Яцек Пекара

Молот ведьм

© С. Легеза, перевод на русский язык, 2021

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

* * *

Облекитесь во всеоружие Божие, чтобы вам можно было стать против козней дьявольских. Станьте к битве, препоясавши чресла ваши в истину и облекшись в броню справедливости, и обувши ноги в готовность благовествовать[1].

Св. Павел. Послание к Ефесянам (6:11, 6:14–15)

Сады памяти

И многие лжепророки восстанут, и прельстят многих.

Евангелие от Матфея (24:11)

Имя мое – Мордимер Маддердин, и я – инквизитор Его Преосвященства епископа Хез-хезрона. Я добродетельный, честный, исполненный смирения и страха Божия человек, который нашел свое призванье в утешении грешников и в том, чтобы направлять их на путь, проторенный Господом Всемогущим, Ангелами и Святой Церковью…

Пиши я воспоминания, именно так бы и начал. Но я не пишу воспоминаний и не думаю, что когда-нибудь начну. И не только потому, что в душе и разуме человека всегда сыщутся места, куда заглядывать вовек не стоит, но и потому, что труд мой – обычен и приземлен. Я лишь один из сонма работников нашей Святой Матери Церкви. Слуга Божий. И подвиг, который я совершаю в своей жизни чаще всего, – борьба с клопами и вшами в корчме «Под Быком и Жеребчиком», где я живу, благодаря милости владельца, ветерана Шенгена. А мы – те, кто пережил шенгенскую резню, – имеем обычай держаться вместе и помогать друг другу, пусть бы и разнились один от другого профессией, происхождением или достатком.

В тот день я почивал на втором этаже гостиницы и вслушивался в стон ветра за окном. Лето уходило, начинались первые холодные, дождливые дни. И было это хорошо, ибо теперь смрад сточных канав – в том числе самой большой из них, что зачем-то звалась здесь рекой, – становился почти терпимым. А ведь ваш нижайший слуга имеет необычайно тонкое обоняние: запах гниющих останков и нечистот ввергает меня в отвращение.

Я как раз раздумывал над собственным утонченным чувством прекрасного, когда услыхал шаги на лестнице. Самая расшатанная ступенька отчаянно скрипнула, а я приподнялся на локтях и взглянул на дверь. Раздался негромкий стук.

– Войдите, – сказал я, и дверь приоткрылась.

На пороге я увидел женщину, закутанную в темный шерстяной платок. Лицо ее было под цвет платка, а длинный кривой нос заставлял вспомнить ведьм с гравюр, изображавших шабаш.

Ах, насколько же ложны такие представления, милые мои. Вы поразились бы, узнав, сколь красивые и благородные женщины предаются дьяволу. Да и что бы ему охотиться меж высохших, отцветших девиц навроде той, что явилась ко мне в комнату? Известно ведь: дьяволу больше по нраву красотки-молодухи со свежими щечками и торчащими грудками. А у этой женщины красивыми были разве что зеленоватые глаза, но при том обладала она пристальным птичьим взглядом.

– Мастер Маддердин, – сказала, склоняя голову. – Захотите ли вы меня принять?

– Прошу, – ответил я и указал на табурет, а она присела на краешек. – Чем могу служить?

– Мое имя Верма Риксдорф, благородный мастер, и я – вдова купца зерном Амандуса Риксдорфа, прозванного Жилой.

– Он был настолько прижимистым? – пошутил я.

– Нет, господин. – Я подметил, что на ее щеках появился румянец. – Его называли так совсем по другой причине…

Хотел спросить, по какой же именно, но вдруг понял и рассмеялся.

– Ах, да, – сказал я, и она покраснела еще сильнее. – Слушаю, Верма. С каким делом ты пришла ко мне?

– Мне нужна помощь. – Она подняла взгляд и твердо посмотрела мне в лицо. – Помощь кого-то достаточно важного, бесстрашного и готового к путешествию.

– Будь я важным, не обитал бы в этой гостинице. Путешествие во время осенних дождей мне тоже не по нраву, а что до бесстрашия, то денно и нощно дрожу я в страхе перед Господом. Не повезло тебе, Верма. До свидания.

– Но господин, – я услышал в ее голосе беспокойство. – Мне рекомендовали тебя друзья друзей. Говорили, что ты человек, сила которого сравнима лишь с твоей же решительностью, и что нет равных тебе в преследовании дьявола и его приспешников.

– Льстят, – сказал я, ибо был глух к лести. Хотя… Настолько вежливые слова всегда щекочут сердечко.

Ничто так, как первоначальное безразличие, не повышает сумму, с которой клиент готов расстаться в обмен на услугу. А за душой у вдовы купца зерном наверняка имелось кое-что посерьезней вдовьего грошика. И пусть одежда ее не соответствовала моим надеждам, но доводилось мне видеть и княжон, что одевались, будто нищенки. Да-да, не так уж много на свете того, что способно удивить вашего нижайшего слугу.

– Я не богата, – сказала она, а я пожал плечами. Ну почему бы клиентам не придумать другую песенку? – Однако я в состоянии немного заплатить за небольшую услугу.

«Будь услуга действительно небольшой, ты не искала бы встречи со мной. А будь ты красивой, нашелся бы и другой способ меня отблагодарить», – подумал я, но не сказал ни слова. Минуту-другую смотрел на нее в молчании.

– Говори, – молвил наконец. – Как раз нынче у меня нет дел.

Будь Верма Риксдорф красивой молодой девушкой, я предложил бы ей кубок вина, но поскольку выглядела она так, как выглядела, мне даже не хотелось подниматься с постели.

– У меня есть сестра, что живет в Гевихте, в сорока милях на север от Хеза, – начала она. – Это маленький городок, а сестра переехала туда, когда вышла замуж за торговца скотом Туреля Воснитца, и надо сказать, противу воли родных, поскольку…

Я вскинул руку:

– Нет нужды рассказывать мне историю твоей семьи. Мне нравятся лишь увлекательные рассказы.

Верма Риксдорф сжала губы, но ничего не ответила.

– Будет и увлекательно, обещаю, – сказала наконец.

– Ну, если обещаешь… – Я кивнул, чтобы продолжала.

– Сестра воспитывает восьмилетнего сына. И рассказала мне, что у ребенка есть определенные… – Она замолчала, не зная, что сказать, и нервно сжала руки. – Можно мне кубок вина?

Я указал на столик с кувшином и двумя грязными кубками. Верма Риксдорф вытерла один краем платка – что за стремление к чистоте! – и налила вина.

– А вы, мастер? – спросила и, не дожидаясь ответа, наполнила второй кубок. Подала его мне.

Снова уселась на табурет и взглянула себе под ноги, поскольку наступила на лежавшую на полу книгу. Были это «Триста ночей султана Алифа», куда как небезынтересная вещица, которую я получил от моего приятеля, печатного мастера Мактоберта. Я снова увидел, как она покраснела. Ну-ну, уж если это название ей что-то говорит, значит, не настолько Верма Риксдорф выцветшая и скучная, какой кажется.

«Триста ночей султана Алифа», конечно, находились в списке запретных книг, но как раз на такого рода нарушения глядят сквозь пальцы. Я сам видел изукрашенный, с реалистично исполненными рисунками экземпляр у Его Преосвященства Герсарда, епископа Хез-хезрона. Ха, триста ночей, триста женщин – интересная жизнь была у султана Алифа! Хотя, скажем честно, повесть заканчивалась печально, ибо султана, поглощенного непрестанным трахом и не занимающегося делами государства, приказывал убить великий визир.

Зачем, ах, зачем отдавался я похоти,

В объятиях наложниц вкушая усладу?

Жаль мне сего: пред Господним лицом

Гляжу я на меч: бьет, не знаю с ним сладу,

– говорил султан в конце, и был сей монолог столь дурно написанный, что аж скулы сводило. Впрочем, рассказывали, что его приписали через много лет после смерти автора, желая добавить повести морализаторства. Вполне возможно, поскольку фантазия копиистов и печатников безгранична.

Я так задумался о султане Алифе и обстоятельствах его жизни, что почти позабыл о женщине, сидевшей напротив.

– Могу ли я продолжать?

– Ах, простите, – ответил я и отпил винца. Научу ли когда-нибудь Корфуса, чтоб хотя бы мои кувшины не крестил водой?

– Сынок сестры обладает особым даром, – сказала она, и я видел, что говорит через силу. – В святые дни его ладони и голени покрываются кровавыми ранами…

Я приподнялся с постели.

– …и раны также возникают у него на челе – там, где варвары возложили на Господа нашего терновый венец.

– Стигматы, – сказал я. – Чудненько.

– Да, стигматы, – повторила она. – Сестра скрывала это так долго, как могла, но в конце концов дело выплыло наружу.

– И?..

– Местный приходской священник показывал парня во время церковных праздников. Люди приезжали издалека, чтобы на него взглянуть. Ну и понятно…

– Приносили немалый доход, – закончил я за нее.

– Именно, – вздохнула Верма Риксдорф. – Только вот, мастер Маддердин, – глубоко вдохнула. – Делом крепко заинтересовались местные инквизиторы.

– Инквизиторы? В Гевехте? – спросил я, поскольку знал все местные отделения Инквизиториума, а о таком городке ни разу не слыхивал.

– Нет, приехали из Клоппенбурга.

А вот это походило на правду. В Клоппенбурге я бывал и самолично видел маленький каменный дом Инквизиториума, даже присутствовал там на ужине. На очень интересном ужине, как потом оказалось, поскольку благодаря ему в памяти моей вспыхнули давно угасшие воспоминания.

Я не слишком удивился и тому, что инквизиторы заинтересовались этим возможным чудом. Все же мы – гончие псы, а здесь след был слишком отчетливым. Приходской священник поступил не очень-то умно, открыв то, что случилось с ребенком. Разве его не учили, что в худшем случае закончит он на костре вместе с мальчишкой и его матерью? Мы, инквизиторы, не любим чудес, ибо знаем, сколько обличий у Зверя, и видели хитрейшие из его деяний. А под пытками всякий признается, что он – сообщник самого дьявола.

– Печальное дело, – сказал я искренне, поскольку паренька было жаль. – И чем же я могу помочь?

– Отправляйтесь туда, мастер, – попросила Верма Риксдорф с жаром в голосе. – Молю вас, езжайте и посмотрите, что удастся сделать.

– Я не могу контролировать работу местных инквизиторов.

Было это не совсем правдой, поскольку, имея лицензию в Хезе, я теоретически обладал властью над всеми инквизиторами из местных отделений Инквизиториума. Но обратили ль вы, милые мои, внимание на слово «теоретически»? Местные инквизиторы очень не любят, когда кто-либо вмешивается в их дела, а неписаный кодекс гласит, что без поручения епископа нам не следует путаться под ногами у других. И это разумно. Нам хватает врагов в этом мире, чтобы не создавать их еще и среди своих. Хотя паршивые овцы случались и меж нами: те, коих следовало отделить от стада. Но это не было делом вашего нижайшего слуги, а от тех, кто таким занимался, я предпочитал держаться подальше.

Я вспомнил Мария фон Бохенвальда – ловца еретиков, – и мне сделалось холодно. И это при том, что я не робок сердцем, а Мария вспоминал лишь с благодарностью, поскольку он спас мою жизнь.

– Просто взгляните, что там происходит, – сказала она почти плаксивым тоном. – У меня есть немного сбережений…

Я поднял руку.

– Это не только вопросы чести. Но я сделаю для тебя кое-что, Верма. Сообщу обо всем Его Преосвященству епископу. Может, он захочет, чтобы я разобрался в деле. Вернись ко мне через пару-тройку дней – и я сообщу, чего удалось добиться.

* * *

Его Преосвященство Герсард – епископ Хез-хезрона и глава Инквизиториума – бывал капризен, словно избалованная девица. Порой требовал, чтобы я днями напролет ожидал в его канцелярии (обычно без конкретной цели), а порой неделями не вспоминал о моей скромной персоне. Впрочем, подобное меня вполне устраивало, поскольку тогда я мог посвятить себя делам, что показались бы ничтожными с высоты епископского положения: таким, например, как зарабатывание на кусочек хлеба и глоток воды. Тот факт, что я сам просил об аудиенции, верно, удивил его настолько, что епископ соизволил принять меня уже утром следующего дня. Я лишь надеялся, что Его Преосвященство не будет страдать от приступов подагры, поскольку тогда беседа с ним оказалась бы крайне неприятной. Недавно я услышал, что медики обнаружили у Герсарда еще и геморрой, – и это известие не прибавило мне радости. Если у Его Преосвященства случится одновременно приступ подагры и геморроя, то нас, инквизиторов, ждут развеселые деньки.

Я облачился, как пристало человеку моей профессии: в черный кафтан с вышитым сломанным серебряным распятием на груди, на плечи набросил черный плащ и надел черную шляпу с широкими полями. Я не очень-то люблю профессиональный наряд, да и занятие мое нередко требует сохранения инкогнито. Но на официальную аудиенцию не следует являться в гражданском платье. Герсард умеет быть крайне неприятным для персон, нарушающих правила этикета.

Пока я добрался до двери епископского дворца – промок, словно бездомный пес. С полей шляпы капало, а плащ облепил тело мокрой тряпкой.

– Собачья погода, мастер Маддердин, – с сочувствием произнес стражник, которому повезло стоять под навесом. Глянул по сторонам – нет ли кого. – Наливочки? – предложил вполголоса.

– Слова твои, сыне, как елей на сердце. – Я приложил баклагу к губам.

Огненная, крепкая, как зараза, сливовица обожгла мне рот и горло. Я с чувством выдохнул и вернул фляжку.

– Вот отрава, – сказал, хватая воздух ртом. – Ты должен рассказать мне, где делают такие деликатесы.

– Семейная тайна, – ухмыльнулся он щербатой усмешкой. – Но если позволите, пришлю вам с пареньком кувшин побольше.

Я похлопал его по плечу.

– Заработаешь мою пожизненную благодарность, – ответил и переступил порог дворца.

Канцелярист у апартаментов епископа, узрев мой плачевный вид, лишь вздохнул и указал, чтобы я присаживался.

– Его Преосвященство сейчас вас примет, инквизитор, – сказал сухо и вернулся к бумагам, которые неровными стопками громоздились на столе.

Я чихнул и отер нос тыльной стороной ладони.

– Дай Бог здоровья, – сказал он, не поднимая глаз.

– Спасибо, – ответил я и вручил плащ со шляпой служащему, который появился из боковой двери.

Очень скоро из-за створок, ведущих в епископские апартаменты, выглянул бледный секретарь Герсарда. Он был новеньким во дворце, и я мог лишь искренне ему посочувствовать. Его Преосвященство менял секретарей, словно перчатки. И не то чтобы слишком многого требовал. Чаще те сами не выдерживали перепадов епископского настроения и круглосуточных пьянок, прерываемых многочасовой напряженной работой. А нужно признать, что епископ, несмотря на подагру, геморрой (если, конечно, сплетня была правдивой), немалый возраст и многолетнее налегание на еду и выпивку, был крепок, словно вол.

