтобы условия их труда не были бесчеловечными, как в прошлом. Она широко открывает им двери в школу, в производственно-технические училища, техникумы.

Не все пока могут воспользоваться этими возможностями — против Афганистана ведется жестокая необъявленная война, финансируемая и раздуваемая западными державами во главе с США. Многие из этих ребят — единственные кормильцы в своей семье. Но сегодня им лучше, чем вчера, у них, как и у всех мастеров, всех трудящихся Кабула, надежное и ясное будущее.

СОВРЕМЕННАЯ БЫЛЬ О ЛЮБВИ

В сегодняшнем Герате, большом афганском городе, лежащем на перекрестке тайных переходов душманских банд из-за кордона, настороженном и нахмуренном, привыкшем к выстрелам и взрывам, окрикам ночных патрулей: «Дреш!» — «Стой!», мало и редко говорят о любви.

Но именно здесь я услышал романтическую историю о встрече двух молодых людей, Матина и Хатры, увиделся с ними в их временном скромном жилище и узнал от них самих, как все случилось. Представляя эту историю, хочу добавить, что включенные в нее стихи принадлежат старым афганским поэтам, чьи имена не дошли до наших дней.

Матин

Свой быт он довел до аскетической простоты и, когда переходил с прежней работы в ХАДе, органах безопасности, сюда, в Герат, на должность первого секретаря молодежной организации, весь свой скарб вместил в один сундучок. Да и в нем большую часть занимали книги да тетради: революционные философы, два-три любимых романа, конспекты лекций, несколько поэтических сборников и заветные рукописи собственных стихов.

О своих коротких днях с Парвин, тихой соседской девушкой из родного кишлака, он запрещал себе думать. Поженились они три года назад, когда он вернулся из Москвы и получил высокое для своего возраста назначение в уезд Оби. Было ему тогда всего 22, но его партийный стаж насчитывал уже семь лет и вместил подпольную работу, даудовскую тюрьму, аминовские пытки.

Как начальнику уезда, ему дали казенную квартиру, с мебелью и посудой. Вместе с Парвин они перекрашивали потолок и стены, мыли до зеркального блеска окна, чистили кирпичной крошкой сковороды и кастрюли. Парвин пела знакомые с детства песенки и подсчитывала на пальцах, через сколько дней их будет трое.

В тот несчастный понедельник он уехал по уездным делам в Герат. В среду ему сообщили, что на Оби совершила набег крупная банда. Она круто расправилась с партийными активистами, стареньким учителем, начальником почты. Не найдя на месте главы уезда, бандиты зверски убили его жену.

С болью глядя на пепелище, оставленное на месте их дома, на черные обугленные балки, он решил навсегда отказаться от имени, данного ему в детстве. Отныне на земле не стало Мухамада Анвара. Родился новый человек — Матин («Твердый»). По его просьбе ему переписали партийные и служебные документы, и постепенно к новому имени привыкли все его товарищи по работе.

Ко мне приходишь ночью ты во сне,

И до утра велишь ты плакать мне…

Хатра

В ее лице, чуть смуглом, живом, открытом и смелом, нет восточной кротости, пугливости. Статная фигура, короткая мальчишеская стрижка, упругая походка, порывистость движений. В высшей степени современный тип женщины. Такова Сурейя.

Отличница, заводила во всех школьных делах, она была любимицей лицея. Вопреки воле домашних вступила в пионеры, раньше своих сверстниц стала членом молодежной организации. «Революционерка, — шипел за обедом отец. — Смотри, свернут нам из-за тебя шеи…»

Родилась она в богатом, но неприветливом доме, где сумерки сгущаются уже с утра. Ее отец, в прошлом крупный королевский чиновник, вышедший на пенсию после революции, целыми днями раздраженно ходил из комнаты в комнату, пыля старым халатом и шлепанцами. Мать Су^ейи, помнившая лучшие времена, то и дело цапалась со второй женой своего мужа из-за мелких расходов по хозяйству — крупными ведал глава семьи. Сестра Сурейи по отцу, Сахима, учившаяся на один класс младше в том же лицее «Мехри», выросла завистливой и злобной и с детства доносила родителям о проказах девочки на уроках и переменах.

Может быть, поэтому Сурейя рано отошла от близких. Она с удовольствием и азартом участвовала в бурной школьной жизни, в концертах и поэтических соревнованиях, в революционных митингах и собраниях. Чуть не с первых школьных лет она запоем читала, а потом писала стихи. Лучше нее никто в лицее не знал классическую афганскую и восточную поэзию, не мог привести к месту чеканное по мысли четверостишие, убийственную эпиграмму. Она могла часами читать наизусть Низами и помнила десятки страниц «Шахнаме». Не отсюда ли поэтический псевдоним, который она выбрала себе, — Хатра («Память»)? Строки Саади и Фирдоуси врезались в сердце куда острее и глубже, чем домашние склоки и копеечные расчеты.

В свои 17 лет она была известным в Герате молодым поэтом. Ее стихи печатались в провинциальной газете, пег редавались по городскому радио. Она писала о революции, о завтрашнем дне страны, о новых людях Афганистана, о его неприступных горах и щедрых долинах, где скоро наступит мир. А недавно в ее поэтических строках появилось новое слово — «любовь»…

Хатра, будем теперь называть ее так, познакомилась с Матином незадолго до окончания лицея на школьном празднике. Частью этого праздника была своеобразная поэтическая дуэль, где знатоки поэзии «перестреливались» четверостишиями. Естественно, в этом соревновании должны быть и юмор, и логика. Каждая новая строфа — ответ на прочитанную соперником. Обычно Хатра не знала себе равных. Но выступивший против нее молодежный секретарь понемногу загонял ее в угол. Наконец, из глаз девушки брызнули слезы, и она убежала с маленькой школьной сцены.

Матин

Вместе с директором лицея он отыскал ее в пустом классе и крепко пожал ей руку. «Так это ты и есть знаменитая Хатра? Молодец, чуть не одолела старого бойца. Еще немного, и я бы сдался на милость победителя…» А вечером с мимолетной улыбкой посмотрел на сундучок, где хранились друзья его юности — поэтические сборники и собственные стихи, пока не увидевшие света. До того ли ему сейчас?

Весь следующий месяц, как и предыдущие, он с утра до позднего вечера жил обычными делами. Сколачивал молодежные ячейки на предприятиях и в кварталах ремесленников, доставал учебники и пионерскую форму в Кабуле, распределял среди детей, чьи отцы отдали жизнь за народную власть, одежду и обувь, присланные в подарок из социалистических стран, отбирал кандидатуры для поездки на учебу в Москву, боролся с дуканщиками, взвинчивающими цены в своих лавках, наряду с другими руководителями города вел уроки в своей «подшефной» школе — учителей не хватало, снаряжал в боевые операции отряды добровольцев — защитников революции, участвовал в преследовании душманских шаек, сам чествовал героев, хоронил павших… Изредка вспоминал о празднике в лицее «Мехри», каждый раз давая себе слово: «Надо после выпуска позаботиться об этой девчонке: наш человек!»

…Где, где ты родилась?

Тянулась к солнцу где?

Где силы набралась?

В огне или в воде?..

Как-то ночью, когда он только забылся мертвым сном после тяжелого дня, над его ухом раздалась резкая трель телефонного звонка. «Вот невыгоды жизни в служебном кабинете», — подумал он и потянулся за трубкой.

— Матин? Это Факир Ахмад, губернатор провинции. Извини, что звоню в такой час. Ты должен приехать ко мне. Машина есть?

— Да, но ведь комендантский час.

— Я знаю. Пароль «Барк» — «Свет».

— Да что случилось?

— Семейный конфликт. И замешан в нем ты.

— Не может быть!

— Ты читал сегодня провинциальную газету?

— Нет.

— Нет? Там напечатаны стихи под заголовком «Твердым быть». Каждый твой друг поймет, что это о тебе. И подпись «Хатра». Слышал ты это имя?

Хатра

Достойный Иса Мухаммади, как и его дочь, с нетерпением ожидал, когда она закончит лицей. Но планы у них были разные. Если Хатра жаждала сразу после экзаменов пойти на работу в провинциальный комитет ДОМА — Демократической организации молодежи Афганистана, поближе к Матину, ставшему для нее после того знаменательного праздника самым нужным и дорогим человеком, то отец давно сговорился с крупным кабульским торговцем коврами выдать за него старшую дочь. Тот однажды гостил в их доме и видел девушку. Затребованный калым — 200 тысяч афгани купец готов был выложить полностью накануне свадьбы. А деньги в доме были нужны. Нынче Иса выдаст замуж красавицу Сурейю, а на будущий год — иншалла! («даст аллах!») — и ее дурнушку-сестру. Тем самым он основательно поправит свои дела.

В тот день, придя из лицея, Хатра долго перечитывала строчки своего стихотворения. Откликнется ли Матин на этот привет, посланный ее сердцем? Поймет ли он в своей вечной занятости, в своих больших и трудных делах, что творится в ее душе?

При нашей встрече

Все тебе прощу,

Лишь тихо расскажу,

Как я грущу…

А вечером в доме разразилась гроза. Увидев газету со стихами, сестра Сахима быстро сообразила, что к чему, вспомнила о поэтическом празднике в лицее и явилась с подробным докладом к отцу. Хатра не сочла нужным скрывать свою любовь. Разгневанный Иса Мухаммади заявил, что забирает ее из лицея и будет держать под семью замками до самой свадьбы с кабульским купцом, которую он устроит в ближайшие же дни. «Этому не бывать!» — гневно воскликнула девушка и как была, в домашнем платьице, выскочила из дома.

Через час вместе с директором лицея она сидела в кабинете губернатора провинции. Туда же пригласили ее отца. Иса Мухаммади твердо стоял на своем. Дочь — его имущество, его товар, и никакие силы в мире не помешают ему и только ему решать ее судьбу. Детям нет дела до того, как родители распорядятся их жизнью. Так было на афганской земле во все времена. Даже сын не волен сам выбрать себе жену, а уж о дочери нечего и говорить!

Все уговоры и убеждения, все аргументы — что времена меняются, старые представления и традиции уходят в прошлое, что после революции женщины перестали быть рабынями — не привели ни к чему. Иса требовал добровольного или насильственного возвращения дочери домой.

Уходя, он со всей силой хлопнул дверью.

— Ну, многого он не добьется, — сказал губернатор. — Но кровь девушке попортить может. Что же, однако, предпримем сейчас? Есть у вас в Герате какие-то близкие? — спросил он у Хатры.

— Ив Герате, и во всем свете у меня есть только один такой человек — Матин.

Глаза у губернатора удивленно расширились. И только тут его словно что-то осенило. Он разыскал среди бумаг утреннюю газету и снова перечитал напечатанные там стихи…

Матин и Хатра

…Спустя два месяца я был у них в гостях. Прошло всего три дня с начала их совместной жизни. После ухода Хатры из дома ее приютила школьная учительница литературы. У нее девушка жила до самого выпускного вечера. А теперь им на первое время отдал одну из своих комнат старый сослуживец Матина по ХАДу. Свадьбу они еще не отпраздновали.

— У нас всей посуды — вот эти два стакана, — смущенно сказал Матин. — Вот даже чай сейчас должны пить по очереди. Ничего, все будет…

— Все есть, — сказала Хатра.

— Чем же все-таки закончилась та ночь у губернатора? — спрашиваю я.

…Услышав о случившемся сначала от губернатора, директора лицея, затем от самой Хатры, увидев в ее глазах муку, надежду и счастье, Матин уехал домой совершенно ошеломленный. Все серьезные разговоры были отложены на завтра. Девушку оставили ночевать в кабинете губернатора.

Матин час за часом ходил вдоль своего длинного письменного стола. Думы его были нелегки. Когда за окном начал брезжить рассвет, томительную тишину нарушил пронзительный телефонный звонок. Он снял трубку и услышал печальный и памятный с той поэтической дуэли голос. В эту ночь говорить по телефону им было, наверное, куда легче, чем с глазу на глаз.

— Девочка, — уговаривал ее Матин, — подумай, кем ты хочешь связать свою судьбу. Я с юности не принадлежу себе. Моя жизнь — это революция, борьба, партия.

— Я не хочу для себя иной жизни…

— Я как солдат, у меня нет ни дома, ни имущества…

— И у меня только одно платье…

— Меня могут в любой день послать на передовую. Да я и сейчас по целым неделям провожу в боевых операциях.

— Едва узнаю, что приедешь ты,

На всем пути я посажу цветы…

— Ты слышала, что стало с моей первой женой?

— Умру, когда настанет мой черед.

Любовь к тебе вовеки не умрет…

Вот и вся быль о Матине и Хатре. Уходя от них, я еще раз окинул взором временное жилище влюбленных. Два стула и столик. Маленький самовар и пара стаканов на подоконнике. Циновка на полу, два тюфячка в углу комнаты, закинутые домотканым покрывалом. Книжный шкаф, забитый книгами и тетрадями. На шкафу — небольшая фотография молодой женщины в скромной стальной рамке. Парвин…

С той моей командировки в Герат прошел уже почти год. Как-то вы прожили его, Матин и Хатра?

НАЗВАЛ СВОЕ ИМЯ

Трудный первый день на новом месте остался позади. Мухаммад расправил затекшие плечи, медленно встал из-за стола и вышел из дома. Единственная в кишлаке кривая, узкая улочка больше походила на тропинку. Он прошелся вдоль заброшенных мазанок к реке. Долго всматривался в серебристую лунную дорожку, пересекавшую холодные волны, полной грудью вдыхая свежий воздух. Кругом царила непривычная после города тишина. Неожиданно и резко ее взорвали чьи-то пронзительные вскрики и жутковатый хохот. Это за ближними песчаными сопками вышли на ночную охоту шакалы.

«Вот пока и все мое население», — грустно улыбнулся Мухаммад.

Еще несколько дней назад он даже не подозревал, что в его судьбе произойдут такие перемены. Спокойно жил себе в маленьком городке Зарандже, центре юго-западной афганской провинции Нимруз. Работал в провинциальном комитете партии. Должность у него была скромная: технический секретарь парткома. Бумаги да пишущая мащинка. Но Мухаммад очень гордился своим делом. Родом из бедной дехканской семьи, он только после революции научился читать и писать. И хотя за его плечами были всего лишь курсы ликбеза да две зимы в вечерней школе, товарищи по работе хвалили его за усердие и грамотность, а год назад приняли в партию.

На последнем заседании провинциального комитета НДПА Мухаммад сидел, как обычно, за своим столиком у окна и записывал выступления. Вопрос обсуждался важный. Набеги и зверства душманов разогнали в минувшие годы значительную часть населения провинции. Пять лет назад здесь жили 110 тысяч человек, а сейчас едва ли 25 тысяч. Кишлаки обезлюдели, земля осталась беспризорной, арыки и каналы занесло песком. Но теперь, когда контрреволюционеры выбиты из Нимруза и народная власть прочно контролирует тут положение, люди стали возвращаться. Сегодня первейший долг — помочь им наладить жизнь. Правительство готово дать дехканским семьям семена, технику, одежду. Однако в уездах и кишлаках пока не хватает вожаков, организаторов, хорошо знающих, чего хочет республика, за что она сражается. Нужны добровольцы из партийного ядра провинции, готовые поехать в глубинку. «Может быть, они есть среди нас?» — взволнованно обратился к участникам совещания первый секретарь парткома.

В числе тех, кто назвал свое имя, был технический секретарь провинциального парткома Мухаммад Расул. Его направили в далекий кишлак Малики. Когда-то здесь насчитывалось пятьдесят дехканских дворов. Вот уже три года селение пустовало. Но только что у губернатора провинции побывало несколько его бывших обитателей, сообщивших, что большая часть семей хотела бы вернуться в родные места. Губернатор заверил их, что они без помех получат назад свои дома и земельные наделы, а также посевной материал и удобрения для первого сева. «Начать жизнь заново вам поможет наш представитель Мухаммад Расул. Опытный, грамотный человек. Можете ему полностью доверять».

Целую неделю Мухаммад жил в Маликах в полном одиночестве. Время это не пропало зря. С крестьянской основательностью он обследовал здешние поля, пастбища, сады, дехканские усадьбы. Несколько раз спускался в кяриз — галерею подземных колодцев, откуда кишлак получал воду для домашних нужд и орошения. Постепенно вырисовывалась хоть и неутешительная, но ясная картина: что надо сделать в первую очередь, что может подождать, что следует попросить в провинциальном центре…

А потом началось. Четыре семьи, почти тридцать человек, пришли из соседней провинции Гильменд. Вслед за ними приехал младший брат Мухаммада — Гафур, знающий механик и шофер. В кузове подаренного провинциальными органами грузовика он привез не только свою и братнину семьи, но также новенький водяной насос и небольшую библиотеку. Еще через день шесть семейств вернулись из Ирана. Новости на востоке разносятся быстро. К концу первого месяца в кишлаке жило уже свыше двухсот человек, среди них, к радости Мухаммада, один старичок учитель.

Официально у них не было пока сельскохозяйственного кооператива, до него ли при такой разрухе. Но делали все сообща. Мухаммад создал две бригады. Строительная приводила в порядок дома, хозяйственные сооружения, ставила на маленькой кишлачной площади новую школу. Земледельческая расчищала, готовила к севу наиболее сохранившиеся поля, ремонтировала общинный арык. Трудились с утра до ночи и лишь однажды на несколько часов оторвались от дел. В тот день к ним пришли машины с семенами и удобрениями, присланные из Заранджа. По этому случаю в кишлаке был проведен торжественный митинг.

Организовали в Маликах и еще один отряд: общественной самообороны. «Разве не обидно будет, если какая-нибудь душманская шайка сведет на нет все наши усилия, разграбит и без того скромное достояние кишлака?» — говорил на общем сходе Мухаммад. Поддержка со стороны дехкан была полной. В отряд записались не только все мужчины селения, но и четыре вдовые женщины, чьи мужья пали от рук бандитов» Дважды в неделю участники отряда устраивали боевые ученья, — поочередно дежурили в нарядах по круглосуточной охране кишлака.

Посевная была долгой и трудной. Работали в поле весь ноябрь, да и часть декабря прихватили. Неудивительно. В Маликах всего десяток упряжек буйволов, так что большую часть земли пришлось пахать вручную, деревянной сохой. И все же сделали все, что задумали. Посеяли и хлопок, и пшеницу, посадили овощи. Вернули к жизни часть виноградников и садов, славившихся в прошлом своими урожаями.

…Приехав в Малики, Мухаммад меньше всего думал, в какой же он все-таки будет находиться здесь должности, просто считал себя посланцем новой власти, ее уполномоченным в этих местах. За неполный год своего пребывания в кишлаке он был и его старостой, и главным агрономом, а при необходимости и доктором, и судьей. Но со временем к этим обязанностям прибавилась и еще одна, которую он считает особенно почетной.

Поначалу в селении были лишь два члена партии — он сам да его брат Гафур. Но в общих заботах, больших и горячих делах у Мухаммада появились надежные друзья, боевые помощники, на которых можно было положиться всегда и во всем. Долгими вечерами при свете керосиновой лампы Мухаммад говорил с ними о завтрашнем дне республики, о друзьях и врагах афганской революции, о целях и задачах, которые ставит перед собой Народно-демократическая партия Афганистана. И понемногу, но уверенно число партийцев в Маликах стало расти. Создали свою организацию. Кому возглавить ее — на этот счет ни у кого не было сомнений.

И теперь, когда Мухаммаду приходится подписывать деловые бумаги или представляться в уездных и провинциальных учреждениях, он с гордостью называет себя секретарем партийной организации кишлака Малики. Гордость эта вполне обоснованна. В афганской деревне, которая лишь пробуждается к новой жизни, пока еще мало членов НДПА, а сильных, деятельных партийных организаций и вовсе считанное число.

В провинциальном центре внимательно следили за успехами тех, кто по воле партии, по зову собственного сердца год назад выехал в глубинные районы провинции. И все более становилось очевидным, что бывший технический секретарь парткома Мухаммад Расул хоть в чем-то, а все время опережает своих товарищей.

— Смотрите, — листает свои записки первый секретарь парткома, в прошлом журналист, главный редактор столичной газеты «Соб» («Победитель») Мамад Вали, — что ни месяц, в Маликах какое-то событие. Открыли курсы ликбеза. Начала работать библиотека. Создали женскую и молодежную организацию. Построили школу, сейчас там идут занятия. Купили восемь коров. Незначительный факт вроде бы, но это же по стакану молока в день каждому ребенку. А в будущем свое стадо… Сейчас на повестке дня — организация кооператива. Словом, по всем статьям наш Мухаммад идет впереди.

— Нашел человек себя? — говорю я.

— Я думаю, он особо и не задумывался об этом. Он искал другое: как помочь людям, как принести наибольшую пользу своей партии. И это ему удалось.

«АЛЕФ» — БУКВА ПЕРВАЯ

Этот путь она проделывала дважды в неделю. Наскоро перекусив после занятий в лицее, бежала на автобусную остановку Мирвайс-майдан в самом центре Кабула. Двадцать минут езды до конца маршрута. И еще десять — пешком, извилистой и узкой тропой, ведущей через дехканские поля к пригородному кишлаку Калай-Вахед. Там была первая в ее жизни «собственная» школа, которую она организовала восемь месяцев назад, где была и «директором», и единственным учителем.

К первому уроку Мари Эсматьяр готовилась невероятно тщательно. Знала: половина победы зависит от него. Вместе с сорокалетним Азизом, предоставившим под школу свой дом, загнали в сарай кур, чисто вымели двор, повесили на старое дерево классную доску, выхлопали и расстелили в его тени циновки. Бережно сложили стопками привезенное из Кабула богатство: буквари, учебники арифметики, тетради, коробки с карандашами, две палочки мела.

Когда все ученики и ученицы собрались, в первый день их было семнадцать, Мари подошла к дереву и звонким, торжественным голосом сказала:

— Братья и сестры! Сегодня открывается новая страница в вашей жизни. Здесь вы научитесь грамоте и счету. Не пройдет и года, а каждый из вас сможет прочесть газету, написать близким письмо. Многое в мире перестанет быть для вас загадкой…

Она не могла обратиться к ним со словами: «Уважаемые дети…» Старшему из сидевших в «классе», дяде Муззафару, было не меньше шестидесяти, хотя он, как и большинство простых афганцев, не знал точно своего возраста. А самым юным ученицам, Розие и Фриште, по 13–14 лет. Какие это дети — невесты по деревенскому счету. Кишлачная же несмелая детвора толпилась на улице, за дувалом, завороженно слушая слова городской учительницы.

— «Алеф» в нашем алфавите — буква первая. С этой буквы начинается много хороших слов. К примеру, Азиз — это и имя нашего хозяина, и «дорогой». Ау — олень, асп — лошадь, аб — вода. Без буквы «алеф» не напишешь слово нан — хлеб и мадер — мать. С этой буквы начинается имя нашей родины — Афганистан…

В ту пору Мари Эсматьяр только-только сравнялось восемнадцать лет. За год до этого, когда девушка училась в предпоследнем классе лицея «Рабия», она вместе со своей подругой Миной вступила в партию. Школьная партячейка несколько раз давала ей различные поручения — выступить с политбеседой на частной фабрике кока-кола, подготовить концерт для раненых бойцов народной армии… Но вот недавно ее пригласил секретарь райкома партии их столичного района Кабул-3 и попросил создать курсы ликбеза в близком от города подшефном райкому кишлаке Калай-Вахед.

— Страшно важно. Люди там хорошие, надо бы сколотить кооператив. А как? На весь кишлак ни одного грамотного, случись ссуду получать — расписаться в банке не смогут… Но предупреждаю: дело это сугубо добровольное. Вокруг кишлака пошаливают душманы. Правда, на дороге, ведущей к нему из города, установлен пост защитников революции, да и в Калай-Вахеде небольшой отряд самообороны. Но случиться может всякое. Побаиваешься — откажись, в обиде не будем.

— Зачем же я в партию вступала? — залилась краской Мари. — Я откажусь, другой откажется — так революцию не делают…

Дома ее решение не было воспринято просто, как очевидное. Мать сразу в слезы: «Добро бы в Кабуле… Как ты, беззащитная девчонка, будешь одна ходить в такое опасное место…» Отец, работник министерства сельского хозяйства, член партии еще с дореволюционным стажем, возражал: «Чем же оно опасное? Другое дело — у тебя последний класс, выпускные экзамены в лицее, вступительные в университете…»

— Справлюсь! — весело и звонко отвечала Мари. Родители с сомнением и тревогой глядели на ее худенькую фигурку, совсем еще детское лицо и только покачивали головами.

Уже на второе занятие во двор Азиза пришло вдвое больше людей. Когда же число учеников достигло пятидесяти, Мари перепугалась. На семинаре для преподавателей курсов ликбеза их предупреждали: не набирайте много учеников в кружок — пострадает качество обучения. «Я очень тронута, что мои уроки понравились вам, — сказала она Азизу, который стал старостой кружка, — но давайте остановимся на этой цифре. Закончим учебу, выпустим вас и проведем новый набор…»

Занимались по-прежнему только взрослые, и почти половина — женщины. Сначала они стеснялись, кутались в паранджу, отвечали на вопросы учительницы едва слышно. А сейчас — куда девалась первоначальная робость? Лица открытые, ясные. Говорят уверенно и смело. Да и в учении у них быстрые успехи, особенно в письме. Буковки в тетрадях одна к одной, как у самых старательных первоклассниц.

Зато у мужчин лучше идет арифметика. Считать они умели и раньше, каждый дехканин в своей семье и министр финансов, и министр внешней торговли. Так уж заведено в их семьях, где хозяйка веками не смела выходить за порог. «Женщина или в доме, или в могиле», — говорит старая пословица. Но теперь житейский опыт мужчин подкреплялся мудрыми арифметическими правилами, опирался на вершину начальной математики — таблицу умножения.

После каждого занятия пили чай и толковали о жизни. Мари рассказывала, как свершилась революция, чего хочет партия, кто мешает строить новое общество, какие у Афганистана друзья и враги, что нового в Кабуле, в стране и в мире. Дух и буква шагали рядом. Ученики с уважением и любовью смотрели на свою преподавательницу и никак не могли поверить, что она сама еще школьница…

Не забывала Мари и о детях кишлака. Трижды побывала в райкоме партии, а потом и в центральном комитете. Добилась, что с будущего учебного года в Калай-Вахеде наряду со школой для взрослых начнет действовать нормальная, детская. Пусть в приспособленном помещении, но уже с обычными учителями, профессионалами, а не добровольцами, как она.

…Минули весна, лето, осень. Пятьдесят ее питомцев — мужчин и женщин, девушек, подростков, стариков близились к окончанию своего первого университета. Четыре месяца осталось Мари до последних экзаменов в лицее. Хмурым и туманным декабрьским вечером возвращалась она с занятий домой. Где-то посреди между последним кишлачным дувалом и постом защитников революции узкая тропа ныряла в ложбину.

Незнакомый мужчина лет тридцати, чернобородый, в афганской накидке пату сидел на придорожном камне. Он ждал ее — Мари поняла это сразу и инстинктивно прижала к сердцу портфель с книжками. Незнакомец поднялся и вынул из складок пату пистолет. «Саг (собака)!» — сказал он лишь одно слово и выстрелил. Мари вскрикнула и упала без чувств.

Вернулось сознание не скоро, почти через неделю. Голова была неподъемной, по вискам били быстрые молоточки. Смутно, сквозь волны забытья различала она лица друзей и близких: плачущую мать, печально улыбающегося Азиза, озабоченную подружку Мину. Только через месяц ей рассказали, что рана была тяжелой, что она потеряла много крови и что врачи столичного госпиталя «Вазир Акбар-хан» сутками не отходили от ее постели.

Узнав, что лечение продлится еще три месяца, она подумала: а как же ее школа? Беспокоило, тревожило не одно лишь то, что ее питомцы останутся недоучками даже в простом, ликбезовском смысле. Плохо, что у них может угаснуть только что проснувшаяся уверенность в будущем, в новом деле.

И когда верная подруга Мина, как уже стало привычкой в эти дни, вновь заглянула к ней после уроков, Мари тихо сказала ей:

— Наверное, после всего случившегося моя просьба покажется тебе бессовестной… Но если бы ты решилась продолжить занятия в Калай-Вахеде…

Выпуск на курсах ликбеза в кишлаке состоялся в срок. Выздоровевшая Мари и Мина, три месяца руководившая кружком, с волнением наблюдали, как их ученики сдают экзамены городской комиссии. Никто не остался на «второй год». «Добротная работа, — лаконично оценил их 1руд председатель комиссии. — Везде бы так!»

Мари Эсматьяр закончила лицей с некоторым опозданием и в университет уже не попала. Ее взяли на работу в городской комитет Демократической организации женщин Афганистана, где мы и познакомились. Там она возглавляет отдел по ликвидации неграмотности. Под ее началом 975 кружков в Кабуле и его окрестностях, где преподают только женщины.

857 из них добровольцы ликбеза.

Глава 2

ШАГ НАВСТРЕЧУ

КАПИТАН РАСУЛ

Гудит, кипит базар Герата, третьего во величине города Афганистана. Звонкие мальчишеские голоса нараспев расхваливают свежий дымящийся плов. Умело фехтует деревянным метром седобородый дуканщик, торгующий экзотическими восточными тканями. Вот в кабину грузовика укладывает какие-то свертки крепкий дядя лет сорока. Не из бедных — в простой, но добротной одежде, шелковой нарядной чалме. Один сверток выскальзывает из рук и падает на мостовую. Из развернувшейся мешковины пред очи всего честного народа выкатывается автомат. Дядя испуганно кидается к нему, но поздно. Его правое плечо тяжкой хваткой сжимает рослый молодой усач в сандалиях на босу ногу. Рядом с усачом вырастают двое его друзей. Они аккуратно заворачивают автомат в мешковину и вежливо просят его владельца пройти с ними в провинциальное управление ХА Да (служба безопасности).

Начальник управления товарищ Баки рассказывал мне о гератских новостях, когда в его кабинет ввели задержанного. «О, капитан Расул! — приветствовал он молодого усача, протянувшего ему автомат. — Да еще и с уловом!»

По афганскому обычаю, всем, в том числе и задержанному, подается чай, и начинается знакомство. Для начала мы внимательно рассматриваем автомат. Знакомая вещица! Кустарная пакистанская работа. Короткий ствол, чтобы было легче прятать под одеждой. Приклад испещрен зеленым орнаментом букв — контрреволюционные лозунги и призывы. Это оружие исламских муджахеддинов — «борцов за веру». На тыльной стороне приклада свежие и старые зарубки. Считаю их — восемнадцать. Восемнадцать чьих-то жизней…

— Чего только не купишь на гератском базаре, — вздыхает товарищ Баки. — Сколько отдали? — спрашивает он у владельца.

— Да что вы! — взволнованно всплескивает тот руками. — Я мирный крестьянин, зачем мне это! Наверное, кто-то подложил в кабину…

Капитан Расул подмигивает своим ребятам, и они скрываются за дверью.

— Ну, хорошо, — продолжает беседу Баки, будто не заметивший этого маневра. — Допустим, подложили. Но раз уж вы здесь, придется познакомиться поближе. Можете предъявить какие-либо документы?

Вместе с Расулом он внимательно разбирается в ворохе справок, квитанций и прочих бумаг, высыпанных на стол задержанным. Птичка оказалась непростая. Гулям Мухаюддин приехал в Герат из поселка Тургунди на собственном грузовике покупать новый трактор. В Тургунди у него сто гектаров земли, большое хозяйство, с десяток батраков. «Разве в их уезде не было земельной реформы?»— интересуюсь я.

— Была, — с готовностью отвечает дядя, — только после раздела земли все дехкане добровольно отдали мне полученные от государства участки обратно. Народ у нас верующий. Все знают, что коран чужое имущество брать запрещает…

Несмотря на то что покупка трактора благополучно состоялась да и за автомат, должно быть, заплачено немало, у Гуляма Мухаюддина была обнаружена солидная сумма денег, причем не только афганских: иранские туманы, американские доллары. «Старые сбережения», — неохотно объясняет он их происхождение.

Возвращаются сотрудники капитана Расула. С ними мальчик из рыночной пекарни, близ которой парковался грузовик из Тургунди. Он видел, как хозяин машины долго торговался с каким-то типом, а потом так же долго отсчитывал бумажки за купленный сверток.

— Не было этого! — упирается задержанный.

— Ничего, капитан Расул найдет и продавца, — уверяет его Баки. — А вам пока придется посидеть в холодке, вспомнить, как было дело.

…Во время нашего разговора я нет-нет да и посматривал на молодого капитана. Лицо Расула, особенно его пышные усы, казались мне удивительно знакомыми.

За год до нынешней нашей встречи в афганской столице состоялась большая, представительная джирга бывших руководителей душманских отрядов, перешедших на сторону народной власти. Каждый из собравшихся во всеуслышание рассказывал, что заставило его выступить против революции, в чем его вина перед народом, почему он решил отказаться от своих прежних убеждений и начать служить республике. И первым со своей исповедью в зале Национального отечественного фронта выступил капитан Расул.

Он уже тогда был известен под этим именем, хотя никогда не служил в армии, не кончал военных училищ. Сын дехканина, он получил всего лишь начальное образование, но выделялся среди своих сверстников из кишлака Гузара недюжинным умом, тягой ко всему новому, большой личной смелостью. Может быть, поэтому его, тридцатилетнего человека, в 1979 году избрали старостой кишлака, а затем и вождем большого стотысячного племени, живущего в окрестностях Герата.

Обосновавшаяся за кордоном реакционная эмигрантская организация ИПА — Исламская партия Афганистана — сразу же проявила большой интерес к молодому руководителю. В Гузару из-за границы начали наезжать эмиссары главаря ИПА. Потекли деньги, подрывная литература, оружие. И темные, сплошь неграмотные дехкане, десятилетия жившие в недоверии к любой власти, боровшиеся с любым правительством, взяли в руки винтовки. А их молодой предводитель стал капитаном Расулом.

Окопавшиеся в Пакистане вожди афганской контрреволюции продолжали опекать их племя. Несколько сот человек из Гузары и окрестных кишлаков прошли военную подготовку в заграничных диверсионных лагерях. Расула избрали руководителем ИПА в провинции Герат. «Оружием и словом сражались мы против республики и со дня на день ждали ее падения, — говорил он на джирге в Кабуле. — Мы видели, однако, что, несмотря на огромные трудности, дело революции постепенно побеждает, находит все больший отклик в сердцах народа. И мы начали понимать, что находимся не на той стороне баррикады. Принятый по инициативе НДПА декрет об амнистии добровольно сложившим оружие открыл нам ясный и верный путь…»

Решение перейти на сторону правительства было принято на собрании старейшин племени. За него высказалось подавляющее большинство: люди устали воевать неизвестно за что. Они хотели сеять хлеб, растить детей. Но раздались голоса и против. «Амнистия — обман. Все власти одинаковы», — убеждали одни. «Винтовка кормит лучше, чем земля!»— кричали другие. Мать Расула в отчаянии причитала, что, если сын отправится с повинной в Герат, родные уже никогда не увидят его.

Республика честна в своих намерениях и действиях. Людям племени была предоставлена возможность спокойно трудиться на своих полях. Им оставили оружие, чтобы они могли защищаться от душманских набегов. А сотня наиболее опытных и надежных мужчин поступила на службу в ХАД. Из них образован оперативный отряд особого назначения. Во главе отряда Расул, которому теперь уже официально присвоено звание капитана.

Этот отряд прославился своей отвагой и самоотверженностью. Он участвовал во всех боевых операциях провинции по борьбе с контрреволюционерами, таких операций только за полгода было свыше пятидесяти. Бойцы капитана Расула проводят опаснейшие разведывательные акции в глубоком тылу врага, выслеживает места расположения душманских гнезд, складов оружия…

Три десятилетия жизни капитана Расула богаты событиями. Но особенно насыщены ими последние месяцы. Переход в строй защитников революции дался непросто. Вскоре после выступления на джирге в Кабуле враги похитили его жену, заманили в ловушку и зверски убили двух его заместителей. В прямых боевых столкновениях погибли пятнадцать бойцов отряда.

Зато сколько было успехов и побед, обретений и открытий, невозможных в его прежней жизни! Особенно гордится капитан Расул своей первой поездкой за границу. В составе делегации ДРА он побывал в Праге, где вел переговоры от имени общественности своей страны, а на обратном пути — в Москве, Ленинграде и Киеве.

— Я увидел новый мир, я еще глубже осознал, за что мы боремся, — говорит он мне, вспоминая эту поездку. — И этой борьбе отдам все свои силы.

ВАКИЛЬ КУЗНЕЧНОЙ ГИЛЬДИИ

Асеф вытащил из горна раскаленную заготовку для мясницкого топора и начал равномерно постукивать по ней молотом. Раз-два, тук-тук… «Смотри, сделай так, чтобы кости не крошились, не разлетались, — предупредил заказчик. — А то в прошлый раз от твоего дружка Нияза такой топор получил, что потом потерял всех своих покупателей. Кому понравится, когда его костяными брызгами обстреливают!» Раз-два, надо поговорить с Ниязом. Тук-тук, не впервые на него жалуются…

И в без того мрачной кузне стало совсем темно. Чья-то объемистая фигура заполнила дверной проем. Прислонившись к дверному косяку, незнакомец не спеша спросил:

— Ты кузнец Асеф?

— Правильно.

— В народе шепчут, что тебя сделали большим человеком. Не боишься? Падет власть, придется ответ держать.

— А зачем ей падать? С ней народ, только не тот, кто шепчет, а кто говорит открыто.

— Смотри, мы тебя предупредили.

— Ладно, возвращайся к тем, кто тебя послал. Скажи им, что кузнецы за себя постоять умеют.

После работы в каморке над мастерской, как всегда, собралось несколько его собратьев по ремеслу. За чашкой чая хозяин поведал им о дневном визите. «Бракодел» Нияз озабоченно покачал головой: «Конечно, в кузнице всегда есть чем отбиться. Но все же, Асеф, тебе надо попросить винтовку. Ты теперь человек видный, могут прийти снова».

…Следует сказать, что и раньше Асеф был в городе достаточно известным человеком. Он не только кузнец в седьмом поколении, но и седьмой по счету в их семье вакиль — староста — кабульской кузнечной гильдии. Вакилем избирался его отец, а до этого дед, прадед… Полтора столетия комнатка над их фамильной кузницей была местом, где столичные ахангары, «мастера железа», решали свои цеховые да и многие общественные проблемы.

Пятьдесят восемь лет вакилю Асефу, а в кузницу он пришел работать, когда ему не было и шести. Их небольшая мастерская, всего четыре на два метра, казалась ему тогда огромной, вся дышала пламенем, громом, силой и тайной. Отец поставил его к мехам, раздувать огонь. А уже через год выковал для него маленькие клещи и молот. Полвека пролетели незаметно. Сколько вышло за это время из кузни лопат, серпов, топоров, молотков, плугов, дверных ручек и петель, тяжелых навесных замков — ни на одних весах не взвесишь! О весах — это не к красному слову. Кузнечная продукция и сегодня в Кабуле продается по весу. В стране, где нет своего металла, материал ценится дороже, чем труд. Может, потому за свою жизнь Асеф так и не нажил никакого богатства. Вот оно все: горн, меха, наковальня, клещи да молот.

Не лучше живут и другие кабульские кузнецы. В городе их сегодня 130, а состоятельных от силы пять-шесть. Но это уже виртуозы, мастера художественной ковки, исполняющие сложные индивидуальные или государственные заказы, такие, как Мирза Мухаммед, Хаджи Инаятулла или недавно ушедший из жизни устод Искандер. Он же, Асеф, со своей простонародной продукцией, как говорится, типичный представитель кузнечного цеха.

Вакилем Асефа избрали 14 лет назад, когда отошел от дел его отец. Обязанностей у него хватает. Это установление средних цен на кузнечную продукцию, переговоры с поставщиками материала (главный источник — городское «кладбище» отслуживших автомобилей), деловые контакты с дехканами и строителями — основными потребителями их изделий, хлопоты в муниципалитете о выделении участков для новых кузниц, разрешение личных споров и конфликтов. Купил, к примеру, в рассрочку у старого кузнеца его мастерскую молодой парень, а долг никак выплатить не может. Ведь почти все они перебиваются со дня на день… Что тут сделаешь? Устраивают коллективный «хошар» — все, что за 8 часов заработают, идет новичку, без взаимопомощи не обойдешься.

Оберегая интересы кузнецов, вакиль должен думать и об интересах государства. Особенно теперь, после революции, когда в стране устанавливается народная, рабочая власть. Как-то городским предприятиям понадобились алюминий и медь. Асеф кликнул своих коллег. Те пошарили у себя в мастерских, опросили братьев-ремесленников, промышляющих жестяным, лудильным, слесарным делом. Несколько грузовиков ценного металла подарили городу, три кабульских завода вывели из прорыва. А сам Асеф после этого случая был принят в НДПА. С гордостью носит он у сердца партийный билет.

Но вот в жизни Асефа произошло крупное событие. Президиум Революционного совета ДР А, высшего органа государственной власти страны, был пополнен семью новыми членами, представителями самых широких слоев населения. Среди них, например, мулла Абдул Рауф из провинции Бадгис, писатель Мухамед Систани, старейшина племени Сеид Кайяни из провинции Баглан, председатель центрального совета афганских профсоюзов Пурдели, глава небольшого крестьянского кооператива из провинции Кабул Мухамед Дехкан… А от ремесленников страны — он, Асеф.

Люди они все разные — и по национальности, и по жизненному опыту, и по возрасту. Старейшине Кайяни, скажем, всего 33 года. Рядом с Асефом на заседаниях Президиума сидит такой же, как и он, новый член — крупный ученый, декан филологического факультета Кабульского университета Шахфистани, а вот Асеф — неграмотный… Но таков и был замысел партии — приблизить к управлению страной все, без исключения, круги общества через их полномочных представителей.

Всего в Президиуме Ревсовета 18 человек. Они регулярно собираются для обсуждения важнейших вопросов государственной жизни страны. Каких, спрашиваю я у Асефа. «Да вот только что на нашем последнем заседании было принято решение освободить крестьян от задолженности перед государством на общую сумму в два с половиной миллиарда афгани. Это решение коснется более одного миллиона дехканских семей и увеличит доходы каждой из них на 23 тысячи афгани. Разумеется, на заседании разгорелся жаркий спор, в котором принял участие и я. Пойдя на такой шаг, правительство недоберет в казну много денег, придется отложить часть крупных проектов, запланированных ранее. С другой стороны, крестьянам будет легче встать на ноги, они смогут давать больше продуктов питания. Мера своевременная и разумная, говорил я, поскольку наша страна крестьянская, в деревне живет 80 процентов населения. Им и первая забота революции».

Проведение выборов в стране, разработка новой конституции, меры по соблюдению традиционных прав и свобод племен, укрепление обороноспособности республики, предоставление льгот тем, кто получил ранения в боях за революцию, а также семьям погибших, награждение отличившихся защитников родины… Много проблем обсуждается на заседаниях в старинной крепости Apr, резиденции Президиума. И каждый раз голос кузнеца Асефа звучит все яснее и уверенней.

При этом, признавался он мне, долгое время его смущало одно обстоятельство. Как человек мастеровой, рабочий, он не привык, чтобы главной его «продукцией» было слово, пусть и государственное, сказанное в самой высокой аудитории. Хотелось, чтобы его помощь республике, вклад в ее дела был ощутимым, так сказать, материальным. «Прямо мучился этим…»

Выход был найден тут же, на одном из заседаний. Как-то зашла речь о ремесленниках. В стране их триста тысяч, они дают продукции не меньше, чем фабрично-заводская промышленность. Но работают как единоличники, самое большее два-три человека в мастерской. После революции начали создаваться ремесленные кооперативы, однако пока их только тридцать по всему Афганистану. Кузнечного же нет совсем. «При этом известии все повернулись ко мне», — вспоминает Асеф.

Теперь это действительно воспоминание. Использовав всю свою энергию и авторитет, Асеф за несколько месяцев основал в Кабуле небольшой, но крепкий кооператив кузнецов. Муниципалитет столицы выделил им участок для строительства коллективной мастерской, Джангалакский авторемонтный завод пообещал дать современную технику. Этот же завод организует повышение квалификации тех членов кооператива, кто нуждается в этом, как, например, знакомый нам Нияз. Городской совет кооперативов выделил им несколько пустых контейнеров, где они оборудуют лавки для продажи своей продукции в разных частях Кабула. В банке у них свой счет, куда пошли деньги от вступительных взносов и безвозвратная ссуда от государства.

— У нас пока пятнадцать членов кооператива, но на днях поступило еще пять заявлений о приеме. Рассмотрим их на ближайшем общем собрании, — говорит Асеф. — Жаль, что некоторые опытные, искусные мастера осторожничают, ждут, чем закончится наша затея. Взять того же Мирзу Мухаммеда. Вроде бы человек новых взглядов, детям дал хорошее образование, одна его дочь — прокурор, другая — судья. Несколько раз ходили к нему делегацией — ни в какую… Что ж, кооператив — дело добровольное, уверен, потом сам запросится. Человек грамотный, из него хороший бы председатель вышел.

* * *

Таковы они, сегодняшние дела и заботы, тревоги и радости старейшины кабульских кузнецов. Нельзя не отметить, что в последнее время он почти не появляется в своей мастерской, там ежедневно после школьных занятий орудуют два его подростка-сына. «Не подумайте, что испугался душманских угроз, просто некогда. То дела в Ревсовете, то с утра идут кабульцы со своими проблемами: ты же наш вакиль (это слово имеет и второй смысл — депутат, представитель. — Г. У.)! А сколько хлопот по кооперативу! Некоторые друзья в шутку говорят: смотри-ка, наш Асеф становится бюрократом, руки у него совсем отмылись от копоти… Но ничего, поставим на ноги нашу кузнечную артель, опять возьмусь за молот! Слышали присловье — пахарю весной нужен плуг, осенью серп?.. А кто их даст, если не я?»

ДЕХКАНСКАЯ ПРАВДА

По кишлаку бежал человек и, потрясая воздетыми к небу кулаками, кричал: «Забиулло не стало! Убит Забиулло!» Услышав эту весть, мужчины, дети и даже редко покидающие порог женщины бросали все дела и устремлялись за бегущим к деревенской площади.