– Его Преосвященство вас просит, – объявил секретарь и с интересом глянул на меня.

Я встретил его взгляд, и он быстренько опустил глаза. Что ж, не многие готовы играть с инквизитором в игру под названием «Кто первый отвернется».

Приемные апартаменты епископа были обустроены чрезвычайно скромно. В первой комнате стояли полукруглый стол и шестнадцать резных кресел. Тут происходили всякие важные совещания. Сказать по правде – происходили весьма редко, ибо епископ не любил говорить на людях, предпочитая доверительные беседы для двух, максимум – трех пар ушей. И вот эти-то беседы проходили во второй комнате, где стоял огромный палисандровый стол-бюро. Его столешница сгодилась бы на палубу для небольшой ладьи. Епископ сидел обычно за одним концом стола (под резными львиными головами), а гостей сажал на другой. В комнате были еще два набитых бумагами секретера, заставленные книгами полки на всю стену и маленький остекленный шкафчик, в котором взблескивали хрустальные бокалы и бутылка-другая хорошего винца. Известно было, что епископ горазд время от времени тем вином угощаться и порой не способен покинуть канцелярию на своих двоих.

– Здравствуй, Мордимер, – сказал он сердечно.

Я с облегчением заметил, что Его Преосвященство вполне свободно сидит в кресле, а руки его не перевязаны бинтами. Это означало, что сегодня его не мучают ни геморрой, ни подагра и все жаждущие могут рискнуть и изложить свои просьбы. По усмешке же и глазам я понял, что епископа не терзают ни похмелье, ни упреки совести, связанные с пьянством (случаи которого были ничуть не лучше приступов подагры). Перед Герсардом стояли наполовину полная бутылка вина и почти пустой бокал, сам же епископ казался слегка навеселе. Повезло бедному Мордимеру – попал в добрый час.

– Что тебя привело? – Его Преосвященство широко повел рукою, веля садиться, – и я послушно примостился на краешек кресла.

– Возьми бокальчик, – добавил он, взмахнув теперь второй рукой, – и налей себе. Неплохое винцо. – Он слегка икнул. – Эти проклятые доктора говорят, что у меня язва и что пить нельзя, – прервался, быстро глянув на меня. – А знаешь почему, Мордимер?

– Потому что содержащаяся там кислота раздражает больной желудок?

Ну-ну, то еще начало. Если Его Преосвященство получит весь букет болезней – подагру, геморрой и язву, – то жизнь его работников сделается и вовсе достойной сожаления.

– Точно, – прищурился он. – Именно так и говорят. Ты что, с ними общался?

– Нет, Ваше Преосвященство, – покачал я головой быстрее, чем следовало бы. – Анатомия и физиология, как и некоторое знание о лечении простейших недомоганий, входили в мое обучение.

– Простейших недомоганий, говоришь… Ну да, Мордимер, что-то я позабыл, ты ведь у нас ученый.

Ого, Его Преосвященство сделался ядовит. Нехорошо. А я совершил непростительную ошибку, заставив предполагать, что считаю язву простейшим недомоганием. Когда же ты обучишься придворной жизни, бедный Мордимер?

– Приказывают мне пить такую гадость, – пожаловался епископ, теперь уже более жалобным тоном. – Смердит, словно блевотина, а на вкус, – махнул снова рукой, – лучше и не говорить.

– Я бы посоветовал молоко, Ваше Преосвященство, – сказал я самым вежливым тоном, на который оказался способен. – Едва только почувствуете изжогу, выпейте кубок свежего молока…

– Молока? – глянул на меня подозрительно. – Издеваешься, Мордимер?

– Разве я посмел бы? – быстро возразил я. – При изжоге, язве и проблемах с желудком молоко – лучше всего. Уж поверьте мне.

– Может, и молоко, – подпер он голову. – Ну, лучше молоко, чем та отрава. А может… – что-то опасное мелькнуло в его взгляде. – Может, они хотят отравить своего епископа?

Меч Господень, Его Преосвященство, кажется, пьян сильнее, чем могло показаться! Видать, ополовиненная бутылка была не первой, что нынче гостила на столе у епископа.

– Никому нельзя доверять, Ваше Преосвященство, – сказал я, – кроме святолюбивых мужей, таких, как вы. Если Ваше Преосвященство прикажет, устрою им допрос.

– Э-э, а где потом найти других? – вздохнул он наконец, покачав головой. – Я уж знаю твои допросы, Мордимер. Думаешь, позабыл, как ты допрашивал двоюродного брата графа Верфена?

Я предпочел промолчать, поскольку дело было прошлое и за него мне уже перепало от епископа. Да и Верфенов кузен умер не по моей вине: я даже не успел до него дотронуться, всего лишь сердечно и спокойно объяснил принципы действия наших инструментов. А он – заморгал, захлебнулся воздухом, покраснел и отдал Богу душу. Ужасно впечатлительно наше дворянство, но я не особо желал углубляться в дискуссию на эту тему, потому лишь покорно склонил голову.

– Пытал-пытал и выпытал, – пробормотал недовольно епископ. – А я потом объясняй, отчего мои инквизиторы убивают дворян. И почему я тогда не отобрал у тебя лицензию, а, Мордимер? – насупился он.

Если, милые мои, вы задаетесь вопросом, жалел ли ваш нижайший слуга, что попросил об аудиенции у епископа, то твердо знайте: да, жалел. И куда охотней лежал бы сейчас в своей комнате, ибо компания вшей и клопов приятней и – что важнее – безопасней, чем компания Герсарда.

– Ну ладно, – он глубоко вздохнул. – Раз уж говоришь: «молоко» – попробуем молоко. Вот только срачка не нападет ли? – забеспокоился Его Преосвященство. – Хотя лучше срачка, чем язва. А медикам прикажу пить их же микстуры. Пусть сами испробуют, какое это удовольствие. Да, а чего ты, собственно, от меня хотел-то, Мордимер?

– Я позволил себе просить вас об аудиенции, чтобы представить Вашему Преосвященству некую проблему…

– Проблему, – прервал меня епископ. – Всегда только проблемы, которые мне, – сделал ударение на последнее слово, – приходится решать. Ну, хорошо, – он снова вздохнул. – Говори, коли так.

Кратко, сжато и как можно быстрее я изложил епископу суть дела, с которым ко мне явилась Верма Риксдорф. Он покивал.

– И что?

– В связи с этим я хотел просить направить меня с официальным визитом в Гевехт.

– Ты что, головой ударился, Мордимер? – Его Преосвященство даже не рассердился. Всего лишь удивился. – Думаешь, у меня нет больших проблем, чем стигматы какого-то засранчика? Если бы я по каждому из таких дел высылал инквизитора, мне бы потребовалась целая их армия.

Он задумался на миг, и я увидел, что одна только мысль об этом пришлась ему по душе. Мне же – понравилась намного меньше, поскольку всякий отряд тем более ценен, чем более он элитарен. И пусть мы не элита в привычном смысле слова, но и инквизитором не может стать кто угодно. Есть в этом и свои минусы, ибо Писание гласит: «Жатвы много, а делателей мало»[2].

– Я бы лишь осмелился напомнить Вашему Преосвященству, что делом занялись инквизиторы из Клоппенбурга. Поэтому, быть может, оно несколько отличается от остальных.

– Ну да, – пробормотал он, а потом быстро глянул на меня. – Погоди, погоди, Мордимер, а у вас случайно нет этого проклятущего неписаного кодекса, который требует не совать нос в дела других инквизиторов, разве что вы получите официальное поручение?

Я промолчал, поскольку инквизиторский кодекс чести – не то, о чем я хотел бы и мог бы разговаривать с епископом.

– А ты, собственно, о таком поручении меня и просишь, – сказал он неторопливо. – В чем дело, Мордимер? Та женщина? Красивая?

– О, нет, – рассмеялся я искренне. – Напротив.

– Знаешь их семью?

– Нет, Ваше Преосвященство.

Герсард отпил глоток вина, скривился и постучал пальцами в перстнях по столешнице. Все это время он смотрел на меня.

– И отчего же ты хочешь поехать?

– Стигматы – чрезвычайно любопытное явление, Ваше Преосвященство. И как при любом чуде, здесь неизвестно, ближе оно к святости или к бесовщине. Признаюсь, это интересует меня как с сугубо теологической, так и с практической точек зрения. Ведь что есть свидетельство пробитых рук и ног нашего Господа? Грешное напоминание о минутах, когда Иисус был лишь слабым человеком, или же святой знак силы Христа, который до самого конца ждал, что преследователи узрят Его божественность и воздадут Ему должную хвалу? Христа, который пошел на муку, чтобы как можно дольше оставался у обидчиков шанс принять истину и искупить вину – пока не решил наконец во славе Своей сойти с Распятия, карая врагов огнем и мечом… – Я прервался, чтобы глотнуть воздуха.

– Ты мне тут не мели ерунды, Мордимер, – негромко сказал епископ. – Сколько у нас людей в Клоппенбурге?

– Если не ошибаюсь, трое, Ваше Преосвященство.

– Знаешь кого-то из них?

– Знаю, – осторожно ответил я, поскольку вплывали мы в опасные воды.

– Ага. Старые счеты. Обиды, авантюры и ссоры. Хочешь отомстить коллеге, Мордимер, а? Очень, очень нехорошо, – рассмеялся он.

– Быстрота разума Вашего Преосвященства всегда меня смущала, – сказал я, склоняя голову. – Но заверяю вас, что это не единственный и даже не наиглавнейший повод.

Может, это и не был изысканный комплимент, но епископ широко усмехнулся.

– Потому что всех вас насквозь вижу, плуты, – сказал он добродушно. – Знаю как облупленных. Только с чего бы мне платить за твои развлечения? Не просветишь ли меня насчет этого, дорогой Мордимер?

– Из Клоппенбурга не сообщили о деле. Я проверил последние рапорты и не нашел там ничего ни о ребенке, ни о стигматах. А женщина утверждает, что инквизиторы занялись проблемой. И отчего же тогда не информировали Ваше Преосвященство?

– Нехорошо, – сказал он, и тон его мне крепко не понравился. – Балаган там у них в Клоппенбурге, а? Ну так навести их, Мордимер.

Он полез в ящик за бумагой, придвинул чернильницу с пером и чего-то там накорябал.

– Обратись за полномочиями и деньгами. Уж ты знаешь куда, – фыркнул коротким смешком. – С Богом, Мордимер.

Я встал и низко поклонился.

– Нижайше благодарю, Ваше Преосвященство.

Он лишь махнул рукою.

– Молись, чтобы молоко мне помогло, – буркнул и опорожнил бутылку вина в кубок. – Ну же, проваливай, Мордимер, и оставь меня в моих горестях.

* * *

Епископская канцелярия не славилась щедростью, и денег, которые получил ваш нижайший слуга, едва ли могло хватить на путешествие. К счастью, как и все инквизиторы, я имел право бесплатного ночлега и питания в каждом из отделений Инквизиториума, поэтому знал, что в Клоппенбурге не придется платить за постой.

Верма Риксдорф снова явилась через день после моего визита к Его Преосвященству. С покрасневшими глазами, с черными кругами под ними, выглядела еще хуже, чем в прошлый раз.

– У меня есть для тебя хорошие вести, – сказал я. – Его Преосвященство согласился на мое путешествие в Клоппенбург. Теперь нам предстоит решить вопрос гонорара…

– Если уж едете туда по служебной надобности… – Она опустила глаза и начала мять полы юбки, подол которой был щедро заляпан засохшей грязью.

– Могу ехать, но ведь совершенно не должен этого делать, – сказал я, погрешив против истины, поскольку теперь это стало официальным поручением и непросто было бы объяснить епископу, отчего я хочу отказаться от миссии, которую сам же и выпросил.

Но я намеревался вытянуть немного деньжат из вдовы купца Жилы: раз уж Верма Риксдорф владела богатством, отчего бы ей было не поделиться им со мною? Тем более сама она, судя по ее виду, довольствовалась малым.

– Хватит ли пятнадцати крон? – спросила несмело, все время не поднимая взгляда.

– Пятнадцать, – повторил я иронично. – И с кем ты, женщина, по-твоему, говоришь, а? С нищим? – я повысил голос. – Если хочешь моей помощи, это будет тебе стоить пятьсот крон. – Я внимательно глядел на нее, чтобы увидеть, как отреагирует на такую дурацкую сумму.

О чудо, на лице ее не дрогнул ни мускул. Может, нынче вела дела покойного мужа и привыкла к торгам?

– У меня столько нет, – ответила она еще тише. – И меня убеждали, что вы – рассудительный человек, мастер.

– Рассудительный человек любит, чтобы его работу хорошо оплачивали. Но коли нет – так нет. С Богом, Верма.

Ах, сколь унизительные разговоры приходится вести Божьему слуге, дабы обеспечить себя деньгами на мелкие расходы. Не буду, милые мои, вдаваться в подробности торгов с вдовой Риксдорф. В конце мы сошлись на сотне крон, поскольку она торговалась умело, а мне нужно было, во-первых, ехать в Клоппенбург, а во-вторых, вели меня туда как профессиональные интересы, так и мотивы, скажем так, личные. Там, в Клоппенбурге, я некогда гостил проездом и на ужине повстречал никого иного, как Витуса Майо, которого некогда звали Мясником. Он был главой местного Инквизиториума, что, по сути, означало ссылку: тяжело сделать карьеру в Клоппенбурге, равно как и обратить оттуда на себя внимание власть предержащих.

Кем был Витус Майо? Кошмаром учеников Академии, мои милые. Работая ассистентом наших учителей, отличался он небывалой жестокостью, необоснованной злобностью и удивительной глупостью. Использовал свое положение, чтобы унижать слабых и издеваться над младшими.

Поймите меня: Академия Инквизиториума – не то место, где впечатлительное дитя переживает эстетический и интеллектуальный подъем, а учителя не ходят там меж учениками, утирая их слезки да сопливые носики. Академия – это напряженное учение на грани человеческих возможностей, непрестанный труд от рассвета до заката и суровая дисциплина. Академия – школа жизни, но Майо учить нас не собирался. Он желал единственно потакать собственным прихотям, а прихоти эти чаще всего означали бесконечное издевательство. Майо не мог нас бить, поскольку право на это имели только инструкторы, да и то с согласия старших преподавателей (каковое правило было, отмечу в скобках, очень предусмотрительным), но находил множество других способов, чтобы крепко наступить своим «любимчикам» на мозоли. А ваш нижайший слуга имел несчастье принадлежать именно к «любимчикам».

Все время обучения я мечтал, что когда стану выпускником Академии, то отойду с Витусом в уединенное место и там, при помощи кулаков или палки, научу его вежливости. Позже, под впечатлением некоего достойного сожаления происшествия, мои мечты лишь обострились. Но за несколько месяцев до экзамена мой преследователь был выслан в одно из провинциальных отделений. Ну а потом желание мстить сошло на нет, погребенное под ворохом текущих дел. Однако воспоминание о Витусе Майо, о его злобных свиных глазках, прыщавых щеках и длинных бледных пальцах, которыми обычно, сам того не замечая, он шевелил, словно душил или рвал кого-то, являлись ко мне в ночных кошмарах. Теперь мне представился случай отплатить за все. Как специальный посланник Его Преосвященства и лицензированный инквизитор Хез-хезрона, я обладал намного более высоким положением. А стало быть – правом руководить клоппенбургским Инквизиториумом – по крайней мере, в рамках полученного задания. Это означало много, милые мои. И я был уверен, что Витус сойдет с ума, когда увидит полномочия вашего нижайшего слуги.

Что ж, старая пословица гласит: «Никогда не унижай того, кто ниже тебя, ибо неизвестно, не повстречаешь ли его, когда падешь». И скоро инквизитору Майо надлежало удостовериться в справедливости сих слов.

* * *

Из Хеза в Клоппенбург вел удобный, широкий тракт, вдоль которого было вдоволь трактиров, постоялых дворов и гостиниц. Тракт патрулировался епископскими юстициариями, а значит, был исключительно безопасным, даже как для околиц Хеза, которые принадлежали к наиболее спокойным местам в Империи. Меч справедливости епископа был остер и безжалостно обрушивался на выи всякой голытьбы – вагабондов, разбойников, грабителей и насильников, оттого купцов не поджидали никакие – ну, кроме платы пошлин – опасности. Забавно, что епископ, который столь прекрасно управлялся с поддержанием порядка в своих владениях, никак не мог ввести подобную дисциплину в самом Хезе, где от злодеев, бандитов, девок и шулеров просто не было проходу.

Клоппенбург оказался небольшим, но богатым городком. Во-первых, здесь сходились несколько торговых путей (поэтому город жил с пошлин и работы складов), а во-вторых, местные ремесленники специализировались на красильнях и в этой профессии не имели себе равных. Некогда даже существовали планы прорыть канал между Клоппенбургом и рекой, чтобы соединить его водным путем с Хезом и Тирианом. Сразу после последней войны с Палатинатом к этой работе приставили несколько тысяч пленных, но когда исчерпался их запас, и сами планы опочили естественной смертью. Канал же быстро осыпался, заболотился и зарос. Вдобавок у местных он пользовался дурной славой: считалось, что сюда наведываются духи умерших пленников.

В Клоппенбург я въехал как раз перед полуднем. Снова был в официальных одеждах: черном кафтане с вышитым на груди сломанным серебряным распятием, черном плаще и шляпе с широкими полями. На тракте сразу делалось несколько свободней, а под клоппенбургские стены я подъехал уже словно по широкому коридору: люди у обочин, ожидавшие, пока их пропустят, стремительно расступались передо мной. Вот они, малые преимущества профессии инквизитора.

Городская стража, вооруженная окованными железом дубинами, уступала дорогу настолько же охотно, а их сержант даже склонился в низком поклоне.

– Если ваша вельможность позволит, – сказал он уважительным тоном, – покажу вам дорогу к Инквизиториуму.

– Она мне известна, – ответил я и кивнул ему.

Я действительно знал дорогу, а впрочем, почти в каждом городе представительство Инквизиториума строилось или на рынке, или поблизости, чаще всего неподалеку от ратуши. Наше отделение в Клоппенбурге не было исключением. Вот – кирпичное двухэтажное здание, окруженное стеной с остриями поверху (как будто кому-нибудь взбрело бы в голову вламываться в Инквизиториум) и деревянными воротами, у которых стоял на посту городской стражник. Само подворье тоже было невелико. Росли на нем пара-тройка плодовых деревьев, а вдоль восточной части стены тянулись овощные грядки; там же притулился травяной огородик. К южной стене приткнулась конюшня. Ничего особенного, ничего оригинального.

Стражник, едва меня увидав, принялся отворять ворота, бормоча: «Уже, уже, ваша вельможность, прошу подождать, будьте так добры», – а я спокойно ждал, пока он управится с тяжелыми засовами. Когда же я заехал внутрь, ко мне тотчас бросился конюх и подхватил поводья.

– Прекрасный коник, ваша вельможность, – услышал я и вежливо кивнул.

В каждом из представительств Инквизиториума есть управляющий – тот, чьими обязанностями являются забота о земных, хозяйственных делах, а также встреча важных гостей. Здесь управляющий был низким плотным мужчиной с торчащими во все стороны вихрами седых волос. Одет он был в испятнанный кафтан, на руках – толстые садовые рукавицы. Полагаю, я оторвал его от ухода за травами или овощными грядками. Что ж, как видно, в провинции и жизнь шла тихо, неторопливо.

«Да-да, бедный Мордимер, – подумал я про себя, – пока остальные предаются прелестям провинциальной жизни, тебе приходится вдыхать смрадный воздух Хеза и сражаться со вшами и клопами в собственной комнате».

– Приветствую, мастер, – сказал управляющий и склонил голову. Не настолько низко, как стражники и простые слуги, но так, чтобы замереть в полной уважения позе. – Я Иоганн, а называюсь Травником. Моя задача – печься о хозяйстве святых мужей. Прошу внутрь.

– А застал ли я Витуса? – спросил я, думая, что сам не решился бы назвать моего коллегу по Академии святым мужем. – Или других братьев?

– Да, мастер. Они как раз закончили завтракать.

Был полдень, солнце стояло высоко, и время для завтрака было непривычное. Как видно, инквизиторам Клоппенбурга не приходилось жаловаться на чрезмерную загруженность делами. Я вошел в холодную темную прихожую, где пахло старым деревом, а Иоганн открыл передо мной дверь в трапезную. У полукруглого стола сидели все три клоппенбургских инквизитора, а на тарелках и мисках перед ними виднелись объедки.

Когда я появился на пороге, инквизиторы как раз подняли бокалы, намереваясь утолить свою жажду вином. Замерли на миг, а потом Витус Майо встал с кресла.

– Честной Мордимер! – крикнул он. – Как же я рад тебя видеть! – Его косящие свиные глазки глядели слишком внимательно, а холод этого взгляда ни капли не соответствовал теплоте в голосе.

Я подошел к столу и сперва подал руку Витусу, а потом двум его коллегам. Были это молодые инквизиторы, полагаю, лишь пару лет назад покинувшие стены Академии. Первый представился Ноэлем Помгардом, а второй Эриком Хастелем. Я не знал их и никогда ранее о них не слыхал. Ну что ж, может, и научатся в Клоппенбурге пить и жрать, однако я сомневался, что сумеют развить профессиональные умения. Хотя, с другой стороны, мы ведь знаем, что дьявол умудряется нанести удар из самого неожиданного места и в наименее ожидаемый миг. А мы, покорные слуги Божьи, созданы как раз для того, чтобы оказаться в должный час в должном месте и уберечь невинных овечек перед львом.

– Тоже чрезвычайно рад, – вежливо ответил я. – Хотя на сей раз я здесь не случайно.

Я отодвинул тарелки и миски, стараясь делать это не слишком вызывающе, и развернул на столешнице пергамент с полномочиями Его Преосвященства.

Витус осторожно, будто документ мог укусить, взял его в руки. Читал – и я заметил, что его обвисшие щеки покраснели.

– Что ж, Мордимер, – сказал он наконец, откладывая письмо с полномочиями на стол. – Мы к твоим услугам, согласно воле Его Преосвященства. И как же епископ себя чувствует, если мне позволено будет спросить?

– Господь благословил его приступами подагры, чтобы закалить несокрушимую волю, – ответил я, а Витус неторопливо кивнул.

Мне показалось, что на губах его появилось нечто схожее с улыбкой. Впрочем, и сам бы я наверняка рассмеялся, услышь собственные слова.

– Благословенны те, кого испытывает Господь, – сказал торжественно Витус, а молодые инквизиторы серьезно кивнули. Я же мысленно широко зевнул.

– Попробуешь ли нашего вина, Мордимер? – вежливо спросил Майо.

– Не откажусь, – я уселся за стол, а они, согласно обычаю, подождали миг и затем сели сами.

Витус подал мне бокал и осторожно налил темно-красного вина. Попробовав, я вздернул брови.

– Прекрасно.

– Из клоппенбургских виноделен, – пояснил Ноэль.

– Неужели? – удивился я снова, поскольку не помнил, чтобы вокруг Клоппенбурга были винодельни.

– Нам удалось вырастить лозу, более устойчивую к холодам и не требующую слишком яркого солнца, – сказал Витус. – Может, это вино не столь хорошо, как альгамбра, но зато, – поднял он палец, – очень дешево. Ах, дорогой Мордимер, хотя о радостях стола мы наверняка могли бы дискутировать днями напролет, ты ведь прибыл к нам не для этого. Не пожелаешь ли раскрыть нам цель своей миссии?

– Гевихт, – ответил я, глядя ему прямо в глаза, но он и бровью не повел.

– Гевихт? – повторил, будто впервые слышит это название. – И что ж такого в упомянутом Гевихте?

– Я полагал, что именно ты мне расскажешь, – ответил я спокойно.

Витус многозначительно глянул на двух своих помощников, будто ожидал от них ответа на некий совершенно бессмысленный вопрос. Ноэль только слегка пожал плечами, но Эрик всплеснул руками:

– Мордимер имеет в виду того мальчугана! – Того типа со стигматами, которого приходской священник показывал как местное чудо…

– Ах, да, – усмехнулся Витус, и мне представился случай заметить, насколько у него искренняя и обезоруживающая усмешка. – Дело давно закрыто, дорогой Мордимер, и, признаюсь честно, вы там у себя зря беспокоились. Но конечно, мы проверим все еще раз, если таково будет твое желание.

– Его Преосвященство будет настаивать на подробном и тщательном рапорте, – пояснил я, позволив прорезаться в голосе раздражению, чтобы они не сомневались: все это лишь каприз епископа, который ваш нижайший слуга должен исполнять противу собственной воли. – И чем быстрее мы направимся в Гевихт, тем лучше. Хочу поговорить с семьей мальца, возможно, с приходским священником, ну и, конечно, с самим мальчиком. Скажем, завтра с самого утра.

– Как пожелаешь, Мордимер, – ответил Витус предельно вежливым тоном. – Ребенок просто болен редкой болезнью кожи, а священник попытался это использовать, чтобы несколько обогатить свою убогую парафию. Мы его предупредили и отослали подробный рапорт его руководству.

– Предупредили, – повторил я негромко, но выразительно, поскольку и за меньший грех священников лишали парафии, а то и отправляли в монастырь.

А попадись инквизитор слишком старательный – он мог бы начать официальное расследование с обвинением в ереси и закончить все костром. Даже принимая во внимание то, что священников не часто сжигали. Чрезвычайно редко – с точки зрения вашего нижайшего слуги, ибо слишком многие духовные лица искажали учение Христа. Впрочем, по моему мнению, иначе и быть не могло: наипервейшими паршивыми овцами оказываются те, кто носит сутаны. Уж поверьте мне, милые мои, нет более подлого создания, чем сельский или местечковый священник. Глупость, соединенная с алчностью и отвратительными поступками. А вдобавок к остальному злу – желание усмирять и унижать остальных да слишком высокое самомнение.

– Подобрел ты под старость, Витус, – сказал я без злобы в голосе, но щеки его залил кроваво-красный румянец. – Предоставьте же мне, будьте добры, всю документацию следствия, включая копию письма, отправленного церковным властям.

Я встал и допил вино.

– Замечательное, – похвалил снова. – И покажете ли мне комнату?

Витус дал знак Ноэлю, и тот поспешно встал.

– Прошу за мной, – сказал он вежливо. – Но прими во внимание – и прости нам – что особых удобств у нас нет…

– Ничего, – оборвал я его. – Хватит кровати, стола и лампы.

Комната, мне предназначенная, была маленькой, но чистенькой, к тому же обнаружилось в ней все, что могло понадобиться: кровать со свежей постелью, крепкий стол и резное кресло с высокой спинкой.

Ожидая, пока братья-инквизиторы приготовят все необходимые документы, я решил вздремнуть. Блаженной памяти Лонна – владелица одного из знаменитых домов утех в Хезе – всегда говорила, что у меня легкий сон и что сплю я сторожко, словно птица. Это правда.

Я проснулся еще до того, как услышал стук в дверь. Достаточно было тихих шагов по каменному полу.

Я сел на кровати.

– Прошу, – сказал вежливо.

Дверь отворилась, и внутрь вошел сам Витус. Не выслал ко мне одного из своих помощников, но лично обеспокоился. Крайне интересно, поскольку речь ведь шла всего лишь о том, чтобы принести документы.

– Надеюсь, ты отдохнул, дорогой Мордимер, – сказал он с широкой усмешкой.

Из-под пухлых губ показались кривые желтые лопаты зубов. Забавно, что и в Академии он усмехался так же – когда поймал моего пса. По крайней мере, мне именно так запомнилось: усмешка, которую я продолжал видеть все эти годы.

– Спасибо, – ответил я. – К счастью, дорога не была чрезмерно тяжелой.

Он положил на край стола ровную стопку листов.

– Вот документы, о которых ты просил. Но здесь немного, и ручаюсь, что никаких сенсаций ты не найдешь.

– Я тоже так думаю, – усмехнулся я. – Но что же делать: господин приказывает, слуга исполняет. Завидую вам: тут, в провинции, вы живете вдали от шума и интриг большого города.

Витус кивнул, а я был уверен, что он не верит ни единому моему слову. Впрочем, зря: я и вправду не любил Хез-хезрон. Это город суетливых тощих крыс, и я был одной из них. Спокойная жизнь в провинции, служба и собственный садик, ленивые полдни в компании друзей за чашей вина – такая жизнь не могла стать уделом бедного Мордимера. Я мысленно вздохнул, печалясь о собственной судьбе, которая обделила меня малыми радостями и предуготовила жизнь, полную трудов в поте лица своего.

– Это правда, Мордимер, мы живем спокойно. Чтобы никому не мешать и смиренно блюсти свои обязанности.

Я даже не поднял взгляд. «Никому не мешать»? И это – слова инквизитора? Неужели он настолько утратил чувство самосохранения, что говорит мне подобные вещи?

– Конечно, Витус, – ответил я. – Все мы воистину люди доброго сердца.

Он зыркнул на меня тревожно, я же ответил взглядом спокойным и честным.

– Постараюсь как можно скорее завершить задание Его Преосвященства и вернуться с удовлетворительным рапортом, – добавил я. – Наверняка у меня будет несколько вопросов, связанных с документами, но полагаю, что поговорим мы об этом за завтраком.