Остановившись в ее центре, у ритуального шеста, батрак Мухамед Захир, названный так пятьдесят лет назад в честь афганского короля, тяжело переводил дыхание и вытирал рукавом со лба крупные росинки пота. «Я только что из Мазари-Шарифа. Весь город говорит об одном. Вчера на мине подорвался джип Забиулло… Настигло проклятого возмездие…»

Много горя принес людям здесь, на севере Афганистана, этот бандитский главарь, прозванный в народе Безумным. На его счету сотни человеческих жизней, тягчайшие преступления. Он нещадно преследовал тех, кто пошел за революцией, обрушивался с карательными акциями на кишлаки и уездные центры. Всю провинцию Балх потрясла несколько лет тому назад весть о том, как жестоко расправился этот фанатик от контрреволюции с двумя своими сестрами. Закончив в Мазари-Шарифе школу, девушки осмелились поступить в Кабульский университет…

Это Забиулло организовал в январе 1983 года похищение шестнадцати советских специалистов, помогавших строить крупный элеватор и хлебозавод для северных провинций. Долгие дни и недели подвергали их унижениям и истязаниям в душманских застенках, перегоняя по ночам из одной потайной «тюрьмы» в другую. И когда силам порядка, обнаружившим место их пребывания, удалось провести спасательную операцию, в живых оставались уже не все.

Забиулло базировался в труднодоступном горном ущелье Мармуль близ Мазари-Шарифа. Отсюда он совершал свои набеги, сюда привозил захваченных партактивистов, солдат народной армии, дехканских вожаков, награбленные ценности, здесь обучал свое немалое воинство и давал хвастливые интервью западным журналистам, называя себя «эмиром северного Афганистана». Однажды к нему в Мармуль пришла делегация наиболее уважаемых в здешних краях старейшин и священнослужителей: Хаджи Кадыр, Хаджи Хадайколь, мулла Султан, Хаджи Гафур (хаджи — почетное в мусульманском мире имя, оно присваивается тому, кто совершил паломничество в Мекку. — Г. У.). «Все люди просят: перестань бесчинствовать!» — сказали они ему. Из Мармульского ущелья старики не вернулись…

Кишлак Гуль-Мамад, где живет Мухамед Захир, находится в непосредственной близости от Мар му ля. Пока банде Забиулло не нанесли решительный удар, нечего было и думать о каких-либо переменах в жизни дехкан. А в этих переменах кишлак остро нуждался. Много лет чуть не вся здешняя земля принадлежала крупному феодалу Али Мамаду. Сам он жил в городе, а люди батрачили на него, получая одну четвертую долю урожая. Рассчитаются с баем, а следом приходят душманы и облагают дехкан своими поборами и «данями».

И вот Забиулло убит. Его отряд рассеян. Люди, стоящие сейчас на площади, все еще не могут поверить в эту весть… Неужели они наконец смогут распрямить свои плечи, полной грудью вдохнуть воздух родины?

На следующий день кишлак снарядил делегацию в Мазари-Шариф во главе с Мухамедом Захиром. Как никак, он здесь самый грамотный, закончил все четыре класса сельской школы. «Узнайте, — наказывали им, — надолго ли в нашей округе установлен мир? И что это за земельная реформа, о которой говорят по радио из Кабула? Одним словом, как нам жить дальше?»

Там я и встретил их в кабинете главы провинциального комитета НДПА. Секретарь долго беседовал с делегацией, подробно отвечал на все вопросы, а расставаясь, сказал:

— Скажите землякам, что на днях пришлем к вам наших представителей. Тех, кто отвечает за земельно-водную реформу, за новую жизнь дехкан, и тех, кто обеспечивает их безопасность.

…Год спустя в Кабуле проходило Всеафганское совещание, посвященное развитию сельского хозяйства и ирригации в стране. Сюда съехались руководители местных партийных и государственных, аграрных и водных органов, председатели дехканских кооперативов, мирабы. Можно сказать, представители всей страны — в деревнях живут 80 процентов ее населения.

В докладе Председателя Совета Министров ДРА подробно говорилось о том, что сельская местность ныне — главное поле борьбы за претворение в жизнь идеалов Апрельской революции, что в первую очередь здесь проводятся коренные социально-экономические преобразования. В ходе земельноводной реформы сотни тысяч безземельных или малоземельных крестьян получили собственные наделы. Государство оказывает дехканам и другую помощь, обеспечивая их семенами и удобрениями, выделяя технику и кредиты, строя новые и восстанавливая старые оросительные системы. Созданы машинно-тракторные станции, налаживается ветеринарное обслуживание, ведется борьба с саранчой.

Жители села признательны республике за эту помощь. Они всем сердцем поддерживают новую жизнь, крепкие всходы которой появились в большинстве провинций страны. По всей территории ДРА заметное развитие получило кооперативное движение. В республике уже около четырехсот дехканских кооперативов — снабженческо-сбытовых, кредитных, птицеводческих, каракулеводческих…

После совещания его участники отправились на выставку «Мелиорация в СССР». У одного из стендов неожиданно сталкиваюсь с Мухамедом Захиром. Он первым узнает меня и крепко жмет мне руку.

Как тут не расспросить о новостях? Отыскиваем уголок посвободнее и продолжаем разговор, прерванный год назад.

… Молодость революции прекрасна своим стремительным движением. Еще совсем надавно, помните, Мухамед был безземельным батраком, жившим, казалось бы, в вечной кабале у бая, в постоянном страхе перед душманами. А на совещание в Кабул он приехал как председатель дехканского кооператива, полномочный посланец целого уезда Нахрешан и партийной организации провинции Балх.

Новостей в кишлаке столько, что Мухамед рассказывает о них, как говорится, взахлеб. «Самая важная — у нас прошла земельная реформа. Байские угодья отдали нам. Каждая семья теперь имеет по 12 джерибов (около двух с половиной га. — Г. У.)… Нет, все же главная новость другая, — тут же перебивает он себя. — То, что мы создали свой кооператив. А урожай какой сняли! Вдвое больше, чем обычно!»

— Подожди, Мухамед, — улыбаюсь я. — Давай все же по порядку. Какой кооператив?

— По совместному использованию сельскохозяйственной техники и совместной обработке земли, — торжественно провозглашает он.

Сколько помнит себя Мухамед, в поле он всегда выходил с парой быков и деревянной сохой… А тут перед севом их кооперативу предложили взять в аренду у провинциальной МТС два трактора. Плата невелика, 250 афгани в час. Деньги были: государство предоставило им солидный кредит на развитие. В кооперативе у них сто семейств, 485 человек. Раньше на пахоту тратили две-три недели, а теперь они всю свою первую посевную страду свернули в восемь дней.

Пользовались государственной техникой и летом, и когда снимали урожай. Работали все вместе, дружно. Поровну поделили и то, что вырастили: пшеницу, ячмень, горох, овощи, арбузы, дыни. «Нет, не поровну, — вновь поправляет себя Мухамед. — У нас четыре семьи — это вдовы с малолетними детьми. Мужья сражались в армии, погибли за революцию. На их дворы мы привезли всего побольше».

Есть в кишлаке и другие перемены. Мелиораторы из провинциального управления водного хозяйства начали бурить для кооператива две глубинные скважины. «Земля у нас прекрасная, а вот с водой было туго». Восстановили сожженную душманами школу. «Лес и кирпич дал губернатор, работали мы». Хозяйство постоянно навещает агроном из Мазари-Шарифа, дает дельные советы: где что сеять, какие использовать удобрения. «Наши старики прозвали его учителем земли».

Для первого сева им выделили, совершенно бесплатно, элитные семена — еще одна причина небывало высокого урожая. Несколько раз в кишлак приходила машина с продуктами из Мазари-Шарифа: маслом, сахаром, консервами, мукой, чаем. Подспорье от государства, чтобы скорей встали на ноги.

— Теперь нам живется куда легче, — говорит Мухамед. — Половину того, что вырастили, продали. И себе до нового хлеба хватит.

На вырученные деньги многие семьи, годами не ведавшие вкуса мяса, молока, купили овец, телят. Через год-два хотят, сложившись, приобрести свой трактор и грузовик. В Мазари-Шарифе уже учатся на механизаторов двое пареньков из кооператива.

— А душманы не беспокоят?

— Нет. В уезде теперь тихо. К тому же у нас свой отряд защитников революции. Оружие нам дали в провинциальном царандое, милиции. А название мы придумали ему сами — «Дехканская правда».

ПРОДОЛЖЕНИЕ СУДЬБЫ

В знак уважения к его годам, его авторитету у людей, его заслугам перед родным племенем сафи ему предоставили слово в заключение Лои джирги. От имени делегатов Верховного собрания афганского народа он как бы завершал напряженный и жаркий двухдневный разговор о том, как добиться национального единства и мира в стране, положить конец преступным злодеяниям контрреволюции. Обращаясь к двум тысячам участников джирги, он сказал:

— Вот и закончилась наша работа. Завтра мы разъедемся по своим провинциям, уездам, кишлакам. Давайте сделаем так, чтобы все, о чем мы говорили здесь, намечали, предлагали, принимали, — все это стало жизнью. Афганец трудно дает слово, но, давши, держит его…

Ему долго аплодировали, а он молча стоял, распрямившись в свой полный, почти двухметровый рост, абсолютно седой, но все еще крепкий, несмотря на то что в канун джирги ему исполнилось восемьдесят лет.

Было это весной 1986 года. Сколько раз потом ему доводилось держать речь перед земляками, соплеменниками, соотечественниками — не счесть. Неутомимо, изо дня в день, выезжал он в кишлаки своей провинции Кунар и на дехканских сходах, джиргах старейшин, богослужениях в сельских мечетях рассказывал о том, чего добивается республика, что несет людям революция, как надо служить народной власти. За ним гонялись враги, ему присылали подметные письма с проклятиями и угрозами, несколько раз обстреливали деревенские площади во время митингов, но он был неустрашим и говорил то, что думал, во что раз и навсегда поверил на склоне своей судьбы.

Большую и гордую жизнь прожил Сахеб Хак, хотя и провел почти всю ее, не покидая родных мест: уезда Цаокей, кишлака Факиркот, соседних селений, где обитают люди пуштунского племени сафи. Отец его был видным религиозным деятелем, ученым-богословом. В восточных провинциях страны — Нангархар, Кунар и Лагман — его называли наставником народа. По отцовским стопам пошел и Сахеб Хак, прогрессивный афганский священнослужитель, старейшина и настоятель крупной общины, насчитывающей много тысяч человек.

Не раз бывал я на родине Сахеба — в провинциальном центре Асадабаде, уездах Асмаре, Сарканае, наведывался и в Цаокей. Места здесь суровые. Горы, лес, каменистая, скудная земля. Да и той совсем мало. Кукурузы, пшеницы и риса едва хватает до весны. Пастбища только горные. Взберется повыше с дехканской отарой коз и овец пастух, может и не вернуться. Проходящая мимо банда угонит стадо с собой, а свидетеля безжалостно скинет в пропасть…

Не надеясь на свои крошечные наделы, дехкане прирабатывают на жизнь кто как может. В каждой семье свои ткачи, ковроделы. Особенно много плотников и столяров, благо леса вокруг сколько угодно. Мастерят нехитрую мебель для горожан, возят в Кабул жерди и доски. Дети собирают на продажу горные орехи. Молодежь подкармливается рыболовством и охотой. В их полудиком краю зверь пока еще непуганый, а полноводная и чистая река Кунар прямо-таки кишит рыбой.

Полностью занятые заботами о пропитании, оторванные от всякой цивилизации, забытые кабульскими властями, люди племени в прошлом были темными и невежественными. Лишь единицы из них получали доступ к миру знаний, да и те, попав в город, уже не возвращались домой. Исключение составил отец Сахеба. Закончив медресе, он всю жизнь занимался просвещением земляков, в своих проповедях учил их жить честно, чисто, достойно, ценить труд, уважать родину.

Когда 6 мая 1919 года Англия официально объявила войну Афганистану, он снарядил в поход отряд воинов своего племени и лично возглавил его. Этот отряд участвовал в решающем бою под крепостью Тал, где англичане были разбиты и вскоре начали просить о перемирии. Рядом с отцом сражался и его старший сын, 14-летний Сахеб.

После смерти отца в 1942 году Сахеб продолжил его просветительскую миссию в родном краю. Ему показалось уже мало устных проповедей, и он добился открытия первой школы в уезде Цаокей. «Как же трудно тогда это мне далось! — вспоминал он в беседе со мной. — Все — и чиновники королевской канцелярии, и губернатор провинции, и даже сотрудники министерства просвещения — первым делом спрашивали: зачем? Самое обидное, что этот же вопрос задавали наши люди — старейшины племени, отцы семейств. Они искренне не понимали, ради чего надо отрывать детей от дехканского труда, почему родители должны тратиться на покупку обуви, сносной одежды, тетрадей и карандашей для ребят…»

Но Сахеб не из тех людей, что отступают перед трудностями… Вот она, и сегодня стоит, прижавшись к высокой горе и окруженная буйным садом, их школа, которую они торжественно открывали сорок лет назад. Сколько детей выучилось здесь за эти годы! Многие из первых выпускников стали потом инженерами, врачами, офицерами афганской армии, занимают важные посты в правительственных учреждениях. Ее закончили, из нее вышли в большой мир девять сыновей Сахеба. Все они сейчас служат революции, работают на самых разных участках: учителя, государственные служащие, юристы^ партийные работники. Никто, правда, по его стопам не пошел. Ну, что ж, каждый выбирает свою судьбу сам…

Когда свершилась революция, Сахеб принял ее сердцем сразу. Ее цели — социальный прогресс, равноправие всех наций, народностей и племен, аграрная реформа, демократическая перестройка общества, просвещение народа — были ему близки и понятны. В своих выступлениях перед соплеменниками он горячо поддерживал планы и дела народной власти, разъяснял людям суть ее политики. Это было нелегкой и опасной работой. Провинция Кунар имеет довольно протяженную границу с Пакистаном. Здесь десятки труднодоступных горных переходов, тайных контрабандистских троп. Уже в первые месяцы после революции с той стороны в Афганистан стали засылаться банды контрреволюционеров, разбойничавшие в округе, жестоко каравшие всех, кто сочувствует революции. Сахебу не раз приходилось скрываться в соседних кишлаках, подолгу жить в Кабуле.

— Смутные, тяжкие были времена, пока народная власть здесь не закрепилась, — рассказывает он мне. — Сколько людей потерял наш Факиркот, какой ущерб нанесен дехканским семьям… Приходившие на постой банды отбирали у людей все ценное, вырезали скот, облагали дехкан «налогами». Сейчас в провинции стало спокойнее, граница охраняется надежней. У людей появилась жизненная уверенность. Правительство всячески подкрепляет ее. Невиданное в наших местах дело: из Кабула, из провинциального центра мы получаем минеральные удобрения, элитные семена, сельскохозяйственную технику. Кто, когда при прежних режимах так заботился о простом дехканине?..

Сахеб, как он честно признался мне, считал уже завершенным, выполненным свой жизненный долг. Все-таки восемь десятков лет… «Счастьем было уже то, что я дожил до таких перемен в нашей стране!» Но неожиданно в его судьбе стали происходить удивительные события. Сначала его вместе с двумястами других прогрессивных священнослужителей избрали делегатом Лои джирги. Затем он был выдвинут в состав высшего органа государственной власти — Революционного совета ДРА, где ему доверили высокий пост заместителя Председателя Ревсовета. А три недели спустя ему дали еще одно важное дело — руководить постоянной комиссией Революционного совета по социальным вопросам и культуре. Старик необычайно горд, но в то же время взволнован и обеспокоен: справится ли, оправдает ли такое доверие?

Прошу рассказать, что за люди в его комиссии, чем они будут заниматься. Он говорит, что состав комиссии очень представительный, в полном соответствии с требованием времени расширять социальную базу революции. Его заместитель — ректор Кабульского университета Хабиби. Секретарь комиссии — журналист, редактор журнала «Равноправные национальности» Езмоз. Среди членов — председатель Союза работников искусств ДРА, глава кабульской организации Национального отечественного фронта, врач, домохозяйка, губернатор провинции, командир отряда добровольцев — защитников революции. Восемь членов НДПА, двенадцать беспартийных…

У комиссии и ее председателя Сахеба Хака большие планы. Сфера их забот огромна: народное просвещение, специальное высшее и среднее образование, здравоохранение, культура, торговля, бытовое обслуживание, строительство жилья, благоустройство населенных пунктов… Они будут контролировать работу министерств и ведомств, местных органов, участвовать в законодательной деятельности Ревсовета и, конечно же, добиваться проведения в жизнь всех решений и указов высшего государственного органа страны как в центре, так и у себя в провинциях.

— Целый месяц провел я в Кабуле, — говорит Сахеб Хак. — Завтра возвращаюсь в Кунар. Надо поближе познакомиться с первым секретарем провинциального комитета партии, губернатором провинции. Работать дома можно только в тесном контакте. Надо подыскать помещение для приема населения. Теперь я должен помогать не только людям своего племени.

Я смотрю на его одухотворенное, как будто помолодевшее в последние дни лицо и в который раз за время своей афганской командировки думаю: как круто и неожиданно революция меняет судьбы людей, какие она открывает перед ними дороги…

ДУКАНЩИК ДЕЛАЕТ ВЫБОР

Если руководствоваться первым движением души, дуканщика Зикрию трудно представить себе убежденным сторонником революции. Лавочник, частник, торгаш… И товар выбрал особый. У других — десяток арбузов, два-три ящика винограда или хурмы, мешок с укропом и петрушкой. Дело сезонное, рисковое: не продашь, погонишься за ценой — завянет, замерзнет. А его товар ходовой и звонкий, не знающий сезонов и режимов, — часы. Ручные, настенные, кабинетные, будильники — те, что без устали тикают в каждом афганском доме, на руке каждого взрослого.

Впрочем, почему взрослого? Часы здесь — вещь престижа. Любой мальчишка, кому посчастливилось попасть в подручные к деревенскому пекарю и городскому жестянщику, свои первые деньги тратит на часики. Пусть дешевенькие, штамповка — они все равно переводят его в категорию «солидных» людей.

Прилавки афганских дуканщиков пестрят изделиями знаменитых часовых фирм, патентованными браслетами всевозможных образцов и форм. В Кабуле мне приходилось видеть миниатюрные часики на пухлой ручонке едва ли не годовалой девочки. А как-то в самолете рядом со мной сидел упитанный и сонный бородач, у которого на правой и левой руках было по хронометру из тяжелого и дорогого металла желтого цвета…

Однако вернемся к нашему герою. Представьте себе, во всех городских учреждениях отношение к Зикрие самое доброе и доверительное. Руководители Герата — первый секретарь провинциального комитета НДПА, глава провинциального совета называют его уважительно: рафик (товарищ) Яхья, часто и подолгу беседуют с ним, дают серьезные поручения. Дело в том, что Зикрия первым среди дуканщиков города вступил в члены партии, а сейчас возглавляет партячейку гератских дуканщиков, состоящую из семи человек.

В партию его привели отнюдь не хитрые расчеты делового коммерческого человека и не забота о личном благополучии и удобном будущем в новом республиканском обществе. Какое уж там благополучие! Когда сорокалетний продавец часов стал членом партии, главари душманского подполья провинции поклялись аллахом свести с ним счеты. Они увидели, сколь опасен для них поступок Зикрии, подавшего пример целому сословию частных торговцев, на которое так надеялась контрреволюция…

Яхья Зикрия вступил в партию потому, что все ее замыслы и практические дела понятны и близки его сердцу. Разве не добивается она мира и порядка в стране, счастья и справедливости для простых людей? А самого себя он всегда безоговорочно относил к этим людям. Родом он из деревни. Там до сих пор живет его родня. Во время посевной и уборки Зикрия закрывает дукан и едет помогать старикам. Да и дукан его — одно название… Глиняная мазанка, где он продает и ремонтирует подержанные часы. Вся, так сказать, прибавочная стоимость — плата за личный, сгорбивший его раньше времени труд. То же самое и его квартира — три комнатки наверху, и «Фольксваген»— допотопная колымага, купленная на распродаже. Часовщик бедного квартала…

Кто не знает, что показатель нормальной жизни на афганской земле, как и вообще на Востоке, бесперебойная работа торговли. Если шумит базар, если гостеприимно распахнуты двери магазинов, ресторанчиков, шашлычных и чайных, значит, все спокойно. Вот почему для контрреволюции одна из главных мишеней — мирные дуканщики. Запугивая их, парализуя торговлю, она как бы демонстрирует свою силу, поигрывает мускулами, доказывает самое свое существование.

Зикрия помнит, сколько раз за время, прошедшее после революции, по гератским базарам прокатывались волны душманских погромов, грабежей и насилий… Как-то к нему в дукан заявился здоровенный детина, представившийся курьером ИОА, нелегального реакционного «Исламского общества Афганистана», которым руководит находящийся в эмиграции бывший преподаватель теологии Кабульского университета Раббани. Пришелец потребовал от Зикрии большую сумму в пользу ИОА. Когда же тот отказался, незваный гость достал пистолет и всадил в Зикрию несколько пуль. Три месяца дуканщик провел в больнице.

— После этого случая я окончательно понял, что в одиночку каждый из нас ничего не добьется. Да и народная власть не может приставить ко всем дуканам по часовому. Решили создать собственные отряды самообороны. Провинциальный комитет партии поддержал нас, выдал оружие, а ответственным за работу этих отрядов назначил меня. И до нынешнего дня это мое главное партийное поручение, — говорит Зикрия.

Как рассказал мне начальник провинциального управления царандоя Мухаммед Атмар, маленькие, но дружные отряды дуканщиков оказывают большую помощь городу в борьбе с бандитизмом. Спокойнее теперь на базарах, реже стали случаи поборов, грабежи среди бела дня. Посты добровольцев действуют круглосуточно. Два раза в неделю отправляется со своим автоматом в ночнре дежурство и Зикрия. По его словам, душманы обходят их посты стороной. «Знают, что нас не возьмешь на испуг и не подкупишь».

Мы толкуем с ним после очередной двенадцатичасовой вахты в маленькой дощатой сторожке, которую они сколотили сами — две деревянные скамьи, стол и электроплитка в углу, на ней постоянно шумит чайник. В сторожке, кроме Зикрии, его товарищи по ночной «смене» — москательщик Ибрагим Хамид, мясник Абдул Гафар, зеленщик Сулейман Арбаб… Темпераментные, обстрелянные, крепко сдружившиеся люди.

Вечером у них партийное собрание. Завтра — лекция о положении женщины в социалистическом мире, через два дня — субботник по уборке базарной площади. Затем — новое ночное бдение на самом бойком перекрестке старого города с темными лабиринтами и тупиками… Я слушаю и поражаюсь. Неужели это афганские дуканщики, для которых целью жизни на протяжении сотен поколений была нажива, а первая «моральная» заповедь звучала так хрестоматийно: не обманешь — не продашь?

И да, и нет. С одной стороны, не оторвались они и не отреклись от своего призвания, от своего дела. Да и с чего? В стране, где исторически торговля составляла нерв деловой жизни, профессия дуканщика еще долго будет необходимой. С другой — мои герои — пока еще небольшая группа в сфере торговли, они сумели раньше и лучше Своих коллег увидеть и осознать прямую связь между своей судьбой и судьбой страны.

Сегодня все чаще интересы дуканщиков совпадают с интересами республики.

— Риск и убытки велики, как наверстать потерянное? — жалуется мясник Гафар. — На днях мы с братом купили в кишлаке сотню баранов. По дороге тридцать из них «реквизировали» душманы из шайки Шераги. Правда, дали «расписку». Но для чего она? Издевка и только… Вот и пришлось продать оставшееся мясо подороже. И людям плохо, и нам невесело. Теряем старых покупателей, выслушиваем горькие и, право, незаслуженные попреки.

— Каждый честный дуканщик, — вступает в разговор зеленщик Сулейман, — который продает свое, а не награбленное, не контрабандное («Есть и такие», — усмехается Зикрия), — за республику. И мы, как и наши покупатели, отчетливо видим, кто сегодня главный враг народа. Этим людям, заботящимся, конечно же, не о защите ислама, не о мусульманских традициях, а о легкой наживе, о том, чтобы в Афганистане не кончалось смутное время, не будет пощады.

— Так, — подтверждает Зикрия Яхья. — Душманов сегодня еще не сбросишь со счетов. У них сильные покровители за границей, ненавидящие нашу республику. У них — деньги и оружие. Но я сделал выбор. Афганскому народу, стремящемуся к новой жизни, к миру и счастью, нельзя навязать горе и разор. Правда на стороне народа, и он победит.

ДЕЛУ ПОМОЩНИКИ

Общеизвестно: в Афганистане нет железных дорог, водных путей. Вся экономика страны едет в нужные ей стороны на автомобильных колесах. Грузовик на любом афганском шоссе — главное действующее лицо. Как и положено ведущему персонажу, он отличается от других участников движения своим убранством. Почти каждый многотонный скороход украшен на восточный манер азиатскими пейзажами, изображениями экзотических зверей, птиц и рыб, исписан поэтическими двустишиями и цитатами из корана. К боковому зеркалу у кабины водителя обязательно привязан лисий или волчий хвост. С заднего борта чуть не до земли свисают прозрачным занавесом две-три дюжины фигурных стальных цепочек. Фантазии и красок не жалели. Передвижная художественная галерея да и только…

Любой афганец знает: такой грузовик непременно принадлежит частнику. Кто и зачем будет заниматься столь изощренным «оформлением» в государственном гараже?

Сегодня в республике насчитывается 24 тысячи грузовых машин. 17 тысяч из них — частные.

…До чего же хороши афганские ковры! Густой, насыщенный красно-черный цвет, старинный, не знающий веяний моды орнамент, ювелирная ручная работа — десятки тысяч узелков на квадратный метр, великолепная шерсть, не боящаяся столетий эксплуатации. На ковер средних размеров уходит два года работы нескольких мастериц. Когда он готов, его расстилают на проезжую дорогу перед мастерской, и целый день эту чудо-красоту безжалостно утюжат своими колесами все спешащие по своим делам машины. Потом пыль тщательно выбьют, протрут отглаженную поверхность спитым чаем, высушат ковер на солнышке, и изделие народных умельцев отправится в дальний путь, за многие тысячи километров. Ковры — важная часть афганского экспорта, старинный и надежный источник поступления иностранной валюты в казну государства.

Все афганские ковры изготовляются в кустарных мастерских, как правило, расположенных на женской половине дехканских домов. И торгуют ими в стране частники, хозяева обыкновенных дуканов, базарных лавок, а за рубежом — смешанные частно-государственные компании…

Так уж сложилось исторически, что Афганистан не имеет развитой государственной экономики. Хозяйственные отношения здесь в значительной мере носят мелкотоварный характер, зависят большей частью от предпринимателей, действующих на свой страх и риск. Доля частника в афганской промышленности — 55 процентов, в транспорте и связи — 60, в торговле — целых 90.

Частная фабрично-заводская промышленность насчитывает девять отраслей и 274 предприятия. На них выпускается очень важная для республики продукция: ткани и трикотажные изделия, обувь, посуда, моющие средства, лекарства, строительные краски, такие продовольственные товары, как мясные копчености, колбаса, сосиски. Наконец, ювелирные украшения.

Большое значение для страны имеет и кустарная промышленность. Она занимается шитьем одежды, обжигом кирпича, заготовкой дров, выпечкой хлеба, добычей поваренной соли, изготовлением мебели, бытовых металлоизделий, ремонтом телевизоров и радиоприемников, оказывает десятки других услуг населению.

Поскольку государственная промышленность в Афганистане пока молода, крупных предприятий не так уж много, проблема занятости в республике весьма остра. Частный сектор вносит солидный вклад в ее решение. В его промышленности работает свыше трехсот тысяч человек. А если присовокупить мелких торговцев (в одном Кабуле свыше двадцати тысяч лавок, где хозяин одновременно и продавец), водителей частных машин, цифра в целом по стране получается внушительная. Добавьте сюда еще водителей и грузчиков частных машин, таксистов (они почти сплошь ездят не от государства, а «от хозяина»), строителей, работающих в частных фирмах… Что говорить, многие горожане, да и жители кишлаков, зарабатывают так себе на кусок хлеба.

Строить крупную экономику в условиях необъявленной войны, многовековой хозяйственной и культурной отсталости, доставшейся республике от прежних режимов, невероятно трудно. И хотя этот процесс идет, понемногу наращивает темпы, частный сектор для нормальной жизни страны имеет немалое значение. Тем не менее эта сфера хозяйственной деятельности долго находилась, так сказать, вне пристального внимания республики. Кое-что для ее поддержания делалось, но проблем было гораздо больше, чем помощи.

Фабрично-заводские и кустарные предприятия слабо снабжались сырьем, топливом, электроэнергией, оборудованием. Для них никто не готовил квалифицированные кадры. Среди их владельцев и многочисленных ремесленников не велось практически никакой работы, направленной на то, чтобы приобщить их к заботам революции. Не было должного контроля за соблюдением закона. Это вело к недостаткам и злоупотреблениям в оплате рабочих, нарушениям правил техники безопасности, использованию труда несовершеннолетних.

Вот почему, заботясь о дальнейшем расширении социальной базы революции, НДПА и правительство ДРА принимают решительные меры для привлечения частных предпринимателей и ремесленников к активному сотрудничеству с государством. Им предоставлена возможность для участия в деятельности Национального отечественного фронта и государственных органов на самом высоком уровне. В важных документах, обнародованных в последнее время в Афганистане, говорится о том, что частную промышленность и торговлю необходимо рассматривать как составную часть единой национальной экономики и что государственные, партийные, профсоюзные органы должны оказывать им всемерную поддержку.

Знаменательный факт: в Революционный совет ДР А, правительство страны, Национальный отечественный фронт, другие общественные и государственные организации были введены наиболее видные и авторитетные представители деловых кругов. С одним из них я и беседую сегодня. Это заместитель Председателя Совета Министров ДРА Сейед Амануддин Амин. Ему 54 года. Его отец был крупным экспортером афганского каракуля. Сам Амин вот уже свыше двадцати лет связан живой пуповиной с частной и государственной текстильной промышленностью. Когда в 1984 году в республике было образовано министерство легкой промышленности и продовольствия, Амин был направлен туда на пост заместителя министра. И вот теперь новое назначение.

— Что входит в ваше ведение? — спрашиваю я.

— Министерства торговли, легкой промышленности и продовольствия, банки, госкомитет по труду и социальному обеспечению, постоянная комиссия по ценам, ЦСУ, Экономический консультативный совет, куда делегированы как представители частного сектора, так и руководители, крупные специалисты государственных учреждений и ведомств. Совет существовал и раньше, но был недостаточно активен. Сейчас ему отводится важная роль: давать оперативные и дельные рекомендации по более эффективному использованию частного сектора в экономическом и социальном развитии страны. Необходимо также создать условия для образования и нормальной работы промышленных кооперативов, центров мелкой промышленности, начать подготовку кадров для частных и кустарных предприятий, разработать систему налогов, льгот, таможенных тарифов, цен и кредитов. Важной задачей нашего «штаба» станет повышение трудовой и общественно-политической активности работающих в частном секторе людей.

— Какую реакцию в деловых кругах вызвало приглашение народной власти к более тесному сотрудничеству?

— Приведу один пример. Известный кабульский коммерсант Бабак, владелец трех фабрик — по изготовлению картонной тары, полиэтиленовых изделий и по очистке кишмиша, — находился в деловой поездке в Индии. У него было сильное желание покинуть Афганистан. Узнав о решениях Ревсовета, партии и правительства, он срочно вернулся на родину и заявил близким и друзьям, что останется дома. Мы намерены ввести его в Экономический консультативный совет.

Каждый день вот здесь, в этом кабинете, у меня бывают десять-пятнадцать предпринимателей, купцов, промышленников, ремесленников как из Кабула, так и из провинций. Все они не только горячо поддерживают новый курс, но и делятся своими соображениями, трудностями, проблемами, выступают с интересными идеями. Скажем, в столице не хватает предприятий бытового обслуживания. И вот по инициативе 25 специалистов в этой области оперативно разработана проектная документация. В соответствии с ней идет строительство первого коллективного «дома быта». А всего за 1986–1990 годы в Кабуле будет построено за счет частных владельцев около двух тысяч небольших магазинов, ресторанов и кафе, ремонтных мастерских, аптек, бань, пекарен. Архитектурно-планировочное управление города подготовило несколько типовых проектов для строительства этих предприятий, одобренных будущими застройщиками.

— Значит ли это, что развитие города станет делом частной инициативы, свободного предпринимательства?

— Конечно, нет. Речь идет о сотрудничестве, о сложении сил, которые имеются в сегодняшнем афганском обществе. Тот же Кабул и впредь будет развиваться по единому Генеральному плану, рассчитанному на период до 2005 года. В нынешней пятилетке городу выделены 6 миллиардов афгани государственных капиталовложений. На них можно будет строить жилье, крупные социальные объекты, современные инженерные сети. Частный сектор выделяет на свою программу строительства 1 миллиард афгани, освобождая при этом город от многих хлопот. Республика хочет, чтобы купец и кустарь были ее сторонниками и союзниками как в политических, так и в хозяйственных заботах. Строить новое общество, национальнодемократический Афганистан должны все его члены, все социальные слои населения. Это наше общее дело. Это объективное требование дня.

ВОЖДЬ АЧИКЗАЕВ

— Говорите громче, — предупреждает меня мой собеседник. — Стал глуховат. В последние годы довелось повоевать. Наслушался канонад.

И он заразительно смеется.

Исмат Муслим — вождь стотысячного племени ачикзаев. Ему 47 лет. Он высок и строен. Затемненные очки в изящной «профессорской» оправе никак не вяжутся с увесистым маузером на поясном ремне. Висящий около него пистолет кажется невинной игрушкой. На столе между чайником и пиалой дымящегося чая лежит стянутый с плеча автомат. Китайская пиалка маленькая, на один глоток, как и полагается на приличной чайной церемонии. Кулаки Муслима, крепко опирающиеся на стол, производят впечатление. Пожалуй, если кончатся патроны, они могут очень пригодиться в бою…

В Афганистане сложной судьбой никого не удивишь. Достаточно погнута жизнь и у Муслима. Он — выходец из военной элиты. Его отец, полковник, командовал дивизией в Газни, Пактии, был губернатором провинции, занимал высокие посты в Кабуле. И Муслим пошел по стопам отца, получил военное образование. Служил в армии в должности заместителя начальника инженерных войск, преподавал на высших военных курсах в столице. И все это — не порывая со своим племенем ачикзаев, населяющим длинную приграничную полосу под Кандагаром. По давней традиции, мужчины их семьи возглавляли это племя. После того как его отец умер, вождем ачикзаев был избран Исмат Муслим.

Часть ачикзаев издавна живет по ту сторону границы, в Пакистане. И когда авантюрист Амин начал притеснять племенных вождей и старейшин, круто ломать вековые традиции и нравы, Муслим с группой своих наиболее близких приверженцев покинул родные места и ушел к своим сородичам в Пакистан. Там он основал партию «Федаины («посвятившие себя», самоотверженные служители. — Г. У.) Афганистана». Со временем он создал крупный вооруженный отряд.

Высокообразованный волевой человек, профессиональный военный, Муслим привлек к себе внимание контрреволюционных заправил и их иностранных покровителей. Вокруг него стали виться американские, пакистанские, западногерманские, английские советники. «Племени и мне лично, — рассказывает он, — была обещана крупная материальная и военная помощь. Меня зазывали в длительные «пропагандистские» поездки в Европу и за океан. Я наотрез отказывался хотя бы ненадолго покинуть свою землю. Интересы ачикзаев были для меня превыше всего…»

Но вот в Афганистане наступили иные времена. Начался трудный и длительный процесс консолидации общества вокруг НДПА, правительства республики. Многие люди, не сразу принявшие революцию или разошедшиеся с нею, осознали правоту ее целей и действий, встали в строй ее борцов.

Не мог остаться равнодушным к переменам на родной земле и такой человек, как Исмат Муслим. «Афганистан — многонациональное государство, — продолжал он свой рассказ. — В нем прочно укоренились племенные отношения.

И вот мы слышим: демократическая республика провозглашает равенство всех наций и народностей. Мы слышим слова в поддержку самостоятельности племен, уважения их обычаев, призыв к их тесному сотрудничеству с народной властью. В далекие кишлаки приходят из Кабула врачи и учителя, караваны с одеждой и хлебом. Кто это видел раньше?»

Совсем к другому призывали Муслима и других вождей племен иностранные «советники». «Не поддавайтесь уговорам нового режима!», «Истребляйте его агентов!», «Вытравливайте красную опасность!»…

— Они хотели бы установить в Афганистане реакционный режим. Они хотели бы расколоть нашу страну. Вы знаете, — с возмущением говорит Муслим, — что уже произведен «раздел» нашей страны между контрреволюционными партиями и их заправилами? Север республики обещан «инженеру» Гульбуддину, лидеру ИПА — «Исламской партии Афганистана». Кабул и провинция Лагман «отданы» недавнему председателю ИСАМ — «Исламского союза афганских муджахиддинов» «профессору» Сайяфу. Кандагар со всеми его окрестностями, включая земли ачикзаев, «подарен» моулави Халесу, лидеру ИПА-2. И так далее. Неясно только, что останется самому афганскому народу…

И вот пришел час, когда Исмат Муслим решительно порвал всякие контакты с реакционной эмиграцией и ее чужеземными покровителями и вступил в переговоры с представителями народной власти. Они закончились полным согласием сторон. Отряду Муслима была официально поручена охрана всех ачикзайских селений, а также крупного участка афганско-пакистанской границы протяженностью в 130 километров. Как добровольцы-пограничники, или по-здешнему малиши, воины отряда получают от правительства регулярное жалованье и пищевое довольствие. Остальные ачикзаи ведут традиционный образ жизни: сеют пшеницу, пасут скот.

— Что удалось сделать вам, вашему отряду? — спрашиваю я у Муслима. Мы беседуем с ним в крошечной гостинице под Кандагаром, куда он прибыл специально для встречи с советским журналистом.

«За последние полгода было устроено свыше двадцати успешных засад на пути у вооруженных банд, пробиравшихся из Пакистана в Афганистан, уничтожено несколько сот душманов, захвачено пять главарей крупных шаек. Мы взяли шесть караванов с оружием».

Примеру Муслима последовали несколько вождей других пуштунских племен, живущих по соседству. На Высшей джирге (совете) приграничных племен, проходившей в Кабуле, они дали торжественное обещание оказывать поддержку правительству республики, ее вооруженным силам, и прежде всего погранвойскам, в их действиях по пресечению проникновения в страну вооруженной контрреволюции. Сейчас эти племена создают свой объединенный полк малишей, который вместе с отрядом Муслима будет охранять тут границу.

Так уж получилось, что о Муслиме, воине по семейной традиции, по образованию, по всей его судьбе, я услышал впервые в связи с сугубо мирными делами. Министр ирригации ДРА Ахмад Шах Сурхаби как-то рассказал мне о переменах, происходящих на родине Муслима. В Спинбулдаке, «столице» ачикзаев, всегда было плохо с водой. Поэтому часть земель не возделывалась, скот приходилось гонять на водопой за тридевять земель. Да и питьевую воду привозили издалека. Воспользовавшись своим очередным приездом в Кабул, Муслим сделал все, чтобы в короткий срок ачикзаям было направлено оборудование. Вскоре были пробурены две мощные скважины; проект предусматривает создание еще восемнадцати…

В Кабуле говорят: Муслим не человек, а мотор. Этот «мотор» привел в движение социальное строительство в кишлаках ачикзаев. Построены две новые школы, медпункт, базар с десятками дуканов (лавок). Ремонтируются дороги, восстанавливаются арыки. «Вот чем бы мне заниматься, а не воевать, — невесело замечает Муслим. — Да только пока не дают… Но мы, конечно, понимаем, что сейчас, когда у республики так много врагов, защита ее рубежей — самое главное дело. О нем прежде всего и думаем».

За годы моей работы в Афганистане мне довелось познакомиться со многими людьми, чьи судьбы схожи с судьбой Муслима. Хорошо помню мартовскую джиргу 1983 года, когда в здании Национального отечественного фронта собралось около трехсот бывших руководителей душманских отрядов, принявших под воздействием революции нелегкое для себя решение: начать новую жизнь, стать защитниками, а не врагами республики. В том же году и в том же зале 16–17 ноября собралось свыше четырехсот государственных и общественных деятелей прошлых лет: бывших депутатов парламента, министров, представителей старого офицерского корпуса. Со всей страны съехались они в Кабул, чтобы выразить свою поддержку народному правительству, определить свое место в новой жизни.

Огромный резонанс в стране вызвали Лоя джирга (высший совет) ДРА и джирга племен 1985 года. Их участники, свыше шести тысяч человек, представители практически всех слоев афганского общества, обратились к нации с призывом сделать все для обеспечения прочного мира и безопасности в республике, для развития национально-демократической революции.

Глава 3

РУКУ НА ДРУЖБУ

НАЧАЛО ПУТИ

В марте 1983 года в министерство просвещения ДРА пришел новый министр Абдул Самад Каюми. А два месяца спустя в Кабул из Москвы приехал новый руководитель группы советских специалистов при этом министерстве Евгений Петрович Белозерцев. Советник. Или, как говорят в Афганистане, — «мушавер».

К своему сотрудничеству в столь важном для Афганистана деле, к своей большой личной дружбе, выросшей в общих заботах, они шли разными путями. Каюми никогда не был педагогом. Закончив Кабульский политехнический институт, он работал на заводе азотных удобрений в городе Мазари-Шарифе, где прошел путь от сменного инженера до директора предприятия. Затем его отозвали в Кабул, где он стал генеральным председателем управления местных органов власти ДРА. И вот год спустя новое назначение, в совершенно неведомую, если не считать школьных лет, область. «Ничего, — утешали его в ЦК НДПА, — ты способный организатор, тебе всего 36 лет. Быстро войдешь в курс».

Белозерцев — педагог профессиональный. В 1963 году он закончил пединститут в городе Ельце на Орловщине. Получив диплом, добился путевки в Магадан. В Магадане работал в знаменитой традициями средней школе № 1, первом каменном здании города. Вел уроки труда, преподавал физику, был заместителем директора по воспитательной работе. Затем участвовал в создании пионерского лагеря ЦК ВЛКСМ «Орленок». Аспирантура Академии педагогических наук… Высшая комсомольская школа при ЦК ВЛКСМ… Наконец, Министерство просвещения СССР, где Евгений Петрович был заместителем начальника управления подготовки педагогических кадров. Оттуда его и командировали в Афганистан.

Предшественникам Каюми и Белозерцева было очень тяжело. До революции Афганистан считался одной из самых отсталых стран в области просвещения. Число неграмотных здесь превышало 90 процентов населения…

Прежде чем ставить перед собой конкретные задачи, Каюми и Белозерцев решили четко выяснить, с какой точки отсчета они начинают. То есть сколько в стране школ, сколько учителей, сколько детей школьного возраста. Статистические учреждения, Госплан, губернаторы провинций, международные организации называли разные цифры, сильно расходящиеся между собою.

Министр и его советник с другими сотрудниками аппарата побывали в шести провинциях, тщательно изучив отчеты из остальных двадцати четырех. В Госплане и ЦСУ решили перепроверить их сведения и направили на места свои комиссии. Выяснилось: министерство просвещения дает предельно объективную картину…

В первые годы после революции афганские органы просвещения при поддержке Народно-демократической партии и правительства успели лишь обозначить политические ориентиры своей деятельности. Были приняты два декрета Революционного совета ДРА: 26-й — о реорганизации системы просвещения и 28-й — о ликвидации неграмотности. С помощью советских специалистов начались разработки и внедрение в начальных классах новых школьных программ. Были составлены новые учебники вместо прежних, не только примитивных, слабых по содержанию и устаревших, но нередко и реакционных, антидемократичных.

Одновременно надо было браться за проблемы, которые не решались в стране десятилетиями. Острая нехватка учителей, особенно в глубинных кишлаках и уездах, где порой на сотни километров вокруг не было ни одного грамотного человека… Пренебрежение к образованию как таковому, царившее во многих не только сельских, но и городских семьях… Резко отрицательное отношение к обучению девочек… Сильный недостаток школьных зданий, усугубившийся в ходе необъявленной войны: как Кабульский политехнический институт, так и скромная сельская школа были в числе главных мишеней контрреволюции…

Слушаю взволнованный рассказ министра и его советника и вспоминаю скромную школьную стройку в белуджском поселке под Кандагаром, затеянную местным племенем белуджей на свои деньги. Оказывается, оба моих собеседника прекрасно осведомлены о ее судьбе. Школу выстроили за месяц. Министерство оплатило племени его расходы и взяло все дальнейшие заботы на себя. Вот уже три года все здешние дети («Так бы в целом по стране!» — вздыхает министр) занимаются под опекой кандагарских учителей в ее пятнадцати классных помещениях…

Легко сказать: новые программы, новые учебники… А одних учебников — свыше ста. Кому их писать? Создали в министерстве департамент подготовки учебной литературы, во главе его поставили детского писателя Нурани. Чтобы показать пример другим, он взялся за учебник «Человек и природа». «Надо рассказать в нем детям начальной школы, — объяснял ему Белозерцев, — что есть их дом, их улица, их селение, но существуют еще и страна, мир, отношения между людьми, человеком и природой, идут социальные процессы». Выписали из Москвы прекрасную книгу писателя Дмитриева «Большой дом человечества», собрали гору дополнительного материала. Учебник рождался трудно. Наконец, направили автора в командировку в СССР, попросили Союз писателей помочь ему. И сейчас работа подходит к концу.

Трудности тут понятны: рождалась новая школьная дисциплина, призванная дать детям материалистический взгляд на окружающий мир… Поэтому, когда зашла речь об учебнике по военно-патриотическому воспитанию, решили не спешить. Тоже нелегкие вопросы: что такое родина, кто ее друзья и враги, почему и как надо защищать революцию…

Потенциальному автору, сотруднику министерства обороны ДРА подполковнику Джуме предложили подготовить и прочесть в одном из лицеев Кабула полный годичный курс нового предмета. На первое занятие, где присутствовал и Белозерцев, он пришел в парадной форме. Наглаженный, начищенный мундир, боевые награды, золотые эполеты, великолепная выправка… Эффект колоссальный. Что ни говори, и впрямь — по одежке встречают… Но и провожали в конце учебного года: полный триумф!

А учебник — старшеклассники по нему занимаются уже второй год.