– За завтраком или по дороге. Как пожелаешь.

Он легонько поправил пальцем бумаги, словно хотел подравнять их по краю столешницы. Потом кивнул мне и вышел из комнаты. Однако не прикрыл дверь, обернулся на пороге.

– Если захочешь выпить или чего-то съесть, можешь спуститься на кухню: в буфете найдешь все, что пожелаешь.

На этот раз он действительно ушел и затворил дверь. Мой Бог, как же меняются люди! Витус Майо заботится о том, чтобы я не проголодался и не испытывал жажды! Если бы мне сказали о таком в Академии, я бы рассмеялся. Да и теперь ситуация казалась мне чрезвычайно забавной. Подобного Витуса я не помнил – вежливого, ласкового и спокойного. Обычно он разговаривал на повышенных тонах и, когда волновался, давал петуха. Говорил неловко и прерывал собственные же тирады даже не смехом, а ржаньем или фырканьем.

А может, просто таким он мне запомнился? Может, неприязнь или, по правде говоря, ненависть к Витусу Майо исказила мои воспоминания – и я вижу прошлое словно в кривом зеркале? Жаль, что нет у меня способностей Курноса, которые позволяют ему запоминать все – до словечка – разговоры, которые случились хотя бы и годы назад. Я задумался на миг, что там поделывают Курнос и близнецы, но не жалел, что их сейчас нет рядом. Дело было деликатным, и я не думал, что многое зависело бы от применения силы (для чего создан Курнос) или от особых умений близнецов.

Я придвинул стул к столику и подкрутил фитиль в лампе. Обратился к документам, заполненным красивым каллиграфическим почерком. Правда, искусство разбирать даже самые ужасные каракули было одним из элементов моего обучения, но всегда лучше, если не приходится продираться сквозь частокол абы как накорябанных букв. А вы не поверите, милые мои, сколь нечитаемы бывают порой протоколы допросов, особенно если судебный писарь во время их написания причащается винцом и водкой. Конечно, на инквизиторских допросах редко допускают подобное нарушение закона, но у гродских судов[3] иная точка зрения на соблюдение буквы права. Особенно учитывая, что городские писари часто не в состоянии выдержать допросы (в первую очередь те, что проводятся с участием палача) – и поэтому глушат совесть спиртным. И сие весьма странно, ибо разве может быть что-то правильнее участия в Божьем деле по обращению грешников?

Итак, из документов я узнал не много – разве что о бесспорной старательности их ведения. Вдова Хельга Вознитц с восьмилетним сыном Карлом жила в Гевихте и славилась безукоризненной репутацией. Жила скромно, но не бедно, на проценты от капитала умершего мужа, даже подарила мраморное распятие в восточный неф церкви в Гевихте. И подобной ерунды было полным-полно в рапорте клоппенбургского Инквизиториума. Конечно, упоминались и стигматы, но с приложением мнения двух медиков, где говорилось о редкой болезни кожи. Добавлены были и копии писем к епископу, которому был подотчетен приходской священник в Гевихте, – в письмах в крайне осмотрительных выражениях сообщалось о легкомысленном поведении ксендза, который слишком поспешно и без уведомления властей посчитал чудом происшествие, имевшее естественные причины. В конце говорилось, что мальчик излечен, а приходскому священнику назначено церковное покаяние. Однако его не только не сняли с должности, но даже не вызвали в епископство, а Инквизиториум не начал официального следствия, удовольствовавшись подготовительными процедурами.

В общем, все это было одним большим скандалом, хотя и весьма изобретательно прикрытым. Я прекрасно понимал, что если бы не донос вдовы Риксдорф, дело бы никогда не вышло на свет, ибо местные Инквизиториумы не обязаны информировать головную управу о предварительных следствиях – только и исключительно об открытых делах. Но того факта, что отказ от расследования был недопустимой ошибкой, это не меняло.

Ну, что ж, бедный Мордимер как раз прибыл вовремя и, как всегда, примется исправлять чьи-то ошибки.

* * *

Я не намеревался извещать о сделанных выводах ни Витуса, ни тем более его подопечных. На следующее утро сразу же после сытного завтрака мы двинулись в дорогу, и я сообщил только, что ознакомился с документами, и задал еще несколько несущественных вопросов. Если Витус был достаточно сообразителен, он не мог не понять, что над его головой собираются тучи. С другой стороны, всегда оставалась тень надежды, что в действительности я мечтаю как можно скорее покончить с формальностями да вернуться в Хез. И это было хорошо, поскольку человек нервничающий и не уверенный в том, как пойдут дела, обычно совершает множество ошибок. Я же намеревался безжалостно использовать ошибки Витуса, как и он некогда воспользовался моей слабостью. Причем той слабостью, стыдиться которой у меня не было причин, но о которой я совершенно зря дал знать, приумножив тем самым страдания того, кого хотел спасти любой ценой.

В дороге сопровождал нас лишь Ноэль Помгард, и многое указывало на то, что он-то, по крайней мере, слишком обеспокоен. Я распознал это по косым взглядам, которые Ноэль бросал на меня (когда думал, что я не вижу), и по полным тревоги и неуверенности ответам. Впрочем, я на него не давил. Если он что-то знает, раньше или позже поделится своими мыслями с вашим нижайшим слугой.

До Гевихта мы добрались к полудню. Был это маленький городок, выросший вокруг бедного рыночка, где плескалось в лужах несколько свиней. Грязный пес со свалявшейся шерстью и мутными глазами хрипло облаял нас, когда мы подъезжали к трактиру, подле которого была открытая коновязь. Я бросил узду мальчишке-конюху, одетому в рваную и заляпанную робу, а он застыл на месте, глядя с распахнутым ртом на сломанное распятие, что было вышито на моем кафтане.

– Пошевеливайся! – Ноэль ловко пнул его носком под зад, и парень аж крутанулся волчком.

– Вдова Вознитц живет тут же, рядом с рынком, – объяснил Витус. – Пройдемся.

Я кивнул и соскочил с седла, стараясь не попасть в грязную лужу. Пареньку в рваной робе я сунул в ладонь полгрошика.

– Почисть лошадку – и получишь еще один.

– Негодник сделал бы это и даром. – Ноэль хотел ухватить его за ухо, но конюшонок сумел вывернуться. Молодой инквизитор недовольно нахмурился.

Мы оставили лошадей у ограды и перешли на северную сторону рынка. Витус вынул из сумки кусок мяса и кинул лающему псу. Зверь замолчал, недоверчиво глянул на мясо и быстро схватил его. Я удивился, поскольку не помнил, чтобы Витус любил зверей. Наоборот: в памяти моей осталось совершенно противоположное. Майо усмехнулся и указал на деревянный домик с кирпичным фундаментом и с крышей, неровно обитой позеленевшей жестью.

– Это здесь, – сказал он и громко постучал в дверь.

Я услыхал шорох обуви, потом щелкнул замок. На пороге появилась не старая еще женщина с волосами, собранными в высокий узел. Была одета скромно, юбка ее носила следы штопки, а растоптанные боты наверняка помнили лучшие времена. Лицо и шея были в веснушках.

– Здравствуй, Хельга, – сказал Витус. – Позволь нам войти.

Женщина поглядела на меня и заметно побледнела, но послушно отступила с дороги. Жестом пригласила нас внутрь.

– Здравствуйте, ваши милости, – ответила она тихим голосом.

Я кивнул ей, а когда затворила двери, сказал:

– Мое имя Мордимер Маддердин, и я лицензированный инквизитор Его Преосвященства епископа Хез-хезрона. Прибыл, чтобы поговорить о вашем сыне.

– Прошу в дом, – произнесла она бесцветным голосом, и мы вошли за ней на кухню, где посредине стоял большой стол.

Я увидел раскатанное на пироги тесто и только теперь заметил, что руки Хельги Вознитц перемазаны в муке.

– Это всего лишь формальность, – сказал я ласково. – Вам нечего бояться. Помните, что с нашей стороны вашему сыну ничего не грозит: мы желаем всего лишь разобраться, зачем местный священник выказал недопустимое легкомыслие и использовал ваше дитя.

Она почти рухнула на табурет, и я увидел на ее лице облегчение.

– Это хороший человек. Но он верил, что здесь, в Гевихте, случилось чудо.

Для малого городка чудо могло стать настоящей золотой жилой. Сам я знавал случаи, когда люди путешествовали на другой конец Империи, чтобы помолиться у пахнущих фиалками останков, или предпринимали паломничество лишь для того, чтобы дотронуться губами до мощей святого. Впрочем, в том последнем случае кость святого оказалась бычьим мослом, а владетель чудесных мощей попал в подвалы. И ему еще повезло, что избежал, во-первых, ярости толпы (ой, не любят люди, когда их обманывают!), а во-вторых, пыток и костра. Мошенники существовали всегда. Кто-то предъявлял перо из крыла архангела Гавриила, кто-то – кусок камня, на который ступил наш Господь, сходя с Креста своей Муки, а кто-то – и щепки от самого сломанного Распятия. Слыхал я даже о негодяях, показывавших бутылочку молока из груди Девы Марии и колючку из тернового венца Христа. Человеческая изобретательность не знает границ, как и всепобеждающая жажда сшибить грош у простецов. И несмотря на то, что наказание за подделку реликвий было суровым, а обманутые мещане или селяне порой и сами отмеряли святотатцу справедливое наказание, зараза сия не отступала.

Мы сели за стол, и я осторожно коснулся плеча хозяйки.

– Расскажите мне обо всем.

А потом только слушал – и знаете, милые мои, какое странное было впечатление у вашего нижайшего слуги? Было оно таково, что Хельга Вознитц говорит слишком складно, слишком последовательно и слишком логично. Словно бы некто подучил ее, что говорить. Конечно, я понимал, что сие впечатление могло происходить от моей достойной сожаления инквизиторской подозрительности, но с течением лет я научился дуть на воду и доверять собственной интуиции.

Я спокойно выслушал ее, но не узнал ничего, кроме того, что прочел уже в документах Инквизиториума. Заметил, что и Витус крайне внимательно прислушивается, а временами даже едва заметно кивает, будто вдова один в один озвучивала его мысли.

– Я хотел бы поговорить с мальчиком, – сказал я, а Хельга закусила губу.

– Конечно, ваша милость. Но пройдите наверх, поскольку мальчик прихворнул.

– Снова то же самое? Эта странная болезнь кожи? – в моем голосе не было и толики иронии.

– Нет, господин, – опустила голову Хельга. – Купался в реке, а было холодно…

– Обтирайте его водкой, поите горячим бульо-ном, и пусть лежит в тепле, – посоветовал я и встал. Инквизиторы поднялись вслед за мной. – Не стану причинять вам неудобство, – сказал я вежливо. – Вы ведь наверняка столько раз уже слыхали одно и то же, – усмехнулся им.

Витус ответил усмешкой, но мне показалось, что это было лишь искривление губ, усмешку имитирующее.

– Конечно, Мордимер, – сказал он. – Мы подождем тебя здесь.

Вдова Вознитц поднималась по лестнице первой, но трудно было не заметить, что женщина до предела взволнована. На втором этаже от узкого коридора отходили две пары дверей. Хозяйка нажала на ручку, и мы ступили в маленькую комнатку, где стояли лишь небольшая кровать, одноногий столик и конек-качалка с линялой гривой, сделанной из настоящего волоса. Мальчик, что лежал в постели, спал, щеки его покраснели. Я подошел и дотронулся ладонью до его лба. За спиной услыхал тихий вздох.

– Вы должны проветривать комнату, – сказал я вполголоса. – Горячка вызывает дурные флюиды.

– Карл, – вдова Вознитц легонько прикоснулась к плечу мальчишки. – Сынок, просыпайся.

Мальчик повернулся на бок и открыл глаза. Увидел меня и шарахнулся к стене.

– Не бойся, – успокоила его Хельга Вознитц. – Его милость прибыл, чтоб тебя допросить…

Я поднял руку – и она замолчала на полуслове.

– Оставьте нас одних, прошу, – сказал я ласково, но твердо.

Мне показалось, что она хотела было возразить, но потом лишь вздохнула и вышла. Я обождал, пока закроется дверь. Услышал удаляющиеся шаги в коридоре, а потом скрип ступенек.

– Я инквизитор, дитя, – сказал я ласково. – Знаешь ли, чем занимаются инквизиторы?

Он молча кивнул.

– Скажешь мне?

– Хватают людей и жгут на кострах, – тихо ответил мальчик.

Я вздохнул. И отчего в нашей нелегкой работе даже дети видят лишь одно?.. Признаю, это наиболее зрелищный ее аспект, но все равно лишь один из многих – и притом, уж поверьте мне, не наиглавнейший.

– Нет, Карл, – ответил я и осторожно присел на краешек кровати. – Инквизитор, дитя мое, суть пастырь, который должен опекать беззащитное стадо. Стеречь его от хищников, от всех, кто хочет обидеть невинных овечек. И, мой мальчик, задача пастыря – проста. Он видит приближающегося волка и отгоняет его криком, огнем или шумом, а порой – травит собаками. Но что делать, когда волк не выглядит волком?

– Как это, господин?

– Что должен сделать пастырь, который знает, что волк умеет принять вид другой овечки? Или дерева? Или камня? Или еще хуже: сделать так, чтобы пастырю казалось, будто одна из овечек суть волк, – дабы пастырь напал на невинное существо в неразумном гневе? – Я хотел, чтобы он меня понял, и поэтому старался говорить медленно.

– А волки так могут? – спросил он, поразмыслив минутку.

– Обычные волки – нет. Но в мире есть много злых людей, которые получают радость от страданий других. Я же должен оборонять тех, кто не в силах защитить себя сам. Я прибыл сюда, поскольку мне сообщили, что, возможно, именно ты, Карл, нуждаешься в защите.

– Ага, – сказал он только и приподнялся на локте.

– Я кое-что тебе принес, – я сунул руку в карман плаща и вытащил деревянную лошадку, вырезанную столь мастерски, что могла она двигать головой, если щелкнуть ее по носу, и была раскрашена в черный цвет с белыми точечками на бабках.

Я протянул ему игрушку, а он принял ее после некоторого сомнения.

– Спасибо, – произнес мальчик, но я видел, что он по-прежнему напуган.

– Мало кто любит рассказывать о своих болезнях, дитя. Наверняка ты не знаешь, что епископ, который послал меня сюда, страдает от подагры – всякий день болят у него кости. Но он говорит о своей болезни и находит облегчение в том, что все ему соболезнуют. Соболезнуют и стараются помочь. Потому что, понимаешь, временами даже наисильнейшие и наиважнейшие люди должны искать помощи у других. Оттого я хотел бы, чтобы ты рассказал мне, что у тебя болит и чего ты боишься. А я постараюсь, чтобы никогда у тебя ничего не болело и чтобы ты ничего не боялся.

– У меня уже ничего не болит, – быстро проговорил он. – Кровь уже не течет.

– А болело?

Он закусил губу.

– У тебя ведь и вправду появлялись раны, да? – Я взял его за руку. – Здесь, – дотронулся до запястья. – И на ногах. Верно?

Он едва заметно кивнул.

– И лилась кровь со лба?

Снова кивнул.

– Священник говорил, что, может, я – святое дитя, – сказал он тихонько.

Я мысленно пришел в ужас. У местного прихода и вправду серьезные проблемы с деньгами, раз они решились на столь опасную игру. Поймите меня правильно: я верю в чудеса, поскольку часто был их свидетелем. Верю и в то, что Бог сумеет совершить все, что пожелает. Но всякое предсказание, всякое пророчество, всякое чудо должны быть тщательно проверены. Поскольку иначе могут оказаться оружием в руках Врага.

– И он показывал твои раны на мессах, верно?

– Я этого не хотел. – Его глаза налились слезами, а голос начал дрожать. – У меня все болело, а священник приказал…

– Тебя никто не обвиняет, дитя, – прервал я его. – Помни, я здесь не затем, чтобы наказывать или ругать. Сам епископ послал меня, чтобы я решил, не нужна ли тебе помощь.

– Сам епископ… – повторил он.

Я увидел, что губы его запеклись, поэтому подал кубок с водой и смотрел, как мальчик пьет. Когда он закончил, я отставил посуду на стол. Заметил, что мальчик уже не жмется к стене. Он уселся чуть свободней, а в руке сжимал игрушечную лошадку.

– И где у тебя болело сильнее всего? – спросил я.

– В боку, – ответил Карл, и я увидел, как глаза его внезапно расширились от страха. – Мне велели никому об этом не говорить, – закончил он с плачем.

Я положил ему ладонь на плечо и шепнул:

– Ну-ну-ну, нечего бояться. Чтобы я мог тебе помочь, ты должен рассказать мне все. У тебя ведь была еще и рана в боку?

Он кивнул, а я нахмурился. Я верно предощущал во всем этом мерзость, но не мог понять, как приходский священник и инквизиторы оказались настолько глупы, чтобы пытаться скрыть дело? Или это мать их упросила? Подкупила?

А может, они просто не хотели проблем, следствия и дознания? Ибо дело должно было стать объектом дознания. «Почему»? Ну, милые мои! На Господа нашего был надет терновый венец – и это первый стигмат. Потом гвоздями пробили Ему ладони – это второй стигмат. Пробили стопы – это стигмат третий. Но когда после долгих страданий солдат намерился ударить копьем, чтобы оборвать Его жизнь, – именно в тот миг Господь сошел с Распятия и в Славе Своей понес врагам веры сталь и пламя. Вот почему ни у кого не может быть четвертого стигмата – ведь бок Иисуса никогда не был уязвлен острием копья!

Конечно, ранее я слыхал о таких делах, о подобных богохульных демонических стигматах. Слышал о еретиках, утверждавших, будто Иисус Христос умер на Распятии. Что ж, человеческое безумие и злая воля не знают пределов. Мало им исторических свидетельств? Записей самих Апостолов? Неужто кто-нибудь, будучи в здравом уме, усомнился бы в силе Иисуса? Лишь люди, околдованные Зверем, могли поверить, будто наш Бог в унижении и отчаянии умер на Кресте, приговоренный ничего не значащими ублюдками! В конце концов, не просто так, милые мои, символом нашей веры остается сломанное распятие, означающее триумф духа над материей и триумф добродетели над злом. Конечно, мы чтим также и знак обычного распятия, чтобы выказать почтение нашему Господу, Который добровольно обрек Себя на муку.

И теперь уже неважно, были у ребенка истинные ли, еретические ли стигматы – или же просто болезнь крови либо кожи. Важным был лишь один-единственный факт: инквизитор Витус Майо не обеспокоился составить рапорт о подобном происшествии, начать следствие и известить епископа.

Отчего он поступил именно так? Что ж, у него будет вдоволь времени, чтобы нам это пояснить.

– Не беспокойся, Карл. Все уже хорошо. Вы с мамой поедете с нами в Хез-хезрон, и тебя осмотрят лекари епископа. Увидишь большой город и дворцы… – усмехнулся я.

Я спросил себя, какова будет судьба мальчика и его матери. Что ж, займутся ими теологи, экзорцисты и лекари. В худшем случае дойдет черед и до инквизиторов.

Может, Хельге и Карлу удастся пережить встречу с епископом, но я не слишком на это надеялся. Если на теле мальчика действительно появятся богохульные стигматы (что означает – в нем поселился демон), в лучшем случае он до конца жизни останется заключен в монастыре.

На миг я задумался над силой Зла, которое осмеливается проникать даже в тела невинных детей. Задумался также над превратностями судьбы, которая вынудила Верму Риксдорф заплатить за то, чтобы принести несчастье в дом собственной сестры и племянника.

И задумался я над этим со всею серьезностью.

– Теперь спи, – сказал и погладил мальчика по голове.

* * *

Когда я спустился, за кухонным столом сидели только Витус и Ноэль, вдова же Вознитц неспокойно металась у окна. Увидела меня и замерла.

– Все хорошо, – сказал ей успокаивающе. – Идите к ребенку.

Она почти взбежала по ступеням, а я подошел и уперся в столешницу и сказал:

– Витус Майо и Ноэль Помгард, я задерживаю вас до распоряжения Святого Официума. Вы обвиняетесь в укрывательстве свидетельств и подделке официальных протоколов. Отправитесь со мной к Его Преосвященству епископу Хез-хезрона, чтобы составить соответствующие признания перед полномочной комиссией Инквизиториума.

Ноэль Помгард даже не вздрогнул – я лишь заметил, как начали трястись его губы. А вот Майо отскочил к стене и положил ладонь на рукоять меча.

– Не ухудшай своего положения, Витус, – сказал я спокойно. – Отсюда уже некуда бежать.

Меч полностью вышел из ножен.

– Убьешь меня? – спросил я. – Сомневаюсь. А если даже и сумеешь – неужели думаешь, что скроешься от нас? Что в мире сыщется место, где мы тебя не найдем?

Он громко сглотнул, потом выпустил рукоять.

– Это все чепуха, – сказал громко. – Я все могу объяснить.

– О, конечно, – ответил я. – И ручаюсь, что у тебя будет такая возможность. Ноэль, забери у него меч и отдай мне свое оружие.

Помгард вскочил – быстро и охотно. В который раз я удивился наивной вере людей, которые хватаются за первую же соломинку и даже в котле, наполненном грешниками, уповают на то, что им достанется роль надсмотрщика.

– Потом позови городскую стражу, – приказал я ему. – Скажи, что я принимаю власть над этим, – глянул я на Витуса, – гнездом богохульной ереси.

– Конечно, ваше достоинство, – Ноэль едва не захлебывался собственными словами. – Я ничего не знал, поверьте мне. Я – никто, меня даже не было при…

– Ноэль, – сказал я ласково и успокаивающе усмехнулся. – Верь мне, никто тебя ни в чем не обвинит.

«Поскольку, сын мой, еще немного – и ты сам себя во всем обвинишь», – добавил мысленно.

* * *

Я знал, что допросы пройдут в Хезе. Вдова Вознитц вместе с сыном, священник и инквизиторы – все получили приказ немедленно выступать в Хез-хезрон, я же должен был проследить, чтобы путешествие прошло безопасно и чтобы, не дай бог, ни одна из овечек не погибла в дороге. Но не смог отказать себе в последнем разговоре с Витусом Майо. И не только из-за греховной моей любознательности, но также из чувства долга, требовавшего от меня собрать как можно больше сведений перед тем, как начать допросы в Хезе.

– Не объяснишь, отчего ты не написал рапорт?

Витус сидел на табурете, с руками, связанными за спиной. Был он старше меня и избалован бездеятельностью да благосостоянием, но я не намеревался рисковать. Не то чтобы хоть каким-то образом он мог мне угрожать. Это я не хотел нанести ему увечий, поскольку куда проще путешествовать со здоровым человеком.

– Я был обращен, – ответил он, глядя мне прямо в глаза.

– Ох, серьезные слова, Витус! А в какую веру, если позволено мне будет спросить?

– Веру в Иисуса Христа, – сказал он отчетливо.

– И почему же эта вера помешала тебе написать рапорт?

– Тогда бы вы обидели ребенка и его мать, – ответил он уверенно. – А у мальчика не только были свидетельствующие стигматы – он и говорил голосом Бога! И переживал страдания нашего Господа так, как сам Он некогда переживал их на Кресте. Ибо хворь его не для смерти, но для славы Божией!

– Говорил голосом Бога, – повторил я безо всякой иронии и насмешки. – И что же он такого говорил, Витус?

– Я был убит, копье пробило мой бок. Тем должен был дать вам искупление: моими страданием и смертью. Но тогда пришел Зверь, и вошел в мертвое тело, и рана на боку затянулась. Зверь сломал Распятие, сойдя с огнем и железом в руках. И вместо царства любви и мира наступила власть Зверя, – проговорил он, снова глядя мне прямо в глаза.

Я не отвел взгляд, а потом легонько кивнул.

– Витус, мой Витус. Ты и вправду уверовал, будто наш Господь мог умереть на Кресте? Позволить торжествовать язычникам и обречь своих верных на бесконечные преследования? Иисус до конца давал палачам шанс, до конца молил, чтобы пришли к нему, чтобы вкусили от плодов истинной веры. А когда остались слепы и глухи, сошел с Распятия, чтоб во Славе покарать их страданием. Вот единственная и истинная правда. Как ты мог поверить демону, говорившему устами несчастного ребенка? Ты, инквизитор?

– Я уверовал, – сказал он, не отводя взгляда, а в голосе его было некое непривычное достоинство, столь не сочетавшееся с тем Витусом, которого я знал по Академии. – Верую, что Господь наш умер в муках, дабы, пожертвовав Своею жизнью, омыть нас от греха. И вскоре восстанет из мертвых, а тот мальчик говорит устами Иисуса и скажет нам, что делать!

– Ты сошел с ума, Витус. – Я покачал головой, ибо не испытывал удовлетворения от того, что мой старый враг собственными словами вверг себя в такие бездны, как никто из инквизиторов прежде. – Сошел с ума или зачарован. Я буду за тебя молиться.

С внезапной презрительностью он рявкнул:

– Не нужно мне твоих молитв. Мой Бог – со мною!

– Тот, который умер? – рассмеялся я. – Как видно, не был он столь уж силен, если не сумел позаботиться даже о самом себе. Есть лишь один Бог, Витус, – тот, молитвам к которому нас учат. Не помнишь разве слов: «Мучим при Понтии Пилате, распят, сошел с распятия, во славе принес слово и меч своему народу»?[4]

– Он воскреснет, – сказал Майо с верой в голосе. Его глаза блестели безумием, и я знал, что не сумею его переубедить. Впрочем, это и не было моей задачей.

– Нет, – ответил я. – Зато ты осознаешь свои заблуждения…

Он покачал головой. Губы стиснуты, на лице – упрямство.

– Дай мне закончить, – поднял я руку. – Скажи мне, видел ли ты когда-нибудь плод кокоса? Коричневый, продолговатый, в твердой скорлупе, растет на юге…

Он кивнул, но явно не понимал, зачем я задаю такие вопросы и к чему веду.

– Внутри той твердой скорлупы – бесцветная жидкость, часто горькая, а то и гнилая. Но туземцы разрубают плод, выливают сок и очищают скорлупу. А потом вливают в нее вино либо воду и используют так, как мы – кубки, – я усмехнулся. – Ты – такой вот гнилой кокос, Витус. Но поверь мне, что наполним мы тебя родниковой водой чистой веры.

Витус вздрогнул, а в его глазах впервые мелькнул страх. Был он инквизитором, поэтому знал, что будет так, как говорю. Его прежние братья смиренно и с любовью растолкуют ему все ошибки, чтобы умирал, преисполненный славы Господней. С искренним сожалением, что некогда оступился и с презрением к себе когдатошнему – тому, кто сошел с прямой тропы веры. Немногое тогда останется от грешного тела, но мы спасем его душу, чтобы вечно могла радоваться у небесного престола Господня.

– Зачем ты делаешь это со мной, Мордимер? – спросил он горько после минуты молчания, но я все еще видел страх в его глазах. – Зачем ты вообще сюда приехал? Так сильно жаждешь отомстить за ошибки моей молодости? За ошибки, о которых и нынче жалею и за которые по сей день прошу прощения у Господа?

Я взглянул ему прямо в глаза.

– Моя собака, – сказал и увидел, что он не понимает или, скорее, не помнит, о чем говорю.

От этого сделалось еще больнее, поскольку выходило, что мое страдание – лишь ничего не значащий случай в его жизни.

– Я нашел бездомного пса, – продолжил я спокойно. – Лечил и откармливал. А ты нашел его и сжег, показывая нам, как следует подкладывать дрова, чтобы жертва не умерла слишком быстро.

В его глазах мелькнуло что-то вроде понимания.

– Ты сдурел, Мордимер? – спросил он тихо. – Думаешь о собаке из своего детства? Ты, который замучил или приказать убить людей больше, чем в силах вспомнить?

– Это крест, который несу я во славу Господа, – сказал я. – Но я никогда не убивал ради развлечения. Никогда не причинял страданий без должной причины. В чем провинился перед тобой тот пес, который любил меня, Витус? Ты завязал ему пасть веревкой, чтобы он не мог выть, но я видел, как он плачет, когда глядит на меня, не понимая, отчего я не спасаю его от боли.

Он дернулся к стене вместе со стулом, на котором сидел, но это было впустую. Я не собирался его бить, хотя когда-то лишь об этом и мечтал.

Я ухватился правой рукой за запястье левой, чтобы он не видел, как трясутся у меня руки.

– Это было так давно, – сказал Витус. – Словно в другой жизни.

– В саду своей памяти я ухаживаю за разными цветами. А размер наказания никогда не будет зависеть от времени, которое прошло после совершения преступления; не будет зависеть также и от позднейших поступков грешника.

– Преступления? – почти провыл он. – Это была всего лишь собака!

Я кивнул, поскольку и не думал, что он сумеет понять.

– Что ж, видимо, я невыносимо сентиментален, – ответил и вышел к страже, чтобы забрали его.

Я же знал, что теперь могу уже позабыть, а из сада моей памяти исчезнет мрачный цветок, который так долго там рос.

Эпилог

Верма Риксдорф вздрогнула, напуганная, когда увидела, что я сижу на ее постели в ее спальне. Я усмехнулся одними губами.

– Не нужно кричать. Я пришел лишь для короткого и совершенно приватного разговора.

– Я ведь заплатила вам, сколько хотели, – напомнила она негромко.