Революция ведет сражения сразу на многих и многих фронтах. Для просвещения в такой стране это, наверное, особенно характерно. Кроме, так сказать, регулярной школы, им предстояло организовать масштабный ликбез для страны. Начали с десятков и сотен, перешли к тысячам курсов по всей республике. Агитировали учиться всех: женщин, стариков, кормильцев больших семей. К преподаванию привлекали кого только можно, чаще всего старшеклассников — активистов ДОМА — Демократической организации молодежи Афганистана. Сейчас в стране 20 тысяч таких курсов, рассчитанных на девятимесячный цикл. Одновременно на них занимаются 400 тысяч человек. А всего на них научились читать и писать более 1 миллиона 600 тысяч афганцев. Координирует работу по ликбезу в республике национальная комиссия во главе с Председателем Правительства ДРА товарищем Кештмандом.

Когда Белозерцев приехал в Афганистан, пионерская организация делала первые шаги. Сейчас в стране 5 домов пионеров, 5 пионерских лагерей. Ежегодно сотни афганских мальчишек и девчонок проводят лето в гостях у своих советских сверстников, вместе с ними поют у костров, ходят в дальние походы, играют в любимые детские игры.

Быстро растет число детских садов. Три года назад их было 24, сегодня 130. Раньше в Афганистане было мало работающих женщин, сейчас их все больше и больше. И министерство стало ставить перед крупными ведомствами такой вопрос: не надо надеяться только на нас, стройте свои детские учреждения. В последние год-полтора многие заводы и фабрики, министерства и другие центральные учреждения открыли свои детские сады.

Впервые просвещение как целая отрасль подготовило свою пятилетку на 1986–1990 годы. Задачи выдвинуты ясные и реальные. Сейчас в стране учатся 700 тысяч детей. К концу пятилетки будет 1110 тысяч школьников. Запланировано построить 64 новые школы и восстановить 150 старых. Начнется активное оснащение школ учебным оборудованием и партами (на цементном и глиняном полу школьники сидят не только в селениях, но и в городах, поэтому и каникулы здесь проходят в зимние месяцы). Закончится переход всех учащихся на новые учебники и программы…

Глубоким следом осталась афганская командировка Белозерцева не только в делах и заботах министерства, но и в его личной судьбе. Когда я попросил Евгения Петровича вспомнить какой-нибудь особенно яркий эпизод, он рассказал мне такую историю:

— Было это в первые недели моего пребывания в Афганистане. Мы с министром тогда считали школы и учеников на севере страны. В одном из кишлаков, на окраине, стоял крошечный гарнизон советских воинов. Пока мы жили здесь, я наблюдал, как один солдат каждый вечер любовно поливал молодое деревце у входных ворот. Познакомились. Оказалось, что этот паренек из Белоруссии в первые же дни службы посадил здесь дерево и решил выходить его. Климат там жаркий…

Я похвалил его и пожаловался: а вот у меня ничего не получается. Хотели с министром в этом кишлаке вновь открыть школу, но учительница молоденькая, боится. Ее предшественника убили душманы. Солдат мне отвечает: дело, думаю, поправимое.

На другой день за министром и мной приезжает на «козлике» советский майор: «Пожалуйста в школу». А там полно детей, принаряженная учительница. А возле школы врытый в землю танк. Пушка его повернута к горной тропе, по которой в кишлак спускались бандиты. «Отныне будем защищать школу как самый важный объект, — заверил майор. — Сегодня дать афганским ребятишкам знания — это же как судьбу в подарок!»

Белозерцев следит за «своей» школой внимательно. Все эти годы она работает отлично.

ПО ЗАКОНАМ ДРУЖБЫ

Мы встретились в полуденный час в пустыне Гауди, где наш вертолет, требовавший небольшой починки, сделал короткую остановку.

Ртуть бортового термометра тут же полезла вверх и остановилась на отметке плюс 56 градусов. Безжалостно синее небо, где уже три месяца не появлялось ни одного белого перышка, знойное, равнодушно-стеклянное марево над песками, сами эти нескончаемые пески, глубокие, сыпучие, — все было прокалено лучами солнца, словно навечно замершего в зените.

Здесь-то на нас и вышел небольшой караван кучи, животноводов-кочевников, перегонявших своих овец на горные пастбища. Их предводитель, высокий сухощавый пуштун в темной чалме, приблизился к нам и, с трудом двигая обложенным языком, произнес одно лишь слово: «Пить!».

Разделив между своими людьми две пятилитровые канистры воды, подаренные командиром вертолета, он рассказал нам, что караван уже восьмой день находится в пути. За это время они выпили все свои запасы. По дороге им встретились три колодца, но два из них пересохли. За последние дни в отаре пало больше ста овец.

— Через несколько часов выйдете к реке Гильменд, — махнул рукою на север командир вертолета.

— Знаем, — устало промолвил пуштун. — Потому и решили добираться до нее в дневное время. Перед этим шли только по ночам, иначе так бы и остались в песках…

Вернувшись в Кабул, я заглянул к своему старому другу — руководителю группы наших советников и специалистов в министерстве ирригации Аркадию Петровичу Василенко и поведал ему эту историю. «Да, афганским кучи пока нелегко, — сказал он. — Но ситуация меняется. Посмотрите-ка этот документ. Он подписан в 1983 году».

Поскольку речь идет о миллионах кочевников-животноводов, приведу название документа полностью: «Соглашение между правительством ДРА и правительством СССР об оказании Афганистану технического содействия в бурении артезианских скважин и сооружении колодцев в южных и юго-западных районах страны». За эти годы будут пробурены десятки мощных скважин и шахтных колодцев. Пастбища и караванные пути общей площадью 1,8 миллиона гектаров получат надежные, неиссякаемые источники воды. Осуществляя намеченную программу, говорится в соглашении, советские организации проведут проектно-изыскательские работы, поставят оборудование и материалы, командируют своих специалистов в ДРА и примут в СССР афганских граждан для производственно-технического обучения.

…Аркадий Петрович Василенко, один из инициаторов и вдохновителей этого плана, — давний друг и помощник афганских дехкан. Многие советско-афганские проекты сотрудничества в области ирригации прошли через его руки и сердце. Тропою дружбы ирригаторов двух стран прошагал и его отец Петр Степанович Василенко, старый среднеазиатский инженер — «мираб», строивший в свое время Большой Ферганский, Ташкентский, Большой Чуйский и многие другие каналы и водохранилища, поднимавший к жизни Голодную степь. Вместе с ним по всем этим стройкам кочевал и его сын, сначала школьник, потом студент Ташкентского института инженеров ирригации и механизации сельского хозяйства.

В 1961 году старший и младший Василенко встретились в Афганистане. Петр Степанович был главным советским специалистом на строительстве ирригационной системы «Сарде», давшей воду восьми тысячам гектаров земли. Аркадий Петрович работал главным инженером проекта на строительстве Джелалабадского ирригационного комплекса (ДИК), рассчитанного на орошение 24 тысяч гектаров. За три долгосрочные афганские командировки ему довелось поработать на всех главных ирригационных системах страны. Он досконально узнал историю, характер и возможности каждой здешней реки, каждого озера.

Хорошо помню, как в начале нашего знакомства он взволнованно рассказывал мне о природных особенностях страны. «Горы, пустыни, засушливый климат… Годовое количество осадков от 100 миллиметров на юге до 250 на севере. В большинстве своем дехканские поля испытывают хронический недостаток воды. В то же время Афганистан располагает весьма солидными водными ресурсами. Вовлечь их в хозяйственный оборот — важнейшая экономическая и политическая задача. Вот почему так велика здесь сегодня роль мелиораторов».

Надо сказать, что даже после Апрельской революции в республике не все хорошо понимали, казалось бы, естественную и нерасторжимую связь между землей и водой. На первом этапе аграрной реформы среди бедноты распределялись только земельные наделы, принадлежавшие в прошлом кулакам. Общинные же арыки, а порой и целые местные оросительные системы оставались под властью и влиянием богатеев, по-прежнему наживавшихся на поливе.

А. П. Василенко, бывший в ту пору одним из главных советских специалистов и советников по ирригации, прилагал все свои усилия, использовал весь свой авторитет, чтобы в корне изменить отношение к водным делам в республике. В январе 1982 года Революционный совет ДР А принял важный декрет о воде. В нем было провозглашено, что вода отныне становится в Афганистане всенародным достоянием. Она должна распределяться бесплатно и справедливо. Для управления общинными каналами и арыками будут создаваться кишлачные комитеты водопользователей, избираемые демократическим путем.

В мае того же года было образовано самостоятельное министерство ирригации ДРА с широкими правами и полномочиями. В его ведение были переданы большие средства, закуплены современные бульдозеры, скреперы, экскаваторы, грузовики. На местах стали создаваться провинциальные органы водного хозяйства. По разнарядке министерства в учебные заведения Советского Союза и других социалистических стран были отправлены за получением специальных знаний сотни молодых афганцев.

Во всех этих делах Аркадий Петрович принимал самое непосредственное участие, а нередко был и их основным инициатором. Он назубок помнил имена всех толковых инженеров воды, работающих где-то в глубинке, порой даже не по специальности, знал их заслуги, их возможности, мог порекомендовать их ответственно и авторитетно. Он искренне радовался, когда на пост министра новой отрасли — ирригации — ЦК Народно-демократической партии Афганистана предложил кандидатуру Ахмад Шаха Сурхаби…

— Можно показать на примере вашей отрасли, как Советский Союз вообще помогает Афганистану? — спрашиваю я товарища Сурхаби.

— Скажу вам от всей души, что не только мы, но и наши внуки будут благодарны Советскому Союзу и КПСС за то, что они делают для нас. Если бы не помощь вашей страны, наша отрасль вообще не могла бы существовать. А без воды в Афганистане никуда.

Так вот, как только было создано наше министерство, СССР предоставил нам на выгодных условиях долгосрочного кредита тракторы, самосвалы, автокраны, скреперы. Эти машины работают уже в 29 провинциях Афганистана. Раньше дехканам давали технику в аренду феодалы на кабальных условиях. Сейчас арыки и каналы чистят и ремонтируют созданные на местах отряды мелиораторов, оснащенные советской техникой.

Советская помощь всесторонняя. Расскажу одну историю. В засушливой провинции Нимруз мы построили канал. Но воду туда из реки Гильменд надо было гнать мощными насосами. Обратились к советским товарищам. Наши коллеги из СССР выделили нам эти насосы из своих фондов, поделились по-братски, доставили их в Кабул.

Встал вопрос, как переправить их из Кабула в провинциальный центр, город Зарандж. Требовались они срочно. А техника эта тяжелая, простыми самолетами везти невозможно. Вновь просим помощи у советских друзей.

Нам говорят: «Хорошо, бесплатно доставим насосы на АН-12. Аэродром есть?»

Откуда быть в таком захолустье современному аэродрому? Построили мы, как могли, примитивную посадочную полосу. Все надежды на мастерство летчиков. Что вы думаете — не подвели. Дважды в день прилетал из Кабула в Зарандж тяжелый АН-12 в сопровождении АН-26. Сначала садился более легкий, потом по его сигналу — грузовой великан. За неделю насосы были на месте, а осенью орошенные земли Нимруза дали уже урожай, первый за последние двести лет…

Сейчас в СССР учатся десять тысяч афганцев — в вузах, техникумах, ПТУ, на различных курсах, в школах-интернатах, в аспирантуре. 90 процентов технических кадров нашего министерства получили образование либо в СССР, либо в учебных заведениях ДРА, созданных с помощью Советского Союза, таких, как Кабульский политехнический институт. Все эти специалисты не только обрели хорошие знания, но и приобщились к новому мировоззрению.

— Характерно, что советские педагоги стремятся воспитывать у нас патриотизм, любовь к Афганистану, — говорит товарищ Сурхаби. — Замечу, что многие из моих сородичей, учившихся в США и других западных странах, впоследствии меньше всего думали о своей стране, оставались после учебы там, стремились разбогатеть.

Сейчас в области ирригации работают свыше пятидесяти советских специалистов. В Кабуле группы проектирования, строительства, эксплуатации. И небольшие группы на самых важных объектах в провинциях. С их помощью водное дело в Афганистане быстро встает на ноги. В этой пятилетке, 1986–1990 годах, мы ежегодно восстанавливаем, приводим в порядок местные оросительные системы для полива земельных угодий площадью в 500 тысяч гектаров. Да еще хотим ввести в строй 10 тысяч гектаров земель нового орошения. Планы большие, но мы смело смотрим вперед, знаем, что рядом с нами всегда плечо друга.

РУССКИЙ ХЛЕБ

В толпе прохожих, с рассветом заполняющих улицы Кабула, сразу обращаешь внимание на разносчиков утреннего хлеба. С огромными подносами на голове, где лежат в чистой тряпице несколько десятков продолговатых горячих лепешек, они направляются к шашлычным, ресторанчикам, бензоколонкам и даже к зданиям государственных учреждений, где старички-курьеры уж заваривают первые чайники черного и зеленого чая для сотрудников и посетителей.

Хлеб для афганца — повседневная и основная еда. Один мой кабульский знакомый, учитель-филолог Мухамед Акбар, рассказал мне, что его семья из десяти человек съедает за завтраком полтора, за обедом — четыре, а за ужином три килограмма хлеба. Ничего удивительного. Мясо здесь всегда было дорого, средней семье оно доступно не чаще чем раз в неделю. Рыбы, как и молочных продуктов, почти нет. Фрукты, виноград в изобилии и дешевы только летом. Вот и приходится полагаться на простые и традиционные продукты: картофель, свеклу, лук, редиску да прочую нехитрую зелень, чай и сахар, ну и, конечно, — хлеб.

На афганский стол хлеб, или по-здешнему нан, издавна попадал из нан-тандурй. Это вкопанная в землю печь из обожженной глины, главная принадлежность каждой кустарной пекарни, нан-вай. В одной нан-ваи работают обычно пять-шесть человек, хозяин и его родственники. Они обслуживают несколько окрестных кварталов.

Мне не раз приходилось наблюдать, как пекарь ловко хватает раскатанные в виде продолговатого блина будущие лепешки и пришлепывает их к раскаленной внутренней стенке тандури. В его руках всего два инструмента — мокрая ватная подушечка, спасающая от ожога при погружении лепешки в печь, да длинный железный крюк, с помощью которого готовый хлеб вытаскивается наружу. От постоянного жара, пышущего со дна печи, глаза пекаря всегда воспалены, лицо и руки закопчены. Но ему некогда даже подумать об этом. Хлеб на мгновенье нельзя оставить без призора, горелый никто не купит. Быстро снуют руки мастера. Раз лепешка, два лепешка, и вот на специальном подносе уже аппетитно и благоухающе высится горка свежеиспеченного хлеба.

Что говорить, горячие, только что из нан-ваи, лепешки очень хороши: хоть с чаем, хоть с арбузом, хоть с похлебкой. Захочется шашлыка, в ближайшей шашлычной завернут тебе пряные, сочные кусочки мяса вместе с зеленью прямо в лепешку. До самого дома она сохранит тепло да еще пропитается ароматом и соком нежной баранины (как тут не вспомнить находчивого Ходжу Насреддина!). Зато назавтра лепешка значительно теряет во вкусе, становится пресной, серой на вид. Последнее, впрочем, легко объясняется. Хозяева нан-ваи — люди экономные и покупают не белую, а более грубую, серую муку. Она значительно дешевле.

У хлеба из нан-ваи есть и еще один существенный недостаток. Маленькие пекарни принадлежат не государству, а частным хозяевам. Они диктуют цену — и немалую! — готовой продукции. Поэтому многие кабульцы, любящие традиционные афганские лепешки, приходят в нан-ваи со своей мукой (ее, как и сахар, все трудящиеся города покупают в специальных государственных магазинах по твердым, низким ценам). Такая лепешка обходится потребителю в два-три раза дешевле.

Есть люди, даже в городе, которые пекут хлеб у себя дома. К ним относится и семья уже известного вам Мухамеда Акбара. «Во-первых, все домашнее гораздо вкуснее, а, во-вторых, я, единственный работник в нашем доме, просто бы не смог прокормить своих ближних «с базара», — объяснил мне причину старый учитель.

И тут я подхожу к теме «русского хлеба» в Кабуле. Речь пойдет о знаменитом в стране кабульском хлебозаводе, первой ласточке афганской хлебопекарной промышленности. Именно промышленности, а не традиционного, кустарного производства.

Тридцать семь лет назад Афганистан обратился к своему северному соседу, Советскому Союзу, с просьбой о помощи в строительстве хлебозавода, двух элеваторов и мельницы. Нужда в этих объектах была огромная. Жаркое афганское лето часто «снимало урожай» раньше крестьянина. Значит, надо всегда иметь запас. Но и в урожайные годы из-за отсутствия мощных современных хранилищ значительная часть зерна терялась. Перебои в снабжении хлебом и мукой были в центре страны хроническими.

Просьба дружественной страны была воспринята у нас с пониманием. Советский Союз выделил на постройку этих объектов и закупку для них оборудования кредит в 3,5 миллиона долларов и взял на себя большую часть забот по созданию всего комплекса, вплоть до подготовки специалистов. Это было первое крупное соглашение в истории афгано-советского экономического сотрудничества.

В 1957 году кабульский хлебозавод вошел в строй. С тех пор и до сегодняшнего дня специализированные магазины города несколько раз в сутки получают крупные партии еще горячих, румяных, с поджаристой корочкой, буханок белого хлеба. Хотя он и выпекается из белейшей муки высших сортов, хлеб этот значительно дешевле, чем из частных нан-ваи. Ведь для его производства требуется гораздо меньше человеческого труда, все технологические процессы здесь механизированы.

Одновременно с хлебозаводом вошли в строй два элеватора мощностью по 20 тысяч тонн зерна каждый (до этого зерно хранилось в примитивных каменных сарайчиках) и мельница производительностью 60 тонн муки в сутки. Все это помогло организовать бесперебойное снабжение жителей афганской столицы таким важным продуктом, как хлеб.

Кабульский хлебозавод стал первой ласточкой хлебопекарной промышленности Афганистана. Вслед за ним такие же комплексы стали появляться и в других городах страны. Все они строились с активным участием советских специалистов, по нашим проектам, с нашей технической и экономической помощью. Последний такой хлебокомбинат сооружен на севере республики, в городе Мазари-Шарифе. Я побывал в его новеньких, чистых и просторных цехах накануне пуска этого предприятия в строй.

Не стоял на месте все эти годы и первенец «русского хлеба». Население Кабула быстро растет, сегодня оно приближается уже к 2 миллионам человек (в пятидесятых годах было четыреста тысяч). Поэтому построена и действует вторая очередь столичного хлебокомбината. Одновременно в городе расширилась сеть булочных.

Интересно, что, заполучив столь мощный, надежно и эффективно работающий хлебозавод, Кабул отнюдь не спешит расстаться со старыми нан-ваи. Мэр города Абдиани рассказывал мне, что, во-первых, было бы неправильно круто ломать национальные традиции и лишать людей лепешки из нантандури. Ведь многие века она была обязательной частью трапезы каждого афганца. А, во-вторых, маленькие пекарни, которых в столице насчитывается свыше сотни, — серьезный помощник в производстве хлеба для горожан.

Так они и соседствуют на столах жителей Кабула — старинная лепешка и современный белый хлеб. Что лучше? Вопрос кощунственный, хлеб «хуже» не существует. И все же, когда я знаю, что уличный продавец сигарет, десятилетний Ахмад, на свой скромный заработок может лепешкой лишь заморить червяка, а хлебом Наесться досыта, на сердце у меня становится теплее.

ТОЧНЫЙ АДРЕС

Его первый рабочий день в столичном муниципалитете подходил к концу. Голова разбухла от калейдоскопа новых фактов, имен, цифр, впечатлений. Толстая записная тетрадь была почти наполовину испещрена заметками. Бобровников разрешил переводчице собираться домой, налил себе — которую за день? — чашку зеленого чая. И тут же спохватился:

— Да, а я не спросил ваш адрес? Случись срочное дело, как вас найти?

— Недалеко от бани в Старом городе. Рядом с лавкой, где продаются чапаны — полосатые халаты. Это легко, она единственная на весь Кабул. Дом с железной калиткой. То есть не тот, где лавка, а наш.

— Что-то очень сложно. Да вы назовите улицу и номер дома!

— Но она никак не называется. И номера нет. В Кабуле так почти повсюду.

«Боже мой, — пронеслось в голове у Бобровникова. — Но как же тогда работает почта? Как находят друг друга люди? Учреждения?»

— Нет, вы, должно быть, шутите? — со слабой надеждой посмотрел он на переводчицу. — Есть же адрес у нашего муниципалитета? Каждый день столько бумаг поступает…

— И у нас нет адреса. На почтовых отправлениях написано: Кабульский муниципалитет. Все знают, где он находится. Изредка кто-нибудь припишет: «Дех афгана» — «Афганский кишлак». Так наш квартал называется. А у самой улицы имени нет. И номера дома, конечно.

Разговор этот происходил 2 сентября 1985 года, когда Эдуард Николаевич Бобровников только приступил к своим обязанностям советника при городском муниципалитете. Многое, если не все, было для него тогда необычным, хотя перед отъездом из Москвы его предупреждали, что специфики и экзотики на новой работе он встретит немало. И разве не столкнулся он с этой спецификой уже по дороге из аэропорта, когда увидел, что по прекрасному, прямому, как стрела, проспекту движутся отары овец голов по двадцать — тридцать, неспешно шагают, покачивая горбами, верблюды? «Не удивляйтесь, — улыбнулся сидящий с ним в машине мэр города Абдиани. — У нас возле центральной площади, где проходят праздничные парады и демонстрации, целый городок кочевников, десятки палаток».

Или их квартал, Дех афгана… Рядом с современными зданиями муниципалитета, Министерства просвещения, строящимся, первым в Кабуле, небоскребом Министерства связи — целое скопище, многоходовый муравейник глиняных мазанок с дырами вместо окон и дверей. Женился старший сын — сооружает над или под отцовской хижиной свою. Завел семью следующий — расстраивает вширь, ввысь и вкось выделенный ему балкон «фамильного дома». Самостийно, без всякого, разумеется, проекта, без ведома пожарной и санитарной службы. В самом центре города улицы изгибаются кривым коленом, вгрызаются туннелями в землю, взбираются чуть не вертикально по крутому боку горы. Никакой городской дисциплины, многие мазанки вырастают буквально за ночь, хорошо если вдоль, а то и поперек такой улицы… Естественно, у этих строений нет будущего, они обречены на снос, но когда дойдут до них руки и куда деть их обитателей?

…Советские специалисты, приезжающие по просьбе Афганистана для оказания помощи в развитии страны, как правило, обладают немалым житейским и деловым опытом. Эдуарду Николаевичу 45 лет. Детство и юность он провел в Донецке, там же закончил с отличием металлургический техникум. После службы в армии поступил в Московский инженерно-строительный институт Куйбышева, да так и остался москвичом. Работал прорабом, строил и жилье, и промышленные, и культурные объекты, несколько лет был заместителем председателя исполкома Дзержинского райсовета. Еще до начала Олимпийских игр в Москве принял в качестве генерального директора знаменитый спорткомплекс «Олимпийский» на проспекте Мира, достраивал, а потом обживал его.

В Кабул он прибыл в особую для города пору, когда полным ходом началась реализация генплана столицы, рассчитанного до 2005 года, когда его авторы — московские проектировщики вместе со своими афганскими коллегами — принялись за планировку всех одиннадцати кабульских районов и городского центра. Большие перемены ожидались и в самом муниципалитете. Еще до второй половины 1980 года он находился в системе Министерства внутренних дел ДРА. Его деятельность ограничивалась административнополицейскими функциями, сбором налогов и поддержанием минимального санитарного порядка. В восьмидесятые годы многое изменилось, но по-прежнему муниципалитет оставался административным, а не выборным органом и по этой причине не мог опираться на хозяйственные кадры и трудовые коллективы министерств, ведомств, предприятий, расположенных в столице. Летом и осенью 1985 года впервые в истории города состоялись выборы в местную джиргу (совет). Кабульцы направили туда 95 своих представителей.

19 сентября, когда Бобровников был уже кабульцем «со стажем», состоялась первая сессия нового совета, где был избран ее исполком: мэр, его заместители, секретарь и пятнадцать членов. Среди них — представители трудящихся, торговцев, духовенства, партийные и профсоюзные работники, деятели культуры… Отныне этому штабу предстояло вершить судьбы большого города, думать о его будущем.

Я встретился с Бобровниковым спустя восемь месяцев после той сессии, и мой первый вопрос к нему был вполне естественным: что изменилось за это время в жизни города? Чем и как проявили себя совет и исполком?

«Мы стали на семь порядков выше — и по своим правам, и по своим обязанностям, и по самому содержанию нашей работы. Поднимаем такую целину, которую не трогали веками. К примеру, только что у нас прошло заседание исполкома. На нем обсуждался вопрос о наименовании улиц и нумерации домов в Кабуле. С этой целью создана городская комиссия во главе с первым заместителем мэра, вернее, председателя исполкома. Туда вошли представители академии наук ДРА, министерства связи, милиции, других организаций. Определен принцип: улицы, площади, переулки, проезды будут называться в честь выдающихся событий в истории Афганистана, национальных героев страны, крупных писателей, ученых, общественных деятелей прошлого и наших современников — тех, кто отдал свою жизнь за революцию.

В Кабуле не останется безадресных уголков, и почтальон не сойдет с ума, разыскивая, «где эта улица, где этот дом». Исполком уже заказал Джангалакскому авторемонтному заводу 200 тысяч табличек с номерами домов. Всю работу хотим завершить к будущему афганскому году, то есть к 21 марта 1987 года по нашему календарю».

Большое дело подмечено, затеяно, движется, и если не авторство, то соавторство точно принадлежит тут Бобровникову. А главное — энергия в реализации столь очевидной, а вот поди ж ты, прежде никем не выдвинутой на уровень конкретного плана идеи. Бобровников вообще с первых дней существования исполкома стремится прививать его начинающим руководителям вкус к плановости в работе. Начали с простого: приняли полугодовой план работы совета и исполкома. А пришли к главному — разработке и утверждению на сессии комплексного плана социально-экономического развития Кабула на очередной афганский год, по которому работают, не отклоняясь и не отвлекаясь.

Возможно, читателю все это покажется понятным и естественным, но ведь муниципалитет-то раньше, особенно при короле, при Дауде, работал совсем по-другому. А в аппарате немало людей осталось старых. Как-то совсем недавно приходит к Абдиани (он, опытный администратор, из мэра превратился в председателя исполкома) группа чиновников с предложением построить в городе новый ресторан. Красивый, модерный и смета с размахом — 125 миллионов афгани. А это десять процентов городского бюджета столицы. Абдиани, умеющий считать народные деньги, переглянулся с Бобровниковым и укоризненно начал выговаривать своим подчиненным:

— У нас на жилье, на школы денег не хватает, а вы с такой идеей приходите…

Со школами вопрос в Кабуле стоит остро. Ребята занимаются в три смены, и все равно всех пока посадить за парту город не в состоянии. Программу строительства новых зданий, краткосрочную и на перспективу, обсудили уже в октябре, когда совету и исполкому не исполнилось еще трех недель. Решения приняты хорошие, но что сделаешь за неполный год? Любой хозяйственник скажет вам, что в такие сроки школу не поднять. А они за это время дали городу ни много ни мало — 32 тысячи новых ученических мест. За счет чего? Приспособили под школы 28 двухэтажных особняков, брошенных теми, кто после революции сбежал за границу. Ведут и одну ударную стройку, предложенную Министерством просвещения ДРА. Это будет лицей на 1300 мест с преподаванием от первого до десятого класса на русском языке. В Кабуле уже есть несколько школ подобного рода, где обучение ведется на немецком, французском, английском языках. Новостройка должна войти в действие к новому учебному году, от желающих там учиться нет отбоя.

И все-таки жилье остается главной городской проблемой. А потому Бобровников делает все для того, чтобы быстрее удвоились мощности Кабульского домостроительного комбината, главного поставщика современных благоустроенных квартир для кабульцев, теребит Моссовет, который свыше 20 лет назад подарил это предприятие афганской столице и с тех пор осуществляет непрерывное шефство над КДСК и построенными им в Кабуле новыми микрорайонами. Проектная мощность комбината — 50 тысяч квадратных метров жилья в год, а через два года, после перевооружения, он должен давать 100 тысяч.

Ситуацию это разрядит, но не разрешит. Подспорье — индивидуальное строительство, но, конечно, не такое, о каком шла речь вначале. И вот исполком, юный, едва вышедший из пеленок, принимает дерзкое для нынешних революционных условий решение: создать вокруг Кабула девять поселков для индивидуальных застройщиков. Программа рассчитана на десять лет, поселятся там полмиллиона человек. Труд, материалы, расходы — личные. А вот дороги, инженерные коммуникации, создание инфраструктуры берет на себя городской совет. Его архитектурно-планировочный отдел уже засел за чертежи и схемы.

Водоснабжение. Канализация. Транспорт. Топливо. Торговля. Безопасность… Всем этим теперь, после выборов, должны заниматься в городе не только чиновный люд, но и народные представители в районных, городском советах. Причем в первую очередь они. А как быть, если у того же старейшины кабульских кузнецов Асефа (смотрите первую главу) есть и желание помочь людям, и партийная совесть, а опыту взяться неоткуда? И вот в декабре 1985 года по прямой инициативе Бобровникова в бывшем муниципалитете прошло нечто вроде Дня депутата для всех народных представителей Кабула, и городских, и районных. Здесь они поделились своими первыми проблемами и трудностями, здесь узнали о том, как строить работу в своих округах, как вести прием избирателей, что делать с их наказами, где решать возникающие проблемы. Азбука, но без нее не прийти ни к высшему, ни даже к начальному образованию…

«Работа эта порой трудная, но благодарная, — рассказывает Бобровников. — Если бы вы знали, сколь серьезно люди воспринимают доверие своих земляков, как тянутся к общественным делам, насколько ответственно и государственно мыслят. Недавно был случай — контрреволюционеры взорвали машину с взрывчаткой у гостиницы «Кабул». Жертв, на счастье, не было, нс; ущерб — три миллиона афгани. Мы выделили из нашего бюджета эти средства и в считанные дни отремонтировали здание. А вскоре на встрече народных представителей городского совета с духовенством Кабула встает один наш посланец, рабочий Джангалакского авторемонтного завода, и говорит:

— Сегодня еще неизвестно, кто в городе пользуется большим авторитетом: мы или муллы… Почему бы вам, духовным наставникам, не разъяснять в своих проповедях подлинный смысл душманских действий? Вы только посмотрите: три миллиона исполком, конечно, нашел. Но ведь это значит, что какой-то городской район получит воду позже, чем обещали людям, или новая школа не успеет войти в строй…

Вот так растут люди…»

…У Кабула давняя дружба с нашей столицей. На его улицах лежит «московский асфальт» — еще в начале 50-х годов только три кабульские магистрали имели современное покрытие. А по остальным в период дождей было ни пройти, ни проехать. Поставленное из Москвы оборудование для асфальтобетонного завода позволило уже к концу 1955 года полностью застелить асфальтом все улицы и площади.

Первыми кабульскими такси стали пять «Побед», подаренных городу Моссоветом тоже в пятидесятых годах. Две из них до сих пор можно встретить на кабульских улицах.

А Центр матери и ребенка, еще один подарок Москвы Кабулу? До него женщинам и детям города не оказывалась специализированная медицинская помощь, а сейчас здесь уже с десяток детских больниц, женских консультаций…

У дружбы — точный адрес забот. Тысячи посланцев Москвы, других советских городов отработали за три последних десятилетия в Кабуле, поднимая, украшая и благоустраивая этот древний город. Сотни наших специалистов в самых различных областях городского хозяйства трудятся здесь сейчас, оставляя глубокий след в судьбе и облике афганской столицы, в сердцах ее обитателей. И кабульцы искренне благодарны им за бескорыстную помощь, подлинно товарищескую дружбу. Вот почему это слово— «Дусти» («Дружба») так часто звучит в названиях новых школ, детских садов, парков. И, конечно же, улиц.

ГОНОРАР ДЛЯ ДОКТОРА

При всем своем немалом опыте невропатолог из Центральной кабульской поликлиники с подобными пациентами еще никогда не встречался. На приглашение: «Следующий!» в дверь его кабинета вошли два огромных, под два метра, почтенных старца. На вид абсолютные близнецы — с одинаковыми, пожелтевшими от старости седыми бородами, в одинаковых просторных национальных одеяниях и белых чалмах. Однако при более близком знакомстве выяснилось, что это отец и сын. Одному — 106, другому — 88 лет. Бережно усадив старика, «младший» (как тут не поставишь кавычек!) сказал, что до последнего времени ата (папа) был крепок, но вот после минувшей зимы у него стала отказывать правая нога. Быть обузой в семье он не хочет, поэтому решил полечиться.

Во время заполнения истории болезни вскрылись и другие удивительные факты. Оказывается, старый Селим, не говоря уже о его сыне Назаре, в жизни не был в больнице, не пробовал никаких лекарств. С одной стороны, судьба наградила его отменным здоровьем, но с другой — живут они с сыном в высокогорном кишлаке, откуда по скалистым тропам надо добираться до административного центра их окраинной провинции Бадахшан два дня; там несколько суток ждать вертолета до ближайшего крупного города — центра другой провинции — Кундуз, а уже потом ехать в переполненном междугородном автобусе в Кабул. Без крайней нужды на такой путь не решишься. А ближе хорошей больницы нет.

…Для того чтобы встретиться со столь необычными для него пациентами, долгий путь совершил и ведущий сегодня прием невропатолог. Из Харькова он летел в Киев, оттуда — в Москву, а затем, через Ташкент, в Кабул. Здесь Григорий Дмитриевич Перцев получил направление в качестве врача-консультанта в Центральную кабульскую поликлинику. Ему тридцать девять лет. Он из семьи медиков. Его отец был военврачом, прошел всю Великую Отечественную войну — от первого до последнего дня — в полевых госпиталях. Мать была фельдшером. Сам Григорий Дмитриевич закончил Крымский мединститут в Симферополе, а позднее — ординатуру в Харьковском НИИ неврологии и психиатрии. В 1981 году защитил кандидатскую диссертацию, а в 1982 году приехал в Афганистан.

Центральная кабульская поликлиника — самое старое и самое уважаемое медицинское учреждение страны. Она была построена в тридцатых годах, когда в Афганистане только начало зарождаться здравоохранение. Расположенная действительно в центре города, близ автобусной междугородной станции, среди самых оживленных базаров, она уже в ранние утренние часы распахивает свои двери для всех без ограничения посетителей. Они приходят сюда из ближних и дальних кварталов Кабула, летят и едут из всех провинций. И никто здесь не получает отказа.

— Обращается к нам в первую очередь простой народ: дехкане, ремесленники, мелкие торговцы, домохозяйки, — рассказывает мне Григорий Дмитриевич. — На большинстве промышленных предприятий действуют свои медпункты, у государственных служащих есть поликлиника, у военных — хорошие госпитали. Вот почему перед тобой на приеме нередко оказывается человек, имеющий самое смутное представление о врачебной помощи. Занедужив, он поначалу идет к своему деревенскому или квартальному мулле. Тот, «пошептав» над ним, прижжет больное место раскаленным железом, а когда пациент попадет к нам, выясняется, что у него воспаление легких… Тут уж не до медицинского просвещения. Быстро выписываем ему направление в одну из сотрудничающих с нами больниц и вызываем «скорую».

• Но даже и у давних жителей Кабула, зачастую людей грамотных, так или иначе знакомых с медициной, наш подход к больным, само поведение на приеме зачастую вызывают недоумение. Объяснение тут простое. Своих врачей в Афганистане мало. Перед революцией на страну с 16-миллионным населением их было чуть больше 900, сейчас — около 1200. Естественно, на каждого приходилась уйма работы. И нередко, особенно в случаях попроще, выслушав жалобу больного, доктор сразу выписывал рецепт и вызывал следующего.

Советские врачи работают здесь, как дома, не изменяя привычным для них нормам и правилам. Я присутствовал на приеме у Перцева: обстоятельнейшая беседа, осмотр, тщательное простукивание и прощупывание. Если нужно, больного посылают в биохимическую лабораторию или на рентген к коллеге и доброму товарищу Геннадию Ефимовичу Кравчене, опытному рентгенологу из Москвы. И только потом — направление на лечение, четкие врачебные рекомендации, рецепт.

Даже в тех «случаях попроще», где действительно можно обойтись медикаментозным лечением, Перцев предупреждает: когда купите лекарство, принесите нам. Предупреждение не из лишних. Пока большинство аптек в стране — частные. Дуканщик-фармаколог, заботящийся о том, чтобы его товар не залеживался, может дать вместо одного лекарства другое, вместо свежих таблеток — старые, с давно прошедшим сроком использования.

Беседует с больными Перцев да и почти все его товарищи из СССР на разновидности фарси, наиболее распространенной в Кабуле. Причем, как я убедился, при полном взаимном понимании. Практика такова: первые два месяца советский врач, направленный в Центральную поликлинику, работает с нашим же переводчиком. Сейчас их здесь четверо во главе с Саидмурадом Давлятовым. А врачей-то — восемнадцать! Поэтому за краткий срок наш специалист должен освоить всю врачебную терминологию своей профессии на местном наречии.

Перцев показывал мне огромную карту, сложенную во много раз и мелко исписанную необходимыми ему словами на русском и местном языках. Лоб, колено, плечо… Одеревенение, бесчувственность, трещина… Ходить, лежать, принимать и даже грустить, переживать… Названия всех лекарств, имеющих хождение в Кабуле…

— Человеческая память несовершенна. Наверное, весь первый год, — улыбается Перцев, — я совершал самые забавные языковые ошибки. С важным видом говорил больному — ложись, а он обиженно выходил из кабинета. Обращаюсь к нему: снимай рубашку, а он, со смущением глядя на сестру, начинает стягивать брюки. Сейчас, конечно, таких ошибок уже нет, хотя в свою карту-словарь я практически не заглядываю.

Через это прошли они все: и врачи, и советский средний медицинский персонал, и старшая сестра поликлиники Татьяна Макаренко, и даже прикрепленные к нашему медицинскому коллективу советские шоферы.

Я познакомился и с главным врачом поликлиники Ахмадом Вали Бабаком. На мой вопрос, как он оценивает работу советских врачей, отвечает не раздумывая:

— Об этом лучше всего скажет наша статистика. До 1981 года, когда к нам впервые приехали врачи из СССР, поликлиника принимала в день 400–500 человек. Сейчас — втрое больше. Причем больные стремятся попасть именно к советскому доктору.

— Помощь советских врачей, — продолжал Бабак, — понадобится еще больше после того, как мы переедем в новое здание. Это случится через несколько месяцев. Новая поликлиника — настоящий дворец здоровья, она значительно просторнее старой. Это будет самое крупное медицинское учреждение в Афганистане. Строили его по советскому проекту. Все оборудование также прислано из СССР. Участие Советского Союза в развитии афганского здравоохранения просто неоценимо…

Такого же мнения и сотни тысяч афганцев, которым советские врачи, работающие в центральной клинике, вернули здоровье, а порой и жизнь. Свою признательность они выражают трогательно и душевно. Как-то старый кабульский штукатур Мамад, страдавший сильным остеохондрозом, принес в кабинет к доктору Перцеву пакетик с двумя мандаринами и бананом.

— Что вы, баба (дедушка)! — сказал Григорий Дмитриевич. Разве может врач взять что-нибудь от больного?

— Ноя же столько лет страдал, и никто мне не мог помочь. Ты лечил меня целых полгода… Я теперь могу снова работать.

— Представь, Мамад, что будет с нашим кабинетом, если все пациенты станут приходить с такими подарками, — поддержала врача сестра. — Отнеси-ка лучше эти фрукты своему внуку.

— Но как все же я могу отблагодарить вас?

— Очень просто, — засмеялся доктор. — Будьте здоровы. Мамад поворчал, но, уходя, дружески пожал обоим руки. Перцев посмотрел ему вслед — фигура старика была снова стройной и крепкой, а в первый раз он вошел, весь согнувшись, и охал от боли.

Это был один из тридцати тысяч афганских пациентов, получивших помощь у доктора Перцева.

Глава 4

РАЗДУВАЮЩИЕ ОГОНЬ

ПОД ЧУЖИЕ КОМАНДЫ

Это случилось в мирном афганском кишлаке Яхчаль близ уездного центра Гиришк провинции Гильменд. В ясный солнечный день сюда прибыла съемочная группа телевидения и большой отряд вооруженных людей, одетых в форму солдат афганской армии. Деловито осмотрев объекты съемки и расставив по местам ассистентов, сценарист и режиссер будущего фильма скомандовал сопровождавшим его солдатам: «Приступайте!»

И в кишлаке начало твориться нечто невероятное. В считанные минуты селение превратилось в огромный пылающий костер. Переодетые бандиты бросали в огонь активистов здешнего кооператива и добровольцев — защитников революции. Головы детей разбивали о глинобитные стены и стволы деревьев. Нескольких женщин разрубили шашкой, беременным вспороли животы. Результаты этого хладнокровного истребления ни в чем не повинных крестьян тщательно фиксировались на видеопленку. Один из звукооператоров в сторонке с помощью двух головорезов выколачивал из жителей села «свидетельские показания» о том, как афганская армия «бесчинствует» в непокорных кишлаках.

Немногие обитатели Яхчаля пережили эту бойню, в которой было убито и замучено более ста человек.

Как удалось установить органам порядка ДРА, палачом с видеокамерой оказался некто Майкл Бэрри, американский гражданин, давний агент ЦРУ, работающий под прикрытием тележурналиста и получивший довольно широкую известность в своей стране после создания нескольких телевизионных шоу об Афганистане. Как убедился читатель, он отнюдь не ограничивался павильонными съемками, предпочитая им живую натуру. Точнее говоря, живую до включения камеры…

Бэрри неоднократно проникал в Афганистан по бандитским тропам и с бандитскими целями. Он заслужил особое признание американской администрации как один из активных проводников в жизнь небезызвестной директивы № 138, подписанной президентом США 3 апреля 1984 года. Этот документ под предлогом борьбы с международным терроризмом предусматривает нанесение «упреждающих ударов» — под ними следует понимать диверсионные акции, подрывную деятельность, а также принятие карательных мер экономического характера и прямое вмешательство во внутренние дела других государств с целью свержения независимых правительств.

Как знать, возможно, такого же признания удостоился бы и Чарльз Торнтон, еще одно доверенное лицо ЦРУ и официально — репортер провинциальной американской газеты «Аризона рипаблик», вернись он живым из своей «творческой командировки» в Афганистан… Еще бы, в сентябре 1985 года ему удалось претворить в жизнь сенсационный сценарный замысел: уничтожение при наборе высоты гражданского самолета ДР А с 52 людьми на борту. Торнтон и два его американских спутника сами доставили в банду муллы Гауса ракеты, проинструктировали душманов, а потом спокойно засняли запланированную им воздушную катастрофу на кинопленку. Профессиональный подвиг, да и только! Но вот незадача — возвращаясь в Пакистан, журналист попал в случайную душманскую засаду и погиб от рук героев своих несостоявшихся репортажей.

Ведущие империалистические государства и реакционные режимы Востока переходят ко все более открытым и активным формам поддержки афганской контрреволюции, поднимают спираль необъявленной войны против ДРА на новый виток. Особенно это касается США. Если ранее дело ограничивалось — по крайней мере внешне — визитами в Пакистан высокопоставленных чиновников администрации Рейгана, их посещениями лагерей беженцев и центров подготовки душманских боевиков, финансированием их содержания и злодеяний по закрытым каналам ЦРУ, то сейчас США уже не утаивают свою финансовую помощь душителям афганской революции.

Ревизуется, совершенствуется и специализируется вся система боевой и моральной подготовки душманского воинства. При этом особое внимание уделяется освоению нового, современного оружия. Когда после уничтожения афганского пассажирского самолета я прилетел в Кандагар, местные товарищи рассказывали мне, что мулла Гаус шесть месяцев провел в Пакистане, где получил навыки владения зенитным и ракетным оружием…

А вскоре в Кабуле меня познакомили с взятым при переходе границы душманом Рахматуллой. Около двух лет он провел в пакистанском городе Пешаваре, сначала в лагере беженцев, а затем в учебном центре «Низампур». Когда-то здесь размещались военная школа и полигон пакистанской армии. Затем власти Пакистана гостеприимно передали учебные классы, казармы и стрельбище контрреволюционной афганской «партии» ИР ДА — Исламское революционное движение Афганистана, которую возглавляет ортодоксальный теолог Мухамад Наби.

По свидетельству Рахматуллы, учебный центр «Низампур» рассчитан на 220 слушателей. Один американский и три пакистанских инструктора обучают их стрельбе ракетами «земля — земля» и обращению с другим современным оружием. В центре часто появляются высокопоставленные американские советники.

Такие же «курсы» имеются в пакистанском городе Кветта, в пакистанских районах Авали и Муч… По оценке афганских специалистов, сегодня не менее двадцати диверсионно-террористических школ, центров и лагерей, занимавшихся в прошлом общевоинской подготовкой душманов, переквалифицировались в последние год-два в учебные заведения с зенитным и ракетным «уклоном». Поставлена задача: обучить искусству стрельбы реактивными снарядами и ракетами, в том числе самыми современными — «стингерами», всех главарей бандгрупп. Не потому ли на территории ДР А обстреливаются ракетами «земля — земля» жилые районы, целые административные центры, гражданские объекты, а по пассажирским самолетам бьют ракеты «земля — воздух».

По-прежнему обучают душманов и обращению с химическим оружием. Некоторое время назад в тридцати километрах восточнее города Пешавара был создан специальный центр. Здесь слушателей готовят к использованию боеприпасов со слезоточивым газом, нервно-паралитическими и другими отравляющими веществами. Активные участники операции афганской армии по очистке пограничной с Пакистаном провинции Пактия, полковник Мухаммад Хашим и подполковник Абдул Заргун рассказывали мне, что отступающие душманы несколько раз устраивали «химический заслон» на пути преследующих их воинов ДРА. Ядовитый дым на долгие часы, порой на целые сутки выводил из строя целые отделения и взводы. А в захваченных народной армией душманских складах были найдены сотни противогазов. К химической войне бандитов готовили всерьез…

Нельзя не отметить, что в последнее время диверсионнотеррористическая подготовка «борцов за веру» пополнилась многими неведомыми раньше элементами. Так, к подрывной деятельности решено активнее привлекать женщин. Специально для такой цели в Пакистане «с подачи» американских спецслужб созданы двухгодичные женские курсы, где обучаются одновременно 160 слушательниц. Им выплачивается необычно высокая стипендия. После сдачи экзаменов они будут направляться в Афганистан в качестве связных, «подруг» и вербовщиц военнослужащих, крупных работников госаппарата. Когда одна такая «Мата Хари из Пешавара» была задержана в Кабуле, она сообщила об одном характерном требовании к выпускницам курсов: «Нас снабжают ядом и говорят, чтобы мы все время имели его с собой — на случай ареста…»

В 1986 году в Кветте открылись шестимесячные разведкурсы для афганских беженцев с высшим и специальным средним образованием. Здесь под патронатом американских советников обучаются 70 будущих подмастерьев ЦРУ. Основная задача выпускников — проникновение в ДРА, устройство на работу по специальности, сбор и передача секретной информации.