– Закрой дверь.

Выглядела она точно так же серенько и бесцветно, как и во время первой встречи. Серые редкие волосы были собраны в высокий узел. Я отметил, как дрожат ее плечи. Это хорошо. В обществе инквизитора люди не должны быть высокомерны и уверены в себе.

– Чем же я могу вам служить? – спросила она, и оказалось, что голос ее тоже дрожит.

– Информация, – ответил я. – Простая, ясная и честная информация.

Верма Риксдорф присела на табурет, осторожно, будто полагала, что вот-вот придется бежать отсюда сломя голову. Совершенно зря: во-первых, бежать ей было некуда, а во-вторых, я действительно не собирался ее обижать.

– Слушаю вас…

– Люди часто приходят ко мне за помощью, – сказал я. – Но редко хотят, чтобы я занялся инквизиторским расследованием. Особенно когда дело касается их родных. И знаешь почему, Верма?

Она покачала головой, все время глядя на носки изношенных ботов.

– Потому что инквизитор не должен отступать, столкнувшись с ересью. Независимо от того, кто его нанял. Ведь не нанимают пожарного, чтобы тот воспевал пожары, верно?

Она подняла взгляд, но по-прежнему не глядела мне в глаза – задержала его где-то на высоте пряжки моего пояса. Кулаки сжала так сильно, что побелели косточки пальцев.

– И знаешь, Верма, не только это удивило меня в задании, с которым ты ко мне пришла. Уже в Гевихте я понял, что местные инквизиторы не жаждут выяснять суть дела и вообще расследовать его. Совсем напротив: все желают спустить на тормозах. И было непонятно: то ли ты желала, чтобы я отправился в Гевихт пожар гасить, то ли – разжигать.

– Я не нарушила закон, – почти крикнула она. – Вы ничего не можете мне сделать!

– Это правда, – сказал я, хотя был это ответ лишь на первую половину ее утверждения. – Ты оказалась доброй христианкой, и твой донос послужил нашему Господу и нашей Церкви. Но не хочешь ли ты меня просветить? Не хочешь ли сказать мне, зачем донесла на сестру и племянника? Для следствия это не имеет ни малейшего значения, так что считай это частным любопытством инквизитора.

Теперь она подняла взгляд и смотрела прямо мне в лицо. Были у нее красивые зеленые глаза – единственная красивая черта в ее облике.

– А Писание не говорит ли случайно: «Кто любит отца или мать более, нежели Меня, не достоин Меня»[5]? – спросила она, и мне не понравилась насмешка, которую я услыхал в ее голосе.

– Какую обиду она тебе причинила, а, Верма? – спросил я, игнорируя ее слова. – Чем заслужила такую судьбу?

– Забрала у меня суженого, родила ребенка… – выдавила она из себя наконец и вцепилась пальцами в край табурета. –  А я была бесплодна, инквизитор. Поэтому мой муж волочился по борделям, называл меня бесплодной сукой. А у нее было все… у нее был ребенок… а женщина… женщина… – Так и не договорила – тяжело дышала, лицо ее превратилось в отвратительную маску. – …Женщина без ребенка – лишь насмешка…

Я покивал, потому что наконец понял. И то хорошо, что дело не в золотом колечке или оброненном в детстве ругательстве. Потому что и такие вещи люди умудряются запомнить, и по таким причинам порой доносят на своих родных в Инквизиториум.

Но в этом случае, слава Богу, даже грех зависти дал прекрасный урожай.

– Понимаете меня? Понимаете?

Я кивнул. Я понимал ее, а она, подобно всякому грешнику, искала именно понимания. Но это не означало, что я оставлю дело так, как оно завершилось. Коль была она орудием в руках Господа, Господь всегда найдет способ ей помочь. Я же – не намеревался.

– Спасибо за объяснение, Верма. И еще. Такой поступок, как твой, не должен остаться без награды. Может, сама того не желая, но ты все же остановила зло. Твоя семья, соседи, друзья будут горды, что, оказавшись перед лицом непростого выбора, ты сделала его в пользу принципов нашей веры и лояльности к Церкви, а не таких приземленных обстоятельств, как семейные связи. Благодарю тебя от имени Святого Официума.

Я встал и легко поклонился:

– До свидания, Верма Риккедорф. Добрых тебе снов.

– Зачем?! – вскрикнула она. – Зачем вы так со мной поступаете? Я была полезным орудием!

– Верно, – ответил я. – Но плачет ли землекоп над сломанной лопатой? Не та, так другая…

Я попрощался с ней вежливым кивком и ушел. Из спальни доносились лишь приглушенные рыдания, но я подозревал, что Верма Риксдорф жалеет не о своих ошибках – но лишь об их последствиях. О молчании узревших ее соседей, о вылитых на голову нечистотах, когда станет проходить под окнами, о плевках под ноги и негромких проклятиях. Вы и не знаете, милые мои, сколь велика боль от презрения, особенно когда еще недавно ты был уважаемым человеком. А женщина, которая выдала инквизиторам сестру и ее малого сына, не вызовет одобрения соседей. Конечно, печально, что наибольшей угрозой для доносящих нам остается возможность раскрытия их личности.

Что же, мир несовершенен; а как было бы славно, если б всякий уважающий себя человек полагал сотрудничество со Святым Официумом поводом для гордости…

Не мог я также сдержаться от чувства отвращения к вдове Риксдорф. Когда бы стремилась она к справедливости, наставленная святыми заповедями веры и ведомая набожной тревогой! Так ведь нет, жаждала лишь мести тому, кто перед ней совершенно не провинился. Была жалким червем, и я мог ее, словно червя, растоптать. Но знал: было бы это не просто неправильно с точки зрения закона (на что я, конечно, не слишком-то обращал внимание), но оказалось бы слишком большой милостью для нее.

Господь же сотворил меня, чтобы я расточал не милость – лишь справедливость. Что я и старался делать в меру своих возможностей, преисполненный покорностию и страхом Божьим.

Молот ведьм

Судите других по справедливости и без страха. Но помните, каким судом судите – таким будете судимы; и какой мерою мерите, – такою и вам будут мерить[6].

Евангелие от Матфея

Меня пригласили на повешение, и было не отказаться, хотя, как понимаете, вашего нижайшего слугу не слишком веселят подобные развлечения. Такое зрелище годится для городской черни, но не для людей моего склада – тех, кто в муках ближнего своего видит лишь путь ко спасению, а не грешное развлеченье. Но бургграф Линде очень радовался новому эшафоту и новой виселице, и, кроме того, после должен был состояться пир. А еще я слышал, что обещали присутствие палача из Альтенбурга, златорукого таланта, который-де умел столь хитро завязать петлю на шее осужденного, что тот дергался в конвульсиях еще несколько часов.

– Устрашающий пример, мастер, – бургграф Линде вознес толстый палец с кольцом. – Я всегда говорил: нет ничего лучше устрашающего примера. Только это может научить голытьбу уважать закон.

– Наверняка вы правы, ваша милость, – ответил я вежливо и угостился напитком, который бургграф великодушно плеснул в мой бокал. – И какова же вина обреченного, если мне позволено будет полюбопытствовать?

Бургграф застыл с пальцем у щеки, а потом повернулся к своему помощнику, высокому дворянину с орлиным носом и лицом, напоминавшим лезвие топора.

– Шпрингер, а за что мы его, собственно, вешаем?

– Три изнасилования и убийства девиц из достойных семей, – подсказал дворянин.

– О, точно, – хлопнул в ладоши бургграф. – Насильники и убийцы нам не нужны. Хотя насчет девства тех изнасилованных я бы не поручился, – засмеялся он.

– Чем дольше живу, тем слабее моя память, – признался я смиренно. – Но разве наказание за изнасилование и убийство – не кастрация и четвертование, каковое из милости может быть заменено на ломание коленей?

– Вообще-то – да, – ответил Линде. – И я с удовлетворением отмечаю, дорогой мастер, что память у вас крепка, как и прежде. Но если бы мы его покалечили, как тогда палач продемонстрировал бы нам свой талант вздергивать на виселице?

– Несколько часов конвульсий – такого я не видел, – покачал головой Шпрингер. – Мне и верить неохота, что это возможно. А вы как полагаете, мастер?

Глядеть на конвульсии обреченного не казалось мне чрезвычайно интересным развлечением, но я понимал, что в провинции даже люди благородного происхождения и облеченные властью жаждут зрелищ.

– Полагаю, все дело в соответствующей подготовке, веревочном узле и в том, чтобы крайне аккуратно убрать подпорку. Если бы ваша милость, – обратился я к бургграфу, – приказали обустроить на эшафоте люк, даже самый умелый палач ничего не смог бы сделать, ибо падение с высоты мгновенно влечет за собой перелом шеи.

– Вот поэтому у нас и нет люка, – с удовлетворением засмеялся Линде, и его обвисшие щеки заколыхались.

Бургграфа Линде я знал уже много лет. А с тех пор, как я спас его родственницу от костра (притом – совершенно справедливо и в соответствии с законом, ибо была она облыжно обвинена соседями), – с тех пор бургграф одарял меня особой симпатией и, когда мне приходилось проезжать через Биарритц, которым он издавна правил, всегда тепло меня принимал. Линде был честным, искренним человеком с грубоватыми манерами и простыми вкусами. Но его туша и широкая усмешка на толстых губах обманули не одного человека. Бургграф правил Биарритцем железной рукою, а преступники здесь быстро заканчивали жизнь на виселице, эшафоте или гнили в глубоких подвалах под замком. Гнили, кстати, тоже недолго, ибо бургграф никогда не скрывал, что траты на содержание заключенных он полагает неправомерно расточительной графой в расходах городской казны.

«Никто никого не заставляет нарушать закон», – повторял он, и трудно было отказать ему в справедливости этих слов.

– До самого конца, сукин сын, не признавался, – просопел Шпрингер из-за спины бургграфа. – А потом палач взял и разложил инструменты…

– Признание, признание, – Линде взмахнул рукою. – Мастер Маддердин и сам знает, насколько слаб этот довод.

– Правда, – согласился я и отпил из бокала. Вино, на мой вкус, было несколько сладковатым. – Куда большее значение имеют показания свидетелей и вещественные доказательства, ибо, если допрашивающий захочет, пытаемый признается даже в том, что он – зеленый осел в оранжевую крапинку.

– Вот-вот! – Бургграф снова плеснул в ладони – но осторожно, поскольку ему мешали перстни. – Святая правда, мастер Маддердин. «Зеленый осел», – фыркнул он. – Уж вы как скажете…

Бургграф тяжело поднялся с кресла, ухватившись за обтянутый бархатом поручень.

– Эх, молодежь, – сказал, – хорошо вам. А мне бы немного поспать перед нынешним праздничком, ибо после обеда на меня всегда нападает охота вздремнуть.

– И это куда как хорошо для здоровья, – поддержал я его.

– Может, и хорошо, Мордимер, может, и хорошо, – вздохнул бургграф. – Но раньше я мог три дня пить, на четвертый ехал охотиться и возвращался со знатной добычей. А теперь? Бокал-другой винца – и меня тянет на боковую. – Он помахал нам рукою на прощание и колыхающейся утиной походочкой направился к дверям.

Я заметил, что на сиденье осталось мокрое пятно. Что же он, непроизвольно обмочился? Если да, то и вправду с ним не все ладно.

Шпрингер заметил мой взгляд.

– Болеет, – пояснил негромко, – а врачей считает карой Божьей. Может, хоть вы его переубедите, мастер? Даже пиявок не дает себе поставить, а ведь пиявки вытягивают дурную кровь.

Распространенное мнение о действенности лечения пиявками было изрядно преувеличенным, однако мне не приходилось слышать, чтобы таковое лечение хоть кому-то навредило. Понятное дело, если прибегать к нему с умом. Поэтому я лишь кивнул и пообещал:

– Постараюсь.

Шпрингер уселся на сухую часть кресла, покинутого бургграфом, и засмотрелся на дерево, что росло за каменной балюстрадой.

– Вы слыхали, что есть те, кто говорит, будто никто и ни при каких обстоятельствах не должен убивать другого человека? Верите, что когда-либо, через много-много веков, никого не будут казнить?

– Верю, – ответил я после короткого раздумья. – Но только в исключительных обстоятельствах, когда в крае или провинции будет не хватать работников. Некогда я путешествовал по имперскому пограничью, там местные судьи никого не приговаривают к смерти, только к рабству. Жизнь и труд людей в тех краях слишком ценны, чтобы бессмысленно их расточать. Но мы, – усмехнулся я, – пока можем себе это позволить. Таких вот людишек у нас еще предостаточно.

– Верно, предостаточно. Даже я бы сказал: изрядный урожай. Пригодилась бы, что ли, какая-никакая война или что…

– И вырезать их к песьей бабушке, – бросил я полушутя-полусерьезно и сплюнул за балюстраду.

– Говорят, император поведет армию на Палатинат, – сказал он. – Полагаете, это правда?

Ваш нижайший слуга не плавал в столь глубоких водах политики, но трудно было не знать, что молодой, едва-едва коронованный властитель грезит военной славой. А война с еретическим Палатинатом была чрезвычайно притягательна, поскольку, во-первых, принятая там вера была отвратительна, во-вторых, в тамошних богатых городах ожидала изрядная добыча. Но палатин Дюваррье не был ни глупцом, ни трусом: он превратил свои земли в одну большую крепость, вооружил и обучил городскую милицию… Пожалуй, только наши феодалы все еще не верили, что городская голытьба сумеет противостоять тяжеловооруженному рыцарству. Я же позволял себе иметь несколько отличное мнение по этому вопросу, но не спешил делиться им с окружающими.

– Кто знает? – ответил я. – Может, и вправду пришло время нести пламень истинной, святой веры…

– Ну-у… – произнес Шпрингер, и трудно было не услышать сомнение в его голосе.

Я мысленно усмехнулся. Советник Линде был рассудительным и опытным человеком. Ему было доподлинно известно, что пламень веры всегда связан с неудобствами и опасностью лишиться жизни. Особенно когда речь о том, чтобы поджечь тем пламенем владения кого-то вроде Дюваррье, не склонного к шуткам и слишком серьезно относящегося к еретической своей вере. В общем-то, в Палатинате тоже сжигали еретиков и ведьм, точно так же, как и у нас, только этим занимались не выученные инквизиторы, но ловцы ведьм. И сообщество сие, говоря откровенно, было чрезвычайно подлое.

– Если позволите, пойду подремлю часок, – сказал я, поднимаясь. – А то ведь, зная господина бургграфа, стоит поберечь силы для вечера.

Шпрингер лукаво рассмеялся.

– О, да. Будут сражения борцов и травля медведя псами. А еще нам споет сама Златовласая Рита – она как раз путешествует в Хез и задержалась в Биарритце на несколько ночей…

– Просветите меня, пожалуйста, – прервал я его.

– Златовласая Рита, – повторил он удивленно. – Вы не слышали, мастер? Баллады о прекрасной Изольде? Это ведь она – автор!

– Саму балладу я слышал. Но имя автора как-то выпало из памяти.

– Ну так будет повод с ней познакомиться, – подморгнул он заговорщицки. – А там есть на чем отдохнуть глазу. Да сами увидите.

* * *

Толпа собралась на площади еще с полудня, а городская стража охраняла подступы к эшафоту и виселице. Все больше жаждущих зрелища горожан приходилось отгонять палками, но толпа не была агрессивной – лишь преисполненной энтузиазма, подкрепленного немалым количеством вина и пива.

Шпрингер не погрешил против истины: Рита и вправду была прекрасна. И неудивительно, что прозывалась Златовласой: ее светлые густые косы, сейчас умело уложенные, спадали почти до пояса. Одета она была в зеленое шелковое платье с высоким воротом, а в ложбинке меж высокими грудьми блестел скромный кулон с небольшим рубином. Рита была очень высока, почти с меня ростом, но – вот странно – производила впечатление хрупкой и изящной. На алебастрово-светлом лице – глаза цвета хмурого неба. Смотрели они умно и внимательно. Наверняка Рита была шпионкой, и, принимая во внимание ее красоту, шпионкой умелой. Мне вот только было интересно, задержалась ли она в Биарритце случайно или исполняла здесь некую миссию. Впрочем, скорее – первое, поскольку непросто было вообразить, что сей город для кого-то столь важен, чтобы посылать сюда эту сияющую красу. А кому служила? Бог мой, да наверняка любому, кто мог хорошо заплатить.

Бургграф лично выложил для нее сиденье шелковыми подушками и придержал под локоток, когда усаживалась. Рита лучисто усмехнулась ему. И нужно признать, улыбка ее была прекрасной, под стать ей самой, зубы же – белыми и ровнехонькими.

– Начинаем, – хлопнул в ладони Линде и подал знак трубачам.

Тревожный звук труб заставил толпу притихнуть. Помощник палача сорвал темную ткань, что до поры скрывала осужденного. Чернь завыла, а стражники у помоста сомкнули ряды.

Преступник поднялся с досок эшафота. Был он высоким плечистым мужчиной со смуглым лицом и седоватыми длинными волосами. Сейчас из одежды на нем оставался лишь серый покаянный мешок с отверстиями для рук и головы.

– Достойный бургграф и вы, благородные горожане, – громко произнес преступник, поскольку имел право последнего слова. – Я весьма сожалею вместе со всеми вами о смерти трех женщин из Биарритца…

Его прервал неблагосклонный вой толпы, а рядом с виском пролетел камень. Но от следующего преступник не сумел уклониться, получил удар в лоб и пал на колени, протягивая руки к людям, словно моля о милостыне. Один из солдат тотчас подскочил и заслонил его щитом. Стражники начали проталкиваться к негодяю, кинувшему камень. Часть людей кричала, чтобы убегал, кое-кто пытался его схватить, а все вместе это вызвало замешательство и суматоху.

Бургграф фыркнул, в раздражении разводя руки:

– Вот всегда так, – пожаловался. – И не лучше ли было сделать все в спокойствии, смирно и с уважением? Как думаете, мастер?

– Наверняка лучше, – засмеялся я. – Но толпа – лишь толпа. Сейчас успокоится.

Ведь люди дожидались зрелища, а всякое замешательство оттягивало финальное развлечение.

– «Мастер»? – переспросила Рита, склоняясь ко мне. – А можно ль спросить, отчего уважаемый бургграф вас так называет?

Вопрос был по существу, ибо в Биарритце я не носил официальной одежды – черного кафтана с вышитым на нем серебряным сломанным распятием, – но одевался как обычный мещанин.

– Так ведь Мордимер суть мастер веры и справедливости, знаток человеческих сомнений, – ответил вместо меня бургграф с избыточным, как на мой вкус, пафосом.

Я склонил голову:

– Всего лишь покорный слуга Господа.

– Ин-кви-зи-тор, – догадалась Рита. – Но ведь вы в Биарритце не по службе, верно?

– Боже упаси, – снова отозвался бургграф. – Он мой друг и милый сердцу гость.

Я снова склонил голову и ответил:

– Это честь для меня, ваша милость.

Тем временем толпа уже успокоилась, а негодяя, который кидал камни, схватили и оттащили в сторону. Насколько я знал бургграфа, будет он столь сурово наказан, что после дважды подумает, прежде чем снова нарушать порядок.

Осужденный поднялся с колен. Лицо его было в крови – он пытался стереть ее рукою, но кровь все текла из рассеченного лба.

– Бог свидетель, я не виновен в тех преступлениях, – крикнул он. – Смилуйтесь, господин бургграф, во имя Божье. Смилуйтесь! – протянул руки к ложе, в которой мы сидели.

Бургграф оперся о поручни кресла и с трудом поднялся на ноги.

– Верши свою повинность, пыточный мастер, – произнес он установленную формулу, будто и не слышал мольбы осужденного.

Обрадованная толпа завыла, а осужденный снова пал на колени и спрятал лицо в ладонях. Меж пальцев текли ручейки крови. Помощники палача взяли его под руки и подвели к самой петле. Да только на помосте все еще не было палача!

– Теперь смотрите, – сказал бургграф довольным тоном.

Снова зазвучали трубы, доски эшафота раздвинулись, и наверх выехал палач в кроваво-красной рубахе. Толпа, ошеломленная, удивленная и обрадованная неожиданным явлением, завыла во все горло. Раздались стук каблуков и свист.

– Поздравляю, бургграф, – сказал я. – Чрезвычайно достойный эффект.

Линде аж засветился и глянул на Риту, проверяя, благосклонно ли та отнеслась к действу, но прекрасная певица сидела с милой, отрешенной улыбкой.

Палач из Альтенбурга не был – что еще сильнее удивило присутствующих – в капюшоне, закрывавшем лицо. Видно, мало заботился об анонимности, а может, любил, когда дивились его красоте. Ибо, хоть ваш нижайший слуга и не знаток мужских статей, но подозревал, что палач по нраву женской половине общества. Его светлые волосы развевались на ветру, а на лице застыло выражение воодушевления. Полагаю, он мог бы добиться успеха как модель для скульптора или художника, но выбрал иной путь. И казалось мне, что не слишком долго будет по нему идти, ведь анонимность палачей не чья-то прихоть, но – защита от мести семей и друзей пытаемых да казненных.

Палач подошел к преступнику, положил руку ему на плечо и что-то прошептал в самое ухо. Скорее всего, просил о прощении, как и следует, согласно обычаю, но осужденный лишь тряхнул головой в немом протесте. Возмущенная толпа враждебно загудела. Палач развел руками и усмехнулся. Это несколько испортило эффект, поскольку даже с такого расстояния я заметил, что зубы у него неровные и почерневшие, с дырой на месте левого верхнего резца.

На эшафот взобрался худой монах с выбритой тонзурой и оперся на плечи осужденного. Я видел, что молится, поскольку губы его беззвучно шевелились. Потом монах перекрестил преступника и сошел с помоста.

Помощники связали осужденному руки за спиной, после чего приволокли к петле низкий широкий табурет и помогли преступнику на него встать. Тот, казалось, окончательно смирился с судьбой, но помощники палача были явно начеку. По прежнему опыту наверняка знали, что человек перед лицом смерти способен проявить неожиданное и сильное сопротивление. А кажущаяся пассивность – превратиться в отчаянную, безумную ярость.

Однако сейчас ничего не сулило сложностей. Осужденный позволил накинуть себе на шею петлю (палач скрупулезно изучил веревку, едва ли не с лаской дотрагиваясь до каждого волоконца) – и стоял теперь, готовый ко всему, с головой, откинутой назад.

– Готов поспорить, что он умрет до заката, – сказал Шпрингер.

– Принимаю, – сразу отозвался полноватый мужчина в вышитом золотом кафтане, который сидел за нашими спинами. – Тридцать крон?

– Да пусть будет пятьдесят, – ответил Шпрингер.

– Тогда и я войду на пятьдесят, – тихо сказал высокий дворянин, сидевший за два кресла от прекрасной Риты. – Я видел этого палача в Альтенбурге, господин Шпрингер, и могу поручиться: вы только что потеряли деньги.

– Всяко случается, – глубокомысленно изрек советник бургграфа. – И не всегда, как хочется.

– А вы, мастер, – спросила меня Рита. – Не воспользуетесь вашим богатым профессиональным опытом, чтобы сказать нам о способностях коллеги? Умело его повесит или нет? Осужденный будет дрыгать ногами до заката или испустит дух раньше?

Очевидно, сравнением с палачом она хотела меня оскорбить, но ваш нижайший слуга и не такое о себе слыхал – и не из таких уст. Вокруг нас установилось смущенное молчание, но я лишь усмехнулся снисходительно.

– Судьба этого человека – в руках Господа, – ответил я. – А сколь долго будет умирать, никакого значения не имеет, коль сравнить со временем адских мук, которые претерпит – как и всякий грешник, что осмелился нарушать земные или небесные законы.

У бургграфа внезапно случился приступ кашля, и Шпрингер похлопал его по спине.

– Хорошо сказано, мастер Маддердин, – сказал Линде, успокоившись.

– Полагаю, вы просто не знаете, – снисходительно сказала певица и отвернулась в сторону высокого шляхтича, что глядел на нее, приоткрыв рот.

Я же внимательно следил за золотыми руками альтенбургского самородка. Полагаю, у него была специально выделанная веревка, однако ее одной не хватило бы для удивительного повешения, которое было нам обещано. А значит, почти наверняка он постарался бы, чтобы петля не затянулась на шее осужденного, но захлестнула его подбородок.

Трубы взревели снова, а палач с размаха вышиб табурет из-под ног преступника. Но одновременно и придержал того под локоть, чтобы не слишком резко повис в петле – иначе сломал бы себе шею и тем самым лишил всех зрелища. Движение палача было молниеносным, столь же быстро он и отдернул ладонь, но я ясно видел его жест.

В этом и заключался очередной трюк. Преступник хрипел, багровел лицом, дрыгал ногами, слюна стекала у него из уголков рта. Обмочился – публика ответила ревом, полным восхищения.

– Правда ли, что мужское естество твердеет во время повешения, а из семени, если оно падает на землю, вырастает магический корень мандрагоры? – поинтересовалась Рита.

Я заметил, что она вглядывается в конвульсии осужденного с нездоровым любопытством: глаза ее расширились. Некогда мы с братьями-инквизиторами задумывались, отчего среди палачей нет женщин, и решили, что по двум причинам. Во-первых, большинство из них не сумели бы мучить и умерщвлять своих близких. Но вторая причина куда интересней. Мы знали, что оставшееся меньшинство – из тех, кто справился бы с этим заданием, – открыло бы для себя в пытках отвратительное наслаждение, граничащее с сексуальным экстазом. А это плохо сказалось бы на деле, которым следует заниматься с отстраненным профессионализмом.

– Если хотите убедиться, наш уважаемый хозяин позволит вам проверить, куда подевалось семя этого человека, – сказал я.

Сидевший подле певицы дворянин подскочил как ошпаренный.

– Не забывайтесь! – рявкнул обвиняющим тоном. – Будьте-ка повежливее с дамой!

– Я не слишком вежливый человек, – ответил я, глядя ему в глаза, и он отвел взгляд, будто обжегся.

Рита уже открыла рот, чтобы ответить на мой выпад (и слова ее наверняка меня бы не порадовали), как вдруг случилось нечто – и это позволило нам надолго забыть о недостойной внимания дискуссии. Ибо стряслось то, что не часто случается во время экзекуций и вообще не должно бы происходить, если за дело берется человек столь опытный, как палач из Альтенбурга. Веревка порвалась, и осужденный с грохотом рухнул на доски эшафота. Кланявшийся публике палач замер, а потом обернулся к виселице с выражением почти комичного недоверия на лице. И оное недоверие не давало повода подозревать его в специально подрезанной веревке. Слишком уж ценил он свое доброе имя и слишком был честолюбив, чтобы даже щедрая награда могла склонить его к обману.

– Ну и дела, – произнес бесцветным голосом Шпрингер, но его слова, пожалуй, услыхал лишь я, поскольку крики толпы заглушили все остальное.

Тем не менее трудно было не согласиться с этим предельно лапидарным описанием ситуации. Бургграф раскашлялся и покраснел так, будто его вот-вот хватит апоплексический удар, а Рита хлопнула в ладоши.

– Невиновен! – крикнули из толпы. – Он невиновен!

– Такова воля Божья! – проорал кто-то еще.

В чем именно состоит воля Божья – о том судить не народу, и все же ситуация была очень интересной. Бургграф наконец откашлялся и теперь большими глотками пил вино, а красная жидкость стекала ему на подбородок. Отдав бокал своему слуге, он повернулся к вашему покорному.

– И что мне делать?

Я только развел руками, поскольку это было не мое дело.

– Пусть вешают снова! – радостно воскликнула Рита, а Шпрингер, услышав ее слова, зашипел.

– Так нельзя, – сказал он негромко.

Толпа явно разделилась во мнениях. Одни жаждали продолжения экзекуции, другие кричали, что осужденный, очевидно, невиновен или же Бог простил ему грехи. Слышал я и насмешливые выкрики в адрес палача. Златорукий самородок тоже их услышал, и лицо его покрыл румянец. Понятное дело: произошедшее было для него будто пощечина. Он принялся оживленно дискутировать с помощниками и на одного даже замахнулся, но, услыхав смех черни, отдернул ладонь. Встал на краю эшафота, глядя в нашу сторону.

Как и все, знал, что теперь все зависит от бургграфа.

– Но я ведь не могу отпустить преступника, Мордимер, – шепнул Линде, а потом встал с кресла. Поднял ладонь в знак того, что хочет говорить.

Толпа стихла, все в напряжении ожидали слов бургграфа.

– Уважаемые мещане! – крикнул Линде. – Нам повезло, поскольку с нами здесь присутствует знаток законов и обычаев, достойный мастер Инквизиториума в Хез-хезроне, лицензированный инквизитор Его Преосвященства епископа. Он скажет нам, как следует поступить, чтобы остаться в согласии с законом и обычаем.

Я был взбешен. Нечеловечески взбешен выходкой Линде, который пытался втянуть меня во весь этот цирк. Но, поскольку бургграф указывал на меня, встал; я видел злобную усмешку на губах Риты.

– Закон и обычай – святы, – сказал я громко. – А в этом случае обычай недвусмысленно заявляет: осужденный может быть освобожден, если судья, который его осудил, возьмет назад свое обвинение. Если же, напротив, будет требовать смерти, экзекуцию следует повторить. И вспомните, о чем говорит Писание: «Ибо мы не сильны против истины, но сильны за истину»[7].