В том же году иностранные советники начали на территории Пакистана подготовку афганских водителей «особого назначения». Их планируется внедрять в различные государственные учреждения ДРА, желательно в качестве персональных шоферов к людям, занимающим ответственные должности и высокие посты. Завоевав доверие, они должны совершить убийство, а еще лучше похитить живым своего начальника. Принято решение о направлении в ДРА большой группы контрреволюционеров призывного возраста для внедрения в Вооруженные Силы ДРА или органы внутренних дел. Назначение этих агентов — склонять отдельных военнослужащих и, если удастся, целые подразделения к переходу на сторону врага, дезертирству со службы, к сдаче душманам важных экономических, военных и государственных объектов.

В 1985 году на совещании главарей контрреволюционных организаций и партий по рекомендации американских советников было принято решение о создании так называемых отрядов «джанфеда» — смертников. Для начала речь шла о четырех группах по 50 человек. Всем основным партиям афганской реакционной эмиграции поручено отобрать в эти отряды наиболее преданных идеям «священной войны» муджахеддинов, обязательно холостых, хорошо владеющих оружием, имеющих положительные отзывы и не боящихся, как говорилось на совещании, ни ада, ни ХА Да (афганские органы безопасности).

За всеми этими новшествами, «гибкостью тактики» ясно вырисовывается более систематический и изощренный подход к организации и ведению преступной войны против ДРА, поднаторевшая рука могущественных и опытных иностранных спецслужб. Терпит неудачу один метод — контрреволюции тут же предлагается другой, благо в арсенале шпионских и подрывных центров империализма за десятилетия борьбы с «революционной заразой» и «красной опасностью» выработано их предостаточно.

Выделяя огромные средства на обучение, вооружение и содержание душманских полчищ, опекуны и покровители контрреволюции стали значительно строже спрашивать со своих подшефных за каждый серьезный прокол, каждую крупную неудачу. 21 марта 1986 года (в этот день начинается новый год по мусульманскому календарю) в лагере диверсионно-террористической подготовки «Варсак» близ Пешавара состоялось совещание командиров душманских «фронтов», подчиняющихся семи главным контрреволюционным партиям и организациям. На нем выступил официальный американский представитель. Содержание его речи стало известно афганским компетентным органам. Хочу привести несколько цитат из нее:

«Прошедший год не принес успеха «муджахеддинам». Они теряют свои позиции. В рядах патриотических сил по-прежнему нет единства, силен разброд. Необходимо сплочение и нанесение на этой основе смертельного удара по армии ДР А и советским войскам… Если борцы за веру не объединятся и не станут воевать по-настоящему, США откажут им в помощи… В будущем причины поражения того или иного фронта будут тщательно анализироваться, а виновные строго наказываться… В случае захвата и удержания крупной территории в восточной зоне Афганистана и создания на ней свободного правительства мы значительно увеличим материальную, военную и моральную помощь народу Афганистана (имеется в виду, конечно, помощь наемникам. — Г. У.)»

Вполне понятно, что провозглашенный правительством ДРА односторонний отказ от ведения огня, призыв руководства республики к национальному примирению никак не «вписываются» в долговременные планы сценаристов из спецслужб. Однако этим планам, скорее всего, не суждено сбыться. Из тенет контрреволюции вырывается все больше людей. В свои дома возвращаются тысячи и тысячи афганцев, еще вчера проходивших муштровку в спецлагерях, с оружием в руках сражавшихся против республики, своего народа. Может быть, они еще не осознали всей исторической правоты революции. Но в неправоте служения чужим интересам, под чужие команды убеждаются все глубже и основательней.

ОБОРОТНИ ПО НАЙМУ

I.

Это был последний день уходящего мусульманского года, 20 марта по нашему календарю. Солнце клонилось к закату, и жители Кабула заканчивали покупку подарков, фруктов и сладостей к новогоднему столу, цветов для своих друзей и близких. Дуканы — маленькие лавки столичных базаров, все еще не могли закрыть двери из-за припоздавших посетителей. Хватало народа и на обширном рынке первого кабульского жилищного массива, застроенного современными домами еще в 60—70-е годы и называемого в просторечии Старым микрорайоном.

В 16 часов 50 минут здесь раздался оглушительный взрыв. Взлетели на воздух крыши и стены десятка дуканов. Разметало в стороны тележки и лотки с апельсинами и яблоками, изюмом и орехами. Взрывная волна выбила окна в трех расположенных вблизи многоэтажных жилых домах. Пострадали стоящие неподалеку банк и библиотека. Кусок кровельного железа повис на проводах городской электролинии и вызвал короткое замыкание, оставившее микрорайон на добрых два часа без света.

Зато на базаре света хватало. Занявшийся в лавках пожар жадно глотал свитера и куртки, башмаки и рубашки, школьные тетради и ручки, пачки сахара и бутылки растительного масла — скромный набор товаров каждого частного магазинчика. Простенькие дощатые и фанерные строения горели, как порох, бросая щедрые горсти искр в собравшихся людей, в пожарных, работников «скорой помощи».

Дел у медиков в тот вечер было немало. Уже в начале шестого в городские госпитали и больницы стали поступать первые пострадавшие от взрыва и пожара. Кое-кому удалось оказать помощь прямо там, на площади, и обойтись без госпитализации. Часть легкораненых предпочла вообще не показываться на глаза врачам, чтобы провести все же предновогодний вечер дома, в кругу семьи, а не в больничной палате. Но около тридцати человек пришлось увезти в машинах с красным крестом. И спасти удалось не всех…

Кому понадобилось это кощунственное злодеяние в самый канун Нового года? За ответом на такой вопрос далеко ходить не надо. Вот уже несколько лет подряд Соединенные Штаты Америки объявляют 21 марта «днем», порою перерастающим в «неделю» Афганистана. С экранов американских телевизоров, с самых высоких государственных трибун льются потоки клеветы в адрес народной власти и пышные речи о солидарности с мужественными «борцами за веру», торжественные обещания всесторонней помощи «истинным патриотам», а заодно и подстрекательские призывы активно продолжать «священную войну» против революционного правительства, не стесняя себя в средствах и методах ее ведения.

Чтобы выдать при этом черное за белое, вопиющую ложь за голубиную истину, дирижеры из американских спецслужб науськивают душманское воинство на проведение в канун новогодних торжеств особенно жестоких и впечатляющих диверсионных и террористических актов. Что там кровь и слезы невинных людей! Зато потом в очередной пропагандистской шумихе можно будет опереться на достоверные факты «борьбы» афганского народа против «безбожного режима», стоящего у власти в ДРА. Чем больше удастся организовать таких преступлений, тем более массовой и значительной будет выглядеть эта «борьба», тем аргументированней и основательней станет «солидарность» с нею.

Еще одним доказательством этому стало перехваченное афганскими силами порядка и опубликованное в газете «Правда Апрельской революции» 20 марта, то есть до взрыва, любопытное письмо, проливающее немалый свет на случившееся. Привожу его полностью:

«Совершенно секретно.

От: заместителя директора разведывательной службы СЗПП (Северо-Западной пограничной провинции), Пешавар.

Кому: директору центральной разведывательной службы Пакистана, Исламабад.

6 февраля 1985 г.

В соответствии с решением о создании атмосферы хаоса в Афганистане и особенно в Кабуле к 21 марта 1985 г. мы внедрили пятерых наших весьма активных и искушенных людей в группы муджахеддинов и направили их в Афганистан. Каждый снабжен аптечкой и афганскими документами.

Исключая командиров групп, остальные муджахеддины не знают, что это наши люди.

Секретность должна соблюдаться на всех этапах исполнения этого плана.

Мухаммад Ахмед Хан, заместитель директора разведслужбы СЗПП.

Копии:

Военной канцелярии президента Пакистана.

Председателю комитета по делам афганских беженцев, Исламабад».

Тесные связи между американскими и пакистанскими спецслужбами, полная координация их враждебных действий против ДРА не оставляют сомнений в том, кому принадлежит инициатива создать в новогодние дни на афганской земле «атмосферу хаоса». Центральное разведывательное управление США, понимая очевидную бесперспективность прямых боевых столкновений контрреволюционных банд с силами порядка республики, уже давно ориентирует душманов на ведение диверсионно-террористической войны.

При этом шпионское ведомство США лицемерно отказывается от своего авторства в плетении новых тактических планов. Как сообщала газета «Вашингтон пост», главари афганской контрреволюции попросили у своих «американских друзей» предоставить им оснащение для террористических актов и дать информацию о нахождении высокопоставленных военных и гражданских лиц. Представители ЦРУ, по словам газеты, заявили, что они не имеют возможности заставить руководителей муджахеддинов воздерживаться от террористических акций. «Мы не контролируем проведение операций, мы только поддерживаем их».

… После взрыва на рынке Старого микрорайона я побывал в расположенном ближе всего к месту происшествия госпитале «Вазир Акбар Хан». Как рассказывает несший тогда дежурство молодой врач Бисмилла Шивамал, среди привезенных сюда пострадавших были дети, женщины, старики. Шавали Ходже — 12 лет. После занятий в школе он помогает отцу в их дукане. Ранены оба. Ману чу Кумару — 10 лет. Он пришел на базар вместе с младшим братом и племянником потратить выданные им родителями праздничные деньги. Успели купить только воздушные шары. Все трое лежат в одной палате. Фарида Джамал — мать семерых детей. На базар зашла буквально на минуту, докупить яблок к новогоднему столу.

Оттуда поехал на пепелище. Пожарники продолжали растаскивать тлеющие головни. У магазинчика с надписью «Афганская оптика» нахмуренный человек вынимал из обгоревших рам осколки закопченного стекла. Знакомимся. Мухаммад Хаким, хозяин и продавец. «Мне повезло, — говорит он, — очки к новому году не покупают, и я закрыл дукан сразу после обеда. Вряд ли бы сейчас разговаривал с вами: взрыв раздался прямо за стеной моей лавки. Но, конечно, весь товар вдребезги. Полмиллиона убытка…»

…С кем бы я ни разговаривал после этих взрывов — с пострадавшими, с постоянными покупателями базара, духанщиками, представителями органов порядка, — все они с гневом и презрением отзывались об организаторах и исполнителях этих подлых акций. «Продажные наемники ЦРУ… Убийцы из-за угла… Но пусть не обольщаются — революционное возмездие настигнет их и воздаст им должное».

II.

Если в первые годы после революции молодые силы порядка ДРА не всегда могли найти преступников, то сейчас, как правило, убийцам не удается уйти от наказания. Не стали исключением и те, кто совершил диверсию на столичном базаре. Уже четыре месяца спустя в Кабуле состоялся судебный процесс над виновниками этого преступления. Он еще раз показал истинное лицо «активистов» контрреволюционного подполья и разоблачил подстрекательскую роль их зарубежных хозяев.

Судили троих. Все они, Таир, Ареф и Рамаджан, члены ИПА — Исламской партии Афганистана, штаб-квартира которой находится в Пешаваре. Корреспондент газеты «Нью-Йорк тайме» в своем репортаже из Пакистана так характеризовал главаря этой контрреволюционной группировки: «ИПА возглавляет бывший студент инженерного дела в Кабульском университете по имени Гульбуддин Хекматьяр, благочестие которого заметно по его выражению лица — иностранцы никогда не видели, как он улыбается».

Именно «благочестивый» Хекматьяр установил для своих боевиков и террористов следующие тарифы: за каждого убитого солдата афганской армии — от пяти до семи тысяч афгани; за каждого партийного активиста — от 10 до 15 тысяч; за каждого офицера армии — 30 тысяч; за уничтоженный танк— 100 тысяч афгани.

За организацию взрыва на кабульском базаре непосредственному исполнителю были обещаны 70 тысяч афгани…

Но вернемся к действующим лицам нашего рассказа. Главарь боевки Таир — родом из зажиточной семьи. Ему 24 года, у него две официальные жены. Он образован, закончил 11 классов лицея. Довольно давно сражается против революции. В ИПА вступил еще на школьной скамье.

Девять классов лицея закончил Ареф. Таким образом, оба преступника хорошо знают, что к чему, и не могут ссылаться на свою неграмотность, невежество и темноту — типичные аргументы контрреволюционеров, пытающихся спастись от наказания.

Третий в компании — Рамаджан не умеет читать и писать. Сообщники отмечали его особую жестокость и слепой фанатизм. Он, в свою очередь, во время следствия обличал их корыстолюбие — «эти за деньги сделают все», а о себе говорил, будто бы он единственный из троих настоящий «борец за веру».

В свое время все три террориста прошли подготовку в Пакистане. Ареф «учился» в известном лагере «Варсак» под Пешаваром. Учебный центр здесь организован в 1979 году. Он рассчитан на 700 «курсантов». За три — шесть месяцев из рядовых бандитов в лагере готовят специалистов высокого класса: зенитчиков, подрывников, радистов и т. д.

Таир и Рамаджан получили диверсионно-террористическую выучку в лагере «Кабули». Он помоложе и поменьше, но специализация та же. В обоих лагерях, по свидетельствам бандитов, преподавателями работают пакистанцы, американцы и китайцы.

После «выпускного бала» будущие «нелегалы» выехали в Афганистан. Здесь им предстояло пройти «практику» в боевых операциях. Они попали в одну группу из 12 человек, руководителем которой был назначен Таир. Группа входила в состав бандформирования, возглавляемого Суфи Хадсаром, личным эмиссаром Хекматьяра на большой территории южнее Кабула.

За полтора года своего существования группа Таира совершила немало злодеяний. На ее счету, в частности, сожженная школа в городе Баграми, разрушенная птицефабрика в Пули-Чархи, несколько военных и царандоевских (милицейских) объектов, человеческие жертвы.

Однажды Суфи Хадсар вызвал к себе Таира, Арефа и Рамаджана. «Сдавайте дела и отправляйтесь в Кабул. Ваша задача — обосноваться там и ждать указаний».

В столице Таир, имеющий шоферские права и небольшой опыт, устроился водителем автобуса в государственную компанию «Миллибас». Немного погодя он определил туда же и Рамаджана, подсобным рабочим. Ареф сумел проникнуть в царандой. Как человек грамотный, он через несколько недель получил звание сержанта. Ему дали взвод и поручили охранять ту часть Старого микрорайона, где находятся банк, библиотека, большой квартал многоэтажных жилых домов. А также — базар.

Все трое жили тихо и скромно, каждый пользовался на службе репутацией усердного, надежного работника. Приказ не проявлять личной инициативы соблюдался свято. Никаких связей с другими представителями «пятой колонны» они не имели. Лишь несколько раз Таир ездил к Хадсару — обозначиться, что они живы, здоровы и готовы к делу.

Когда спецслужбам Пакистана пришла из ЦРУ инструкция «о создании атмосферы хаоса в Афганистане и особенно в Кабуле к 21 марта 1985 года», соответствующие директивы были отправлены в Афганистан. Хадсар вызвал Таира и сообщил, что его час настал. Главарю тройки было вручено взрывное устройство с наказом установить его в любом людном месте так, чтобы оно сработало 20 марта. Мина была английская, пластиковая, механического действия, с часовым заводом. В Афганистане мне их приходилось видеть нередко…

Они последовательно отвергли автобусную остановку в час пик, крупный универмаг, еще несколько объектов. Базар показался им самым подходящим местом. Всегда толкучка, легче появиться и скрыться. К тому же кто, скажите, заподозрит в сомнительном поведении сержанта царандоя, которому поручено охранять здешние места?

Да, главная роль в предстоящей акции выпала на долю Арефа. Рамаджана вообще не допустили к делу — «пригодишься в будущем». В послеобеденные часы сержант долго слонялся по базару и вокруг него, выжидая подходящий момент и выбирая удобный дукан.

К ничего не подозревающему лавочнику Хайдару он зашел в три часа дня. В руках у него был большой пакет с фруктами, прикрывавшими мину. Поболтал с хозяином — нет ли новых товаров. «Все то же, — повел рукой тот. — Чайные сервизы, парфюмерия, авторучки, одежда…» Ареф угостил Хайдара бананом. Затем он «нечаянно» обронил монету и, разыскивая ее, сунул мину под прилавок. Она была в оберточной бумаге — таких свертков у Хайдара полная лавка.

Без пятнадцати шесть произошел взрыв… В восемь часов Таир вручил Арефу обусловленный гонорар — 70 тысяч афгани. До этого у Арефа не было времени. После взрыва он как командир поста «организовал» оцепление места происшествия, «помогал» эвакуировать пострадавших, «тушил» пожар… Оборотень по найму…

Сколько полагается за успешную акцию ему самому, Таир так и не узнал — свидеться с Хадсаром ему больше не довелось.

Арефа арестовали через неделю. Следственные органы Кабула провели поистине титаническую работу, собрав по крохам неопровержимый обвинительный материал. Преступник признался довольно быстро, но когда речь зашла о соучастниках, выкручивался невероятно. Называл десятки имен совершенно невиновных людей и даже пытался свести кое с кем личные счеты. Лишь поняв, что его могут судить не только за исполнение, но и за организацию террористического акта, он назвал имя Таира.

Все остальное было, как говорится, делом техники.

И вот они сидят перед судом, валят вину друг на друга (Ареф: «Он водил меня по базару под пистолетом». Таир: «Ты с ума сошел! Да когда речь зашла о таких деньгах, у тебя глаза засверкали!»), на Хадсара, других приближенных Хекматьяра, поносят пакистанскую разведку и «американских дьяволов» из ЦРУ. В своем неистовом стремлении выжить, спастись от революционного возмездия они выбалтывают все, что знают и чего не знают, о чем лишь отдаленно слышали, совершенно забыв о данной на коране клятве: в случае ареста хранить абсолютное молчание и достойно принять приговор.

Решение суда однозначно: высшая мера наказания. Мера осознанная и необходимая. «Пятая колонна» должна знать, что ей не дадут вольготно жить и действовать в Кабуле.

ОПРОСТОВОЛОСИЛИСЬ

В огромном арсенале средств, применяемых Центральным разведывательным управлением США в борьбе против Демократической Республики Афганистан, не на последнем месте находятся шпионаж, «вязание» плотной разведывательной сети, вербовка платных агентов. Как свидетельствуют данные, собранные компетентными органами ДРА, в последние годы практически ни один афганец, совершавший поездку в США, не был оставлен «без внимания» американскими спецслужбами. После слежки и прощупывания гостю, как правило, предлагалось сотрудничество с ЦРУ, хотя бы в «не обременительной» для него форме, но за существенную плату.

Чтобы во всеуслышание разоблачить подлый, нечистоплотный характер провокационных действий ЦРУ, органы безопасности республики (ХАД) решили вступить в игру со скандально известным ведомством… О ее содержании после выполнения задания мне рассказал афганский чекист Абдул Маджид. Наша беседа шла два долгих вечера, и привести ее полностью, естественно, невозможно. Но даже и в сокращенном виде она достаточно красноречива.

— Товарищ Маджид, как родилась идея «посотрудничать» с ЦРУ?

— Меньше всего мы гнались за сенсацией. Ведомство, в котором я работаю, неоднократно получало информацию о том, что Центральное разведывательное управление США занимается вербовкой афганцев, приезжающих в США, и затем использует некоторых из них в подрывной деятельности против нашего народа и Родины. Иногда этих лиц привлекают для получения интервью с тем, чтобы довести до мировой общественности надуманные измышления ЦРУ о нашей революции. Кое-кого из завербованных ЦРУ вооружает и засылает в нашу страну с заданием проводить диверсии, террор, собирать заведомо ложные сведения во враждебных целях. После спецобучения в США или Пакистане их отправляют в нашу страну и некоторые другие государства, находящиеся в зависимости от США, со шпионскими заданиями. Несмотря на то что ранее уже публиковались неопровержимые материалы о вмешательстве американского империализма во внутренние дела Афганистана, было необходимо еще раз показать эти преступления США и разоблачить перед нашими соотечественниками и международной общественностью методы их работы. Поэтому я получил специальное задание: воспользовавшись удобными обстоятельствами, болезнью и необходимостью лечения, выехать в США. Американцам я должен был представляться как ответственный сотрудник МВД, чтобы заинтересовать их местом своей работы. Главная задача состояла в том, чтобы они включили меня в шпионскую сеть ЦРУ, действующую в ДР А.

— Какое у вас было заболевание?

— Болезнь сердца.

— С чего вы начали?

— Я получил свидетельство о болезни и после того обратился в американское посольство в Кабуле за визой. Охранники посольства в течение трех дней не разрешали мне войти в посольство. Их решительные действия меня устраивали, так как они позволяли рассеять сомнения американцев. Наконец, на четвертый день сотрудники, несущие охрану посольства, разрешили мне войти в него. Консул посольства встретил меня и провел в свой кабинет. Там он стал знакомиться со мной: расспрашивал о моей семье, должности, характере работы, знакомствах, связях, членстве в партии. Я рассказал свою биографию-легенду и объяснил, что служу в МВД. Как мне было рекомендовано, свое членство в партии я отрицал. Консул говорил на языке дари. На его вопрос о том, почему я хочу поехать на лечение в США, я ответил, что, как мне известно, в США лечат лучше, чем в какой-либо другой стране. Задав еще несколько вопросов, консул сказал, что даст мне письмо, которое я должен буду вручить в посольстве США в Дели, после чего мне оформят визу. Американцы подготовили письмо и вручили его мне перед отъездом. Консул сказал, что дополнительно направит телеграмму в посольство США в Дели с просьбой выдать мне визу. Я понял, что привлек их внимание.

Получив необходимые рекомендации от своего руководства, я выехал в Дели. По прибытии в Индию отправился в посольство США и попросил оформить мне визу. Зав. отделом виз американского посольства сообщил мне, что, так как отношения между нашими странами являются сложными, он успеха не обещает, но подумает. Мне велено было заглянуть через несколько дней. Через пять дней я пришел в посольство, где меня встретили и отвели в рабочий кабинет. Там мне сказали, что из Кабула пришла «касающаяся меня» телеграмма. Двое сотрудников посольства стали задавать мне те же вопросы, что и в Кабуле. В беседе принимал участие переводчик по имени Джон. В конце разговора мне сообщили, что правительство США дало разрешение оформить визу. Затем от меня потребовали сообщить, куда конкретно я намерен выехать, к какому доктору и в какой клинике начать лечение. Я сказал, что не могу ответить на этот вопрос, так как намерен по прибытии в США изыскать наиболее подходящие возможности, исходя из моих средств и срока пребывания в США. Через два дня мне передали письмо, адресованное японской авиакомпании, и сказали, что я должен купить именно в этой компании билет, а затем они выдадут мне визу. Я купил билет и вновь обратился в посольство. Консул посольства оформил мне визу, вручил свою визитку, сказав: «В случае каких-либо осложнений покажи эту карточку и тебе окажут необходимую помощь».

В Делийском аэропорту представитель японской авиакомпании с подозрением отнесся к моей визе, заявив, что не пропустит меня. Я показал визитку американца, и он быстро закончил регистрацию моих документов и разрешил выезд.

И вот я прибыл в аэропорт Лос-Анджелес. Не успел подойти наш багаж, как ко мне подошла служащая аэропорта и, вернув мой паспорт, который я сдал в бюро контроля, грубо заявила, что мне выдадут визу только сроком на два дня. Я показал ей визитку, она ушла, и через полчаса ко мне подошла другая женщина. Приведя меня в свой кабинет, она заявила, что оформит мне визу сроком на 6 месяцев, подчеркнув, что это является исключительным случаем. После этого я понял, что все идет так, как было запланировано руководством.

На следующий день на квартире моего друга, афганца, который длительное время учился и сейчас работает в США и у которого я остановился, раздался телефонный звонок. Друг сказал, что меня просят к телефону. Я спросил: «Кто?» Он ответил, что не знает. Когда я поднял трубку, мужчина с явным иранским акцентом назвал меня по имени и сказал: «Господин Маджид, добро пожаловать в США! Я к вашим услугам. Разрешите мне подъехать к вам?» Я спросил, что он хочет. Он ответил, что хотел бы познакомиться со мной и оказать мне любую услугу. Он вновь попросил принять его. Учитывая мое задание, я дал согласие. Через час он пришел и предложил мне прогуляться. Незнакомец отметил, что знает лучших докторов в области сердечно-сосудистых заболеваний и готов оказать мне всяческую помощь. Меня это ничуть не удивило, так как я понимал, что, видимо, информация обо мне поступила из Кабула в Дели и из Дели — в США. Мы зашли в какой-то отель, и он начал расспрашивать меня о положении в Афганистане, о моей работе, членстве в партии и, наконец, сказал: «Я понимаю, что, раз вы не член партии, ваше положение в обществе шаткое. Но ничего, режим в Афганистане скоро падет…»

Пока идут поиски клиники, он предложил мне принять участие в пресс-конференции по телевидению, а также выступить в печати. Я спросил о характере пресс-конференции. Он ответил, что нужно рассказать о существующем строе, положении в Афганистане. Я отказался, так как понимал, что, если я дам интервью, замысел моей поездки в США не будет осуществлен. Свой отказ я объяснил тем, что после интервью моя семья окажется в опасности. Незнакомец утверждал, что моей семье нечего беспокоиться, так как в любое время она через Пакистан может приехать ко мне в США. «В Афганистане, — сказал он, — действуют значительные силы, поддерживающие США. Они позаботятся о ваших близких».

Мой отказ вызвал у него раздражение, и незнакомец начал поносить существующий строй в ДРА, Советский Союз, социалистические страны, их «предвзятость» по отношению к «свободной» прессе. В его тоне чувствовалось сильное недовольство мною. Он намекнул, что в полученном из Кабула специальном сообщении я характеризовался иначе. Раз я отказываюсь от сотрудничества, значит, на самом деле не являюсь другом США, а с врагами они безжалостны.

После долгого ворчания он отступился от идеи выставить меня под журналистский обстрел и перешел к разговору о «более серьезной работе». Почти сразу же прозвучало слово «ЦРУ». Мне были обещаны всяческие блага: работа, воссоединение с семьей, деньги, дом, машина… «Можно работать и здесь, но было бы лучше вернуться в Афганистан и там сотрудничать с нами. Участок боевой, будет больше денег, больше всяческих привилегий».

Я ответил, что подумаю об этом предложении. Затем он проводил меня на квартиру моего друга, продолжая по пути склонять меня к согласию. На следующий день он вновь пришел за мной, и мы направились в тот же отель. Справившись о моем здоровье и впечатлениях от США, он спросил, что я решил.

— Простите, Маджид, но как все-таки звали этого человека и гражданином какой страны он, по-вашему, был?

— Точно не знаю, он так и не представился. Когда я спросил его имя, он ответил: «Зачем вам мое имя? Я американец, несколько лет жил в Иране. Изучал язык в США и Тегеране. Занимаюсь торговлей и в свободное от работы время оказываю подобного рода помощь иностранцам». Я понял, что он является опытным сотрудником спецслужб США. В Тегеране он, без сомнения, был, так как говорил на чистом иранском диалекте.

Да, так вот, я дал согласие сотрудничать с американцами по возвращении в Афганистан, так как это отвечало нашим планам. Правда, при этом спросил, в чем оно будет заключаться. Незнакомец очень обрадовался, поздравил меня и сказал, что все это мы обсудим позже, он все организует. Затем он сказал: «Так как вы сейчас нуждаетесь в лечении, займитесь этим, а завтра я принесу вам необходимую сумму». Он дал мне свой номер телефона и сказал, чтобы я поставил его в известность о месте лечения. Одновременно он предупредил меня, что теперь я буду беспрекословно выполнять его указания. «Я буду знать о каждом твоем шаге…» На следующий день он вручил мне 10 тысяч долларов и порекомендовал обратиться в клинику «Даллас» в Техасе. «В этой клинике тебе будет оказана самая лучшая помощь. А после лечения обсудим вопросы наших дальнейших отношений».

В понедельник меня положили в клинический госпиталь в Техасе, во вторник оперировали, а через две недели выписали из больницы. Меня лечили профессор Шрайбер и его заместитель Фаздак. Через два дня после выхода из больницы незнакомец позвонил мне, спросил о здоровье и сказал, что скоро навестит меня. Он прибыл через полчаса и увез в какое-то место, называя его «отделом». В этот раз он задавал много вопросов, особенно о семье, родственниках, месте работы, структуре МВД. Я был заранее подготовлен к этим вопросам в Кабуле и отвечал на них уверенно, несмотря на то что многие из них неоднократно повторялись. Он много спрашивал о задачах и методах работы Политуправления МВД, о том, что оно из себя представляет. По инструкции я должен был скрывать свое членство в партии… Поэтому я ответил, что о политуправлении знаю только то, что оно занимается партийными вопросами, а другой информацией не располагаю.

На следующий день меня вновь привезли в это здание, где доставили в комнату, забитую аппаратурой. Мне пристегнули ленту на пояс, подвели провода к пальцам правой и левой руки и сказали, что машина определит, кем я в действительности являюсь. Я был готов к этому. Во время моей подготовки к выполнению задания мне говорили, что американцы используют такого рода аппаратуру и что я должен быть готов к проверке на ней, не бояться ее. Я хладнокровно ожидал развития событий. Из-за моей спины человек с иранским акцентом задал 10 вопросов, повторяя их с первого до последнего и наоборот.

— Что же это были за вопросы?

— Я их хорошо помню… Ты афганец? Оперировался в США? Член НДПА? Имеешь семью? Работаешь вместе с советскими советниками?

На вопросы я отвечал спокойно и правдиво, только скрыл членство в партии и принадлежность к ХАДу. Мне несколько раз повторяли вопросы и, наконец, сказали, что проверка прошла успешно, я отвечал на вопросы правдиво и теперь можно приступать к моему специальному обучению. При этом участники проверки заявили, что не прощают предателей. В случае нарушения их указаний где бы то ни было меня ждет расплата. После этого предупреждения экзаменаторы ушли, а в помещении появился уже знакомый мне американец. Это был тот самый человек, который переводил в Дели мою беседу с начальником визового отдела, — Джон. Он сказал, что работает в посольстве США в Кабуле, и проинструктировал меня о способах связи с ним после моего возвращения на родину.

Джон сравнительно слабо владел языком дари. Он сообщил мне, что является сотрудником американской разведки и ведет в посольстве вопросы, связанные с положением в вооруженных силах, органах безопасности, внутренних дел и партийно-государственных учреждениях ДРА. Далее он отметил, что я располагаю хорошими возможностями по оказанию ему помощи в Афганистане.

Джон поспешил сказать мне, что ЦРУ выдало на мое лечение 10 тысяч долларов. Кроме того, по просьбе этого ведомства на 15 тысяч долларов была снижена стоимость лечения. Далее он сообщил, что будет платить мне в Кабуле 500 долларов ежемесячно.

Джон взял мой адрес и передал мне график встреч. Их местом он определил улицу Кабула, расположенную за МВД ДРА. В стене рядом с воротами одного из домов был вмонтирован тайник, куда я должен вкладывать информацию.

В заключение он пригласил меня поужинать. Во время ужина продолжались расспросы о моей работе, друзьях, о моем отношении к партии и руководству страны. Действуя в соответствии со своей легендой, я осторожно подыгрывал ему. Джон еще раз отметил, что ЦРУ проявляет большую заботу о своих негласных помощниках, однако в случае нарушения приказов или предательства оно жестоко мстит, а террор в его работе является обычным и повседневным делом…

После предварительного инструктажа начались 4-дневные занятия по моей специальной подготовке и обучению. Курс обучения включал в себя следующие дисциплины: нанесение тайнописи на чистый лист бумаги; проявление тайнописи двумя способами: с помощью воды и с помощью раствора, настоянного на особых таблетках; способы укрытия разведдонесений в специально изготовленных контейнерах, закамуфлированных под камни, бытовые предметы, и тайниках.

Когда занятия закончились, Джон попрощался со мной и сказал, что он уезжает в Кабул и что теперь мы встретимся уже там. Через несколько дней ко мне приехал «незнакомец» и предупредил, чтобы я готовился в путь. Перед моим выездом на родину он проверил, как я владею приемами, которым я обучался. Затем сказал, чтобы из Кабула я написал тайнописью письмо и направил его по почте в Индию, в указанный Джоном адрес.

Если дома все пройдет хорошо и ХАД не проявит ко мне интереса, в письме после приветствий я должен был написать, что «в Кабуле тепло». Это означало, что все нормально. Если я напишу, что «в Кабуле холодно», это означало, что наша встреча в Кабуле может быть сопряжена с трудностями и тогда нужно будет ждать улучшения обстановки. Затем «незнакомец» дал мне по десять таблеток двух видов для работы в Кабуле при проявлении тайнописи. Он напомнил мне, что в случае опасности я могу проглотить эти таблетки, и заметил, что они для здоровья безвредны и могут вызвать лишь легкое расстройство желудка и слабую головную боль, которые пройдут на следующий день. Кроме того, он дал мне чистый лист бумаги и сказал, что это копировальная бумага, которую я должен взять с собой.

Когда я приехал в Кабул, я, естественно, доложил о выполнении задания своему руководству, представил отчет о работе, где подробно изложил все, что произошло в США. Затем я написал в Индию письмо обусловленного содержания и стал ждать. Еще в США Джон сказал мне, что 13 и 26 числа каждого месяца в 8 часов вечера я должен находиться на дороге, расположенной за МВД. С Джоном были обусловлены точное место встречи и сигнальные знаки. Увидев друг друга, мы должны сблизиться и обменяться паролем. Затем мне предстояло действовать согласно указаниям Джона (или его помощника).

В ХАДе хорошо понимали, что моя дальнейшая работа по разоблачению средств, методов и форм подрывной враждебной деятельности ЦРУ против ДРА будет зависеть от моего правильного поведения, осторожности и умения завоевать доверие американцев, которые, конечно, будут присматриваться ко мне и проверять меня. Пока все шло хорошо, поэтому было решено пойти на установление конспиративного контакта с американским разведчиком в Кабуле и выполнение его требований по сбору «информации».

5 мая, в день, определенный еще в США, я подошел к месту встречи. Однако там никого не было. 6 мая также никто не явился. Два раза подходил к тайнику и осматривал его. Никаких указаний не было и в нем. Когда я вышел на встречу в третий раз, то первоначально никого не заметил. Однако затем увидел, что по дороге двигаются 3 автомашины марки «Шевроле». Одна из этих машин, черного цвета, шла впереди, две другие двигались за первой. Они не остановились, хотя и проехали рядом со мной. Оценив обстановку, мы поняли, что американцы хотят убедиться, осуществляется за мной наблюдение или нет.

В четвертый раз, 26 мая, я снова был на месте встречи. Рядом со мной остановилась американская машина черного цвета, без номерного знака. Выглянув из окна, Джон сказал мне: «Хелло, это я». И, не выходя из машины, вручил мне пакет. Я взял пакет и направился к месту службы. В пакете находился лист бумаги, одна страница которого была чистой, на другой странице было написано «вода». Мы обработали эту страницу под струей воды. После обработки проявилось следующее письмо.

«Я был рад Вас видеть. Как Вы провели время в США? Как обстоят дела с конспирацией? Как Ваша семья? 26.06 8 час. 01.07. 18.07. 26.07, все три в 8 час. вечера».

26 июня я находился на обусловленном месте. Мимо меня медленно проехала американская машина без номерного знака. Развернувшись в обратную сторону, она остановилась рядом со мной. Джон открыл заднюю дверь и приказал, чтобы я лег на сиденье. Мы проехали вперед, и после разворотов направо и налево, а затем снова направо машина въехала в гараж. После того как Джон закрыл ворота, он велел мне выйти из машины. Мы вошли в дом. Джон сказал, что он живет здесь.

Поинтересовавшись состоянием моего здоровья, положением в семье, вопросами конспирации, он начал спрашивать о работе и делах. Я отвечал ему согласно плану, составленному заранее. Я заверил его, что у меня все нормально, и сказал, что пока не приступил к работе, так как еще нахожусь в отпуске. По состоянию здоровья. Он очень обрадовался и предупредил меня, чтобы я был осторожен, что ХАД стал очень сильным, активно работает и в связи с этим американцам стало в Афганистане трудно. Он добавил: «Будь осторожен, как бы не разоблачили тебя». Я заверил его, что буду осторожен. Затем он дал мне долгосрочное задание — собирать сведения о структуре Министерства обороны и МВД; накапливать информацию о руководящих партийных и государственных работниках, местах их проживания, маршрутах их следования на работу и домой; добывать данные о боеготовности армии и царандоя.

Джон сказал, что следующие встречи будут осуществляться в дни и часы, указанные в письме. Из дома он вывез меня так же, как и привез. Я лег на заднее сиденье машины, после движения по городу и разворотов влево и вправо он высадил меня рядом с Шаринау (Новым городом) и сам быстро уехал.

Наши свидания состоялись несколько раз. На третьей встрече он вручил мне 40 тысяч афгани и сказал, что мое ежемесячное содержание составляет 300 долларов. Согласно полученному указанию, я сказал ему, чтобы мне выплачивали 500 долларов, как об этом мне было сказано в США. Он ответил: «Хорошо, ваша работа идет отлично, остальное я вам выплачу». На этой встрече он вручил мне контейнер, закамуфлированный под камень, и сказал, что в случае необходимости будем им пользоваться.

Джон так торопился сделать из меня ловкого и расторопного агента, что нам с ним «поневоле» пришлось расстаться. Выполни я его задания — это нанесло бы серьезный ущерб интересам ДРА. Поэтому было решено не продолжать нашу игру с ЦРУ далее. Своей цели — разоблачить грязную подрывную работу ЦРУ против нашей революции — мы добились, так сказать, в полной мере.

…Когда наша беседа была закончена, я поблагодарил афганского чекиста за его откровенный рассказ и выразил свое восхищение его мужеством, присутствием духа. Задание его, что и говорить, было не из простых. Ведь зародись сомнение у вербовщиков из ЦРУ, операция в их подшефной клинике «Даллас» могла бы закончиться совсем иначе…

— Ну а как же «Джон»? Его вы не опасаетесь?

— Слушайте завтра радио. Смотрите телевизор… — загадочно улыбнулся Маджид.

Следующий день у меня был беспокойным. Но куда беспокойнее он прошел у «Джона». Утром в МИД ДРА был приглашен временный поверенный в делах США в Афганистане Эдвард Гурвиц. Ему было объявлено, что за действия, не совместимые со статусом дипломата, сотрудник американского посольства в Кабуле Ричард С. Вандрайвер объявляется персоной нон грата и должен в 24 часа покинуть афганскую столицу.

Весь день «Джон» паковал вещи, недоумевая, чем он провинился перед афганскими властями. Вечером, после программы новостей, на экране телевизора появилось знакомое лицо его подшефного «агента» Маджида и начался подробный рассказ о провалившейся афере Центрального разведывательного управления.

ВОЗМЕЗДИЕ

Просторный зал, где проходят судебные заседания революционного трибунала ДРА, был забит до отказа. Здесь собрались представители общественности Кабула и северной провинции Балх, корреспонденты афганских и зарубежных газет, видные юристы, сотрудники органов безопасности, милиции, народной армии, участвовавшие в разгроме банды Кале и расследовании ее преступлений.

Тесно было и на скамьях для подсудимых. Во время операции в кишлаке Девали афганские солдаты взяли живыми 38 членов банды вместе с ее главарем Абдулом Куддусом по кличке Кале — Плешивый. Все они сидят сейчас за перегородкой в правом углу зала, щурясь от яркого света направленных на них телевизионных юпитеров. На первой скамейке перед узким столиком рядом со своим младшим братом Мухаммадом — 35-летний Куддус (Кале). Месяцы следствия и ожидание суда произвели в нем разительные перемены. Куда девались его надменность и неприступность, о которых ходило столько слухов! Потупленные глаза, растерянность и обреченность на лице, мокрые от пота руки, оставляющие пятна на мелко исписанном листке бумаги — прошении о помиловании.

О чем он думает сейчас? Сожалеет о содеянном? Клянет свою судьбу? В молодости ему досталось неплохое, вполне мирное занятие: он был извозчиком, доставлял на базары Мазари-Шарифа, центра провинции Балх, продукты из окрестных кишлаков. Не уйди он четыре года назад в душманы, не сидел бы сегодня здесь. Но и после были, были возможности все изменить, все начать снова. Указ об амнистии, изданный Революционным советом, дарует прощение бывшим врагам республики, добровольно и с оружием сдавшимся властям. А он называл этот указ пропагандой. Сколько раз руководство провинции предлагало ему перейти на сторону государства, а он отвечал на это презрительными отказами. Даже в тот зимний день, когда их окружили в кишлаке Девали, где он со всей бандой гулял у своего тестя, было еще не поздно. Душманам до пос; ледней минуты дается шанс повернуть свою жизнь. Первыми в любой операции гремят не автоматы, а громкоговорители: «Сдавайтесь! Не проливайте напрасно кровь! Вам будет оказано снисхождение!» Но он понадеялся на свое до той поры не изменявшее ему счастье, на шесть ящиков патронов, спрятанных в здешнем тайнике, не прислушался к голосу, оказавшемуся голосом судьбы. И вот он здесь, в большом, но таком негостеприимном зале, где на него направлено столько чужих взглядов.

Встать! Суд идет! За просторным председательским столом усаживаются трое членов ревтрибунала. Сбоку пристраивается секретарь-стенограф. Куддус (Кале) мрачно рассматривает их. Так вот оно как бывает…

С этой минуты вся его жизнь последних четырех лет, до того известная только ему да следователям, становится публичным достоянием. Государственный обвинитель долго, очень долго читает перечень совершенных им злодеяний, где чаще других звучит слово «убийство».

…Банда Кале напала в городе Мазари-Шарифе на рабочий поселок «500 семей». Убиты шесть солдат, повешен механик — член НДПА, несколько человек захвачены душманами в плен.

Кале напал на фабрику очистки изюма в этом же городе. Двое рабочих убиты, один ранен, еще двоих бандиты взяли с собой. Их дальнейшая судьба неизвестна.

Члены банды сожгли школу «Султон Розия».

Кале и его люди-устроили засаду на колонну автомашин, следовавших с продовольствием и другими товарами для жителей Мазари-Шарифа. Часть грузовиков разграблена, остальные сожжены. Убито несколько водителей.

Кале направил владельцу автомастерской Сидику неисправный грузовик с требованием срочно отремонтировать его. Сидик отказался выполнить этот заказ. Его застрелили. Банда напала на уездный комитет партии в поселке Шульгара. Перестреляла его охрану и всех находившихся на работе сотрудников. Здание укома было взорвано.

За месяц до ареста Кале остановил в Мазари-Шарифе автомобиль «скорой помощи». Шофер был убит. Машина угнана в место расположения душманов…

Все это — лишь малая часть преступлений банды Абдулы Куддуса. Насилие, грабеж на больших дорогах, осквернение мечетей, выколачивание из кишлаков незаконных штрафов и налогов, издевательства над женщинами, мучения и жестокие пытки пленных — каких только кровавых следов не оставила банда в провинции Балх!.. И в ходе следствия, и на суде Кале пытался свалить вину на рядовых членов банды. Лично он, дескать, сражался за идею, защищал от неверных ислам, а эти ослушники тайком от него набивали себе карманы и сводили счеты с неугодными им людьми. Неправда! И выступившие на процессе душманы (трибунал предоставил слово каждому из подсудимых), и приехавшие из провинции свидетели утверждали, что в банде Кале была строгая дисциплина, что Плешивый беспощадно карал своих подчиненных за малейшую провинность.

Слушая гневные высказывания граждан Балха, их единогласное осуждение душманских злодеяний, я невольно вспоминал речь президента США Рейгана, посвященную очередному ‘ «дню Афганистана», которые так любит устраивать Вашингтон. Вновь и вновь он пытался доказать, будто бы народ этой страны не принимает революцию, что большинство простых людей поддерживает «храбрых муджахеддинов». Сколько кощунственной лжи и фарисейства в этих словах! Взять хотя бы дело Кале, которое слушается сегодня. Когда банда и ее главарь были обезврежены бойцами народной армии, провинциальные органы Балха получили от жителей Мазари-Шарифа и его окрестностей свыше двух тысяч благодарственных писем. В провинциальный комитет партии, к губернатору, в следственные органы приходили делегации из ближних и дальних кишлаков с рассказами о зверствах душманов, с требованиями сурового возмездия каждому члену шайки, и особенно ее главарю.

Многие из пострадавших требовали немедленной казни «плешивого атамана» — публичной, на главной площади Мазари-Шарифа, без суда и следствия.

— Нельзя, — объяснял при мне одной из таких делегаций первый секретарь провинциального комитета партии Мохаммед Шариф. — Это контрреволюция вершит скорый и неправый суд. Революция не может позволить себе быть жестокой и несправедливой.

На этом я хотел бы остановиться особо. В стане врагов молодой Демократической Республики Афганистан постоянно твердят, будто при нынешнем строе не существует законности и правового порядка, что захваченных в плен душманов на месте ставят к стенке, а если и судят, то формально, для соблюдения приличий. Перед нынешней сессией революционного трибунала я долго беседовал с его председателем Каримом Шаданом. Вот что он сказал мне:

— Такие утверждения не имеют под собой никакой почвы. Наш суд гораздо более демократичен, чем существовавший при прежних режимах. Тот стоял на страже интересов феодалов и богачей, королевской семьи. Мы защищаем интересы всего народа, завоевания революции. При этом мы строго следим за соблюдением революционной законности. Примером может служить подготовка к предстоящему процессу над бандой Кале. Свыше десяти следователей, как провинциальных, так и кабульских, на протяжении полугода кропотливо изучали все факты, связанные с преступной деятельностью подсудимых. В подготовленных материалах нет ни одного обвинения, которое не было бы многократно проверено и которое не было бы подтверждено многочисленными свидетелями.

Собранные следствием документы и показания очевидцев свидетельствуют о том, что банда Куддуса действовала по указке реакционных кругов Ирана. Там он жил в течение пяти лет, сблизился с контрреволюционной эмигрантской организацией «Джамиате ислами» и прошел подготовку для ведения террористической деятельности на территории ДРА.

Весомо, доказательно, неопровержимо. Добавлю к этому: примером может служить и сам суд над бандой Кале. Он велся обстоятельно, серьезно и объективно. Это видели все, кто присутствовал в зале. Об этом говорили в своих заключительных словах сами обвиняемые. Поскольку дело приобрело большой общественный резонанс, председательствующий спросил у Куддуса, оказывалось ли на подсудимых в ходе следствия какое-либо давление, не вырваны ли их признания под воздействием незаконных мер. В ответ Кале во всеуслышание заявил, что все это время с ним и его бывшими подчиненными обращались хорошо, все они имели нормальные условия для жизни и им было предоставлено право пять раз в день совершать намаз. Что же касается следователей, ни один из них не превысил своих прав и каждый беседовал в строгой, но спокойной манере.

…Встать! Суд идет! Председательствующий на сессии трибунала объявляет приговор. За многочисленные и тяжкие преступления перед республикой часть бандитов во главе с Абдулом Куддусом, известным под прозвищем Плешивый, приговорены к высшей мере наказания. Остальные — к разным срокам тюремного заключения. Присутствующие встречают этот приговор аплодисментами, возгласами: «Правильно! Смерть бандитам!»

Подсудимых уводят из зала. Уходим и мы, журналисты, приглашенные на процесс. На следующий день об исходе этого дела будет широко рассказано в афганских газетах, в теле- и радиорепортажах. Пусть знает весь народ: контрреволюционному отребью не уйти от справедливого возмездия. Рано или поздно оно настигнет каждого врага республики, если он не одумается вовремя и не придет с повинной.

КАМЕНЬ ЗА ПАЗУХОЙ

Пять львов — так звучит в переводе на русский язык название знаменитой в Афганистане долины Панджшир, которую вот уже какой год пытается отбить у республики здешний некоронованный князек от контрреволюции Ахмад-шах Масуд. Однако, сколько раз я ни бывал в этом величественном горном краю, и в мирные дни, и во время боевых действий, львов мне видеть не приходилось. Да и откуда, если в стране они не водятся. Зато олени в Панджшире есть. Летишь узким каньоном на вертолете и нет-нет да и спугнешь прыгучего красавца, а то и целую семью. Гордые, ловкие, выносливые, они, словно орлы, живут на заоблачных высотах.

В Панджшире вам скажет каждый, что одному из этих царственных зверей принадлежит честь и слава открытия афганских изумрудов.

Признаться, когда я только узнал об этом, услышал само название первого здешнего рудника — Олений колодец, — то подумал: как стойки бродячие сюжеты! Вспомнились и Серебряное копытце из бажовской «Малахитовой шкатулки», и слышанная мною в Чехословакии легенда об Оленьем прыжке, которому обязаны своим рождением Карловы Вары… Но нет, в основе моего рассказа не миф, не легенда, не побывальщина. Послушайте свидетельство очевидца.

Вот он сидит передо мной, седобородый старик в теплом домотканом халате-плаще с национальной вышивкой. Хаджи Гулистану за семьдесят, а он кряжист и белозуб, его память свежа и остра. Панджшир его родина, в кишлаке Сафедши — «Белое молоко» — сложенный из каменных глыб отеческий дом, где родился он сам, а потом и двенадцать его сыновей и дочерей. Пахал землю, охотился на разную дичь. Однажды, было это ровно двадцать пять лет назад, подстрелил оленя. Долго преследовал с двумя сыновьями раненое животное, пока оно не провалилось одной ногой в горную расщелину. Вытащили оленя, а в трещине сверкнули брызги зеленого света. Из любопытства наскребли в породе горсть зеленых камешков и вместе с охотничьим трофеем принесли в кишлак.

Дальше все было донельзя просто и хрестоматийно. Хаджи снес находку в уездный центр Руху к знакомому дуканщику, который торговал всякой всячиной, в том числе и дешевыми украшениями. Тот заплатил за камешки семь тысяч афгани, целое состояние для бедного дехканина. Дуканщик с первым попутным караваном подался в Кабул, где продал камни столичному ювелиру, «заргару», за 90 тысяч. А тот, в свою очередь, отправился в пакистанский город Пешавар, известный центр ювелирной торговли, и выручил за свой товар в пять раз дороже.

Найденные на головокружительной панджширской крутизне камни оказались изумрудами. Горную расщелину назвали Оленьим колодцем.

Королевское министерство горной промышленности быстро узнало о находке и прислало в Сафедши свою комиссию. «Остановилась она у меня в доме, — рассказывает Хаджи. — Но только один из ее членов, западногерманский советник министерства, смог подняться к месту находки. Он выковырнул ножом еще несколько камешков, много фотографировал и писал в свои тетради, а потом опечатал расщелину специальной материей, не боящейся ни дождя, ни снега, ни солнца, ни ветра. Вечером председатель комиссии собрал весь кишлак и объявил о строгом запрете вести там какие-либо раскопки под угрозой крупного штрафа и тюремного заключения».

Такова история открытия панджширских изумрудов. Афганский дехканин крепко привязан к земле отцов и не покидает без нужды свой дом, свой кишлак. Так и Гулистан, в жизни которого после находки в горах мало что изменилось. На его глазах развивались события всех последующих лет, и он, находившийся в их эпицентре, лучше других знает драматическую судьбу сокровищ долины Пяти львов.

Старый режим так и не собрался взяться за освоение этих богатств. Бездорожье, высокогорье, отсутствие специальной техники и квалифицированных горняков, крупные первоначальные вложения в разведку и добычу — все это пугало королевских министров. Зато здешние жители стали потихонечку вести старательский промысел. Даже ковыряя горную твердь такими примитивными орудиями, как кайло да лопата, они никогда не покидали «изумрудных вершин» с пустыми руками. Зеленых камешков тут были целые россыпи, и не только в Оленьем колодце, но и на десятки километров вокруг. Дошло до того, что некоторые из семей забросили свои пашни и пастбища — новое дело казалось им куда проще и доходнее.

Конечно, были тут свои потери, свой риск. Старателей нещадно грабили скупщики. Кое-кто из тех, что на свой страх и риск подавались в Пешавар, никогда не вернулись домой, став жертвами дорожного разбоя. Решил попробовать счастья и Гулистан, отправившись туда на знаменитую международную ювелирную ярмарку, которая проводится в Пешаваре каждый сентябрь. Но разбогатеть ему не довелось. «Где мне против таких матерых спекулянтов…»

После революции, которой пришлось сражаться сразу на многих фронтах, случилось так, что изумрудными месторождениями завладел Ахмад-шах Масуд. Сам он из здешних мест. Его отец, королевский полковник, дал ему неплохое образование: Масуд учился в Кабульском университете, во Франции, Египте. Властный, честолюбивый и реакционно настроенный афганец не ушел от внимания западных спецслужб. Его обучали методам ведения «партизанских» действий, с ним вели подробные инструктивные беседы. Облеченный доверием контрреволюционных заправил, снабженный оружием и крупными средствами, окруженный головорезами-телохранителями и иностранными советниками, он объявил революции войну. Это жестокий и фанатичный человек, опасный и непримиримый враг республики, терроризирующий жителей десятков панджширских кишлаков. В интервью, щедро раздаваемых западным журналистам, он называет себя «правителем Панджшира», а в будущем — и всего Афганистана.

Один из главарей афганской контрреволюции, лидер ИОА (Исламского общества Афганистана), Б. Раббани назначил Масуда своим заместителем по военным делам. Официально оба «защитника ислама», якобы оказавшегося в ДРА после революции в опасности, выдают себя за идейных борцов, а Панджшир — за плацдарм своей войны с народной властью. Однако за высокими фразами кроются весьма низменные интересы. «Доблестные патриоты», как их любят величать на Западе, не столько утруждают себя «партизанскими» операциями, сколько занимаются беззастенчивым разграблением национальных сокровищ. Они монополизировали добычу изумрудов, поставили ее на широкую ногу и, легко оставляя другие районы, стоят насмерть, защищая месторождения драгоценного камня.

Хаджи Гулистан, до недавнего времени бывший прямым свидетелем этого мародерства, продолжающегося уже более пяти лет, рассказывает мне:

— Грабеж идет с размахом. Масуд создал из бывших старателей, простых дехкан сотни горняцких бригад, работающих под надзором его боевиков. Приемкой и оплатой изумрудов занимается лично он или его самые доверенные люди. Камни скупаются за бесценок, при этом Масуд, как «хозяин рудников» и «кормилец рабочих», сразу же удерживает десять процентов назначенной им цены в свою пользу. Он под угрозой смерти запретил любой другой вид или адрес сбыта найденных изумрудов. Ни один частный торговец не осмеливается сунуться на «его» территорию, ни один член старательской бригады не решится утаить хотя бы камешек из недельной добычи.

Особым предметом заботы Масуда стала доставка изумрудов в Пакистан. Продуманы и хорошо охраняются контрабандные маршруты, на всем пути следования созданы надежные явки. Драгоценный груз из Панджшира легок по весу, не требует громоздких караванов, как, скажем, бадахшанский лазурит — еще одна статья душманского бизнеса. Из афганского Бадахшана в Пакистан везут лазуритное «сырье», породу: тяжелые хурджины по 50–70 килограммов. Нужны машины, кони, опытные проводники. А что изумруды? Камень за пазуху, и в путь.

В Пешаваре агенты Масуда сбывают товар на одном и том же месте, которое носит название Садыр-базар. Здесь в десятках ювелирных лавок, с которыми живущий в этом городе Раббани поддерживает тесный деловой контакт, скупают камни уже по сравнительно реальной цене. Часть вырученных денег идет на покупку оружия для масудовских банд. Несколько рейдов незаметных гонцов из Панджшира, и можно собрать в дорогу караван с автоматами, пулеметами, горными орудиями и даже ракетами — благо все это свободно продается на пакистанских базарах.

Ну, а остальные средства, и немалые, идут в карман двум «вождям» ИО А — Раббани и Масуду. Оба «защитника ислама», нещадно грабя национальные богатства Афганистана, обзавелись в последние годы крупными счетами на свои и подложные имена в пакистанских и других иностранных банках. Контрреволюция — выгодный бизнес. Когда-то Раббани был скромным преподавателем в Кабульском университете и бежал в Пакистан без гроша в кармане. Теперь он один из самых богатых людей в Пешаваре. Чтобы укрепить деловой союз с Масудом, он выдал за его младшего брата свою дочь. На грандиозной свадьбе присутствовали главари всех остальных эмигрантских «партий» и «союзов», с которыми председатель ИОА в то время не был в ссоре, десятки иностранных «советников» афганской контрреволюции.

Кстати, о советниках. В расположении банд Масуда часто появляются пакистанские, американские, английские, западногерманские, французские инструкторы. Они помогают душманскому воинству осваивать новые виды вооружения, готовят новичков к террористической и диверсантской деятельности, ведут пропагандистскую обработку дехкан. Но, по свидетельству Хаджи Гулистана, многие из них не прочь увезти из окрестностей Оленьего колодца свой камень за пазухой. Масуд нередко награждает полюбившегося ему «иностранного друга» мешочком с десятком изумрудов.

Не остаются в долгу и визитеры: то пришлют партию неплановых гранатометов, то лишнюю сотню мин. Это по их инициативе все подходы к изумрудным месторождениям напичканы смертоносной взрывчаткой… А кое-кто и прямо содействует преступному бизнесу. Перед своим уходом из родных мест Гулистан видел, как трое шустрых иностранцев, не раз гостивших у Масуда, привезли сюда две современные горнодобывающие установки. Бандитский атаман тут же выделил десять грамотных пареньков для обучения работе на этих машинах.

Масуд строго следит за подневольными старателями, их тяжким трудом. Малейшая провинность жестоко карается его палачами. В районах добычи создано несколько душманских тюрем. Побег с изумрудной каторги связан с большим риском. Тем не менее старый Гулистан пошел на это, пользуясь тем, что все его дети давно переселились в Кабул.

Его рассказ — еще одно яркое доказательство того, что «высокие цели» ИОА и других контрреволюционных организаций лишь дымовая завеса, что афганские муджахеддины никакие не борцы за веру, а обычные мошенники и воры. Им не свято ничто, а уж тем более родина, национальное достояние афганского народа.

ПРЕСТУПНЫЙ СГОВОР

В жизни каждой страны есть мгновения, когда ее народ сплачивается в могучем и едином порыве, предстает перед миром как монолитный организм. Именно таким выглядел и был по сути революционный Афганистан в сентябрьские дни 1985 года. Около трех недель в Кабуле гостили представители пуштунских племен, живущих вдоль границы с Пакистаном. Они съехались сюда, чтобы обсудить один вопрос: как положить конец переброске в Афганистан вооруженных банд контрреволюционеров и транспортов с боеприпасами, оружием, обмундированием, продовольствием для их содержания.

Афганистан — многонациональное государство, его народ говорит на сорока языках. Большую часть населения составляют пуштуны — примерно 55 процентов, или восемь миллионов человек. Почти все они, особенно приграничные племена, сохранили до наших дней родоплеменной образ жизни со всеми приметами этого общественного уклада, и в первую очередь с безоговорочным подчинением главе семьи, начальнику рода, старейшине племени, численность которого нередко достигает 100–200 тысяч человек. Большая часть пуштунов занимается примитивным земледелием на скудных, каменистых и безводных землях, используя такие орудия, как деревянная соха и мотыга, остальные кочуют со своими стадами овец по обширным, но бедным на траву и воду пастбищам.

Живя замкнуто и изолированно от внешнего мира, приграничные пуштуны практически еще не приобщились к достижениям цивилизации. В их селеньях почти нет школ, больниц, электричества. В то же время этот гордый и независимый народ необычайно бережно хранит свои обычаи и традиции и всегда готов с оружием в руках защитить неприкосновенность семейного очага, священные права своего рода и племени.

Как совершенно справедливо говорилось на той джирге (совете) пуштунских племен, ни эмиры, ни короли даже не пытались как-то изменить судьбу обитателей приграничных уездов, волостей и провинций Афганистана. Только после победы Апрельской революции появились благоприятные условия для решения их коренных проблем. Позиция ЦК НДПА, Революционного совета и правительства республики по отношению к пуштунским племенам определена в конституции страны. С учетом традиций, истории, обычаев каждому племени предоставляются полные права на свободу и самоуправление в рамках государства. Правительство ДР А за последние пять лет вложило в развитие экономики и культуры племен 44 миллиарда афгани. Впервые племена, народности и кланы приграничных пуштунов получили возможность учиться, издавать газеты, слушать и видеть радио- и телепередачи на родном языке. Республика посылает в эти районы ирригаторов, агрономов, врачей, учителей, технических специалистов, выделяет для их жителей сортовые семена, удобрения, технику и средства транспорта, всячески заботится об улучшении жизни пуштунов.

Но пуштуны живут не только в Афганистане. В 1983 году Англия, следуя своей колониальной политике, навязала находившемуся под ее влиянием афганскому эмиру Абдуррахману соглашение о так называемой линии Дюранда (М. Дюранд был главой английской миссии по демаркации границы между Афганистаном и Британской Индией), в соответствии с которым территория восточнопуштунских племен с населением в несколько миллионов человек была включена в состав Британской империи. После раздела Индии и создания в 1947 году нового государства — Пакистана эта территория стала его частью, сохранив старое название «зона свободных племен».

Связанные общностью языка, традиций, многочисленными племенными и родственными узами, схожестью судьбы, приграничные пуштуны Пакистана с интересом и симпатиями следят за революционными переменами в жизни своих собратьев на афганской земле. Во время джирги пуштунских племен они прислали в Кабул своих самых уважаемых и авторитетных представителей. Вместе с пуштунами Афганистана они во всеуслышание высказались за то, чтобы на территории племен, по обе стороны афганско-пакистанской границы не оказывалось никакой помощи контрреволюционным террористическим бандам. В резолюции джирги говорится: «Мы верим, что благородные племена будут решительно пресекать коварные попытки военного режима Пакистана превращать районы, населенные пуштунскими племенами, в арсенал оружия и центр подготовки бандитских формирований». Вернувшись домой, полномочные представители зоны свободных племен развернули широкое разъяснение целей и задач Апрельской революции, подлой роли реакционной афганской эмиграции, обосновавшейся в пограничных пакистанских городах, и ее иностранных покровителей.

Все это оказалось не по душе пакистанским властям. Военный режим Зия-уль-Хака решил задушить начавшееся движение племен. В начале декабря 1985 года он вторгся на их территорию крупными вооруженными силами, имеющими танки, бронетранспортеры, авиацию и другое современное вооружение и технику. Как сообщало афганское информационное агентство «Бахтар», войска разрушали селенья, дома, мечети, проводили кровавые карательные акции для устрашения приграничных пуштунов. Под бомбежкой и артиллерийским огнем, под гусеницами танков гибли женщины, дети, старики. Пакистанская солдатня предавала огню скромное имущество пуштунов, вытаптывала и сжигала поля, огороды, сады и пастбища, отравляла общинные колодцы.

Несколько месяцев продолжалось вторжение пакистанских войск в район Хайберского прохода. Несколько месяцев мужественные воины-пуштуны племен афридй и шинварй давали отпор бесчинствующим солдатам. Их борьбу открыто и гласно, на традиционных многолюдных джиргах поддерживали представители других пуштунских племен зоны свободного расселения: моманд и вазирй, ахмадзаи и саларзаи… Они не хотели мириться с тем, чтобы на исконных территориях их проживания находились бесчисленные учебные лагеря боевой подготовки душманского воинства и принадлежащие афганской контрреволюции склады с оружием. Росло их недовольство и произволом душманских шаек, хозяйничающих не только близ этих лагерей, но и во всем приграничье. А главное, они больше не намерены были пропускать через свои земли банды наемников мировой реакции, несущие их соплеменникам, афганским пуштунам, горе и смерть.

Видя такую сплоченность и солидарность свободных племен, военный режим Исламабада начал подыскивать союзников и себе. Не найдя опоры в пакистанской общественности, резко осуждающей действия карателей, военный режим Исламабада потянулся — как бы вы думали, к кому? Все к тем же убийцам и насильникам из стана афганской контрреволюции. Аргумент простой: «Упустим племена, туго придется и вам. Так что мобилизуйте, пока не поздно, своих молодчиков». И вообще, за столь долгое хлебосольство и гостеприимство надо платить… Окрик этот прозвучал чуть не в первые дни конфликта.

И сразу в штабах реакционной афганской эмиграции началась лихорадочная деятельность. Закипели вулканы страстей на заседаниях и советах. Полились лавой циркуляры и инструкции главарям банд, находящихся на «зимних квартирах» в зоне пуштунских племен и в самом Афганистане.

Во время поездки на границу ДРА с Пакистаном в город Джелалабад и пограничный пункт Торкхам мне довелось свидеться и побеседовать с десятками пуштунов из племен африди и шинвари, покинувших свои сожженные карателями кишлаки и поля. Они рассказали о бурной активности душманских головорезов, которые словно по команде ополчились против коренных обитателей граничащих с Афганистаном районов Хайбер и Боджавур. Впрочем, почему — словно? Команда была самая настоящая. Доказательство тому — многочисленные документы, захваченные пуштунскими воинами в боях с противником и привезенные в Афганистан.

Мне бы хотелось познакомить читателя с образчиками директив контрреволюционных «партий» своим подчиненным и ответных писем шефам из Пешавара. Но прежде замечу, что все они напечатаны на официальных бланках бандитских «ведомств», снабжены печатями и размашистыми подписями. Совершенно очевидно, что отправители никак не предполагали, что их корреспонденция окажется в нежелательных руках… Есть у них и еще несколько особенностей. Читатель, бесспорно, обратит на них внимание сам. Итак:

«Исламское общество Афганистана (ИОА).

Командиру партизанского отряда в Боджавуре Фазль-уль-Хаку.

Брат мой и борец! В соответствии с приказом руководителя ИОА профессора Раббани вы должны как можно быстрее начать партизанские действия в вашем районе. Необходимо воспрепятствовать здешним племенам осуществить их предательские планы. Ваша задача безжалостно подавлять движение неверных. От имени военного комитета ИОА — подпись (неразборчива), печать».

* * *

«Движение исламской революции Афганистана (ДИРА). Командиру партизанского отряда Таза Голю.

Дорогой брат, приветствуем вас! Вы знаете, что положение в зоне пуштунских племен ухудшилось. Сторонники и агенты кабульского режима поднялись против пакистанских властей и ислама. Вы должны содействовать мусульманскому брату Зия-уль-Хаку в его борьбе. Во время боевых действий в Хайбере вы должны сражаться бок о бок с пакистанскими солдатами. Это приказ вождя нашей партии Мухаммада Наби. Свое участие в подавлении мятежа тщательно скрывайте. Военный комитет». И снова — подпись, печать.

* * *

«Афганистан.

Командиру Кунарской провинции.

Приветствуем вас, брат наш! Молюсь, чтобы вы одержали победу в священной войне против безбожников. Положение в зоне свободных племен ухудшается. Вероотступники не сдаются, и может случиться так, что власть Зия-уль-Хака в этих местах падет. Тогда наш джихад («священная война». — Г. У.) тоже не будет иметь успеха. Поэтому я даю вам задание как можно быстрей войти в контакт с пакистанскими военными в вашем районе и вместе с ними активно сражаться против безбожников, недостойных носить звание пуштуна. Посылаю вам опытных людей в помощь. Американские друзья проинструктировали их, что надо делать в новой обстановке. Главное — соблюдать строжайшую секретность, чтобы люди восставших племен не знали, что вы взаимодействуете с пакистанской армией.

Сабгатулла Моджаддеди, руководитель Фронта национального спасения Афганистана. Пешавар».

* * *

«Исламская партия Афганистана-2 (ИПА-2, есть еще просто ИПА, возглавляемая «инженером» X. Гульбуддином. — Г. У.).

Командиру 5-го партизанского отряда ИПА-2.

Брат наш! Согласно приказу главы партии моулави Юнуса Халеса вам поручено соединиться с пакистанскими солдатами, переодеться в их форму и начать действовать с ними в Боджавуре. Обмундирование должны получить у губернатора СЗПП (Северо-западной пограничной провинции Пакистана. — Г. У.) лично вы.

Военный комитет ИПА-2».

* * *

«ИОА.

Партизанскому командиру Фазль-уль-Хаку.

Руководитель ИОА уважаемый профессор Раббани просил передать вам свое удовлетворение всеми боевыми операциями, которые вы провели в Боджавуре. Вам надлежит продолжать эти действия. Профессор рекомендует облачить всех ваших людей в одеяния, характерные для коренных жителей этих мест. Захваченных мятежников передавайте пакистанской армии. Ей важно иметь информацию о замыслах племен.

После прочтения письмо сжечь. Военный комитет ИОА».

* * *

Следующее письмо требует небольшого комментария. Оно было обнаружено вместе с процитированной выше инструкцией ДИРА в полевой сумке убитого в бою бандитского главаря Таза Голя и уже не дошло до адресата.

«Пешавар. Штаб-квартира ДИРА. Руководителю военного комитета.

Уважаемый брат и борец! Привет вам! Мы очень признательны военному комитету за оружие, которое вы нам прислали. Сообщаю, что вместе с караваном прибыл и один наш английский друг. Он хорошо знает наш язык и каждый день проводит занятия с членами моего отряда. Мы тщательно охраняем его, чтобы он мог вернуться в Пешавар целым и невредимым. Пришлите лекарства — нужда в них большая. Таза Голь».

* * *

«Пешавар. Руководителю Исламского союза за освобождение Афганистана (ИСОА) А. Р. Сайяфу.

Приветствуем вас, уважаемый профессор Сайяф!

Отчет о нашей операции в агентстве Хайбер направлен вам. Спешим в дополнение сообщить следующее. Вы прислали в помощь нам двух китайских друзей. Ночью нас неожиданно атаковал отряд восставшего племени шинвари. В бою получил ранение один из китайцев, брат Ванг. Дайте указание, куда его доставить.

Командир партизанского отряда в Хайбере. (Подпись неразборчива. — Г. У.)»

* * *

«ИСМА, Пешавар. 10 января 1986 г.

Ассалам алейкум, брат, борец, вождь Афанди!

Сообщаю вам, что несколько ночей назад в операции против безбожных мусульман мы отправили в ад 15 человек из них и захватили восемь автоматов. У нас пять раненых, а один из бойцов отряда, Джан Мухамед, погиб в этом сраженье. «Бог нас произвел на свет, и к нему мы уходим» (цитата из Корана,—Г. У.).

Это письмо помогает мне писать наш друг Майкл. Он просит передать, что доволен нами.

Хаджи Ата-Мамад».

* * *

Я процитировал лишь малую толику из документов, наставлений и писем, захваченных пуштунскими воинами во время военных действий в Хайбере и Боджавуре. Но и то, что сказано, — отчетливое и неопровержимое доказательство активного участия душманов в злодейской войне против пуштунских племен. Другой вопрос, почему это участие так тщательно скрывалось, почему «братство» пакистанской солдатни и душманского отребья рекомендовалось держать под строгим секретом, зачем понадобились эта игра в прятки и переодевания.

За ответом на него, думается, далеко ходить не надо. В контрреволюционных штабах прекрасно понимают: начни душманы воевать в Хайбере и Боджавуре открыто, они окончательно восстановят против себя все пуштунские племена. У бандитов начнет гореть земля под ногами, и тогда придется сворачивать и учебные лагеря, и склады с оружием, искать пристанища в другом месте.

Не новость и другая деталь событий в зоне пуштунских племен — дирижерская роль иностранных советников. Вот уже более восьми лет они тренируют и натаскивают душманских головорезов. В центрах диверсионно-террористической подготовки и непосредственно в бандах работает свыше полутора тысяч зарубежных «друзей» и «братьев». И когда в судьбе их «подсоветных» наступил неожиданный поворот, иностранные мастера подрывной деятельности не могли оставить своих подмастерьев без руководства и помощи.

Но шила в мешке не утаишь. Существование «братства под секретом» выплыло наружу. Подвергшиеся агрессии пуштуны справедливо потребовали, чтобы мир узнал о преступном сговоре за их спиной, о совместных замыслах пакистанской и афганской реакции, ее зарубежных покровителей, об их преступных действиях, направленных на полное закабаление всех пуштунских племен, от которого недалеко до геноцида юаровского типа. Пуштунов в резервации и банд у станы не загнать!

ЛИМИТ НА ЩЕДРОСТЬ

Они приходят в Торкхам, Спинбулдак и другие афганские поселки, лежащие на границе с Пакистаном, почти каждый день — то поодиночке, то небольшими группами в две-три семьи, то целым караваном в триста-четыреста человек. Разные причины сняли их после революции с насиженных мест и увели на чужбину: традиционное подчинение своим феодалам и баям, решившим удрать из республики, бесчинства душманов, щедрые посулы пакистанского радио, обещавшего афганским «братьям» мир, покой и беззаботную жизнь…

После долгих месяцев и лет безрадостных скитаний, жалкого существования в специальных лагерях и резервациях, испытав на себе подлинный смысл и содержание «иностранной помощи» афганским беженцам, многие из них принимают решение вернуться домой. В 1986 году свою родину вновь обрели тридцать тысяч афганцев. Одиссею одного из них я и хочу рассказать сегодня читателям. Мы познакомились в маленьком пограничном селенье под Кандагаром на другой день после того, как он вернулся домой, когда на его глазах еще не высохли слезы свиданья с афганской землей.

Сорок первый год живет на белом свете Хабибулла Таджик. Он родился в уезде Майванд провинции Кандагар. Здесь закончил восемь классов местной школы, здесь начал крестьянствовать. Человек толковый и грамотный, непосредственно перед революцией он занимал место управляющего землями здешнего феодала Гуляма Расула. По его словам, капиталов не нажил, но, когда в провинции начали хозяйничать душманские шайки, к нему пришли едва ли не к первому. «Движению патриотов требуются средства, — сказал ему главарь. — Ты довольно долго вел дела Расула. Не может быть, чтобы к твоим рукам ничего не прилипло. Надо поделиться».

Как ни клялся Хабибулла, что у него ничего нет, кроме скромного личного достояния, бандиты не верили ему. Добиваясь выдачи «припрятанного», они искололи его штыками, а жене отрезали грудь. Когда «патриоты» покинули их дом, полуживые супруги бежали к родственникам в приграничный кишлак, а оттуда, немного подлечившись, в Пакистан. «Я не оправдываю себя, — говорит Хабибулла, — но время в моих родных местах настало смутное, и я решил переждать его на чужбине».

Начались долгие месяцы скитаний, поиска работы и жилища. Потом пакистанская тюрьма, куда он попал за бродяжничество. И, наконец, лагерь беженцев в селенье Мухамадхейль уезда Панджпаи Северо-западной пограничной провинции Пакистана. Здесь счастье улыбнулось Хабибулле. При оформлении документов пакистанский начальник лагеря обратил внимание на то, что новичок имеет неплохое образование и опыт административной работы. В итоге его направили в хозяйственное управление лагеря, сначала рядовым сотрудником, а потом и руководителем. Это подразделение насчитывало десять чиновников из числа беженцев и ведало всем имуществом, продовольствием и финансами лагеря, где нашли свое временное пристанище 285 семей, покинувших по разным причинам провинцию Кандагар, — 2650 человек.

Лагерь находился под контролем Махсуда Вали-бека, главаря одной из контрреволюционных группировок, базирующихся в Пакистане. Это богатый хазареец, бывший при короле депутатом афганского парламента. У него есть свои роскошные виллы в пакистанских городах Пешаваре и Кветте. Ездит он исключительно на машинах марки «мерседес», причем, едва успевает появиться новая модель, немедленно бросает старую и покупает последний образец. Имеет теологическое образование. Невероятно жесток с подчиненными и патологически скуп, когда дело доходит до чужих интересов и нужд.

Под властью Вали-бека находятся 60 тысяч афганских беженцев. Все деньги из различных благотворительных фондов, материальная помощь от иностранных государств, предназначенная этим людям, сосредоточиваются в руках руководителя партии и его штаба. Самим беженцам, утверждает Хабибулла, перепадают жалкие крохи. На еду, одежду, лекарства не давалось ничего, хотя гуманитарная помощь предназначается прежде всего для этого. Бюджет лагеря составляла в основном зарплата служащих управления и охраны да кое-какие деньги для оплаты счетов за электричество, воду и вывоз мусора.

Но даже на эти скромные ассигнования Вали-бек нередко накладывал руку. На протяжении последнего года, к примеру, он дважды посылал на ночевку в лагерь направляющиеся в Афганистан банды душманов с требованием дать им деньги и продукты на дорогу.

«Чтобы укрепить бюджет лагеря, администрация по совету казначея партии насильно загоняла в ее ряды всех жителей нашего городка, включая детей и стариков, и собирала с них вступительные и ежемесячные членские взносы», — свидетельствует Хабибулла.

Можете себе представить, как жили обитатели лагеря. Даже те, кто смог заполучить сносную работу, не могли приобрести для себя палатку. Спали под открытым небом на циновках, укрываясь одним и тем же суконным одеялом: днем от жары, натягивая его как тент, ночью — от холода. При этом в хозяйственном управлении лагеря хорошо знали, что в Пакистан идут не только деньги для беженцев, но и спальные мешки, палатки, примусы, котлы для плова, самовары и чайники. Все это Вали-бек передавал бандам или сбывал через своих посредников на базарах.

Больше всего люди в лагере страдали от холода и голода. Не было дров, хлеба, теплой одежды. Воды давали в обрез — только на похлебку и чай. Посуду чистили песком и степной травой, помыться для большинства было роскошью. Поэтому, с горечью рассказывает Хабибулла, все беженцы курят анашу и другие дешевые наркотики. Чтобы забыться… Среди молодежи развивается преступность: воровство, грабежи, насилия, похищение и продажа девушек и женщин. «Из числа обитателей лагеря постоянно находились под следствием или сидели в пакистанских тюрьмах 100–150 человек».

Несколько раз в год, по словам Хабибуллы, в лагере происходили удивительные вещи. С утра сюда приезжали два-три грузовика с продовольствием и различным скарбом. Следом заявлялись «почетные гости» — американцы, западные немцы, французы, англичане. Они передавали «подарки» беженцам, произносили долгие речи, фотографировали раздачу привезенной помощи, снимали фильмы для телевидения и кинохроники. Не успевали они уехать, как начиналось «перераспределение» подаренного. Те, кто повлиятельней и посильнее, забирали с помощью своих подпевал все лучшее. Затем иностранные подарки появлялись в пакистанских лавках. Впрочем, туда же сносила все, что досталось ей, и беднота: есть-то надо.

По вечерам люди собирались у обладателей транзисторных приемников и слушали вести с родины. Несмотря на постоянный пропагандистский нажим со стороны пакистанских средств информации, регулярные «политбеседы» функционеров партии, выступления «иностранных друзей» и главарей контрреволюционных организаций, включая Вали-бека, беженцы далеко не всё берут на веру и, в основном, знают, что происходит дома. Почему же они не возвращаются? Сделать это не так-то просто. Лагеря окружены постами пакистанской полиции, перед границей шныряют душманские наряды. Хабибулле известно немало случаев, когда группы беженцев, направившиеся домой на свой страх и риск, бесследно пропадали. Самому ему удалось выбраться только потому, что его должность давала ему право свободного передвижения. Доехав до пограничного селенья Чаман, он бросил машину и перебрался в афганский пограничный городок Спинбулдак. Здесь и состоялось наше знакомство.

…У Киямуддина Вардака все начиналось, казалось бы, куда более благополучно. Между ним и американской помощью беженцам не было никаких «посредников» и передаточных звеньев, вроде чиновников из пакистанских эмиграционных ведомств или главарей типа Вали-бека. По профессии он дипломат, с 1979 года работал вторым секретарем в посольстве Афганистана в США. В 1982 году попросил политическое убежище у американских властей. Когда оно было предоставлено, переселился с женой и шестью детьми из Вашингтона в небольшой городок Ферфакс того же штата Виржиния.

Как быстро выяснилось, вся «гуманитарная помощь» афганскому беженцу на этом и кончилась. Ему не дали никакой работы, которая соответствовала бы его образованию. В Ферфаксе он смог устроиться только таксистом. Ему не помогли с жильем: он снял квартирку, за которую сам платил 800 долларов в месяц, больше половины своего заработка. Продукты были очень дорогими, и он послал свою жену от шестерых детей работать. Она стала подручной у портнихи.

Вскоре пришла нежданная беда: у него обнаружили порок сердца. С такси пришлось расстаться. Он с трудом нашел место в частной библиотеке, которое оплачивалось значительно скромнее. Семья оказались на грани крайней бедности.

«Надо сказать, — подчеркивает Вардак, — что моя ситуация по сравнению с положением большинства афганских эмигрантов в США была предпочтительней. Я знал язык, присмотрелся к американскому образу жизни. Если нет того и другого, привыкнуть, приспособиться к здешней жизни невероятно трудно. Едут в США, главным образом, афганцы с образованием, те, кто более или менее уверен, что сможет устроиться на новом месте. Как правило, найти работу по специальности им здесь не удается. Они вынуждены браться | за любое занятие: работают грузчиками, дорожниками, каменотесами, таскают цемент и кирпич на стройках, моют посуду в ресторанах, убирают мусор на городских улицах».

Тяжелая, неквалифицированная работа, плохое и нерегулярное питание, трудные жилищные условия приводят к тому, что многие афганские беженцы быстро теряют здоровье. Лечение же, говорит Вардак, хорошо знающий это по себе, стоит в США очень дорого. Путь в бесплатную клинику афганцу заказан. А если пойти к частному врачу, скажем, с больным зубом, то это минимум три визита по 35 долларов каждый. Откуда взять такие деньги? Болезнь для афганца в США — это прямой путь к разорению и нищенству. От отчаяния люди начинают пить, курить гашиш и опиум. «Мне не раз приходилось видеть, как мои опустившиеся земляки рылись в мусорных баках в поисках корки хлеба, доедали в дешевых ресторанах остатки чужих обедов. Особенно часто этим вынуждены заниматься старики из афганских семей, не желающие быть обузой для своих близких. Им нельзя рассчитывать даже на черную работу, тем более на какое-то пособие».

Афганец, даже специалист высокой квалификации, не может рассчитывать на работу в государственном учреждении — только в частной фирме, на частном предприятии. Да и то всегда очень скромном: в парикмахерской, прачечной, на бензоколонке. Причем им дают самую грязную, самую черную или унизительную работу, от которой отказываются сами американцы.

— Человек, живущий в Америке, — продолжает свой рассказ Киямуддин Вардак, — ежедневно слышит по радио и телевидению слова о помощи афганцам. Сотни миллионов долларов идут только по открытым каналам. Но вся эта помощь направляется афганской контрреволюции, душманским бандам, которые ведут кровавую войну против своего народа. А тем, кто в качестве частного гражданина живет в США, не занимаясь никакой политической деятельностью, не дадут и ломаного гроша.

Администрация США яро выступает в защиту ислама. Но, как убедился мой собеседник, для Рейгана и его пропагандистов это только прикрытие, предлог, чтобы вмешиваться в афганские дела. Простой пример. Афганец, работающий на любом американском предприятии, не имеет права совершать в рабочие часы намаз. Хозяин тут же вышвырнет его на улицу «за безделье». В школах мусульманский ребенок тоже быстро отучается от веры отцов. Вместо корана он получает библию, во время школьных экскурсий навещает близлежащие церкви, пышно обставленные, сильно отличающиеся своим богатством и блеском от скромных мусульманских мечетей. В душе ребенка понемногу происходит перелом, и это порой приводит к трагедиям в эмигрантских семьях.

Проблемой для афганской семьи в США стали даже похороны. Участок земли на кладбище стоит 5000 долларов. Его можно приобрести в рассрочку на десять лет. Если ты платил нормально, он твой, если это оказалось тебе не по карману, там будет погребен другой человек. «У моего товарища Зикрии умерла жена. За участок и похороны с него потребовали пять с половиной тысяч долларов. Он обегал всех земляков, влез по уши в долги. Все это время, 20 дней, жена лежала в морге».

— Ежегодно, — говорит Вардак, — США объявляют 21 марта днем Афганистана. Но все это не более чем шумная антиафганская кампания, за которой нет ни грана заботы о самом афганском народе. Судите сами: афганец, работающий в США, никогда не получит 21 марта выходной. А это ведь наш новогодний праздник! С работы отпускают только тех, кого афганские контрреволюционеры и их шефы из ЦРУ сгоняют для участия в антиафганских сборищах и демонстрациях. Во время этих сборищ хорошо подготовленные ораторы клевещут на нашу республику, ее друзей, рисуют в самых мрачных красках ситуацию в Афганистане. Чтобы отвадить афганских беженцев от каких-либо помышлений о возвращении на родину, им говорят, что жизнь в афганских селах и городах замерла, что люди не могут открыто появляться на улицах. Но я теперь живу в Кабуле и хорошо вижу, что это грязный вымысел. Город живет бурной жизнью, люди работают, учатся, открыты все мечети, торгуют все базары, улицы полны машин и пешеходов. Американские «документальные» фильмы об Афганистане, которые транслируются по самым популярным телевизионным программам, — не более чем ловко состряпанные фальшивки.

…Для обоих героев моего рассказа самое трудное позади. Решив добровольно вернуться на родину, они снова обрели свой дом, надежную работу, друзей и близких. А в своих скитаниях они пришли к твердому убеждению, что в американских заклинаниях о симпатиях к «бедным афганцам» и «искренней солидарности» с ними от правды нет ничего. Американская помощь, когда она оказывается беженцам, находится на строжайшей диете. Она не знает лимитов только тогда, когда речь идет о содержании наемников контрреволюции, об оплате их кровавого труда.

ФАРИСЕИ ИЗ СПЕЦСЛУЖБ

«Афганские женщины лишены элементарной гинекологической помощи». «Афганские дети умирают от эпидемий». «Половина Афганистана больна туберкулезом». «Врачи бегут из республиканского Афганистана»…

Что за чушь, скажет читатель! И будет прав. Результаты «слушания» в сенате, США вопроса о медицинском обслуживании населения Афганистана иначе оценить трудно. Стенограмма этого «слушания», приуроченного к афганскому Новому году и проходившего весной 1986 года, попала в руки компетентных органов ДРА и была предложена афганским и зарубежным журналистам, аккредитованным в Кабуле.

Еще даже не познакомившись с содержанием проходившей в Вашингтоне «дискуссии», невольно задаешься вопросом: какое дело американским сенаторам до того, как развивается в Афганистане здравоохранение? Ни одной государственной или общественной организации ДРА в голову не придет посвятить целый рабочий день обсуждению того, как, к примеру, складываются дела у США в области просвещения или спорта. Каждый здравомыслящий человек скажет, что это забота самих американцев…

Но, как известно, США считают сферой своих интересов чуть ли не весь мир. Исходя из этой концепции, конечно, было необходимо досконально разобраться в таком «важном» для американских законодателей вопросе, как состояние афганской медицины.

Представим читателям постановщиков и главных действующих лиц этого спектакля. Инициатором «слушания» был сенатор Гордон Хамфри, считающийся в политических кругах США крупнейшим специалистом по афганским, точнее, антиафганским делам и тесно связанный с ЦРУ. Любопытный факт: разжалобив своих коллег пространным докладом об отставании здравоохранения в Афганистане, он внес в сенат и пробил законопроект об оказании помощи этой стране. Вы думаете, речь шла о строительстве на американские деньги новой больницы или медицинского центра в Кабуле? Ничего подобного. Опираясь на итоги «слушания», сенат выделил деньги на создание в рамках скандально известного радиоцентра «Свобода» и «Свободная Европа» дочерней радиостанции «Свободный Афганистан». Эта станция уже ведет свое регулярное вещание из Мюнхена. Пятеро ее редакторов ежедневно сеют клевету и ложь, в том числе и о медицинском обслуживании в Афганистане.

Гордону Хамфри активно помогал сенатор Альфонсо Д'Амато, также креатура ЦРУ, давно подвизающийся на ниве антикоммунизма, антисоветизма, а в последние годы и на антиафганской тематике. Он известен своей горячей поддержкой пресловутого АБН — «Антибольшевистского блока народов», организации власовско-бандеровского толка, и лично участвует в проводимых ею манифестациях, митингах и «научных симпозиумах», охотно фотографируется с заправилами этого черносотенного союза.

Еще теснее связан с ЦРУ третий организатор «слушания» — доктор Роберт Саймон. Он ведает в США нелегальной засылкой на афганскую территорию врачей и медсестер для работы в душманских «госпиталях». Саймон переправил на деньги ЦРУ в Афганистан уже не менее двухсот американских «добровольцев».

Доклады сенату кроме Саймона представили француженка Жюльет Фарно и афганский эмигрант Халед Акрам. Доктор Фарно действительно кое-что знает о состоянии афганского здравоохранения, поскольку еще при королевском режиме долгие годы работала здесь врачом. Карьера ее закончилась бесславно: даму-благотворительницу выдворили из страны за спекуляцию наркотиками и антиквариатом.

X. Акрам представлял на «слушании» тех самых врачей, которые «бегут из республиканского Афганистана». Правда, называя себя врачом, он малость прилгнул. Медицинский институт в Кабуле он закончить не успел, так как был изгнан оттуда за систематическое воровство лекарственных препаратов, которые сбывал частным аптекарям. Не имея диплома, он все же занялся медицинской практикой. Когда одна из его пациенток, которой он сделал незаконный аборт, умерла, Акрам сбежал от судебного преследования в Пакистан. Стало быть, и ему было что рассказать американским сенаторам…

Нетрудно представить себе, какой ушат грязи вылили они на революционный Афганистан и его систему медицинского обслуживания. Не было слова сказано о том, какое наследие в этой области получила от прошлых режимов республика. Никто из «докладчиков» не обмолвился о том, что больниц и врачей в стране не хватает из-за душманских зверств, что главные трудности в медицинском обслуживании населения Афганистана вызваны действиями контрреволюции.

Министр общественного здравоохранения ДРА Мухамед Наби Камьяр в беседе со мной подробно рассказал о положении с медицинской помощью в Афганистане, не приукрашивая успехов и не скрывая проблем. Он сообщил, что за годы революции, несмотря на тяжелые условия необъявленной войны и ограниченные в связи в этим возможности народной власти, число больничных коек увеличилось с 3237 до 4896, численность врачей — с 860 до 1527, количество фармацевтических работников со 142 до 357. Ассигнования на нужды здравоохранения выросли с 546 миллионов афгани до 1010 миллионов.

Особенно большое внимание оказывается медицинскому обслуживанию женщин и детей. Сегодня лечебную помощь им предоставляют свыше сорока специализированных центров здоровья, поликлиники, больницы, медпункты школ и детских садов, филиалы крупных больниц в кишлаках. Открыты детская республиканская клиническая больница, детский инфекционный стационар. В Кабульском медицинском институте создан педиатрический факультет для подготовки детских врачей. Ведется проектирование родильного дома, пока еще второго в стране.

Впервые в истории Афганистана стали проводиться медицинские осмотры детей, предродовой патронаж беременных, диспансерное наблюдение за детьми, страдающими хроническими заболеваниями. Большое внимание уделяется гигиеническому воспитанию и обучению женщин, особенно в предродовом периоде.

Эти успехи могли бы быть значительно большими, подчеркнул министр, если бы не преступная война против ДРА, развязанная международной реакцией. Контрреволюционеры разрушили 31 больницу, убили сотни медицинских работников, уничтожили много машин скорой помощи. Несколько раз они пытались устроить взрывы в медицинском институте и в медучилищах, чтобы запугать студентов, отбцть охоту к продолжению образования.

Бандиты борются с народной властью, ее приверженцами гнусными, изощренными методами, нанося непоправимый ущерб здоровью людей. Они не щадят ни малых детей, ни стариков, ни беременных женщин. Широко известны случаи применения разнообразных мин-ловушек, закамуфлированных под детские игрушки, авторучки, зажигалки, брелоки. Все чаще душманы используют отравляющие, а также психотропные и наркологические вещества. Все кабульцы помнят, как в одном из женских лицеев города бандиты отравили воду в питьевых бачках. Свыше ста девушек от пятнадцати до восемнадцати лет угодили тогда в больницу.

В свете этих фактов устроители «слушания» в Вашингтоне выглядят особенно неблаговидно. Пытаясь оправдать прямое участие США в агрессии против Афганистана, обосновать необходимость выделения все новых и новых средств на содержание душманского воинства, они устроили не более чем очередное грязное пропагандистское шоу с густым антиафганским подмесом. Но правда сильнее заклинаний. Завесой из лживых слов не скрыть подстрекательскую и организаторскую роль США в жестокой войне, которую ведет на афганской земле контрреволюция. Крокодиловы слезы, пролитые в сенате, имеют кровавый оттенок.

ПОДМАСТЕРЬЯ ЦРУ

В тот день для журналистов, пришедших на пресс-конференцию в кабульский отель «Ариана», была устроена любопытная выставка. На ее стендах размещались учебные пособия и наставления, сочиненные опытными профессионалами ЦРУ для центров террористическо-диверсионной подготовки душманов, расположенных в Пакистане, а также для бандитских шаек, действующих непосредственно на территории Афганистана. Десятки таких учебников, брошюр, подробных инструкций и директивных документов были захвачены афганской армией у душманов в ходе боевых операций.

Перед участниками пресс-конференции выступили арестованные органами порядка ДРА агент пакистанской разведки С1Д Мухамед Мирза Кашиф; «дипломированный» террорист из реакционной группировки ИПА («Исламской партии Афганистана») Зайнутдин; его «коллега», главарь бандгруппы ИОА («Исламского общества Афганистана») в провинции Кабул Абдул Вахед, а также турецкий подданный Тургит Узала. Все они были заброшены из Пакистана в ДРА не столько с боевыми целями, сколько для проведения глубокого инструктажа, а если получится, для организации систематического обучения рядовых душманов, которым по разным причинам не светит образование в бандитских лицеях и колледжах за рубежом. Несостоявшиеся инструкторы были взяты не только вместе с кипой литературы, но и с другими «учебными» пособиями: бесшумными пистолетами, портативными взрывными устройствами, гранатами новой конструкции. А у Абдула Вахеда, к примеру, был обнаружен целый килограмм сильнейших отравляющих веществ — цианидов, которого бы вполне хватило, чтобы отправить на тот свет весь Кабул.

Говорят, ученье — свет… Знакомясь с выставленными на пресс-конференции экспонатами, поневоле начинаешь сомневаться в том, что эта мудрая истина хороша на все случаи жизни. Как выглядит ликбез по ЦРУ? Давайте полистаем некоторые из реквизированных у душманов книжек.

Вот маленькая, карманного размера брошюра «Уроки партизанской войны». Ее распространяет ИПА. В ней всего 95 страниц, но текст набран весьма убористым шрифтом. На яркой, цветной обложке фотография бандитского боевика в пятнистой десантной форме и берете (правда, не зеленого, а песочного цвета) с автоматом в руках и дехканского парня в разношерстном одеянии с допотопной винтовкой наперевес. Так сказать, братья по оружию. А может быть, «наставник» и его ученик?

В оглавлении идет перечень разделов: «Что такое партизанская война», «Как пользоваться легким оружием», «Виды военной техники», «Химические материалы и их практическое использование», «Применение противотанковых и противопехотных мин», «Зенитное и ракетное оружие», «Организация засад», «Методы маскировки», «Как скрываться в горах и на равнине», «Разрушение дорог, мостов и средств связи», «Бой с превосходящими силами противника», «Отступление и транспортировка пострадавших», «Как вести себя в случае ареста», «Способы шифровки и передачи писем из тюрьмы»…

Ко всему этому приложены ясные и вполне доступные схемы, рисунки, чертежи, знакомящие с устройством и действием артиллерийского и ракетно-зенитного вооружения, минометов, пулеметов и стрелкового оружия, самодельных взрывчатых и отравляющих веществ.

На одном из таких чертежей я увидел знакомую мне бутылку с невинной трубкой в пробковой затычке. Туда наливается ядовитая жидкость. При добавлении специального реагента в бутылке происходит бурная реакция, и из трубочки выделяется удушливый газ с запахом печеного яблока. Именно такое устройство, завернутое в обычную газету, кто-то спрятал в приемном покое гинекологического отделения Центральной кабульской поликлиники. Около десятка пациенток и трое сотрудников больницы получили сильное отравление.

Другой «учебник», вышедший в «издательстве» ИОА, называется «Война в тылу врага». Он обращен не к душманам, воюющим в составе бандитских шаек, а к тем, кто находится в рядах контрреволюционного подполья. Здесь советы совсем другого рода: как легализоваться, втереться в доверие, вести подрывную работу по месту жительства и службы, ссорить руководителей и подчиненных, торговцев и покупателей, сосредоточивать в тайниках оружие, изготовлять самодельные отравляющие и взрывчатые вещества…

И снова я наткнулся на рекомендацию, последствия применения которой мне были очень знакомы… В 1983 году террористы из подпольной группы ИПА взорвали Кабульский международный аэропорт. В итоге этой злодейской акции пострадало более двухсот человек. Было установлено, что для большей силы поражения бандиты обложили намагниченное взрывчатое устройство двумя килограммами сапожных гвоздей. Нет, до этого они додумались не сами. Вот он, на картинке «рецензируемой» мною книжки, — прямоугольный ящичек с прилипшими к его поверхности широкими шляпками и торчащими остриями каленых гвоздей.

Заботясь о профессиональной подготовке «нелегалов», авторы пособия не забывают и о, так сказать, моральной стороне дела. Уж они-то знают, с какой шушерой имеют честь водить компанию. В учебнике жирным шрифтом выделены семь правил, обязательных для каждого члена подпольных групп: «Приказ начальника — закон». «Относись к людям с традиционным восточным уважением». «Если работаешь или торгуешь — будь предельно честным». «Взял у кого-то деньги — верни». «Принес вред — исправь». «В отношениях с женщинами соблюдай законы ислама». «Никакого грабежа и воровства — коран это категорически запрещает».

Не знаю, как насчет деловых советов, но эти рекомендации рядовые бандиты, да и их главари, выполнять отнюдь не склонны. С первых дней необъявленной войны за ними прочно и заслуженно закрепилась репутация обычных грабителей, изуверов-насильников и кровавых убийц, для которых ничто не свято…

Читатель, конечно, помнит, какой шум вызвали в свое время сообщения о «методологической» помощи спецслужб США бандам сомосовцев, воюющим против революционной Никарагуа, и как яростно официальные представители ЦРУ отвергали свое причастие к сочинению и распространению литературы такого рода. Вряд ли кто-нибудь из них признается и в организации душманского ликбеза.

Однако правду не скрыть. Как выяснилось на пресс-конференции, все трое захваченных агентов прошли спецподготовку в Пакистане и выучились на инструкторов, преподавателей, наставников, словом, «сеятелей знаний». Именно такова их специализация. Кашиф получил образование в секретной школе С1Д. Его учителями были двенадцать американских советников, сплошь кадровые сотрудники ЦРУ. Зайнутдин учился в лагере диверсионно-террористической подготовки «Халданд» под Пешаваром, также исключительно у американских инструкторов. Вахед был слушателем военного училища в Пешаваре, где, кроме американцев, преподавали пакистанцы, те и другие — профессионалы спецслужб.

На пресс-конференции были выставлены и «учебные пособия», изданные для контрреволюционного отребья в Никарагуа. Похоже, что при подготовке наставлений афганской реакции авторы не очень утруждали свою творческую мысль. Та же структура, те же рекомендации, даже схожие иллюстрации. Лишь чуть-чуть причесано под мусульманский колорит…

То же ядовитое варево с той же адской кухни…

Немало повеселил участников пресс-конференции Тургит У зала. Можно смело сказать, что ЦРУ подобрало его на самом дне общества. В свои двадцать с небольшим лет У зала перебрал немало занятий: был мелким мошенником, перекупщиком наркотиков, контрабандистом, беспаспортным бродягой. Не раз попадал в тюрьму. Один из дружков по тюремной камере свел его с главарем контрреволюционной организации ИПА в Пешаваре Мухаммадом Рахимом. После недолгой проверки тот представил Узалу «американскому другу», хорошо известному афганским органам безопасности. Уоррен Марик — один из старых резидентов ЦРУ на Востоке. Он много лет проработал в Турции, Афганистане, а тогда числился консулом генконсульства США в пакистанском городе Карачи.

Ловкий на все руки малый, знающий к тому же два распространенных в Афганистане языка — узбекский и туркменский, приглянулся опытному разведчику, и тот решил лично заняться У залой. Несколько раз приезжал он из Карачи в Пешавар и вел долгие разговоры с будущим агентом. Были там и пышные фразы типа «ты должен помочь американскому народу в его борьбе с коммунизмом», и профессиональные наставления. Во время беседы Марик включал шумовые приборы, исключающие возможность подслушивания и записи разговора. У зале категорически запрещалось вести какие-либо заметки.

Специальность для новичка выбрали довольно сложную. На территории Афганистана он должен был вести кино- и фотосъемки боевых эпизодов. «Пустяки нас не интересуют, — заявил в одной из бесед Марик. — Надо показать всему миру, что афганские мятежники — серьезная сила. Если тебе удастся раздобыть добротный пропагандистский материал, получишь от нас хороший куш».

Завербовав Узалу, Марик оформил на него личное дело и поставил на довольствие. Ежедневно турецкий подданный получал сто пакистанских рупий. Профессионалы из ЦРУ и пакистанской разведки два месяца натаскивали его искусству киношпионажа в пешаварском телецентре. Затем последовали экзамены по теории и практике. У зала даже снял на военных учениях свой первый фильм, который был высоко оценен приемной комиссией.

И вот в составе банды контрреволюционеров из 170 человек, прошедших боевую выучку в одном из пакистанских центров подготовки террористов и диверсантов, Тур гит Узала перешел на территорию Афганистана. Уоррен Марик снабдил его современной съемочной аппаратурой и выдал из фондов ЦРУ под расписку деньги на расходы, в том числе 500 долларов стодолларовыми банкнотами.

И на афганской земле Узала остался верным себе. Увидев, что новое занятие не сулит легкого хлеба, он после первой же вооруженной стычки засыпал свою аппаратуру грудой камней и сбежал из банды. По дороге в город Шибирган, где его ждала явочная квартира, Узала был задержан милицейским патрулем. На допросе он заявил, что разочаровался в афганских муджахеддинах, что они — никакие не борцы за веру, не патриоты, а обыкновенные грабители и насильники… Разбойник с большой дороги мелкому жулику не товарищ…

Любопытная деталь. Когда реквизированные у несостоявшегося шпиона доллары сдали в государственный банк ДР А, опытный кассир отказался принять их. Бумажки оказались фальшивыми. То ли ЦРУ таким образом экономит на своих подручных, то ли резидент Марик обкрадывает свою контору — поди разберись…Достоверно одно: американские и пакистанские наниматели уже не раз рассчитывались с афганскими террористами и боевиками фальшивыми долларами.

Тургит Узала, узнав о подлоге, ругался самыми черными словами. А он-то держал Уоррена Марика за джентльмена, его слова и деньги — за чистую монету! А он-то собирался помочь американскому народу! А он-то хотел поведать всему миру о «страшных злодействах» афганской революции!

Жулики от пропаганды… Наемные «патриоты»… Высокопоставленные фальшивомонетчики… Международные авантюристы… Профессионалы наркобизнеса… Кого только не встретишь в рядах врагов афганской революции! И на эту разношерстную публику делается серьезная ставка?

Быть такой ставке битой. И — больно.

ТАТРУН С СЕКРЕТОМ

У этого события, случившегося на моих глазах в приграничном с Пакистаном афганском городе Джелалабаде, есть своя предыстория. На севере страны, в провинции Кундуз, была разбита банда душманов, принадлежавшая к контрреволюционной группировке «Харакате инкелабе ислами Афганистан» — «Исламское революционное движение Афганистана». Остатки банды, уползшие в горное ущелье, решили на своем собрании послать в штаб «движения», находящийся в Пакистане, специального курьера с отчетом о случившемся, а всем остальным рассеяться до времени по близлежащим кишлакам…

В Джелалабаде наступал обеденный час. Маленькие шашлычные и чайханы быстро заполнялись людьми. Сайед Махмад огляделся по сторонам и нырнул в темный, прохладный ресторанчик, затерявшийся в бездонных недрах шумной базарной площади. Он заказал себе гороховую похлебку и тарелку сваренной в масле рыбы, а потом долго и со вкусом пил крепкий индийский чай.

Поглядывая на хозяина ресторанчика, рассчитывающегося с посетителями возле открытой входной двери, Сайед решал про себя самую трудную задачу своей миссии. Спросить или нет у этого торгаша, как найти Абдула Калами? Знать-то он наверняка знает, на базаре между собой знакомы все. Но вдруг нарвешься на человека, дружащего с царандоем или ХАДом? Правда, ничего компрометирующего у него при себе нет — ни оружия, ни секретных писем. Вывернуть наизнанку рубашку они вряд ли догадаются…

Сайед попросил принести еще один чайничек чая и, расслабившись, закрыл глаза. Какой же у них рай здесь, в Джелалабаде! Хоть и март, на дворе теплынь, все в цвету, кругом чистые арыки, журчащая вода, тенистые деревья. А там, в Кундузе, все еще холодно и неприветливо. Вот найдет Абдула Калами, хорошо отмоется с дороги, отдохнет денек-другой и вместе с проводником двинется дальше, в Пакистан. Миновать границу не проблема. Говорят, на этом, восточном ее участке 67 переходов, и только два — по автомобильным дорогам, то есть с пограничными пунктами, таможнями и прочими строгостями.

Закончив обед сигаретой, Сайед встал и решительно направился к хозяину. «Пятьдесят афгани», — быстро посчитал тот плату за еду. Гость добавил сверх этой суммы еще сотню и тихо спросил: «Не сведешь меня с Абдулом Калами?» — «Чего проще, поговори вон с теми двумя ребятами за угловым столиком».

Молодые парни, сидевшие за этим столом, были из местной хадовской службы. Они хорошо знали, что Абдул Калами, старый контрабандист и торговец наркотиками, профессиональный проводник через тайные тропы пограничья, недавно был арестован их коллегами и находится под следствием в доме предварительного заключения. Искать этого человека мог только тот, кто хотел воспользоваться его услугами. Любознательного гостя, несомненно, следовало задержать и познакомиться с ним поближе…

В это время я и мой давний друг, корреспондент чехословацкой газеты «Руде право» 3денек Кропач, прилетевший из Праги в двухнедельную командировку в Афганистан, вели беседу с руководителями джелалабадского управления ХАДа. Нам рассказывали, что число банд в провинции заметно сокращается, да и сами они по количеству людей становятся меньше — 20–30 человек в каждой. На открытые столкновения с силами порядка они уже не отваживаются, действуют исподтишка, методом террора и диверсий. Народ ненавидит душманов и при каждой возможности стремится способствовать народной власти в борьбе с ними.

— Да вот только что, буквально полчаса назад, простой дуканщик помог нам задержать душманского гонца аж из Кундуза, — заметил начальник оперативного отдела. — Хотите посмотреть, какие сведения тот нес в Пакистан? — И он принес из соседней комнаты зеленый татрун — длинную национальную афганскую рубашку, которая носится навыпуск, поверх шаровар. Увы, надежды Сайеда Махмада не оправдались. Татрун был вывернут наизнанку. У него оказалась хитрая подкладка — пять-шесть пришитых друг к другу наподобие лоскутного одеяла кусочков ткани, исписанных химическим карандашом.

Не только мы со Зденеком Кропачом, но и профессионалы — афганские чекисты, пять лет ведущие борьбу с афганской контрреволюцией, с удивлением рассматривали это необычное одеяние. «Ну и хитрецы, — присвистнул начальник управления, — впервые вижу такое. Ход понятен — при досмотре на границе пограничники могут прощупать одежду. Бумага шуршит, ее обнаружить легко, вот и написали на тряпках…»

Материалы, вшитые в татрун, были разного толка: доклад о ситуации в провинции Кундуз, финансовый отчет, личное послание одного из членов банды своему брату. Но одно письмо носило принципиальный характер. Именно ради него пустился в дальнюю дорогу Сайед Махмад. Его текст я и хочу привести ниже.

«Почтенному и многоуважаемому моулави Мухаммаду Наби Мухаммади (лидер и организатор «движения», теолог с высшим образованием, яростно выступающий против философских воззрений «безбожников-материалистов», «захвативших» власть в ДР А и «не признающих аллаха»; эмигрировал в Пакистан после Апрельской революции 1978 года. — Г. У.) или его уважаемым заместителям.

С прискорбием сообщаем, что в результате тяжелого четырехчасового боя 4-го хута (22 февраля) наш отряд понес серьезные потери. Убит наш предводитель Азиз, погибло еще девять человек, около двадцати получили серьезные ранения. Часть людей покинула отряд. Неверными захвачены два наших главных склада — с оружием и продовольствием.

На совещании оставшихся в наличии членов отряда предложена кандидатура нового начальника — уважаемого Рахмана. Данные о нем содержатся в нашем предыдущем письме, направленном вам четыре месяца назад. Просим рассмотреть это предложение и выслать с нашим курьером санкцию на его утверждение.

Просим также как можно быстрее оказать нашему отряду материальную и военную помощь. Для этого лучше отправить из Пакистана два каравана с интервалом в один месяц, на случай, если один из них будет перехвачен властями. Мы же тем временем будем стремиться к восстановлению численности нашего отряда.

Да благословит вас всевышний!

28-го хута, в Кундузе».

Дальше следовали два десятка подписей.

Сайед Махмад, сорокалетний крепыш, которого привели по нашей просьбе в кабинет начальника управления ХАДа, был переодет уже в другое одеяние, более отвечающее его нынешнему положению: полосатые штаны и куртку, смахивающие на пижаму. Он упорно отказывался от своей причастности к «движению», к банде, говорил, что взялся доставить лоскутное послание за деньги, какие сведения и кому нес — не знает, неграмотен, и что единственная ниточка, доверенная ему, — имя Абдула Калами.

Так это или нет — покажет дальнейшее расследование. Да и не в гонце из Кундуза, в конечном счете, дело. Получено еще одно веское и неопровержимое доказательство того, что необъявленная война, ведущаяся против Демократической Республики Афганистан, организуется, дирижируется и оплачивается зарубежной реакцией, лютыми недругами революционных перемен на нашей планете.

Кто такие Азиз, Рахман, Калами или Махмад? Не более чем платные наемники, маленькие злодеи, третьеразрядные фигурки в чужих руках. Им ли противостоять неудержимой поступи новой жизни, светлым переменам на афганской земле? Зарубежные покровители и опекуны подрывной борьбы против ДР А давно должны бы были понять, что вкладывают свои средства и силы в бесперспективное дело.

Глава 5

МУЖЕСТВО КАЖДОГО ДНЯ

ОТРЯД РАХИМА

— Так вы хотите знать, почему я отложил свою мотыгу и взял в руки автомат? Почему все эти люди, не только мы, мужчины, но и женщины, старики работают в поле с винтовками за плечом, а если надо, воюют вместе с нами? И за что мы сражались в нашем последнем бою?

Да, понюхали мы в эти дни пороха…

— Чай? Спасибо, Марзия. Давайте нальем по чашечке. Ужин еще не скоро, только зажгли костры. Немного отдышусь… Вроде еще не стар, всего 33 года, но шесть ранений дают себя знать.

Так вот, мое имя Рахим Палван. Всю жизнь я прожил в кишлаке Кара-Кутарма, совсем рядом с вашей границей. Один знакомый советский пограничник майор Гриша шутит, что в переводе на русский это название звучит как Черная Кутерьма. Наверное, так оно и было: наш кишлак — родина известного афганского богатея Гульбуддина, того, что живет теперь в Пакистане, носит кличку «инженер» и точит зубы на Апрельскую революцию. Семье Гульбуддина принадлежало много земли вокруг — тысячи и тысячи джерибов. На одних полях работали батраки, часть полей он сдавал в аренду, и осенью его амбары трещали от хлеба. Но ему было мало. По примеру своего отца он еще занимался ростовщичеством.

Мой отец оставил мне маленький надел. Когда он умер, один наш сосед-кулак разыскал какие-то старые бумаги, по которым выходило, что земля эта издавна, принадлежала его семейству. Человек я неграмотный, пришлось обратиться в суд. Два года длилась канитель. Дело я, конечно, проиграл, да мало того, мне же пришлось оплатить судебные издержки. Восемь тысяч афгани. Мое поле не стоило столько…

Ни таких, ни других денег у меня не было. Отправился я к Гульбуддину. Стою перед порогом его особняка, здоровый 20-летний парень, и чуть не плачу. В кабалу же лезу. На всю жизнь. А что делать? Ну, получил я деньги с обязательством выплатить через год уже 16 тысяч. Заодно предложили и работу. «Своей земли у тебя теперь нет, иди ко мне в батраки, — сказал Гульбуддин. — Иначе как отработаешь такой долг?» Так я попал к нему в двойную зависимость. За горсть риса бился на чужой земле от зари до заката, а через несколько лет был должен своему хозяину уже 70 тысяч афгани. С такой скоростью нарастали проценты. Да разве только у меня? В кишлаке живут семьсот семей, и все, кроме десятка кулаков, были по уши в долгах у Гульбуддина. Вот уж подлинно не жизнь, а черная кутерьма.

Если бы не революция, на моей судьбе можно было бы ставить крест…

Кишлак наш в 20 километрах от советской границы. Но, поверьте, нас держали в таком неведении, в такой дремучей темноте, что мы знать не знали, как живут люди на другом берегу Амударьи. Об этом мы впервые услышали от одного паренька, который учился в вашей стране. Его к нам прислали как агитатора из уездного центра Ширхана. Он рассказал, что там, в Стране Советов, такие же таджики, как и мы, работают на себя, а не на баев, дома у них — полная чаша, они учат детей в школах и университетах. Как сказку, слушали мы, что у них вдоволь земли и воды, что их кишлаки утопают в зелени садов. Собрав урожаи, они не раздают долги, а покупают новую одежду, телевизоры и ковры, справляют веселые свадьбы. В их хозяйствах появляются новые комбайны и тракторы, а во многих дехканских семьях есть легковые автомобили.

— У дехкан? — с удивлением спрашивали мы.

— У дехкан, — твердо говорил он. И мы верили ему. Потому что его послал к нам уездный комитет партии, той партии, которая совершила революцию в нашей стране.

Потом к нам приезжали люди издалека: из провинциального центра Кундуза, из Кабула. Они разъясняли жителям кишлаков, что республика хочет избавиться от феодалов, а их земли раздать простым крестьянам. И еще мы услышали: новая власть признала недействительными все дехканские долги ростовщикам, навсегда запретив ростовщичество. Гульбуддин в то время уже обосновался в Пакистане. Ну, что ж, мы стали делить его земли между собой. Делить по закону, который принял Революционный совет республики: в первую очередь среди безземельных и бедноты. Получил небольшой участок и я. Отец «инженера» Гулям Кадыр тогда еще не перебрался к сыну и жил в уже знакомом мне особняке, самом большом не только в нашем кишлаке, но и на много километров вокруг. Он и прихвостни этого семейства угрожали нам: «Рано радуетесь! Вы еще польете своей кровью каждый джериб нашей земли…»

Что было потом? Вы знаете сами. Со стороны Пакистана к нам пришли первые банды, хорошо вооруженные, на сытых сильных конях с точными приказами Гульбуддина, как и кому мстить. По нашей земле покатилась волна невиданного террора и насилий. Убивали партийных активистов, государственных служащих, отбирали хлеб и рис, выращенные на бывших полях феодалов. Ставили к стенке людей, сказавших хоть одно доброе слово о революции.

Введенные бандитами налоги и штрафы разоряли дехканские семьи. Даже за каждое снесенное курицей яйцо взималась дань в одну афгани. Когда в соседнем кишлаке Боасус крестьянин Ахмат-наим сказал главарю одной из гульбуддиновских банд Шир-Мамаду, что, если душманы заберут последний мешок риса в доме, его дети умрут с голоду, тот рассмеялся: «Ну, это дело поправимое!» и приказал убить всех детей Ахмат-наима. Их было шестеро.

Другой главарь, Фарид, велел привязать паренька-агитатора, о котором я вам рассказывал, за ноги к джипу и волочить из уездного центра к нам в кишлак. Когда джип въехал в Кара-Кутарму, в веревочных петлях остались только человеческие ступни.

У меня в ту пору была уже жена и маленький сын. И я сказал себе:

— Нет, если бандиты нападут на мой дом, буду защищать его до последнего дыхания!

Достал из сундука старую отцовскую винтовку и мешочек патронов, хорошенько вычистил их и спрятал под порогом. Из разговоров с односельчанами узнал, что так сделали и некоторые другие мужчины.

— Что мы можем поодиночке? Создадим отряд! — предложил им я.

Они согласились и выбрали меня своим командиром. Случилось это в 1984 году, и было нас 12 человек.

Свой первый бой мы дали Шир-Мамаду. Он прибыл к нам за осенней данью с 22 бандитами. Мы хорошо подготовились к встрече, да и он не ожидал отпора. Ни один из незваных гостей не ушел живым из кишлака. И вот что важно: в сражении приняли участие не только члены нашего отряда, но и многие другие жители селения.

В 1985 году у нас стало уже 180 бойцов. Вооружены мы были разномастно. 12 автоматов взяли как трофей у душманов. Несколько десятков карабинов и винтовок передали кишлаку местные подразделения афганской армии и народной милиции. К тому времени они тоже окрепли, набрали опыт борьбы с контрреволюцией.

Мы не только очищали свой кишлак, но стали очищать от душманской нечисти соседние. Люди смотрели на нас с надеждой, а басмачи — с лютой злобой. Они начали настоящую охоту на «Защитников революции» — так назывался наш отряд. Наши посты, вооруженные лишь легким стрелковым оружием, обстреливались из минометов и пушек. Были жертвы, но за четыре года борьбы мы не сдали ни одного поста и ни разу не дрогнули, не отступили.

Напротив, отряд рос, становился все более грозной силой для врагов революции…

Марзия, еще чай? Вот спасибо. Дайте-ка я познакомлю вас. Это же наша героиня. Три недели назад со своей подругой Шадикой она ездила в Кабул, где им вручили медали «За мужество».

Марзия была первой из женщин, вступивших в наш отряд. В недальнем кишлаке душманы за слушание кабульского радио убили ее мужа и сожгли дом. Она пришла в Кара-Кутарму с тремя маленькими сыновьями и разыскала меня:

— Хочу сражаться вместе с вами!

Кое у кого, признаюсь, были сомнения: маленькая, щуплая… Однако решились и не прогадали. Не каждый мужчина так бесстрашен в бою, как она. А поселили ее вместе с детьми при нашем штабе.

За первой ласточкой появились и другие. Сейчас в отряде 50 женщин, которыми командует Марзия. Когда мы уходим в боевые операции, наши сестры охраняют мир и покой в наших домах.

Какие операции? Часть из них мы проводим вместе с подразделениями армии и милиции, но многое делаем самостоятельно. Отряд освободил от врагов 12 кишлаков округи, где живут свыше 4 тысяч человек. Сегодня у нас 360 вооруженных бойцов.

Враг здесь весьма активен. Гульбуддину ох как не по нутру успехи революции в краях, которые он считал своей вотчиной. На его бывших землях растят для себя хлеб его бывшие батраки, созданы три школы, два сельскохозяйственных и один потребительский кооперативы, открыта новая больница… И он организует все новые и новые диверсии, засылает сюда отборные кадры головорезов.

Знаете, сколько времени продолжался наш последний бой? Две долгие недели. 12 бойцов потерял отряд. Какие это были люди… Честно говоря, мы бы могли лечь до последнего. Бандиты решили покончить с нами и хорошо рассчитали момент для наступления. Ближние части афганской армии участвовали в это время в другой операции за многие километры отсюда. Против нас использовали не только мины, но и ракеты. И тем не менее мы разбили гульбуддиновских молодчиков. Выражаем господину «инженеру» свое соболезнование. Так будет и в следующий раз. Пусть не сомневается. Пока бьются наши сердца, мы будем защищать нашу революцию.

ПОВОРОТ КЛЮЧА

— Опять «привет» от одноклассника, — сказал мне Асеф Шур и вышел из кабинета во двор крепости, куда пограничники вводили группу задержанных при переходе границы душманов.

Когда-то они и впрямь учились в одном классе лицея «Иман Сахиб» в городе Кундузе, но затем логика революционного развития в Афганистане развела их по разные стороны баррикады. Асеф Шур вступил в члены НДПА, закончил военную академию, стал офицером афганской армии. Его направили сюда, на афгано-пакистанскую границу. Сейчас он полковник, командир третьей бригады пограничных войск ДР А.

А его одноклассник Гульбуддин Хекматиар после окончания инженерного факультета Кабульского политехнического института (отсюда его кличка «инженер», под которой он известен в душманских рядах) перебрался в Пакистан. Здесь он основал крайне экстремистскую группировку ИПА — «Исламскую партию Афганистана», занимающую люто враждебную позицию по отношению к Апрельской революции. Под знаменем этой партии на афганской земле злобствуют против своего народа многие диверсионно-террористические банды. Они создаются, обучаются и вооружаются в Пакистане, а затем нелегально переправляются на афганскую территорию.

— Так вот и воюем с бывшим одноклассником, — продолжает наш разговор Асеф Шур. — Он засылает к нам бандитов, а я их ловлю.

Афганистан имеет с Пакистаном более чем 2000-километровую границу. Большая часть ее проходит по труднодоступным районам — через горы Гиндукуша, огромные пустыни Регистан, Дешти-Марго («Пустыня смерти»), Дешти-Наумид («Пустыня отчаяния»). Раньше граница практически не охранялась. Кто без надобности забредет в эти гиблые края?

Но когда в Афганистане произошла революция, молодой республике пришлось подумать об охране своих рубежей, особенно здесь, на юге страны. Именно сюда из Пакистана шли отряды наемных убийц и диверсантов, караваны с оружием, направляемые мировой реакцией, чтобы задушить, обескровить в необъявленной войне народную власть ДРА, запугать шантажом и террором всех ее сторонников.

Пограничные войска в Демократической Республике Афганистан совсем молоды. Молода и третья бригада Асефа Шура. Она охраняет ровно четвертую часть афгано-пакистанской границы — 525 километров, отделяющую от соседнего государства афганские провинции Кандагар и Забуль.

В трудных условиях служат пограничники. Безводье, многомесячная жара, отдаленность от населенных пунктов, полное отсутствие какой-либо древесной растительности, только кустики полыни да верблюжьи колючки. С ранней весны и до поздней осени донимают ядовитые змеи, скорпионы, фаланги, пауки-каракурты. Но самое главное беспокойство доставляют им, конечно, контрреволюционные отряды и группки, чуть ли не ежедневно стремящиеся проникнуть через пакистанскую границу в их страну.

Только за три последних месяца бойцы бригады захватили 30 душманов. Кроме того, было отбито нападение 57 крупных шаек, которые хотели с боем пробиться на территорию республики. В сражениях с ними погибли 15 и были ранены 17 защитников границы.

…Два дня я провел здесь, на самом беспокойном рубеже ДРА. Пограничники… Все они, солдаты и офицеры, надежные, проверенные во многих операциях люди. Как с гордостью сообщил мне Асеф Шур, 40 человек из его бригады награждены орденами и медалями республики, еще сто представлены к наградам. 96 офицерам и сержантам бригады досрочно повышено воинское звание.

В памяти пограничников свежи впечатления от встречи с одним из душманских отрядов. Было это в феврале. Батальон, которым командует капитан Джанад Голь, нес охрану в окрестностях пограничного города Спинбулдака. Во время ночного рейда рота этого батальона зафиксировала подозрительную активность по ту сторону границы. Немедленно была поднята по тревоге и вторая рота. Такое решение оказалось весьма своевременным. В ту ночь попыталось перейти границу крупное бандитское формирование, насчитывающее до 150 человек. Несколько часов длился бой у Спинбулдака. Когда нарушители поняли, что самим им с пограничниками не справиться, онй" запросили подмогу. В помощь душманам было прислано несколько десятков вооруженных до зубов головорезов, которые прибыли на грузовиках и бронетранспортерах. Однако не помогло и это. Бандиты были наголову разбиты. На поле боя остались 30 убитых душманов и один офицер регулярной пакистанской армии, два подбитых бронетранспортера и два грузовика американского производства. Остальные басмачи ретировались в свои пакистанские убежища.

— Будь это три года назад, — говорит Асеф Шур, — банда без особых помех переправилась бы на нашу территорию. Сейчас мы если и не закрыли на замок полностью всю границу, то первый поворот ключом в этом замке уже сделали. Бригада контролирует одиннадцать дорог, связывающих Афганистан с Пакистаном.

Батальон Джанад Голя, в чьем «хозяйстве» жили мы с комбригом А. Шуром, расположился высоко в горах и охраняет горные тропы и перевалы. По ним шла доставка оружия, контрабанды и новых банд в две южные провинции ДРА. Только за три месяца, предшествовавшие нашему приезду, солдаты батальона задержали контрабандные товары на сумму 15 миллионов афгани, перехватили несколько транспортов с американскими и итальянскими минами, патронами, автоматами и гранатами, адресованных врагам республики.

— Если бы не эта интенсивная помощь душманским бандам из-за рубежа, — говорил мне на прощание Джанад Голь, — в стране давно бы наступили мир и покой. Вот почему приходится крепить пограничные войска, заботиться об усилении охраны рубежей республики.

КОМАНДИРА ЗОВУТ ФИРУЗА

Бой был коротким. Попытка небольшой группы душманов проникнуть в Кабул, минуя крупные дороги с их патрулями, не удалась. Бандиты отходили в горы. Никак не ожидали они встретить здесь, у юго-западной окраины города, у простых глинобитных мазанок, окруженных, словно в кишлаке, полями и огородами, столь сильный пост. Вновь затрещали выстрелы, и трое остались лежать на земле. Двоим-то уж все равно, а вот ему, Али-хану, главарю шайки… Превозмогая боль, он корчился в борозде и беззвучно проклинал своих приятелей, бросивших раненого. А может быть, повезет, и его не найдут?..

— Брось в сторону автомат! — услышал он за спиной твердый голос.

Али удивился. Женщина? А с разных сторон сбегаются все новые — запыхавшиеся, возбужденные. И все с оружием в руках.

— Ну? — строго прикрикнула та, первая.

Шансов не было. Он криво усмехнулся и бросил к ее ногам автомат.

Когда его везли в ближайшее отделение царандоя, он, забыв о ране, страшно ругался: «Знали бы мы, что перед нами женщины, воевали бы совсем иначе. Покрошили бы вас, как капусту…»

— Ты уверен? — сказала Фируза. Ее лицо разрумянилось, черные, с ранней сединой, волосы выбились из-под платка. В огромных глазах таилась презрительная усмешка. Знал бы этот бандюга, что за ее плечами десятки таких стычек и что он далеко не первый «живой трофей», взятый ее отрядом…

Через два дня знакомый офицер царандоя, уже давно шефствующий над их отрядом, приехал к Фирузе. «Поздравляю, командир! На сей раз улов особенно весомый. Группа Али-хана несла в город мины-ловушки: «пачки сигарет», «авторучки», «консервы»… Да и самого главаря мы давно искали. Замешан в нескольких серьезных террористических акциях. Спасибо за службу! Решили представить тебя к награде».

В канун 8 Марта командиру отряда Фирузе в торжественной обстановке была вручена медаль «За беззаветность». С тех пор Фируза не снимает ее с груди.

…Гуль-Хана — обычный бедняцкий поселок. Многие годы здесь самостийно селились ушедшие в Кабул безземельные дехкане, лепя к одной глиняной хижине другую. Рядом с каждой — небольшой сад, луг, выпас или поле. Деревня, да и только. Когда-то сюда из провинции Вардак переселилась и Фируза, 15-летней девчонкой вышедшая замуж за такого же, как она, бедняка. Был он старше ее на двадцать лет. А нажил за свою жизнь всего-навсего простенькую мазанку, где до сих пор обитает их семья, да скромный земельный надел в. три джериба (в гектаре их пять). И сегодня они кормятся урожаем с этого поля.

Сейчас в Гуль-Хане, конечно, многое изменилось. Поселок обзавелся домами посолиднее. Народная власть построила больницу. Работают десятки дуканов, ремесленных мастерских, сооружается новая школа — старую еще четыре года назад сожгли душманы, и дети все это время учатся далеко от дома.

Фируза видела, как бесчинствовала на подступах к городу контрреволюция. Как нагло шатались по их поселку вооруженные до зубов чужаки, как заколачивали дуканы разоренные воровскими поборами и «налогами» торговцы. А когда душманы спалили школу, где учились ее сыновья, она обратилась к своим подругам, соседям, ко всем жителям Гуль-Хана:

— Надо брать в руки оружие! Разве революция — это не наше дело? Разве не мы сами должны защищать свои дома, свои семьи, свою землю?

Четвертый год действует отряд защитниц революции в Гуль-Хане, четвертый год двадцать пять отважных женщин охраняют мир и покой жителей поселка, несут дневную и ночную патрульную службу, ходят вместе с армейскими частями и подразделениями милиции в боевые операции, участвуют в ликвидации явочных квартир контрреволюционного подполья, в розыске тайников с оружием, вылавливают душманских связных. Читатель скажет: а что же мужчины? Действительно, в поселке живет более тысячи человек… Задавал Фирузе этот вопрос и я. «Мужчины — народ занятой, — разъяснила она мне. — Многие сейчас в армии, сражаются против душманов на передовой. Остальные — кормильцы семей, целый день на работе, а в нашем отряде — домохозяйки, студентки, старшеклассницы… Конечно, если на подступах к Гуль-Хане заварится серьезный бой, к нам на помощь спешат все, даже старики. А когда обычное дежурство, мы справляемся сами».

— Ну, а если в Гуль-Хане появляется сразу целая группа подозрительных людей? — спрашиваю я командира.

— Кто-то из дежурных звонит мне, — отвечает Фиру за, — а я оповещаю остальных наших девчат. Да, забыла вам сказать, большинству из нас государство поставило телефоны. В случае надобности звоню на почту, в больницу, там свои небольшие группы защитников революции из мужчин. Когда дело выглядит серьезным, сообщаем в царандой. Но почти всегда справляемся сами. В той же банде Али-хана было человек двенадцать. Не мальчики — опытные головорезы. Ничего, прогнали… Главное — все время быть начеку. Поэтому, кроме патрульных групп, у нас в самых ответственных точках есть еще несколько дозорных…

Фирузе чуть за сорок. Она глава не только у своих подруг, но и в своем большом семействе. О нем — особо, без этого рассказ о моей героине будет неполным.

Говорят, семья — это семь «я»… Для нашего случая сказано удивительно точно. Фируза рано овдовела — двенадцать лет назад. На руках остались шестеро мальчиков — от года до десяти. Подняла их сама, да как! Все выучились, кроме младшего, который ходит пока в шестой класс. Пятеро — члены партии, так же, как их мать (кстати, в НДПА вступили все члены отряда). Трое старших служат в армии, защищая революцию на самых беспокойных фронтах. Заманхан в Панджшире — «логове пяти львов», Мухаммед — в провинции Бадахшан, на границе с Китаем. Карим — на высокогорном перевале Саланг, через который в Кабул идут с севера все жизненно важные для страны грузы…

Открытый и веселый характер у Фирузы. Но однажды в отряде заметили, что у нее на душе неладно… Как ни приставали, отмалчивалась. А в последние дни опять повеселела. В тихую минуту ночной вахты поведала девчатам: «Получила два месяца назад с фронта три письма. И во всех одно и то же. Заманхану перебило осколком гранаты ногу. Танк Мухаммеда подорвался на душманской мине. Кариму очередью из автомата прошило плечо. Как я пережила это, не знаю. Но теперь вот все трое пишут, что выздоравливают, обещают приехать на побывку…»

— Что же ты ничего не говорила? — всполошились подруги.

— Боялась, не выдержу, расплачусь, сорвусь… А мне нельзя. Я же ваш командир!

ИЗ ОРЛИНОГО ПЛЕМЕНИ

События того утра развивались стремительно. Командир 355-го авиаполка, базирующегося в Баграме, вызвал к себе четырех летчиков. «Разведка доложила, что около города Хост пересекла границу новая большая банда. Контрреволюционеры разбили хорошо укрепленный лагерь, закладывают крупные хранилища оружия и боеприпасов. Видимо, хотят осесть надолго. Ваша задача — помешать их планам».

В 9 часов утра четверка легких бомбардировщиков взлетела с баграмского аэродрома. Пролетев над целью, убедились, что разведчики правы: в раскинувшемся внизу обширном палаточном городке не было ни женщин, ни детей, ни домашнего скота — одни вооруженные мужчины. При виде самолетов они кинулись к зенитным и ракетным установкам, хорошо видимым сверху.

Опустившись на минимальную высоту — 800 метров, летчики накрыли огнем цель. Ширзамин Ширзой с удовлетворением отметил, что его ракеты легли точно, и начал выходить из пике. Банда вела по нему бешеную пальбу. Самолет Ширзоя вдруг резко тряхнуло, правую руку пронзила острая боль. Машина, потерявшая управление, камнем пошла вниз на огромную, быстро приближавшуюся скалу. Ширзой едва успел нажать ручку катапульты, как самолет врезался в каменную толщу. С высоты, на которую его выбросил спасательный механизм, пилот увидел взметнувшееся под ногами пламя и черный густой дым.

Он озабоченно посмотрел вверх. Большой красно-белый парашют был, конечно, отлично виден в безоблачном синем небе. Особенно тем, кто на земле. Коллеги в своих сверхзвуковых скоростных могли его и не заметить. «Ну же, ребята, — молил он, — пройдите над лагерем еще раза два, отвлеките их».

Позднее выяснилось, что летчики в пылу боя действительно не увидели, как он катапультировался. Заметили только взрыв самолета, врезавшегося в скалу. Чтобы отомстить за погибшего товарища, они, не страшась прицельного огня снизу, еще и еще раз проносились над лагерем. Не будь этого, Ширзой был бы схвачен душманами уже в первые минуты после своего приземления. До лагеря было всего каких-нибудь 300–400 метров.

Спрятав в камнях парашют и летный шлем, Ширзой быстро побежал в сторону Хоста, до которого, он знал это, было около 30 километров. Но уже через несколько минут пришлось устраивать первый привал. Дело в том, что при катапультировании с его ног слетели ботинки. Бежать по острым камням в одних носках было трудно. Пришлось сбавить скорость. Хорошо еще, что эти горы покрыты густым лесом. Легче спрятаться, затеряться.

Он перетянул носовым платком разбитую кисть руки. Намокли от крови обе штанины летного комбинезона. Мелкие осколки посекли ноги выше колен. К счастью, кости задеты не были.

«Итак, — думал с горечью он, — в пассиве — погибший самолет, раненая рука, потерянная обувь. Почти весь путь к своим лежит через контролируемую душманами территорию. А что в активе? Остался живым!.. Немало, конечно. Но увидим, что она, эта жизнь, сейчас стоит».

Посмотрел на часы. 40 минут назад они вылетели из Баграма. Сражение позади уже стихло. Отстреляв боевой запас, его товарищи пошли домой, на базу. Надо было спешить. Не может быть, чтобы из нескольких сотен бандитов никто не заметил снижавшийся парашют. А тогда они кинутся вдогонку.

Солнце палило вовсю. Лес стал реже, хвойные деревья сменились кустарником, который почти не давал тени. После всего пережитого хотелось пить. Но воды нигде не было видно. Хотя и прошли недавно дожди, вода, конечно, вся сбежала по горным склонам вниз.

Ширзой быстро шел вперед, опасаясь, что за его спиной вот-вот раздастся гортанный окрик «Стой!». Вдруг его правую ногу обожгла резкая боль. Он так и рухнул на камни. Что такое? Оказалось, что в пятку впилась колючка терновника. Ну как теперь пойдешь дальше? С отчаянием посмотрел вперед. Вокруг, насколько хватало глаз, стояли кусты терновника. Целая чаща. А вся земля была усыпана опавшими колючками. Он медленно встал и сделал неуверенный шаг в сторону Хоста. «Да, пассив продолжает быстро расти». Посмотрел на часы — было только начало одиннадцатого.

К двум часам дня он представлял собой жуткое зрелище. На истерзанных терновником босых ступнях (от носков давно уже ничего не осталось) не было живого места. По камням за ним тянулся кровавый след. Ноги чудовищно распухли и посинели. Во рту пересохло. Язык стал словно каменный. От палящего солнца некуда было деться. Все тот же однообразный унылый рельеф: горный склон, небольшое ущелье, низкая поросль следующего склона — подъем. Сколько осталось позади километров? Он не знал. Чувствовал одно: впереди их будет гораздо больше.

Тут Ширзой первый раз потерял сознание. Очнулся от монотонных ударов молота, бившего по затылку, по вискам, но не снаружи, а изнутри, из спекшихся губ непроизвольно вырвалось: «Пить!». Он криво улыбнулся. Откуда вода в этой безлюдной горной пустыне?

Сквозь тупую боль, сковывавшую все его тело, медленно, но уверенно пробиралась простая и даже успокаивающая мысль: плюнуть на все и прекратить этот бесполезный поход. Разве не ясно, что он больше не осилит и одного километра? Закрыть глаза и уснуть. Солнце быстро доделает остальное… Только не забыть, пока еще сознание вновь не покинуло его, уничтожить летную книжку и маршрутную карту.

«Ну нет, брат! — жестко оборвал он эту мысль. — Списать в пассив все? Сурейю, которая ждет их первенца? Четыре года службы? Три сотни боевых вылетов? Годы учебы в советском авиационном училище, о котором мечтает столько афганских парней? И вообще — поставить крест на своем будущем в двадцать пять лет?»

И он снова поднялся и снова сделал шаг вперед. Услышал голоса людей. Сразу же укрылся за большим камнем. И правильно сделал. Невдалеке прошла разношерстно одетая группа вооруженных людей. Человек двенадцать. Они не искали его, поскольку двигались навстречу, со стороны Хоста. Ширзой невольно посмотрел на их ноги: встречные были обуты в крепкие добротные армейские ботинки пакистанского производства. Ему не раз доводилось видеть такие на захваченных в боях душманах.

Он шел совсем медленно. Через каждую сотню шагов валился на землю и мучительно ждал возвращения сил. Потом снова засовывал под рубашку раненую руку — так боль терпеть было легче — и вставал сперва на одно колено, потом на другое, пока не выпрямлялся во весь рост и командовал себе: «Иди!»

Сколько раз терял он сознание? Трудно счесть. В 9 вечера он подумал, что лишается рассудка: прямо перед ним на земле светились звезды. Закинул голову к небу: звезды сияли и там. Неужели?.. Сделав несколько шагов вперед, оказался на берегу маленького озерца и рухнул в воду. Судорожно втянул в себя большой глоток, и силы вновь оставили его.

Очнулся он от холода. Оказалось, что наполовину лежал в воде. «Хорошо, что здесь мелко, — подумал он. — Опять повезло. Целый день везет…»

К первому посту афганской армии, выставленному за восемь километров перед Хостом, Ширзой добрался незадолго до полуночи. В это время он уже не шел, а полз. Услышав голос, долго пытался понять, кто говорит. Толковали о сегодняшнем бое, здесь, на подступах к городу.

— Товарищи! — тихо простонал Ширзой. Его осветили прожектором и приказали: «Подними руки и двигайся к нам! Кто ты?»

— Я летчик… Свой… Утром сбили мой самолет…

Солдаты уже знали о том, что случилось у границы. Они с удивлением и ужасом смотрели на человека, стоявшего перед ними. На нем было все изодрано: одежда, кожа. Все в запекшейся крови. Он глянул на них поразительно ясным взглядом своих глубоко запавших глаз и стал медленно оседать на землю. Всю ночь командир охранявшей пост роты и замполит вытаскивали из его ступней колючки. В 6 утра за ним пришел вертолет из Хоста, а еще через час он улетел на специально присланном Ан-26 в Кабул.

…Я беседую с Ширзоем более года спустя после того весеннего сражения, столь краткого в воздухе и столь долгого и тяжкого на земле, сражения, которое он выиграл по всем статьям, как и положено людям из орлиного племени.

Медикам, в том числе и советским, удалось восстановить его здоровье и силы. Единственное — не совсем еще слушается кисть правой руки, на которой было сделано четыре операции. Говорят, однако, она полностью восстановится.

На новенькой капитанской форме Ширзоя (в полет он уходил старшим лейтенантом) сияет орден Красного Знамени, присваиваемый в Афганистане лишь за выдающиеся воинские подвиги.

— Где служишь теперь? — спросил я его.

— Конечно, в воздухе! — улыбается он. — Правда, временно в транспортной авиации ВВС: вожу солдат, боеприпасы, оружие… Пока не победит революция, другой жизни для себя не мыслю.

…В 1986 году высший орган государственной власти страны Революционный совет учредил высокое звание — Герой Демократической Республики Афганистан. В числе первых четырех Героев ДР А, удостоенных этого звания одновоеменно с его введением, был и Ширзой Ширзамин.

РЕЙСЫ МУЖЕСТВА

Первую звездочку на кабине своего КамАЗа Игорь Чернега, тогда еще рядовой, нарисовал особенно тщательно. Был солдат в тот декабрьский вечер преисполнен гордости. Крещение Салангом он выдержал с достоинством, хотя двухнедельный рейс этот потребовал от него такой сметки и настойчивости, такого стоического терпения и человеческого мужества, каких он даже и не подозревал в себе.

О Саланге. Это один из самых высотных в мире автомобильных перевалов, лежащий на отметке 3300 метров. Дорога здесь вьется крутым и узким серпантином, с одной стороны — отвесная скала, с другой — пропасть. Гололедица на трассе ужасная, тысячи машин, ежедневно проходящих через перевал, полируют полотно до зеркального блеска. Трехдневный подъем — мука, ползешь все время на низкой скорости. Главная забота — не дать мотору заглохнуть. Остановится машина, стронуть с места ее на гладком льду, да еще в гору, адски трудно. А за рулем 18-летний парнишка, вчерашний десятиклассник…

Это подъем… А спуск еще ответственней и опасней. Того и гляди разнесет, и врежешься в идущего перед тобой. В лучшем случае разобьешь себе передок, а то и вообще можно загреметь в пропасть.

Теперь машина. У себя на курсах ДОСААФ в маленьком городке Семилуки Воронежской области Игорь ездил на обычном трехтонном «ЗИЛе». Тут его сразу посадили на «шаланду» — десятиметровый «КамАЗ»-длинномер. С ним на равнинной дороге не больно-то поманеврируешь, а что говорить о горном серпантине?

Ну и, конечно, груз. «Насыпали» ему в Хайратоне полный кузов водопроводных труб длиной в двенадцать метров. Сказали: «Увязывай их как следует, чтобы при подъеме не съехали». Затянул вроде на совесть, тросами, проволокой. И что же? На первых километрах вверх колонну окутал густой туман. Трубы вспотели, покрылись мелкими капельками влаги. А когда залезли повыше, где хоть ясно, но мороз с ветерком, влага эта превратилась в лед. Готовая смазка. Чуть расслабило крепление, и трубы Игоря легко заскользили назад, под колеса идущей за ним машины. Можете представить, сколько нелестных слов зазвучало в адрес новичка, остановившего колонну. Правда, потом, когда трубы посыпались у одного лихого сержанта с полсотней звездочек на кабине, Игорь почувствовал небольшое облегчение. Значит, и с опытными водителями такое может случиться…

Груз собирали, конечно, все вместе. Колонна не может долго стоять. За ней следуют десятки других. Половина Афганистана, в котором нет железных дорог, снабжается и вывозит свои товары по трассе Хайратон — Саланг — Кабул.

Стоит звездочки такой рейс?.. Ребята постарше объяснили, однако, Игорю позднее, что был он в тот раз легким: в дороге их не обстреливали. «Может, оно и так, — заметил один из новых офицеров их подразделения Эдуард Николаевич Вахрушев, тоже впервые попавший на Саланг, — но перевал производит впечатление. Я, например, за весь путь не вспомнил о своем дне рождения. А мне, между прочим, во время рейса стукнуло тридцать».

Сегодня капитан Вахрушев — секретарь партийной организации подразделения, опытный, уважаемый командир. Несмотря на массу обязанностей, он, как и другие офицеры, ходит в рейсы через Саланг старшим колонны. За его плечами два десятка таких переходов.

Ну а у сержанта Чернеги, чья служба в Афганистане ко времени нашего знакомства подходила к концу, вся кабина в аккуратно выписанных звездочках. В чемодане под койкой бережно упакованный вымпел — «За сорок рейсов». Еще один вымпел — «За шестьдесят рейсов» полощется, словно боевой флаг «шаланды», на зеркале в кабине. Может быть, повезет, и он завоюет третий — «За восемьдесят рейсов». Это максимум, сколько может наездить за два года службы воин-автомобилист.

Сейчас на трассе стало больше порядка, на дорогу из Кабула в Хайратон и обратно они тратят уже не недели, а несколько дней. Сутки-двое — дома — и за новым грузом. Но даже из этаких скупых часов отдыха каждый половину проводит у своего «КамАЗа». Не дай бог, командир не выпишет путевой лист! Тяжкий удар по личному авторитету. Значит, шел в прошлый раз с огрехами, значит, запустил машину.

Воины-автомобилисты, солдаты Саланга… Не сильно ли это сказано об их пусть тяжелом, но сугубо мирном труде? Подразделение занимается доставкой исключительно строительных грузов. Лес, доски, трубы, кирпич, цемент — вот чем наполняются в Хайратоне их «шаланды» (это имя уже давно дали они своим длинномерным «КамАЗам», способным плыть по скалистым волнам Саланга с ношей в 14–16 тонн).

Все так, но жить и работать им выпало в условиях необъявленной войны, ведущейся жестоко, изощренно, продуманно. Душманы постоянно стремятся вывести из строя дорогу Кабул — Хайратон, обстреливают с гор колонны, отбивают отставшие машины. Засада, огневая очередь, атака, бой могут ожидать тебя за каждым витком серпантина. Значит, надо быть предельно бдительным, постоянно находиться в боевой готовности, уметь постоять за себя, за доверенное тебе добро. Твой единственный спутник в дороге, друг и защитник — автомат должен быть таким же надежным, как и мотор твоей машины.

Когда подразделение еще только набирало опыт, засада ждала их колонну под Хинджаном, недалеко от перевала. Едва миновали пост охранения, по машинам хлестнули из пулеметов. Старший колонны лейтенант Станислав Мокшанцев сразу понял: проскочить до следующего поста не удастся, навязывают бой. Он дал приказ остановиться и отбить нападение. Их было немного, чуть больше двадцати человек, но они действовали столь решительно и дружно, что банду удалось рассеять, отогнать в горные дыры.

Вернувшись домой, ребята на своем комсомольском собрании решили сделать одну машину именной в честь Михаила Пастухова, погибшего в бою. Право ездить на ней предоставляется лучшим водителям подразделения.

Сержант Чернега был награжден медалью «За боевые заслуги». Прошу рассказать ее историю.

— Дело, в общем-то, простое. Под Гардезом в «зеленке» (такое прозвище получили густые рощи, виноградники, сады вдоль дороги — излюбленное место душманских засад) окопались бандиты. Хотели взять нашу колонну. Мы решили не отбиваться всеми силами, вести машины дальше. А чтобы обеспечить движение, создали небольшую группу. Я находился в ее составе. Вышли из опасности нормально, не потеряв ни людей, ни технику. За это и был представлен к медали.

… Каким только методам подрывной борьбы не обучают в пакистанских спецлагерях наемных бандитов чужеземные советники, опытные мастера диверсий и террора! Присылаемые на Саланг выпускники «душманских университетов» применяют здесь все более современное оружие, все чаще прибегают к минированию, массированным обстрелам. Поэтому приходится серьезно заботиться о безопасности движения по трассе, всесторонне учитывать изменяющийся характер необъявленной войны.

Работа на машине замыкания ответственная. Сюда направляют ребят, технически одаренных и с хозяйственной жилкой. Они должны быть предусмотрительными и запасливыми, им надо всегда иметь под рукой необходимый набор запчастей, тросов, канатов, сцепок, автопокрышек и много чего другого. Им необходимо уметь определить характер и размеры поломки, а главное, в считанные минуты устранить ее. И что говорить, их работа требует немалого личного мужества: машина замыкания часто, много чаще других вынуждена отставать от колонны и подвергаться реальной опасности.

Как-то зимой везли из Хайратона кирпич. Попали под обстрел. Чья-то машина потеряла управление и сползла по горной стене на один серпантиновый виток ниже. Водитель успел выпрыгнуть. Колонна, не останавливаясь, шла дальше, а на месте аварии осталась «спасательная команда»: оренбуржец Сергей Гришков со своей машиной замыкания, его земляк Юрий Беседин, крепкий, знающий шофер, ездивший тогда на грузовике имени Пастухова, еще один водитель и лейтенант Игорь Несын. Меньше чем четырьмя машинами пострадавший «КамАЗ» вытащить было нельзя.

Беседин и Гришков слезли вниз, выгрузили кирпич, закрепили четыре упряжки канатов, и снова наверх. Едва душманы поняли, что добыча может уйти от них, они вновь открыли бешеный огонь. Несмотря на сильнейшую пальбу, ребята начали тянуть упавшую машину на гору. И спасли. И догнали колонну.

Больше года ездит Гришков на машине замыкания. Сам водитель, сам ремонтник, сам, если прижмет случай, «курок» (то есть автоматчик). Десятки раз приходилось отстреливаться, когда вдвоем-втроем догоняли колонну после устранения поломки.

— Куда собираешься идти после армии, Сережа? — спрашиваю я.

— В дорожный техникум. Моя дорога теперь ясна — буду автомехаником.

… Позади шесть дней пути. Ребята только что вернулись из рейса, привезли полные «шаланды». Все парни пыльные, чумазые, просоленные семью потами. Сейчас в Афганистане жара, на пустынных участках трассы, считай, половина дороги 50 градусов в тени. Откуда тень в пустыне? А в кабине окна и дверцы наглухо закупорены, потому как чуть приоткроешь — ворвется раскаленный воздух песков.

Ну ничего. Сейчас они сходят в баньку, попьют вволю свежего чая. А потом каждый, как бы ни устал, достанет заветную баночку с кисточкой и краской и нарисует на кабине своей машины новую звезду.

Стоил этого рейс.

ОТВАЖНЫЕ

Провинция Кунар. Кишлак Барикот. Эти географические названия чаще других мелькали в штабных разработках, боевых предписаниях и военных сводках афганской армии. Не захватив Барикот с бою, душманы решили взять его измором. Они окружили это маленькое селение в пограничной с Пакистаном провинции Кунар несколькими рядами осадных траншей, заминировали все дороги и подходы, ведущие к нему из глубины страны, и повели методичный обстрел сосредоточенного в старинной барикотской крепости армейского гарнизона. Огнем из тяжелых орудий им помогали со своей территории пакистанцы.

Осада длилась много недель. Гарнизон нес тяжелые потери, которые лишь частично удавалось восполнить с воздуха. Выход оставался один: направить сюда крупные части, разгромить банды и вызволить защитников Барикота.

Тогда-то и обратилось к советским саперам командование афганской армии: «Помогите провести боевые колонны. На подступах к Барикоту вся земля напичкана взрывчаткой. Одним нам не справиться».

Инженерно-саперному подразделению Георгия Гиля достались двадцать восемь километров горной дороги — двенадцать в ущелье Безымянном и шестнадцать в ущелье Печ-Дара.

Днем и ночью, несколько суток подряд, практически без отдыха шли впереди колонны солдаты подразделения. Они скрупулезно, как часовщик сломанные часы, изучали каждый квадратный сантиметр дорожного полотна. Первыми двигались вожатые минно-розыскной службы со своими четвероногими помощницами. За ними саперы с миноискателями, щупами, ломами и лопатками. Последним опытный «чистильщик» сержант Гнатышин. Пройдут, проверят, обезопасят километр дороги и дают сигнал колонне: можно продвинуться.

Не одну сотню хитроумно замаскированных зарядов обнаружили и обезвредили наши ребята. Только вожатый Александр Никитин с овчаркой Азой нашел 18 мин и три фугаса. Ничего не вышло у душманов. Колонну саперы провели без потерь.

Офицер Георгий Гиль показывает мне трофеи этого рейда. Вот, к примеру, две «итальянки», сделанные в Италии пластиковые мины, одна на шесть, другая на два с половиной килограмма взрывчатки. Обнаружить их очень трудно, металла там почти нет, только крохотная пружинка взрывателя. Ни щупом, ни другими средствами инженерной разведки такую мину не взять. Нужны интуиция, опыт, внимание, знание демаскирующих примет и свойств. Душманы закапывают ее глубоко, до 70 сантиметров, и действие «итальянки» непредсказуемо. По ней может пройти сто тяжелых машин, а сто первая взорвется: грунт за это время просядет, продавится маскировочный слой, создастся необходимое давление на взрыватель.

— Такие мины доставляют из Пакистана караванами, — говорит Георгий Гиль. — Здесь они распределяются между бандами. Каждый душманский подрывник покупает у главаря мину за свои деньги. В случае «удачного» взрыва он получает мзду, значительно превышающую эти расходы.

Видно, что у контрреволюции опытные наставники, замечает командир подразделения. Душманы ставят мины аккуратно, стараются не оставлять следов. Представляете, какое внимание нужно саперу? Определить их местонахождение становится все труднее, «запудрят» их так, что не видно ничего подозрительного. Лунку забивают камнями и гравием, плотно утрамбовывают. Отыскать такую мину щупом очень сложно, игла в скальный грунт не лезет. Остается миноискатель. Но в здешних камнях много металлических примесей, прибор реагирует на них почти так же, как на металл. Надо быть действительно асом своего дела, чтобы по тончайшим оттенкам в звучании сигнала, по неуловимым различиям в длине и высоте звука почувствовать, где ложная, а где истинная тревога. И все равно, сколько породы переворачивается…

Самым тяжелым в последнем рейде, продолжает свой рассказ командир, была ночная проверка дороги. Колонна двигалась без остановки на отдых, половина инженерной разведки и разминирования приходилась на ночные часы. Чтобы не выдавать себя светом, работали вслепую, в буквальном смысле слова на ощупь. Спасало единственное — перепроверка одних саперов другими. Между прочим, именно в ночное время «чистильщик» Юрий Гнатышин обнаружил две английские мины МК-7; они были установлены на «полке» — там, где дорога вплотную примыкает к отвесной скале…

Сержант Гнатышин родом из молдавского города Бельцы. Высокий, под два метра, белокурый красавец. Дома закончил ПТУ, по профессии электрик. На его широкой груди пять значков: гвардейский, «Отличник Советской Армии», «Классный специалист», «Парашютист-отличник», «За военно-спортивные успехи».

— Что главное в работе сапера? — переспрашивает он. — Обстоятельность, неторопливость… Знаю, что после меня уже никакой проверки не будет, прозеваю — речь пойдет о человеческих жизнях. Может, потому пока не был ранен сам (не сговариваясь, мы оба трижды стучим по деревянному столу), да и подрывов за мной, по моей вине ни разу не было… Личный риск? Он, конечно, в нашем деле большой. Незадолго до Барикота саперы из соседней афганской части угодили на минное поле. И какое! На одном квадратном метре было от девяти до четырнадцати мин. Начались подрывы. Решили дальше не двигаться. Дали по рации сигнал тревоги. Пришла наша группа, штыконожами проделали проход, вытащили всех…

Прошу Гнатышина познакомить меня с другим героем кунарского рейда, Александром Никитиным. До службы в армии учился и жил в Стерлитамаке, закончил строительный техникум. В военкомате его спросили: «Животных любишь?» — «Конечно. Всю жизнь мечтал иметь собаку. Да родители не разрешали». — «Ну, что ж, это дело поправимое. Будет у тебя своя собака».

Так Александр встретился с Азой. Досталась она ему щенком. Сам разрабатывал у нее рефлекс на запах взрывчатки. Сначала, когда Азе было два месяца, учил ее ходить зигзагообразно, размещая приманку в шахматном порядке. Затем располагал кусочки мяса на взрывчатых веществах, на открытых минах, на заглубленных без маскировки и, наконец, на замаскированных. Полгода напряженной тренировки, и вот уже восемь месяцев такой же напряженной работы.

«Аза очень подвижная, ласковая, обладает острым чутьем. И что особенно важно — собранная, во время поиска не отвлекается. На занятиях всегда серьезна. Вроде бы рутина, давно знакомые команды — «сидеть», «лежать», «рядом», «ко мне», а выполняет их со всей ответственностью, словно знает, что без постоянных тренировок быстро выйдешь из формы. Во время учебного розыска без труда находит все мины».

— Ав настоящем деле?

— Там, конечно, труднее. Когда собака проедет сотни километров в бронетранспортере, от грохота, лязга, дорожной пыли, бензинового запаха чутье у нее притупляется. Надо дать ей отдохнуть, тогда работа пойдет… Хотя в кунарском походе Аза показала себя хорошо, у нее выявился и один недостаток. Быстро устает во время жары (днем у нас под 60 градусов было). Поработает максимум пятнадцать минут, потом начинает хитрить: садится там, где ничего нет. Сейчас буду больше тренировать ее на выносливость.

За время службы Саша вместе со своей помощницей обнаружил 24 мины. Сколько спасенных человеческих жизней, оставшейся невредимой техники… Причем Аза — далеко не рекордсменка, как, скажем, ветераны подразделения: Эльза, Инга. У них на счету сотни обезвреженных мин. Труженицы саперной службы…

…Сегодня у ребят выходной день. Кто на волейбольной площадке, кто присел у телевизора. А кое-кому завтра снова в поход, на проводку колонны с горючим. И они строго и тщательно проверяют свой дорожный груз, миноискатели, щупы, «кошки» для уничтожения неизвлекаемых мин, шанцевый инструмент, мотки веревок, бронежилеты, автоматы, боеприпасы, продукты, воду… 20–25 килограммов дорожного багажа на каждого. И все это надо тащить на себе.

,Саша Никитин и вожатый Эльзы Павел Котляров сидят в окружении новичков, ребят недавнего призыва, и терпеливо отвечают на их вопросы:

— А почему у наших собак такие нерусские имена?

— Потому что все они — немецкие овчарки. Лучшая порода для розыска…

— А почему эти имена «дамские»?

— С псами работать тяжелей. У них вечная борьба за лидерство.

Новички слушают рассказы бывалых солдат. А завтра им нести вперед эстафету интернационального долга, продолжать ратный труд своих старших товарищей в братском Афганистане, против которого враги молодой республики разожгли пламя преступной войны.

ХИРУРГ НА ЛИНИИ ОГНЯ

Майор-пограничник с недалекой заставы был деловит и немногословен. Час назад из надежного источника получено сообщение, что через сутки утром из Пакистана должна пересечь границу банда в 100–120 человек с караваном оружия. В этих местах известны четыре перехода. Три пограничники с помощью царандоя, партийных активистов и здешнего отряда защитников революции сумеют перекрыть, а вот на четвертый сил уже нет.

— Не помогут ли советские товарищи? — и афганский майор просит помощи у своего, уже можно сказать давнего, друга капитана Александра Тимченко.

Ни о каких раздумьях не могло быть и речи. Проникни такой караван к душманам беспрепятственно, беды потом не оберешься. Сколько сотен, а может быть, тысяч смертей законсервировано в его дорожных ящиках! Каким горем и болью для жителей кишлаков округи может обернуться их успешная доставка по назначению…

В полдень вдоль Кандагарского шоссе по песчаной целине двинулась группа мотострелков из восьми БТР и БМП (бронетранспортеров и боевых машин пехоты). В головном БТР находился сам Тимченко, занимавший командирское место рядом с водителем. Рядом во вращающемся кресле — стрелок. Дальше вдоль машины тянулись две узкие скамьи, на которых разместился со своим имуществом старший лейтенант Сергей Филатов — военврач, хирург. Боевого крещения он еще не прошел и поэтому готовился к предстоящей работе особенно тщательно.

— Обезоружить, а тем более взять караван — штука непростая, — рассказывал новичку капитан. — Мне не приходилось, а вот афганца видел? На его счету три или четыре. Проводники разрабатывают детальный план проводки такого транспорта. Серьезное разведывательное обеспечение. Тайные знаки из веточек и камней: «дорога закрыта», «объезд направо». Сигналы дымами, фонариками из укрытий. При ночной встрече с патрулем бандиты стремятся резко развернуться и как можно быстрее уйти назад, а если бой неизбежен, сражаются отчаянно…

Филатов слушал его и время от времени поглядывал из открытого люка вперед и по сторонам, а чаще назад, где в середине и в замыкающей машине ехали его помощники — сержанты-санинструкторы братья Василий и Александр Струначевы и Руслан Таран. Вокруг было жарко, пыльно и абсолютно безлюдно. Лишь далеко справа на Кандагарском шоссе мелькали нечастые автобусы и грузовики да дорожные посты афганской армии: врытый в землю танк с тремя-четырьмя фигурками прячущихся в его тени солдат.

Они шли без особых происшествий свыше десяти часов. На коротком привале Филатов дал анальгин прапорщику Владимиру Ряднову: у того разболелся зуб. Сделал компресс молодому солдату: с непривычки ему напекло голову.

Бой свалился на их группу, словно с небес, — жестокий, неожиданный, в кромешной тьме южной ночи. Банда, поджидавшая караван на склонах горы, обрушила на внезапно появившуюся колонну ураганный огонь из гранатометов и пулеметов.

— Бей, — крикнул Тимченко стрелку. — А ты, что, хирургия? Где твое оружие?

Филатов уже высунулся со своей «погремушкой» из люка. Направил автомат туда, откуда неслись огневые очереди, изо всех сил нажимая на курок. Молчит. Что случилось? Ах, черт, не догадался снять с предохранителя. Молчит опять. «Да я же не передернул затвор». Наконец «калашников» заговорил.

Из переднего люка вел стрельбу Тимченко. Вдруг он опустил свой АКМ. Две его машины были подбиты, бой завязался тугой, надо принимать круговую оборону. Вырвал у механика микрофон: «Занять круговую оборону! Усилить огонь! Раненых ко мне!» Филатова он не видел.

Первым в командный БТР внесли Ришата Абузаярова, стеснительного, тихого парня из Казани. Кумулятивный снаряд из гранатомета, пронзивший борт его БТР, пролетел через кабину струей горячих осколков. Из другой пострадавшей машины доставили Владимира Ряднова. «Есть кто еще?» — крикнул сновавшим вокруг машины санинструкторам Филатов. «Так, царапины, — ответил Руслан Таран. — Справимся своими силами!» Позднее доктор узнал, что к тому времени Руслан был ранен осколком в голову, а Василий Струначев — в ногу. Но, никому не сказав ни слова, они обошлись сами, в порядке солдатской взаимопомощи. Как-никак, на счету этих санинструкторов по три десятка боевых выходов…

Взглянув на раненых ребят, Тимченко озабоченно присвистнул и приказал задраивать люки. Огонь со стороны гор к этому времени ослаб: подразделение работало хорошо. Но тем опаснее были отдельные прицельные выстрелы. По этой причине нельзя было зажечь свет — полная демаскировка… Включили тусклые синие лампочки. Филатов осмотрел Абузаярова, и сердце замерло, руки стали мокрыми от холодного пота. Проникающие, касательные, слепые — множественные осколочные ранения. Но пугаться и горевать было некогда. Вспорот комбинезон, быстро наложены жгуты, повязки. Вместе с механиком-водителем устроили раненого поудобнее, положили под него специальную плащ-палатку, подобие надувного матраца, известную у солдат под названием «дождь».

И тут принялся за Владимира Ряднова. «Второй раз попал к вам сегодня, доктор, — тихо прошептал он, пытаясь улыбнуться. — Но кости целы, знаю точно, и зуб вроде прошел…»

Прапорщика и впрямь кумулятивная струя «пощадила». Несколько осколочных ранений, но все в мягкие ткани. Перевязывая, Филатов слышал, как Тимченко по рации вызывает вертолет.

А стволы боевых машин продолжали бить по верхушке горы. Бой продолжался. Тимченко не забывал о том, ради чего они вышли в путь. Караван по их проходу проникнуть в страну не сможет.

…Ряднов лежал спокойно, и молодой врач не отходил от соседней скамейки. Повязки Ришата в нескольких местах опасно потемнели и намокли. Пульс плохо прощупывался. Когда же будет вертолет? За день они ушли далеко. Не менее получаса лета…

Огонь с гор прекратился. Душманы были разбиты или сочли за благоразумие ретироваться. Умолкли и бронемашины. Но тишина продолжалась недолго. Ночное небо вдруг вновь загрохотало и осветилось всполохами. Тимченко, обследовавший поле боя, сунул голову в открытый люк и тревожно сказал: «Идет гроза!»

В другое время так радовались бы они столь редкому в этих пустынных местах грозовому ливню, с таким наслаждением и детским весельем смывали бы под его струями соленый пот и зудящую пыль, копоть и возбуждение от недавнего боя. Но гроза означала невозможность приземления вертолета, опасную, может быть, трагическую оттяжку помощи раненым. И верно, в рации затрещал далекий, раскалываемый треском помех голос: «Сесть не могу. Обширный грозовой фронт. Возвращаюсь на базу. Ждите «двадцатьчетверку». Ми-24 — большая маневренная и технически совершенная машина. Ее пилоты вершат чудеса. Но когда они будут здесь? И Тимченко снова садится к микрофону, а Филатов решительно приказывает включить сильный свет. Мягкими бережными движениями снимает с Ришата набухшие от сочащейся крови бинты, присыпает и прижигает, делает новые жгуты и повязки, противошоковую инъекцию.

В воздухе загудели вертолеты. Умницы ребята! Прослышав о грозе, поднялись в небо. «Довезешь?» — строго спрашивает Тимченко Филатова. «А как же вы?» — «За нас не бойся. Остаюсь еще с тремя лекарями…» В вертолете Филатов не выпускал жаркую руку Ришата из своей, следил за кровяным давлением, не давая опуститься ему ниже допустимого уровня. Редкими взглядами и фразами подбадривал Ряднова: «Ну что, прапорщик, зуб действительно отпустил?» Другим вертолетом летели раненые полегче. Приземлились прямо перед госпиталем, и через две минуты Абузаяров и Ряднов были на операционном столе.

…В этом госпитале я и познакомился с Сергеем Филатовым, 30-летним военврачом, выпускником Куйбышевского медицинского института. За тот свой первый бой он удостоен медали «За отвагу», недавно представлен к ордену. После событий, о которых рассказано здесь, прошло время. «Чем же они закончились?» — спрашиваю у Сергея. «Караван был задержан и обезврежен. Многие участники схватки с бандитами получили боевые награды, в том числе и все три моих санинструктора. Прапорщик Ряднов продолжает службу.

А Ришат Абузаяров недавно написал из Казани, что жив-здоров, на радость своим близким. Ну и, разумеется, нам, врачам, спасавшим его».

Сам Сергей Филатов продолжает ходить в дальние и ближние походы с советскими и афганскими автоколоннами, с саперами, поскольку его дело — это самая первая помощь солдату, место его работы — передняя линия огня. В госпиталь он командирован на короткое время. Понятно, не на отдых, не для передышки. «Прохожу стажировку в хирургическом отделении. Я же по специальности хирург, и нередко мне приходится выступать в своей прямой роли. Учусь у мастеров — здесь у нас настоящие асы».

ЭТО БЫЛО В БАДАБЕРЕ

Если верить официальным утверждениям руководителей Пакистана, и прежде всего главы его нынешней администрации Зия-уль-Хака, власти этой страны слыхом не слыхали о каких-либо афганских контрреволюционерах, окопавшихся на их территории, и уж, во всяком случае, не имеют с ними ничего общего. События в Северо-западной пограничной провинции этой страны еще раз разоблачили грубую фальшь и лицемерие пакистанского режима. Речь идет о расправе над советскими и афганскими военнослужащими, похищенными душманскими бандами на территории ДРА и тайно переправленными в Пакистан.

Как сообщили аккредитованные в Пакистане корреспонденты агентств, эти военнослужащие находились в контрреволюционном учебном лагере Бадабер, что в тридцати пяти километрах от центра провинции — города Пешавар. Лагерь находится вблизи аэродрома, с которого в свое время взял старт американский самолет-шпион У-2, пилотируемый Пауэрсом. Сейчас здесь иностранные «наставники» ведут спецподготовку душманов для участия в необъявленной войне против Демократической Республики Афганистан.

В сообщениях журналистов, в том числе и пакистанских, говорилось, что узники ждали своей участи в невероятно тяжелых условиях. Долгое время их держали в цепях и кандалах, жестокими пытками и изощренными унижениями стремились склонить к предательству. Однако наши и афганские воины вели себя с достоинством и гордостью. Они настойчиво добивались встречи с представителями советского посольства в Исламабаде или передачи их правительству ДРА. Пакистанские власти наотрез отказывались выполнить это законное требование.

Тогда горстка смельчаков обезоружила охрану и захватила склад с военным снаряжением. Заняв круговую оборону, восставшие вновь потребовали встречи с официальными представителями посольств СССР или ДРА в Исламабаде. В ответ исламабадские власти приняли решение использовать регулярную армию. Лагерь был окружен воинскими подразделениями. Началась жестокая многочасовая схватка. Используя оружие, захваченное у бандитов, небольшой отряд советских и афганских воинов уничтожил более ста контрреволюционеров и пакистанских солдат. Но силы были слишком неравны. Пакистанская солдатня в упор расстреливала оборонявшихся из орудий.

Пакистанские власти сделали все возможное, чтобы мир не узнал об убийстве советских и афганских военнослужащих на их территории. Решение замолчать трагические события под Пешаваром было принято на чрезвычайном заседании правительства. Однако тайное стало явным. Когда злодейское преступление в Бадабере было подтверждено неопровержимыми доказательствами, советский посол в Исламабаде передал президенту Пакистана решительный протест. С протестом выступил и МИД ДРА. В этих документах вся полнота ответственности за случившееся возлагается на пакистанскую администрацию.

Как же реагировал Исламабад? В ответной ноте пакистанского МИДа утверждается нечто совершенно немыслимое: будто инцидент в лагере вызван двумя передравшимися группировками душманов, а все остальное — безответственный вымысел пакистанских и зарубежных журналистов и будто бы советских военнослужащих на территории Пакистана не было и нет…

Какова была цена этому ответу? В Кабул из Пакистана удалось перебраться одному из бывших узников лагеря Бадабер. Мухаммад Шах — рабочий кабульского авторемонтного предприятия, обслуживающего советские автомобили «КамАЗ». Некоторое время назад на свой страх и риск он отправился в Пешавар на поиск своей жены и дочери, угнанных туда душманами из пограничного кишлака. Что было дальше, рассказывает он сам:

«Близ Пешавара меня задержали вооруженные афганцы. Расспросив, как я тут оказался, они предложили мне сесть в их «джип» и поехать туда, где все разъяснится. Так я попал в лагерь Бадабер, вернее, в его тюрьму, где меня затолкнули в темную, вонючую камеру. В первую же ночь бандиты сильно избили меня, назвав эти побои «крещением новичка». Избивали много раз и потом.

Днем меня и других заключенных заставляли работать — строить склады для оружия, казармы для бандитов, проходивших здесь воинскую подготовку. Очевидно, мы были обречены, потому что душманы и их наставники нисколько нас не стеснялись: мы хорошо видели, какое у них оружие, какая техника, сами разгружали автоколонну с прибывшими ракетами, минами, орудиями. Обычно при разгрузке присутствовали иностранные инструкторы, преподающие на курсах военной подготовки.

Работали мы на разных объектах, и я хорошо разглядел место нашего заключения. Огромная территория, примыкающая к высоким горам, без зелени, без воды, только десятки унылых строений. В двух из них размещались тюрьмы. Условия во второй, говорят, были куда тяжелее, чем в нашей.

Я пробыл в Бадабере уже три месяца, когда однажды в начале апреля нас послали на разгрузку дров. Их привезли два многотонных грузовика. Одну машину разгружали мы, другую же, к нашему неописуемому удивлению, русские. «Как они попали сюда?» — терялись мы в догадках. Однако машины были поставлены метрах в двадцати друг от друга, и охрана на сей раз состояла не из душманов, а из пакистанских солдат. Советские солдаты были сильно измождены и избиты, но держались бодро.

Второй раз я увидел их через несколько дней, когда нас послали класть кирпичную стену какого-то здания. В Кабуле я работал с русскими специалистами и немного знаю язык. Когда рядом с нами появились советские парни и начали замешивать раствор, мне удалось перекинуться с одним из них несколькими словами. Он сказал, что их тайком переправили из Афганистана в Пакистан, и, распахнув рубашку, обнажил свою грудь. Она вся была в ранах и синяках.

Работали мы с ним вместе на кладке четыре дня. В ночь с 26 на 27 апреля 1985 года, когда мы, обессиленные после долгого рабочего дня, расположились спать, в тюремном коридоре послышались шум и топот бегущих ног. Через мгновение дверь нашей камеры затрещала под ударами чего-то тяжелого и тут же слетела с петель. К нам вбежали два советских солдата и один афганец с автоматами в руках. «Выходите, вы свободны!» — закричал нам высокий беловолосый парень. «Пробирайтесь в сторону гор, — добавил афганец, — может быть, вам удастся попасть домой».

Я кинулся в широко распахнутые лагерные ворота, обычно закрытые тяжелыми засовами. Ночь была темная, идти вперед мы не могли и до рассвета забились в горную расщелину. Каждый отлично слышал все, что происходит внизу.

Тишину нарушила перестрелка, а затем по лагерю стали бить из тяжелых орудий. Бой продолжался до утра.

Наша небольшая группа разделилась. Чтобы нас не схватили, мы пошли по разным тропинкам. Вернувшись домой, я узнал, чем закончился этот бой…»

Таково простое и неприукрашенное свидетельство очевидца драмы, разыгравшейся под Пешаваром. Что добавить к нему? Ясно, что случившееся в Бадабере полностью опровергает миф о «непричастности» пакистанского режима к необъявленной войне против ДРА, к контрреволюционным бандам, вольготно живущим на территории страны. Мало того, что Пакистан и его зарубежные покровители во главе с США оказывают бандитам всестороннюю материальную, военную, пропагандистскую и другую помощь. Стало явным, что на территорию Пакистана производится тайная и преступная переправка захваченных в ДРА советских и афганских военнослужащих, которых держат в тюремных застенках. Это абсолютно противоречит признанным нормам международного права и напоминает нравы и порядки, которые культивировались нацистскими палачами в концлагерях времен второй мировой войны.

Осуждая подлость и коварство контрреволюционеров и их пособников, афганская печать, радио, телевидение, простые люди страны в своих выступлениях на многочисленных митингах и собраниях с волнением, гордостью и признательностью говорили о непокорившихся защитниках революции, о сражавшихся до конца солдатах советской и афганской армий, об их воинской доблести и чести, о нерушимой афгано-советской дружбе.

Глава 6

ПОЛОЙ ХАЛАТА СОЛНЦЕ НЕ ЗАКРОЕШЬ

ПЕРО, ПРИРАВНЕННОЕ К ШТЫКУ

Губернатор провинции читал лежащую перед ним записку и возмущенно приговаривал: «Вот шайтан, вот собачий сын, ну, попадись он нам!» Сидящие перед ним полукругом белобородые старцы скорбно кивали головой в такт его словам.

Дело было во время моей первой командировки в глубь страны. Мглистые, тяжелые облака поздней осени еще ниже придавили к земле Маймане, невзрачную одноэтажную глинобитную столицу северной провинции Фарьяб. Из-за нелетной погоды мы с моим коллегой из афганской газеты «Хевад» Рахимуллой Джурми на несколько дней застряли в этом маленьком городке, где квартировали в просторном и холодном губернаторском доме, построенном еще в двадцатых годах первым советским консулом в Фарьябе. С утра и до потемок сидели мы за маленьким столиком в углу нагретого буржуйкой кабинета, занимаясь своими делами и невольно приглядываясь ко всему, что происходило вокруг.

Старики пришли к губернатору из дальнего уезда Ширинтагаб с горькой жалобой. Кабул послал к ним специалистов для очистки и восстановления канала Сарыхауз, запущенного и разоренного в годы, когда уезд находился в руках контрреволюционеров. «Гастролирующая» по провинции банда Черного муллы напала на маленький отряд мелиораторов, перебив людей и уничтожив технику. К груди одного из царандоевцев-милиционеров, сопровождавших отряд, штыком была приколота записка. Крестьяне передали эту записку губернатору. Тот пробежал ее глазами, скомкал и бросил в ящик с дровами, стоящий около буржуйки. Джурми поднял записку, вернулся к столу, расправил ее. «А вдруг пригодится!»

Вот что писал в ней Черный мулла:

«Салам, губернатор! Я не раз писал и говорил всем вам, кто хозяин в нашей провинции. Хотите дать людям воду — обращайтесь ко мне. Я не нуждаюсь в ваших проектировщиках, в пришлых специалистах. Направь сюда 22 мастера из Маймане, тысячу рабочих и деньги для их оплаты, по 50 тысяч афгани в день… Зимой воевать плохо, стану строить вам канал. Я назначу границу, куда вы будете возить материалы. Там ваши водители пусть оставят машины, а дальше товар повезут к месту наши. Прощай!»

Дальше следовала размашистая подпись и большая замысловатая печать с полным именем автора: Абдул Гафур, моулави Кара. Черный мулла…

— Да, незаурядная личность, — заметил Джурми. — Дай ему все, что он просит, уверен, канал будет расчищен. Одна закавыка — бандит он отпетый, и руки у него по локоть в крови.

Корреспондент «Хевада» не первый раз приехал в Фарьяб. Он рассказал мне, что моулави Кара и его банда — наиболее агрессивная контрреволюционная сила в провинции. Они не только охотились за членами партии, прогрессивно настроенными людьми, крестьянскими активистами, но и создавали местные «исламские комитеты», которые Черный мулла выдавал за «истинные» органы народовластия. Эти комитеты занимались в основном сбором денег, продуктов, вещей у дехкан.

Один из стариков, пришедших в тот день к губернатору, поведал нам, что только этой осенью люди Кара трижды приходили к нему в дом. В последний раз, когда у семьи уже не оставалось ничего ценного, они сняли с руки его жены старинный медный браслет, переходивший в роду хозяйки этого дома из поколения в поколение.

Прошли долгие месяцы. В водовороте новых событий я, признаться, начал забывать о нашем разговоре в Маймане. Но вот, просматривая после отпуска накопившиеся газеты, вдруг наткнулся на заголовок в «Хеваде» — «Жизнь и смерть палача из Фарьяба». Речь шла о Черном мулле. Под корреспонденцией из Маймане стояла подпись Джурми.

Я разыскал Рахимуллу. Он рассказал мне, что руководство провинции делало все, чтобы разбить банду. Ее долгое время преследовал большой отряд солдат афганской армии и царандоя (милиции). Но Черный мулла от прямых столкновений уходил. При этом его действия стали еще более жестокими и непримиримыми. Многие рядовые члены банды, да и некоторые приближенные главаря начали проявлять недовольство бессмысленными насилиями и убийствами. Начался раскол. В одной из ссор между моулави Кара и его подручными из ближайшего окружения вспыхнула перестрелка, в которой атаман оказался менее счастливым…

Встречались мы с Джурми и позднее. Он, пожалуй, типичный представитель нынешнего поколения афганских журналистов. Ему 34 года, в 1973 году окончил факультет журналистики Кабульского университета. Расцвет его профессиональной деятельности пришелся на послереволюционный период. Бесчисленные командировки в провинции страны, долгие беседы с дехканами, рабочими, ремесленниками, торговцами, воинами народной армии, сотни репортажей, корреспонденций и очерков о новом дне Афганистана. Сугубо гражданский человек, по призыву кабульского горкома партии он оставляет свои дела в редакции и на три месяца едет в одно из самых опасных мест — долину Панджшир, где в составе отряда партактивистов сражается с бандитскими формированиями «генерала» от контрреволюции, некоронованного князька Ахмад-шаха Масуда…

Он и сегодня на боевом посту, мой товарищ и коллега Рахиму лла Джурми, только теперь в газете «Анис». ЦК партии перевел его туда на должность международного обозревателя. Когда я встретился с ним в последний раз, то застал его за изучением материалов с сессии ООН. «Пишу комментарий в номер…»

В составе отряда добровольцев, который три месяца сражался в Панджшире, были разные люди. Тысяча кабульских партийцев, рабочие, студенты, служащие, люди различного возраста, различного партийного стажа, они называли себя солдатами революции. Может быть, не каждый из них прошел в юности армейскую выучку и почти никто не обладал боевым опытом, но винтовку и автомат они держали в руках крепко, участвовали в серьезных операциях, проявили немалое мужество в столкновениях с врагом.

Десять своих сотрудников послала с этим отрядом редакция газеты «Хакикате инкилабе саур» — правофланговый должен показывать пример. 27-летнему ответственному секретарю редакции Захиру Танину доверили командовать группой добровольцев в триста человек, и это доверие он оправдал вполне.

Сегодня Танин — первый заместитель главного редактора «Хакикате инкилабе саур» и, по мнению, бытующему в Кабуле, один из самых квалифицированных афганских журналистов. Главный редактор газеты, известный пуштунский поэт Каун Туффани — на празднике «Юманите» в Париже, и сегодня, в его отсутствие, дела ведет Танин. С ним я и беседую в его кабинете, заваленном свежими газетами, сверстанными полосами завтрашнего номера.

— Кто ваши читатели, Захир?

— Это в основном члены партии, передовая молодежь, интеллигенция, активисты общественных организаций, бойцы народной армии. Тираж газеты — 85 тысяч экземпляров (начинали мы с пятидесяти). Половина подписчиков — жители Кабула. Примерно 35 тысяч экземпляров распространяется в провинциях страны. Около десяти тысяч идет за границу, где работает, а главное, учится много наших людей. Только в Советский Союз направляем пять тысяч экземпляров, остальное в социалистические страны, в Индию.

Советскому читателю тираж газеты может показаться скромным. Но для Афганистана он беспрецедентен. Лучшая газета страны до революции, она же и самая массовая, — «Анис» — имела тираж 10 тысяч экземпляров.

Структуру читателей «Хакикате инкилабе саур» определяет сам характер газеты. В газете, к примеру, есть военная полоса. Конечно, она имеет свой круг приверженцев. Женская полоса, молодежная… Для работников партаппарата и активистов НДПА есть полоса партийной жизни. Большой интерес читателей вызывают материалы на политические, экономические, культурные темы, международная информация. Газета стремится не быть узкопартийной, она старается охватить все категории жителей страны. «Газета для всех» — вот ее лозунг. Недавно появилась полоса юмора, которая сразу же привлекла всеобщее внимание.

— А кто герои вашей газеты, о ком вы пишете?

— Прежде всего трудящиеся Афганистана, дехкане, зарождающийся рабочий класс, ремесленники, мелкие торговцы, — отвечает мне Захир Танин. — Большое внимание уделяем мы защитникам революции, тем, кто с оружием в руках отстаивает ее идеалы, ее завоевания, идет ли речь о воинах народной армии, сотрудниках царандоя или о добровольцах. И, естественно, партийцам, их беззаветной борьбе за новую жизнь. Раньше наш рассказ о новых людях Афганистана, ограничивался расширенной информацией, зарисовкой, небольшой корреспонденцией. Сейчас мы все шире применяем новый для нас жанр — очерк, стараемся подавать героев наших дней полно и крупно, ищем сочные краски, свежие слова, меткие детали.

Недавно в газете был опубликован очерк о женщине с удивительной биографией. Ее имя — Сохайла, она родом из королевской семьи, но с юности была человеком прогрессивных взглядов. Другие ее родственники стремились поехать на учебу во Францию, ФРГ, США, она получила образование в СССР. Теперь Сохайла — одна из лучших врачей Кабула, пользуется большим уважением у пациентов. Она ведет серьезную общественную работу. Это действительно новая женщина Афганистана.

К 40-летию победы над фашизмом «Хакикате инкилабе саур» напечатала очерк о воине-интернационалисте Саиде Партишаке. Он сражался в рядах Советской Армии против гитлеровцев почти до конца войны. Когда вернулся на родину, был схвачен королевской охранкой и брошен в тюрьму. «Недремлющие глаза» режима не оставляли его без надзора и после того, как он был выпущен на волю. Саида много раз выгоняли с работы, преследовали его близких. Лишь после революции он смог начать нормальную жизнь. Сейчас Саид работает в провинции Бадахшан вместе с советскими мелиораторами. Очерк о нем занял половину газетной полосы, а на другой половине напечатан рассказ еще об одном участнике войны — советском педагоге Алексее Петровиче Дедкове, который преподает сейчас в Кабульском университете, активно участвуя в воспитании будущих афганских специалистов.

Еще один очерк — о Султане Мухамаде из уезда Мирбачакот под Кабулом. Он партийный активист, директор здешней школы. Когда на нее напали душманы, он поднял учителей, старшеклассников, жителей близлежащих домов в бой против бандитов. Контрреволюционеры не ожидали такого жаркого отпора и ушли из кишлака. Злодейская акция сорвалась.

— Имена наших очеркистов? — Захир на минуту задумывается. — Барак Эксас, заместитель заведующего отделом писем. Абдулла Низам, редактор отдела общественных организаций. Хорошим очеркистом становится и корреспондент отдела экономики Шах Махмуд. По профессии он инженер, образование получил в Советском Союзе, пером владеет неплохо. Недавно он отыскал замечательного старика из Нангархара, беспокойной провинции на границе с Пакистаном. Раньше дедушка Нияз был батраком. Революция дала ему землю. И когда из-за кордона стали приходить первые душманские банды, старик организовал в кишлаке отряд самообороны, в котором теперь 180 человек. Все сыновья Нияза служат в афганской армии…

Фельетонов в газете пока нет. Но критические материалы появляются все чаще, становятся глубже. Авторы стремятся переходить от рассуждений о факте к осмыслению проблемы, к обобщениям. Несколько раз критические выступления «Хакикате инкилабе саур» были предметом обсуждения Политбюро ЦК НДПА. Редакция считает это большим завоеванием газеты.

Какие задачи стоят перед коллективом редакции, какие проблемы предстоит решать в ближайшем будущем?

— Начну с забот внутренних, — говорит Захир. — Главная из них, безусловно, кадровая. У нас, как и в других редакциях, недостает пока профессиональных журналистов. Собственно, их меньшинство. Я, например, врач. Правда, сразу после университета, как только я окончил медицинский факультет, ЦК направил меня сюда. «Хакикате инкилабе саур» тогда только создавалась… Схожая судьба у многих моих коллег.

Разумеется, университет готовит сейчас кадры журналистов более активно. Но выпускника вуза надо еще растить, и растить. Одно тут хорошо: молодежи не по душе кабинетный стиль работы. Журналисты всегда среди людей. По словам Захира, за пять лет существования газеты ответственный секретарь триста раз подписывал командировки в провинции страны. А в условиях необъявленной войны, когда нарушено нормальное транспортное сообщение между городами, когда опасно останавливаться в гостинице, когда из-за душманской пули или установленной на дороге мины можно не доехать от города до аэропорта, каждая поездка в глубинку требует немалого мужества.

Рядом с этой проблемой встает во весь рост еще одна, уже далеко не внутренняя: воспитание авторского актива. Раньше афганские газеты делались исключительно руками специалистов. Сейчас пресса республики начинает «обрастать» авторами. Но требуется время. Дело в том, что большинство населения пока неграмотно. Многим рабочим и дехканам, солдатам и ремесленникам есть что сказать, но они не могут сделать это. Необходимо как можно быстрее расширять сеть курсов ликбеза. И это, кстати, одна из постоянных тем «Хакикате инкилабе саур».

Тем не менее за пять лет работы газета получила восемь тысяч писем. Цифра как будто небольшая, но надо иметь в виду, что до революции люди вообще не писали в органы печати. А теперь они не просто обращаются к ним со своими заботами, но и часто ставят серьезные вопросы, обращают внимание журналистов на недостатки, имеющие общественное звучание.

В «Хакикате инкилабе саур» регулярно пишет, например, мастер Кабульского домостроительного комбината Айюб. Вот одна из его последних заметок. Кассир ведущего подразделения предприятия, выдавая людям зарплату, удерживает с каждого пять афгани в свою пользу. Это старая практика на некоторых частных предприятиях: своеобразный «бакшиш», вроде бы плата за «услугу», за риск просчитаться. На самом же деле, разумеется, желание повысить свои личные доходы, прямое использование служебного положения в личных целях. Автор не ограничивается, однако, изобличением мелкого пройдохи, а делает весьма важный вывод. «Мы по справедливости считаем наш комбинат образцовым предприятием нашего времени. Он дает людям труда новые жилища, невиданные ранее в стране удобства, тепло, свет, простор и уют. В его существовании, в его продукции сам дух революции. И вдруг такая отрыжка старых времен…»

На счету у Айюба десятки выступлений в «Хакикате инкилабе саур». Недаром, когда газета справляла свое пятилетие, он вместе с лучшими сотрудниками редакции получил высокую государственную награду — медаль «За беззаветность». Почетной грамотой ЦК НДПА награжден другой автор — дуканщик Акбари. Он тоже пишет часто и интересно. Его темы: культура торговли, справедливая политика цен. Сотрудничество с авторами такого рода, поддержка газетой социально значимых писем помогают формировать гражданственный характер редакционной почты.

Особое значение имеет улучшение литературных качеств публикуемых материалов.

— Мы еще не научились говорить с народом простым, доходчивым и одновременно образным языком. Порой нас трудно понять, — признает Захир. — Это тоже наследие прошлого, когда разрыв между образованной верхушкой общества и народными массами был чрезвычайно велик, когда журналисты писали для людей своего социального круга.

— В новый период нашей работы, я бы сказал — период зрелости, мы входим с оптимизмом и боевым настроением. Ибо знаем, чего хотим, и знаем, как это сделать, — с твердой уверенностью сказал Захир Танин, прощаясь со мной.

В Доме печати, выстроенном для редакций афганских газет в Новом микрорайоне Кабула — огромном жилом массиве, детище Кабульского домостроительного комбината, — «Хакикате инкилабе саур» появилась недавно. Она самая молодая из центральных газет. А вот орган Национального отечественного фронта «Анис» в 1986 году отметила свое 60-летие. Правительственная газета «Хевад» издается уже 38 лет. Обе они и до революции пользовались авторитетом у общественности, отличались демократическими традициями. Вот как, к примеру, писала в 1977 году, незадолго до исторических событий апреля 1978 года, газета «Анис» о делах в афганском сельском хозяйстве:

«Несмотря на жизненно важное значение сельского хозяйства, оно в нашей стране находится в плачевном состоянии и выезжает на шеях тощих, голодных и больных буйволов… Нужны реформы, которые дали бы толчок к его развитию».

Эти реформы стали возможны лишь после того, как в стране свершилась национально-демократическая революция. «В минувшем 1363 году (с марта 1984-го по март 1985 года по нашему календарю), — читаю я в «Анисе», — документы на право владения землей получили более десяти тысяч безземельных и малоземельных крестьян. Всего было распределено 48 тысяч джерибов земли (в одном гектаре пять джерибов. — Г.У.), что в восемь раз больше, чем в 1362 году».

«После свершения Апрельской революции, — продолжает эту тему «Хевад», — получили свою землю 320 тысяч дехканских семейств. В результате земельно-водной реформы, идущей в стране, им выделены 700 тысяч гектаров земли».

Сухие цифры, но в них звучит музыка революции. В 1986 году в Афганистане прошли выборы в местные органы власти. Раньше губернаторы провинций, мэры крупных городов, даже начальники уездов назначались из центра. Отныне народ сам избирает своих представителей в джирги, местные советы. Выборы прошли в обстановке полного единодушия, с небывалым энтузиазмом. В такой же атмосфере работала и Высшая джирга приграничных племен Афганистана, на которой вожди, старейшины и другие влиятельные представители с мест высказали свою солидарность с делами и планами НДПА, дали торжественное обещание оказывать поддержку партийным и государственным органам, вооруженным силам, и прежде всего погранвойскам, в их действиях по пресечению проникновения в страну вооруженной агрессии…

Два этих события находились в центре внимания и еще одной афганской газеты с дореволюционным «стажем» — «Кабул нью тайме» (она выходила с 1962 года под названием «Кабул тайме», а с 1979 года — под ее нынешним названием). Вместе с главным редактором Мухамадом Кабулом мы листаем ее страницы: многочисленные интервью с делегатами джирги, репортажи о выборах в провинциях и столице.

— Чем объясняется столь убедительно продемонстрированная сплоченность народа вокруг НДПА и революционного правительства Афганистана? — повторяет мой вопрос М. Кабул и сам отвечает: — Люди труда видят, что все помыслы республики обращены к ним. У нового афганского государства одна главная цель: обеспечить благосостояние человека, расцвет нации, строительство на нашей древней земле общества социальной справедливости, мира и счастья. Каждый честный афганец видит, что это не лозунги, что НДПА подтверждает свои слова делом и отвечает на заботу партии и правительства доверием и поддержкой.

Мой собеседник знает цену своим словам. Его газета занимает особое место в ряду других периодических изданий. Она призвана информировать прежде всего зарубежного читателя. Полосы «Кабул нью тайме» — это «спрессованная» хроника Апрельской революции, ее трудного, поступательного шествия по афганской земле.

Открыв эту газету, читатель узнает о том, как идет новое строительство в жилых кварталах Кабула, сколько человек приступило к занятиям на курсах ликбеза (за годы после революции их окончили около полутора миллионов слушателей), как растет число сельскохозяйственных кооперативов, какую помощь оказывает семьям погибших защитников революции государство, что нового на фронтах борьбы с контрреволюцией, сколько бывших душманов пришло с повинной и сколько беженцев вернулось из Пакистана и Ирана на родину. Словом, читатель знакомится со всем пестрым калейдоскопом событий, из которых состоит сегодняшний день республики.

— Наше оружие — новости страны, правдивое отражение того, что происходит во всех областях жизни, — подчеркивает М. Кабул. — При этом мы отнюдь не сухие регистраторы случившегося. Мы хорошо помним закон революционной журналистики: информация — это агитация фактом, и действуем в соответствии с ним…

«Кабул нью тайме» выходит шесть раз в неделю. Редакция невелика. В пяти отделах — информации, международной жизни, общественно-политическом, экономики и культуры — работают всего 20 журналистов. Есть еще одно, специфическое для такого издания подразделение: группа переводчиков. Это в основном знатоки английского языка (газета выходит на английском). Три человека — специалисты в русском. Материалы с немецкого, французского и испанского («Кабул нью тайме» получает многие газеты мира) переводят внештатные сотрудники.

Тираж издания — две тысячи экземпляров, но, если необходимо, он увеличивается вдвое. Так было, скажем, во время знаменитой джирги племен. Большим тиражом выходят в свет спецвыпуски. Хорошо помню многие из них: номер, посвященный проблеме афганских беженцев, рассказывающий о злодеяниях контрреволюции, выпущенный к 20-летию НДПА…

— Сегодня «Кабул нью тайме» рассылается через посольства во все страны мира, с которыми ДРА поддерживает дипломатические отношения, — говорит Мухамад Кабул. — В двадцати странах есть наши подписчики. Многие читатели газеты — соотечественники, по тем или иным причинам оказавшиеся за рубежом. В редакционной почте очень часты письма такого рода: «Можно ли вернуться на родину?», «Не будут ли нас преследовать за то, что мы были в эмиграции?», «Сможем ли мы найти дома работу?», «Смогут ли наши дети продолжить образование в Афганистане?» И мы подробно разъясняем, что существует декрет Ревсовета республики об амнистии всех беженцев, добровольно вернувшихся домой, что им предоставляется немалая единовременная помощь, выделяются земля, жилье. Пока идет развязанная мировой реакцией необъявленная война, тема эта остается важной и актуальной для миллионов афганцев…

«Хакикате сарбаз» («Солдатская правда»), как явствует из самого ее названия, родилась уже после революции — в старом Афганистане такое издание было попросту невозможно. Она на четыре месяца старше «Хакикате инкилабе саур». Сначала это был еженедельник с тиражом в 15 тысяч экземпляров. Сейчас «Солдатская правда» — газета, выходящая через день, ее тираж — 55 тысяч экземпляров.

По моей просьбе заместитель ответственного секретаря старший лейтенант А. Наджиб (он учился у нас в стране, закончил факультет журналистики Львовского высшего военно-политического училища и хорошо знает русский язык) рассказывает о содержании номера, который появится завтра.

Вместо передовой на этот раз отчет с заседания Политбюро ЦК НДПА. В центре первой полосы под постоянной рубрикой «Портреты героев» корреспонденция о летчике Назар Мамаде. Здесь же фотография, запечатлевшая бой с контрреволюционной бандой в долине Панджшир. «Снимок оперативный, — подчеркивает Наджиб. — Наш фотокор сделал его вчера утром, а в обед пленка была уже в Кабуле. Вертолетчики захватили».

Вторая страница открывается материалом, посвященным ведению партийно-политической работы в боевых условиях. Подвальный репортаж рассказывает о пограничнике Миршо, защищающем афгано-пакистанскую границу в районе провинции Кунар. На третьей полосе постоянная подборка: «Спрашиваете — отвечаем». Сегодня она посвящена выборам в стране. Большой трехколонный репортаж о дружбе советских и афганских воинов. «Эта тема присутствует у нас в каждом номере», — говорит А. Наджиб. Короткое сог общение из Прокуратуры ДР А. Солдат Давлят-бек за дезертирство из части осужден на четыре года лишения свободы. «Мы не хотим скрывать такие факты, — подчеркивает мой собеседник. — Армия молода, воспитательная работа в ней имеет очень важное значение». Четвертая полоса продолжает тему развития демократии в стране. Часть страницы отведена панораме международных событий: сообщения из Москвы, Манагуа, Токио, Мехико, Дели, с сессии Генеральной Ассамблеи ООН.

Знакомясь с номером, я обратил внимание на то, что в нем много материалов от специальных корреспондентов газеты, находящихся в командировке или только что вернувшихся из нее. Прошу познакомить меня с одним из них. Это корреспондент отдела боевой подготовки капитан Ахмад Танаи. Все время командировки в пограничный округ Хост он шел с передовыми подразделениями 25-й дивизии афганской армии, жил их жизнью. Его материалы появлялись в каждом номере, иногда по два-три сразу. Танаи после боевых действий приходил на командный пункт и два-три часа писал, затем добивался связи.

Интересного, волнующего Танаи повидал столько, сколько, пожалуй, еще не видел ни в одной из своих предшествующих шестнадцати командировок. Особенно все же запомнился бой за одну высоту. В глубине огромной горы душманы спрятали один из самых больших складов оружия, снаряжения и продуктов. Бандиты закрепились на вершине и сопротивлялись отчаянно. Две трети подъема наступавшим подразделениям афганской армии удалось преодолеть сравнительно быстро. Но потом как заклинило… Тогда замполит бравшего высоту батальона капитан Али Мамад предложил захватить вершину одним мощным рывком. Подтянули все силы, провели беседу с бойцами. И вот решающий момент: батальон с дружным криком «Гур-р-р-а!» бросился вверх. Не выдержали душманы, отдали высоту. Часть их была разбита, часть рассеяна.

Среди первых поднявшихся на эту вершину были корреспонденты «Хакикате сарбаз». Об этом свидетельствует снимок, который я держу в руках: капитан Танаи вместе с капитаном Али Мамадом и тремя солдатами взбегают на макушку горы. Снимок сделан с близкого расстояния, фотокор бежал шагах в десяти за ними…

…В тот день в Афганистане отмечали юбилей Союза журналистов. На торжественном заседании большой группе газетчиков вручались грамоты и дипломы. Был награжден и капитан Танаи, корреспондент «Хакикате сарбаз», второй по тиражу газеты республики. Его диплом и премию получал председатель первичной организации Союза журналистов этой газеты А. Наджиб. Поднявшись на сцену, он сказал, что товарища Танаи нет сейчас в зале, так как он находится на боевой операции. Участники заседания встретили эти слова аплодисментами. Борьба против контрреволюции продолжается — с помощью автомата и печатного слова…

ЛОЖЬ «ВО СПАСЕНИЕ»

Странным именем нарекли когда-то эту огромную гору в окраинном округе Хост. В переводе ее пуштунское название Жавар звучит как… «глубина». Но солдатам афганской армии, взявшим после трудного штурма этот стратегически важный объект, сразу стало ясно, в чем тут секрет. Оказывается, весь «фундамент» горы источен глубокими естественными пещерами. Именно их так упорно защищали душманы. Там они хранили припасы на несколько лет войны: сотни ракет «земля — земля», зенитные снаряды, много тысяч противотанковых и противопехотных мин, бездну стрелкового оружия и больше миллиона патронов к нему, стеллажи из ящиков с гранатами, склады с продовольствием, одеждой, обувью, лекарствами и перевязочными средствами.

Принимать этот арсенал прилетела специальная комиссия из Кабула, в том числе товарищи из Главного политического управления Народной армии ДР А. У них был свой интерес: в пещерах Жавара были найдены мешки с подрывной литературой, контрреволюционные журналы и газеты, листовки, ротатор и новейшая радиостанция для ведения враждебных передач. Как рассказывал мне позднее один из видных политработников' армии полковник Абдул Вахед, он сразу пополнил находящуюся в его ведении коллекцию душманских изданий и технических средств пропаганды десятком новых, не встречавшихся ранее «образцов».

Портрет хрестоматийного душмана знаком достаточно хорошо: вооруженный до зубов головорез, платный убийца, специалист по тайным переходам через государственные границы, по части укрытий и маскировки, грабитель, который не прочь набить при случае карман — будь то за счет жертв или выпотрошив кошелек павшего сподвижника-бандита. Но вот рядом с ним все заметнее вырисовывается еще одно действующее лицо афганской контрреволюции. Вместо египетского автомата у него в руках западногерманская кинокамера, вместо мины-«итальянки» японский видеомагнитофон. Его верблюды в бандитском караване везут не ящики с патронами, а горы книг, учебников, пачки свежих газет. Его «рабочее место» не в засаде за поворотом горной дороги, а в «студии» полевой радиостанции. Он воюет с революцией прежде всего словом, точнее, злословием, ядовитой клеветой, и не менее опасен, чем его собрат по разбою — кровавый убийца — душман.

На первом этапе необъявленной войны против ДРА чужеземные опекуны контрреволюции взяли все пропагандистские заботы на себя. Еще бы, такой опыт ведения компаний по оболваниванию собственных и чужих народов — может ли сравниться с ними какой-нибудь малограмотный главарь банды! Если до Апрельской революции многие западные радиостанции, в том числе «Голос Америки», не работали на государственных языках Афганистана — пушту и дари, то после нее ситуация в корне изменилась. В настоящее время более 50 западных радиостанций ведут пропаганду на ДРА. Объем радиовещания на эту страну за последние пять лет увеличился в 30 раз и составляет 110 часов в сутки.

В пакистанском городе Пешаваре открыты филиалы находящихся на содержании ЦРУ подрывных радиостанций «Свобода» и «Свободная Европа».

Однако вдохновителям и организаторам необъявленной войны всего этого кажется мало. Они все шире привлекают к идеологическим диверсиям саму афганскую контрреволюцию, свободнее владеющую «местным материалом», лучше знающую социальную и национальную психологию. Так, в Пакистане были созданы радиостанции «Голос исламской революции Афганистана», «Истинный голос мусульман Афганистана», «Объединенные мусульмане—. муджахиддины Афганистана». Радиопередачи этих станций, ведущиеся в лучшее эфирное время — утром и вечером, носят особенно разнузданно-подстрекательский характер. Апеллируя к религиозным и националистическим чувствам, используя неграмотность и отсталость населения, живучесть феодально-клановых предрассудков, их авторы ведут непрерывный клеветнический обстрел народной власти ДРА, планов и завоеваний революции, выдают черное за белое, нагромождают одну небылицу на другую, распространяют самые невероятные слухи. Они же снабжают пропагандистским материалом походные радиостанции, которым оснащены многие бандитские формирования, действующие на территории ДРА.

За последние годы наиболее крупные контрреволюционные группировки — Исламская партия Афганистана (ИПА) и Исламское общество Афганистана (ИОА) обзавелись довольно солидной пропагандистской базой, рассчитанной на ведение затяжной психологической войны против ДРА. Сначала они, а затем и другие «партии» реакционной эмиграции создали в своих штабах отделы «культуры и распространения». В Пешаваре начал работать «афганский информационный центр».

Большие усилия прилагаются для укрепления печатной базы этого идеологического наступления. Сейчас различные афганские контрреволюционные группировки издают более 70 газет, журналов и еженедельников. Они выходят не только в Пакистане и Иране, но и в ФРГ, Англии, США. Большая часть их печатается на языках дари и пушту. Однако некоторые издания — на английском и арабском — так сказать, для расширенной аудитории.

Контрреволюция стремится всемерно наращивать масштабы устной пропаганды. Для этой цели в последнее время из числа активных и грамотных членов банд готовятся кадры пропагандистов. Специальные учебные центры созданы в Пакистане и Иране.

Афганские товарищи познакомили меня с арестованным выпускником такого центра, действующего на пакистанской территории всего в 40 километрах от ДРА. Поселок Пишин, расположенный посредине между городом Кветтой и афганской границей, имел недобрую. славу и прежде. Здесь уже пять лет действуют курсы для подготовки боевиков типа «командос» и школа общего военного обучения. Некоторое время назад здесь был создан центр по выучке душманских пропагандистов. Одновременно там обучаются 200 человек. Занятия рассчитаны на два месяца.

Ахмед Джан, известный под кличкой Учитель, рассказал мне, что за идеологическую работу в группах и отрядах душманов отвечает непосредственно сам главарь. В каждой крупной банде имеется несколько пропагандистов. Они ведут подрывную работу в мечетях, на базарах, в других людных местах, устраивают митинги, «задушевные беседы» и чаепития, проводят джирги — традиционные собрания старейшин и жителей.

Наряду с устной пропагандой душманские агитаторы распространяют плакаты и карикатуры, подстрекательские лозунги и воззвания, написанные нередко на торговой таре, спичечных коробках, карманных календарях. В своем первом и последнем походе по афганскому приграничью Учитель «обронил» с десяток магнитофонных кассет, где вслед за невинными восточными песнями и танцами идут яростные антиафганские проповеди контрреволюционных главарей, угрозы и заклинания деятелей реакции, цитаты из выступлений западных политиков в лагерях афганских беженцев с обещаниями щедрой помощи «джихаду» — «священной войне против неверных».

Карьера Ахмеда Джана не удалась. Но, сообщил он нам, в случае больших личных успехов ему в дальнейшем светило бы повышение. Он мог быть направлен в Пешавар, где действуют курсы подготовки кинооператоров. Их первый выпуск состоялся в декабре 1984 года. Выпускникам курсов выдаются кинокамеры и видеомагнитофоны с солидным запасом пленки и кассет. Они также обеспечиваются персональными средствами передвижения. Их задача — снимать инсценированные «торжественные» встречи бандитов с местным населением, показную раздачу продуктов и других предметов первой необходимости из «фондов помощи».

С полковником Абдулом Вахедом мы не поленились провести день в его «архиве». Через наши руки прошли сотни плакатов, листовок, газет, журналов, учебников, книг, программ подрывных радиостанций. При всем внешнем разнообразии этой продукции ее содержание и дух достаточно однотипны — изобличение «злодеяний» народной власти, антисоветская клевета, пропаганда «джихада» и «героизма» душманов.

Осознав полную невозможность одержать победу в необъявленной войне, контрреволюция и ее иностранные опекуны хватаются за ложь во спасение своего черного дела, пытаются сбить с толку граждан республики пропагандистской шумихой и клеветой, подорвать революцию изнутри.

Особенно неблаговидно выглядят в этой ситуации западные и восточные радетели душманского отребья. Так, например, конгресс США принял законодательную поправку, санкционирующую выделение 500 тысяч долларов в 1986 финансовом году на обучение афганских контрреволюционеров методам подрывной пропаганды и идеологических диверсий.

Но' напрасно стараются инициаторы психологической войны. Афганский народ избрал свой путь, и никакие пропагандистские вопли и завывания не заставят его свернуть с этого пути. Как говорят на Востоке, полой халата солнца не закроешь.

АВАНТЮРИСТЫ ОТ ЖУРНАЛИСТИКИ

Моулави Абдурахман спешил. Миновала уже первая половина июня, а его караван все еще не вышел в путь. Между тем на этот транспорт возлагались огромные надежды. Ему предстояло вывести из Бадахшана десятки вьюков ювелирного камня лазурита, главной достопримечательности и главного богатства этой афганской провинции, пройти чуть не всей восточной окраиной страны, пересечь границу и доставить драгоценный груз в пакистанский город Пешавар.

— В Пешаваре не задерживайтесь, — строго наказывал моулави своему заместителю Абдулле Хамиду, отправлявшемуся во главе каравана. — Купцы известны, цена согласована. Оружие для нас тоже приготовлено.

…Ночной караван пятнадцатые сутки находился в пути. Сто человек, восемьдесят лошадей, два верблюда. Днем они отдыхали, а с наступлением темноты трогались в путь. Шли с предельной осторожностью, высылая вперед небольшие отряды разведки. Счастье сопутствовало им, подумал Абдулла Хамид и тут же испуганно воздел руки к звездам. Не сглазить бы! А так грех жаловаться. За две недели они не наткнулись ни на один патруль, не потеряли ни одного погонщика или коня, а главное — ни одного грамма лазурита.

И эти проклятые кяфиры (неверные) — европейцы, которых моулави Абдурахман навязал ему в последние минуты, слава аллаху, тоже целы и невредимы. «За их жизнь отвечаешь так же, как за груз», — предупредил его главарь банды.

Иностранцев было четверо. Хамид в их дела не встревал, только дивился их активности. Днем, когда его люди отдыхали или несли караул, четверка «белоухих» без конца шныряла по окрестностям, фотографировала, что-то измеряла, записывала. Время от времени в стороне от каравана чужеземцы раскидывали рацию и вели разговоры со своим начальством. Сеансов связи караванбаши страшно боялся. Не накликали бы беду…

Но беду как будто ничего не предвещало. Только что вернулся из разведки передовой разъезд и доложил, что на пути каравана все тихо.

В это мгновение их с трех сторон ослепил яркий свет, и ночную тишину прорезал звучный голос, усиленный мегафоном: «Всем стоять! Оружие бросить на землю!» Хамид, тоскливо ругаясь, сорвал с груди автомат и выпустил длинную очередь туда, откуда исходил этот неестественно громкий, звенящий жестью голос.

…В тот день в старом особняке МИДа ДР А было людно и оживленно. Зал заполнили журналисты. Заместитель генерального директора афганского информационного агентства «Бахтар», традиционно ведущий официальные пресс-конференции, открывает очередную встречу:

— Сегодня мы пригласили вас, чтобы рассказать о результатах следствия по делу контрреволюционеров, пытавшихся совершить в ДРА своеобразную «кражу века», и о новых фактах подрывной деятельности в нашей стране западных разведок и отдельных авантюристов.

Он оглашает заявление агентства «Бахтар», где говорится о дерзкой попытке большого отряда душманов и контрабандистов вывезти из Афганистана в пакистанский город Пешавар несколько сот килограммов лазурита стоимостью в миллион долларов. На вырученные средства бандиты хотели закупить оружие западного производства. Операция не удалась. Шайка выслежена и разгромлена. Лазурит войск, рецептами изготовления и взрывателей к ним, и афганских явочных квартир, возвращен государству.

Груз каравана, оказывается, был с «двойным дном». Вместе с душманами рейд через весь восточный Афганистан совершали четверо иностранцев. Троим из них удалось бежать, четвертый убит во время перестрелки. Как свидетельствуют найденные у него водительское удостоверение, медицинский сертификат с пометками о прививках против холеры, оспы, столбняка и желтой лихорадки, а также другие документы, это тридцатилетний англичанин, сотрудник информационного агентства «Галф фичерс сервис» Стюарт Боудмен. В поклаже журналиста афганские воины нашли многочисленные фотокассеты с заснятыми пленками, с десяток записных книжек, заполненных не только путевыми впечатлениями, но и сведениями о расположении частей афганской армии и ограниченного контингента советских — различных взрывчатых смесей адресами пакистанских именами и характеристиками связных и агентов. Кроме того, в его дорожном мешке находились компьютер для шифровки информации, рация для связи через искусственный спутник и другое весьма современное техническое оснащение.

…Когда скандальные сведения о действиях английского журналиста дошли до берегов Темзы, сотрудники двух лондонских газет — «Обсервер» и «Дейли миррор» пытались раскопать подробности этого грязного «дела». Поначалу им не повезло. Шефы информационного агентства «Галф фичерс сервис», созданного якобы с целью сбора и распространения новостей о положении на Среднем Востоке, словно канули в воду. На службе их не удавалось застать, дома их тоже не было, и жены, будто сговорившись, сказали, что понятия не имеют, где их мужья — достопочтенные Эдгар Бек и Джон Бэнкс.

Зато «повезло» со Стюартом Боудменом. По адресу, указанному в документах погибшего журналиста, действительно проживает такой человек, причем вполне здоровый и невредимый. По профессии он мирный кладовщик одной из транспортных фирм, большой любитель пива и футбола и абсолютно чуждый политике. Так, на вопрос журналистов, что его связывает с Афганистаном, он недоуменно спросил: «Это где-то в Африке?» Ему, разумеется, не было ничего известно о том, что документы, выписанные на его имя, бесцеремонно использовались авантюристом от журналистики, чье настоящее лицо так и осталось нераскрытым.

…Довольно схожая история произошла под афганским городом Кандагаром. 53-летний корреспондент французского телевидения Жак Абушар со своей съемочной группой и в сопровождении 16 вооруженных до зубов душманов поздним вечером нелегально проник из Пакистана в ДРА. В темноте «выездная редакция» напоролась на воинский патруль. Участники ночного рейда открыли бешеную стрельбу из гранатометов и автоматов.

Когда воины подразделения стали обследовать прилегающие к месту ночного боя пески, они наткнулись на прячущегося в низких зарослях верблюжьей колючки человека в афганской национальной одежде. Он отрекомендовался французским журналистом, сотрудником телепрограммы «Антен-2» парижского телевидения. На месте боя было обнаружено большое количество кино- и фотоаппаратуры, звукозаписывающих устройств, кассеты с пленкой, масса различных документов, в том числе схема аэродрома в городе Кандагар и рекомендательное письмо одного из лидеров базирующейся в пакистанском городе Кветта афганской контрреволюционной организации «Харакате ислами» Мухамеда Масуда его кандагарскому подчиненному, главарю душманской банды Хамидулаху.

По моей просьбе представители правосудия ДРА разрешили мне встретиться с Абушаром и взять у него интервью. Незадачливый журналист рассказал, что целью его командировки была подготовка серии репортажей об «афганской оппозиции». Эту идею ему предложил директор информационного отдела «Антен-2» Мишель Тулуз. Проводником и переводчиком группы был тоже француз, «независимый журналист» У го Дюльатюд, знающий фарси и не раз ходивший из Пакистана в ДРА с попутными бандами.

На мой вопрос, сознавал ли он, на какой риск идет, отправляясь в нелегальную поездку по Афганистану, Абушар ответил, что в настоящем репортаже должно быть побольше «соли и перца», а ради этого можно было и рискнуть.

Революционный суд воздал телевизионному шкоде должное. Однако, руководствуясь гуманными соображениями, власти ДРА ограничились его высылкой из страны. Задержанный в сентябре, к рождественским праздникам он был уже дома, правда, соль и перец присутствовали только на его столе, но не в репортажах…

И вот год спустя там же, под Кандагаром, находит бесславную смерть еще один любитель сенсаций, 50-летний американский журналист Чарльз Торнтон. Три недели колобродил на афганской земле этот корреспондент провинциальной газеты «Аризона рипаблик», пока случайная схватка двух соперничающих банд не положила конец его «командировке». Целью ее был сбор информации «о состоянии медицинского обслуживания в рядах движения сопротивления». В группу Торнтона входили фотограф этой же газеты и даже… два врача.

Раздумывая под гул моторов в самолете Кабул — Кандагар о судьбе погибшего, я чувствовал к нему естественную человеческую жалость. Коллега… По стечению обстоятельств даже мой ровесник… С сенсациями в его заштатном штате Аризона, видимо, негусто. Да и случись что — душат конкуренты. А тут новости из первых рук, острые ощущения, возможность приковать к себе внимание читателей…

Увы, в Кандагаре эти чувства стали быстро рассеиваться. Начать с того, что все семнадцать сентябрьских дней группа шастала по афганской земле вместе с бандой отъявленного головореза муллы Маланга. На счету этого душманского главаря сотни замученных мирных граждан: дехкане, получившие после революции землю баев, школьницы, осмелившиеся посещать лицей, сельские полицейские, солдаты-отпускники… В записях Торнтона, сделанных на афганской территории, он вынужден отметить садизм Маланга. Как-то один из гранатометчиков банды не попал своим снарядом в бронетранспортер афганской армии. Торнтон пишет, что главарь лично расстрелял виновника из своего гранатомета, чтобы показать другим членам банды, как надо владеть оружием… На фотопленках, найденных в сумке Торнтона, запечатлены душманы в походе и на привале, в засаде и во время минирования дорог, погрузка гранатометов и снарядов для них в автомашину, обсуждение маршрута следования группы у карты провинции Кандагар.

Вернись Торнтон домой живым, особой удачей он, наверное, считал бы день 4 сентября. Как рассказывают очевидцы и свидетели, в этот день его группа находилась в расположении отряда одного из подручных Маланга — Мамада Гауса (Гаус прошел военную выучку в Пакистане, его профессия — артиллерист-зенитчик). Так вот, 4 сентября бандиты Гауса — или он сам — сбили ракетой теплового наведения гражданский самолет с 52 пассажирами на борту, среди которых были семь женщин и шестеро детей. При этом один из американцев вел киносъемку запуска ракеты и падения самолета…

Я рассказал лишь о трех «одиссеях» западных журналистов, познакомиться с которыми мне довелось в разное время своей работы в Афганистане. Но их незаконное проникновение на тёрриторию ДРА — далеко не исключение.

ПРАВДА ПРОБИВАЕТ ПУТЬ

«Новый международный информационный порядок на службе мира и прогресса» — такова была тема конференции, проведенной Организацией солидарности народов Азии и Африки (ОСНАА) в Кабуле весной 1986 года. В конференции приняли участие более 50 делегаций из различных стран мира и представители 8 международных организаций. В ее повестке были такие вопросы: формы и методы борьбы с информационным засильем империализма в развивающихся странах; региональные конфликты и их отражение в средствах массовой информации (на примере юга Африки, Ближнего Востока и положения вокруг Афганистана); проблемы подготовки национальных кадров для средств массовой информации молодых государств.

В докладах, выступлениях, принятых документах участники конференции решительно осудили стремление мирового империализма монополизировать распространение информации и призывали печать, радио, телевидение активно служить делу мира, правды и справедливости, содействовать сотрудничеству между народами. Они выразили горячую поддержку мужественной борьбе афганского народа за идеалы мира, демократии, социального прогресса и потребовали прекращения всех агрессивных акций против Афганистана, вмешательства во внутренние дела республики.

Конференция ОСНАА совпала еще с одним важным форумом, проходившим в эти же дни в Кабуле, — джиргой свободных племен пуштунов и белуджей, проживающих в приграничных районах Пакистана. Посланцы этих племен съехались в столицу Афганистана, чтобы обсудить вопрос о том, как противостоять попыткам режима Зия-уль-Хака лишить их традиционных свобод, прав и привилегий, как воспрепятствовать бандитским вылазкам душманов против демократического Афганистана. Делегаты афро-азиатской конференции побывали на заседании джирги, встретились с вождями и старейшинами племен и выразили свою солидарность с их борьбой.

Среди участников конференции было немало людей, которые не раз посещали в последние годы Афганистан, хорошо знают афганскую действительность и прилагают немало усилий для того, чтобы мир услышал правду о происходящих в этой стране событиях. Один из них — молодой журналист из Японии Юкио Ногути. История, которую я услышал от него, показалась мне символичной. В ней, как в зеркале, отразились те перемены в подходе к «афганской проблеме», которые характерны для многих добросовестных журналистов, лично побывавших в ДР А и непредвзято оценивших происходящие там события…

— Впервые я приехал в Афганистан в 1980 году, — рассказывает Юкио Ногути. — Тогда я не знал об' этой стране ничего, кроме стандартных обвинений буржуазной пропаганды в адрес афганской Апрельской революции, в адрес Советского Союза, которые ежедневно лились со страниц наших газет и с экранов телевидения. Мой же принцип: ничего не принимать на веру, пока сам не смогу убедиться в правоте сказанного.

В тот раз я пробыл в Афганистане две недели. Наблюдал, как Кабул празднует вторую годовщину Апрельской революции, летал в несколько провинций. Вернувшись домой, написал книгу об увиденном и пережитом мной в этой стране. Надо сказать, что меня здесь поразило многое. И прежде всего то, с каким мужеством и непреклонностью, сражаясь сразу на десятках фронтов, республика строит новую жизнь.

В этой книге я опровергал ложь и клевету, распространяемые об СССР. Говорил, что приход советских войск сюда — это не агрессия, а помощь. Помощь интернациональная, братская, оказанная в самый нужный час. Афганская революция без нее просто могла бы не устоять: с такой злобой и силой обрушились на нее внутренние и внешние враги. Я сравнивал эту помощь с событиями в Испании, где в 30-е годы так же мужественно и самоотверженно сражались за республику бойцы интернациональных бригад.

Когда книга вышла в свет, на нее отозвались многие известные в Японии люди, в частности из среды социалистов. Родилась идея создания «Японского общества по изучению Афганистана». Возглавил его Тосио Танака, один их старейших деятелей социалистической партии Японии.

Ногути протягивает мне визитную карточку, на которой отпечатаны его имя, должность — «помощник генерального секретаря» — и название этой организации. Оно было зачеркнуто, а внизу, чернилами от руки, аккуратно выведено: «Японо-афганское общество дружбы». Прочитав вопрос на моем лице, японский журналист поясняет:

— Так мы сейчас называемся, но об этом позднее…

— Все это произошло в 1982 году, — продолжает Ногути. — Своей целью мы поставили распространение правды об Афганистане. Сначала общество насчитывало 300 членов, потом их число медленно, но верно стало расти. Ежегодно на членские взносы и собранные нами добровольные пожертвования мы посылали в ДРА две небольшие делегации: одну — в апреле, на празднование годовщины революции, и другую — в августе, когда Афганистан отмечает День восстановления независимости. Вернувшись домой, участники поездок читали лекции, устраивали фотовыставки, выпускали брошюры, листовки, плакаты, посвященные афганской революции.

В прошлом году мы решили перейти к более массовым акциям. Первой из них был сбор средств в фонд помощи ликбезу в Афганистане. Мы обходили прогрессивные общественные организации, обращались к простым людям. Все это каждый раз было связано с немалой разъяснительной работой. Повторяю: у большинства японцев искаженное представление о том, что происходит в Афганистане.

В итоге на наш призыв откликнулись три тысячи человек. Сегодня мы считаем их своим активом. На собранные деньги — один миллион иен — мы купили 2 тысячи очень хороших тетрадей и заказали 50 тысяч карандашей. Вот таких…

Он протягивает мне обычный простой карандаш, на одной из граней которого вытиснена серебром надпись: «Да здравствует дружба трудящихся Японии и Афганистана!»

— Когда наша посылка ушла в ДР А, мы снова обсудили вопрос о том, как сделать правду об Афганистане достоянием большего числа японцев. И решили создать документальный фильм об этой стране. Увлекли известных у нас мастеров-кинодокументалистов, и они со своим оператором отправились в Кабул. Чтобы финансировать их поездку, нам снова пришлось прибегнуть к сбору средств. На сей раз мы получили от наших друзей и активистов 1,5 миллиона иен — как раз столько, сколько потребовалось для киноэкспедиции.

Фильм получился отличный. Там были и история Афганистана, и сегодняшние революционные будни, и необъявленная война против афганского народа. Мы предложили его японскому телевидению. Однако, сколько ни бились, нам выделили… лишь три минуты экранного времени. Вот вам наглядная иллюстрация того, что представляет собой информационный империализм, как он выглядит на практике.

Разумеется, мы регулярно демонстрируем этот фильм на своих мероприятиях, но только в небольших аудиториях. Показать же его миллионам зрителей пока так и не смогли.

А интерес к тому, что действительно происходит в Афганистане, у нас в стране все более усиливается. Это процесс объективный. На него приходится реагировать и «большой прессе». Редакция газеты «Асахи», которая раньше публиковала об Афганистане только тенденциозную информацию, решила послать туда своего корреспондента. Он взял интервью у руководителей республики, и газета полностью напечатала их. Он написал также серию статей и очерков о сегодняшнем Афганистане, которые носили позитивный характер и рассказывали о том, что реально делает народно-демократическая власть. Читатели «Асахи» узнали из них о построенных с помощью СССР в Кабуле Джангалакском авторемонтном заводе, элеваторе и хлебозаводе, большой поликлинике. Написал корреспондент о взаимоотношениях между мусульманским духовенством и государством, о борьбе приграничных пуштунских племен против пакистанских властей, которые предоставили территорию своей страны в качестве плацдарма для агрессивных действий против Афганистана. Особое внимание журналист из «Асахи» уделил рассказу о расширении социальной базы революции.

Мне кажется, что это было первое открытие истинного Афганистана массовой японской аудиторией…

За четыре года существования наше общество окрепло. В него вступили многие прогрессивные деятели страны. Например, член Всемирного Совета Мира Симура Такэси — он сейчас заместитель Тосио Танака. Можно сказать, что мы переросли рамки организации, которая первоначально носила исследовательский характер. Вот почему недавно и приняли решение переименовать ее в «Японо-афганское общество дружбы». Мне кажется, это логично…

Юкио Ногути замолкает, мягко и смущенно улыбаясь. Я всматриваюсь в его молодое, открытое лицо и думаю: как все-таки сильна правда, если она пробивает себе дорогу даже в явно неблагоприятных условиях… И сколько может сделать журналист, если он честен, последователен и настойчив в труде, если он непоколебимо следует своим убеждениям и объективной реальности. Как это здорово, что у Афганистана есть такие друзья.

— Вопрос напоследок, — обращаюсь я к собеседнику. — Судя по вашему рассказу да и по вашим делам, вы отдаете обществу много времени. Вы, по-видимому, теперь его штатный сотрудник?

— Да нет. Мы все делаем свое дело без всякой оплаты. А чтобы прожить, я время от времени работаю на капитализм, — смеется он. — Пишу статьи, книги по заказу. Но уже не о мужественном Афганистане… Ему я и мои товарищи отдаем свои перья и сердца в наших собственных изданиях…

Об авторе

В нынешнем году исполняется десять лет со дня Апрельской революции в Афганистане. Этой дате посвящена новая книга журналиста-известинца Германа Устинова. В течение четырех лет на страницах «Известий» публиковались его очерки, статьи, репортажи, продиктованные из Кабула. Они рассказывали обо всем новом, что принесла с собой революция: земельно-водной реформе, создании крестьянских кооперативов, строительстве современных промышленных предприятий, развитии здравоохранения и народного образования, раскрепощении женщины, становлении нового человека — сознательного строителя демократического общества, мужественного защитника республики от сил внешней и внутренней реакции. Лучшие из них вошли в эту книгу.

Герман Устинов работает в журналистике свыше тридцати лет. Начинал он на Северном Урале в городской газете «Серовский рабочий». В «Известиях» с 1963 года. В 1974–1981 годах был корреспондентом газеты в Чехословакии, написал об этой стране две книги: «Пражские каштаны» и «Девять ремесел мастера».

В 1982 году редакция направляет его своим корреспондентом в Демократическую Республику Афганистан. За годы, проведенные там, он облетал и изъездил всю республику, встречался со многими героями афганской армии, партийными активистами, рабочими и дехканами, советскими воинами, исполняющими свой интернациональный долг в Афганистане, смотрел в глаза врагам революции. За работу в ДРА он награжден международной премией имени Воровского Союза журналистов СССР.

Content

Герман Устинов
Смена эпох
Афганский дневник

ОТ РЕДАКТОРА

Глава 1 СОТВОРЕНИЕ ПОДВИГА

ГОРОД, ШАГАЮЩИЙ В ЗАВТРА

ГОРДОСТЬ БЕЛУДЖА

ВЕРНИСЬ С ПОБЕДОЙ

ПОЛЕ МУСТАФЫ

ЗОЛОТЫЕ РУКИ МАСТЕРА

СОВРЕМЕННАЯ БЫЛЬ О ЛЮБВИ

НАЗВАЛ СВОЕ ИМЯ

«АЛЕФ» — БУКВА ПЕРВАЯ

Глава 2 ШАГ НАВСТРЕЧУ

КАПИТАН РАСУЛ

ВАКИЛЬ КУЗНЕЧНОЙ ГИЛЬДИИ

ДЕХКАНСКАЯ ПРАВДА

ПРОДОЛЖЕНИЕ СУДЬБЫ

ДУКАНЩИК ДЕЛАЕТ ВЫБОР

ДЕЛУ ПОМОЩНИКИ

ВОЖДЬ АЧИКЗАЕВ

Глава 3 РУКУ НА ДРУЖБУ

НАЧАЛО ПУТИ

ПО ЗАКОНАМ ДРУЖБЫ

РУССКИЙ ХЛЕБ

ТОЧНЫЙ АДРЕС

ГОНОРАР ДЛЯ ДОКТОРА

Глава 4 РАЗДУВАЮЩИЕ ОГОНЬ

ПОД ЧУЖИЕ КОМАНДЫ

ОБОРОТНИ ПО НАЙМУ

ОПРОСТОВОЛОСИЛИСЬ

ВОЗМЕЗДИЕ

КАМЕНЬ ЗА ПАЗУХОЙ

ПРЕСТУПНЫЙ СГОВОР

ЛИМИТ НА ЩЕДРОСТЬ

ФАРИСЕИ ИЗ СПЕЦСЛУЖБ

ПОДМАСТЕРЬЯ ЦРУ

ТАТРУН С СЕКРЕТОМ

Глава 5 МУЖЕСТВО КАЖДОГО ДНЯ

ОТРЯД РАХИМА

ПОВОРОТ КЛЮЧА

КОМАНДИРА ЗОВУТ ФИРУЗА

ИЗ ОРЛИНОГО ПЛЕМЕНИ

РЕЙСЫ МУЖЕСТВА

ОТВАЖНЫЕ

ХИРУРГ НА ЛИНИИ ОГНЯ

ЭТО БЫЛО В БАДАБЕРЕ

Глава 6 ПОЛОЙ ХАЛАТА СОЛНЦЕ НЕ ЗАКРОЕШЬ

ПЕРО, ПРИРАВНЕННОЕ К ШТЫКУ

ЛОЖЬ «ВО СПАСЕНИЕ»

АВАНТЮРИСТЫ ОТ ЖУРНАЛИСТИКИ

ПРАВДА ПРОБИВАЕТ ПУТЬ

Об авторе