После чего я снова сел.

– Весьма благодарен вам, мастер, – сказал с чувством бургграф, – за ясное и простое изложение сути закона.

Мне тоже показалось, что все изложено просто и ясно, но теперь снова наступило время Линде. Неужто он и вправду был настолько глуп, чтобы предположить, будто я окажусь идиотом и подставлюсь вместо него? В наши времена никто и не взглянет на девиц, бросающих преступникам на эшафоте белые платки[8] (ведь оную девицу за пару монет можно нанять в любом борделе), но порвавшаяся веревка – совсем другое дело. Редчайший случай, который всегда вызывает пересуды о чуде и о знаке Божьей воли. Хотя, как полагал ваш нижайший слуга, даже если бы половина случаев, кои плебс именовал чудесами, были таковыми на самом деле, Господь Бог наш Всемогущий не успевал бы заниматься ничем, кроме как сотворением оных чудес.

– Может, это чудо? – спросил Шпрингер, будто подслушав мои мысли.

– Чудо – то, что солнце встает утром и заходит вечером. Чудо случается ежедневно во время святой мессы, – ответил я. – Но не спешите называть чудом нечто, что может оказаться лишь случайностью.

– А разве не Господь управляет случайностями? – быстро спросила Рита.

– Господь управляет всем, – ответил я, склонившись к ней. – Но подумайте: даже если Он приказал веревке оборваться, то этому может быть много объяснений. Скажем, это случилось, чтобы мы, вопреки всему, покорно исполняли закон, согласно с Писанием: «Любите справедливость, судьи земли»[9]. Разве сие Божье повеление не важнее достойного сожаления случая с оборванной веревкой? Разве нельзя предположить, что Господь именно так проверяет нашу веру в справедливость и следит за тем, сумеем ли мы ее защитить?

– Значит, повесить его? – спросил понуро бургграф.

– А если, – ответил я, – Бог дает знак: «Сей человек невиновен»? Или даже так: «Сей человек виновен, однако же Я предназначил его для высшей цели и хочу, чтобы жил он во Славу Мою»?

– Вы, мастер, меня удивляете, – сказал бургграф, минуту помолчав.

Я даже не улыбнулся. Он почувствовал лишь привкус того, с чем нам, инквизиторам, приходится иметь дело ежедневно. Притом – чрезвычайно ясно понимая, что никогда не угадаем мы Божьих помыслов. Ну что же, мой Ангел когда-то сказал: все мы виновны, и вопрос лишь во времени наказания и в его величине. И я истово надеялся, что мое время наступит не скоро, а наказание окажется не столь уж суровым. Но помните, что вину можно отыскать в любой мысли, в любом поступке, в любом начинании.

– Выходит, один к двум, что выбор будет верен? – спросил Шпрингер.

«А если один к одному, что – окажется плох?» – хотел я сказать ему, но сдержался. Не был склонен вести теологические споры, сознавая к тому же, что Господь сотворил меня не в качестве мозга, но лишь орудия. Я только осмеливался питать надежду, что сим послужу его планам.

– Вешайте! – крикнула пискляво Рита, и бургграф вздрогнул, будто в него воткнули иглу.

Встал, поднял руку, и на площади снова воцарилась тишина.

– Уважаемые горожане, – сказал. – Прозрите умом и сердцем: сумел бы я объяснить такое вот семьям погибших? Чем бы оправдал свою милость перед отцами, братьями и матерями тех несчастных девиц? Что сказали бы они, увидав, как преступник свободно разгуливает под солнцем? Так пусть же свершится закон, – возвысил он голос. – Вешайте!

Златорукий альтенбургский самородок просиял. Он получил возможность исправить впечатление от неудавшейся экзекуции и надеялся, что ошибку ему простят. Кивнул помощникам: те подхватили осужденного под руки. Конечно, пришлось сменить веревку, и это заняло некоторое время. Палач проверил ее с еще большим тщанием, чем в прошлый раз. Каждое волоконце осматривал столь внимательно и столь истово, будто ласкал любимую.

И все же – вы ведь уже не удивитесь, милые мои? – веревка оборвалась снова. Еще быстрее, чем в прошлый раз. Палач, пораженный, так и сел на эшафоте и спрятал лицо в ладонях, а по площади разлилась испуганная тишина, которую нарушали лишь хрип и кашель лежавшего навзничь несостоявшегося висельника.

– Опаньки, – сказал Шпрингер и, кажется, испугался собственного голоса, потому как быстро опустил голову.

Слова эти очень точно описывали случившееся. Мне хотелось смеяться, и вместе с тем я был удивлен, ибо впервые стал свидетелем столь необычного происшествия во время казни. Не было и следа обмана. Преступник из Биарритца обладал проклятущим, огромным, небывалым везением. Или же здесь случилось чудо.

Только, видите ли, нужно было еще разобраться, кто подавал сей чудесный знак. А все могло оказаться не таким уж простым: известно ведь, сколь велика сила Зла и к каким изобретательным коварствам прибегает Сатана, чтобы смутить сердца набожных агнцев.

– Сие Перст Божий![10] – выкрикнул кто-то из толпы слова Писания.

Несколько человек, главным образом из тех, что стояли перед эшафотом, пали на колени и принялись молиться вслух. Бабища в цветном платке пищала тонким отчаянным голосом, воздев руки. Некий старец громко клялся более не грешить. Учитывая возраст и внешний вид клянущегося, не думаю, что обещание было бы трудно сдержать. Между тем дело принимало скверный оборот. Мне была хорошо видна группка людей, ошеломленных и стоявших в понуром молчании. Я догадывался, что это – семьи убитых девушек. Среди них – несколько крепких мужчин, и я был уверен, что все они вооружены. На площади теперь запросто могло дойти до кровопролития, и тогда ничто не удержало бы мещан от попытки устроить в городе беспорядки.

«Вот же зрелище организовал себе бургграф», – подумал я злорадно, но при этом и обеспокоенно. Особенно учитывая, что Шпрингер наконец опомнился и нервно подозвал офицеров стражи. Я также заметил, что арбалетчики на стенах теперь целились в толпу. Нужно было что-то предпринять, ибо бездействие властей могло подтолкнуть людей к бунту. Но Линде лишь глупо пялился на происходившее, и я не думал, будто он способен что-либо предпринять. Поэтому вашему покорному слуге пришлось взять дело в свои руки. Вопреки сильнейшему желанию оставаться в тени и обойтись без участия в достойном сожаления балагане – я встал.

Но не успел даже рта раскрыть, как раздался крик Риты:

– Здесь Зло! – завопила она пронзительным голосом, от которого и зеркало бы треснуло. – Не дайте ему победить, честной народ! Глядите! – подняла руку, и закатное солнце засияло меж ее белыми пальцами. – Дьявол сошел меж нас и оборвал когтями веревку. Не чуете разве смрада серы?!

Толпа неуверенно загудела, а некоторые из коленопреклоненных даже поднялись на ноги, нервно оглядываясь, словно дьявол мог в любой миг предстать пред ними в столпе серного дыма.

– Видел дьявола! – рыкнул мужчина, что стоял подле группки хмурых горожан. – Оборвал веревку и улетел в небо!

– И я видел! – быстро смекнул, что к чему, его товарищ.

– Молитесь! – Я скривился, поскольку Рита стояла недалеко от меня: думал, что моя барабанная перепонка попросту лопнет. – Отче наш, сущий на небесах…

И, о чудо, толпа сперва неохотно, но подхватила молитву. В голосе певицы было нечто захватывающее, а ее высокая, светлая фигурка, перегнувшаяся через балюстраду ложи, не могла не впечатлить толпу. Группка хмурых мужчин громко и с чувством повторяла слова молитвы вслед за Ритой. Особенно же громко они вопили: «..и дай нам силу не простить обидчиков наших».

Судьба осужденного с этого мига была предрешена, а я присмотрелся к Златовласой с интересом, не лишенным уважения.

* * *

Прием был шумным, еда и питье – превосходными. Как можете догадаться, милые мои, главной темой разговоров стал невероятный случай двукратного обрыва веревки на виселице. Бургграф справедливо решил не платить палачу ни грошика, а златорукий талант из Альтенбурга (хотя не знаю, будут ли его звать так после посещения Биарритца) о гонораре – куда как предусмотрительно! – даже не заикнулся. В конце концов, подвалы замка Линде были глубоки, а сам Линде – наверняка не расположен к шуткам и не спустил бы подобного неуважения.

Златовласая Рита получила от бургграфа корзину лучших роз из садов Биарритца и была поселена в покоях, достойных королевы. И я был уверен, что этими авансами бургграф не ограничится, а певица покинет город с ценными подарками. Которые, скажем честно, заработала, ибо все верили, что именно она предотвратила бунт.

Ваш нижайший слуга тоже был ей благодарен, поскольку в ином случае, чтобы успокоить толпу, пришлось бы мне брать на себя власть от имени Инквизиториума. А мы, люди смиренного сердца, предпочитаем оставаться в тени.

Третья попытка казни прошла намного удачней. Палач не стал развлекаться утонченными играми, он сильно дернул осужденного за ноги, ломая ему шею. Я даже думать не хотел, что случилось бы, оборвись веревка в третий раз, но Божья милость не оставила Биарритц.

Обрадованный бургграф приказал выпустить из подземелий нескольких преступников, оставив их даже без вразумляющего знакомства с плетью, но мне было интересно другое: отчего Рита решила настроить толпу против осужденного? Отчего кричала о присутствии Зла, хотя могла спасти преступнику жизнь, крикнув, что видит Ангела?

Впрочем, с точки зрения чистоты веры и то и другое было куда как подозрительным, и будь я бездушным служакою, мог бы уже сейчас вести официальное расследование. И был уверен, что многие братья-инквизиторы не преминули бы воспользоваться такой оказией.

– Благодарю вас, – сказал я, когда во время приема оказался поблизости от певицы. – Достойные удивления самообладание, ясность ума и необычная сила голоса. – Я уважительно приподнял бокал.

Она слегка усмехнулась. Глаза ее блестели, а щеки раскраснелись от вина.

– И слабая женщина может для чего-то пригодиться, мастер Маддердин.

– Как видно, не столь уж слабая – ибо кто еще сможет сказать о себе, что сохранил мир в целом городе и сберег множество человеческих жизней? – спросил я вежливо.

Она улыбнулась шире, чрезвычайно довольная собою. Как видно, потешить ее тщеславие было легко.

Подошла ближе, и я ощутил тяжелый запах ее духов.

– Я заметила, что вы тоже поднялись тогда, мастер. Не будет ли невежливым спросить вас, что собирались предпринять?

Она стояла ко мне боком, и я видел ее прелестное личико и смелый абрис груди. Но ваш нижайший слуга обучен открывать скрытое и добираться до сути, не позволяя смутить себя фальшивой видимостью. Поэтому я мысленно усмехнулся, размышляя над тщеславием женщин, вслух же сказал:

– Я собирался принять власть в городе от имени Святого Официума.

– Вы обладаете таким правом? – Ее глаза блеснули.

– Не осмелился бы никогда прибегнуть к нему без весомой причины, – ответил я ей серьезно.

– Вы один, без стражи, без войска… – она явно не могла поверить.

– Такова уж сила Господа, которую обрел Он, сходя с Распятия Своей муки и неся врагам пламя и железо, – сказал я и, по крайней мере, не согрешил против истины, поскольку уже само именование «инквизитор» для многих звучало словно тревожный набат.

Разговор наш прервал молодой, захмелевший дворянчик, который бесцеремонно отодвинул меня и начал славить красоту и мудрость Риты.

– Позвольте представить вам, – ласково прервала она его, – мастера Мордимера Маддердина, инквизитора из Хеза.

Молодой дворянчик побледнел, пробормотал извинения и постарался быстро затеряться в толпе. Я усмехнулся, а певица пренебрежительно надула губки.

– Что за трус, – сказала она.

– А позволите ль задать вам вопрос?

Она смотрела на меня некоторое время, а потом кивнула проходившему мимо юноше.

– Не наполните мой бокал? – попросила с чарующей улыбкой.

Юноша покраснел, словно девица, и почти вырвал бокал из рук Риты.

– Может быть, – ответила мне. – Все будет зависеть от вопроса.

– Зачем вы обрекли его на смерть? Столь же легко вы могли бы спасти ему жизнь.

Она рассмеялась.

– А я уже думала, мастер, что вы пожелаете выпытать у меня мои сладчайшие секреты и мрачнейшие тайны, – сказала, обмахиваясь шелковым платочком. – Я в вас ошиблась!

– Прошу прощения, – склонил я голову.

– Благородная госпожа, – юноша с бокалом появился подле Риты. – Позвольте…

Она приняла бокал из его рук и вновь одарила усмешкой.

– Когда начнутся танцы, не пожелаете ль вы… – начал юноша, пламенея румянцем.

– Простите, – прервала его Рита вежливо, но твердо. – Я сейчас говорю о весьма важных делах с уважаемым мастером Инквизиториума.

Юноша глянул на меня скорее с завистью, чем со страхом, потом глубоко поклонился Рите и отошел не разгибаясь, спиной вперед.

– Позволю, однако, надеяться… – пробормотал на прощание.

Она кивнула, а затем снова повернулась ко мне.

– Даже странно, что вы не додумались до этого сами. Я сделала это по крайней мере по трем причинам.

– Благодарность бургграфа, ибо освобождение осужденного, было ли чудом или нет, серьезно повредило бы его престижу. Благодарность родственников убитых, а значит – жителей Биарритца, – сказал я. – Но третьей причины я не знаю.

– Благодарность. Хорошее слово, – Рита улыбнулась обезоруживающе. – Подумайте, что бы я получила, спаси его жизнь? Гнев одних, проблемы для других, конфликты и даже, как знать, кровопролитие? А был он человеком, никому не известным. Приблудой.

– Осталась третья причина, – сказал я, лениво размышляя, во сколько звонких крон была оценена благодарность родственников убитых девушек.

– Пусть останется моей сладкой тайной. Без обид, мастер.

– Конечно, без обид. Каждый имеет право на тайны.

– Именно, – вежливо кивнула она мне и умело смешалась с толпой.

Тотчас вокруг нее выстроились обожатели, а мужские взгляды только что не срывали с нее платье, непрестанно ловя малейшее движение выдающегося бюста Риты. Я усмехнулся собственным мыслям и протолкался к Шпрингеру, который как раз давал некие поручения мажордому.

– Сейчас начнутся бои, – сказал он мне. – Будете ставить, мастер Маддердин?

Я пожал плечами.

– Даже не видел бойцов. Но как знать…

– Искренне советую ставить на Руфуса, – он понизил голос. – У этого человека копыто вместо кулака.

В пиршественном зале уже подготовили арену, на которой должны были выступать бойцы. Большую, шагов в пятнадцать шириной, а это значило, что бойцы смогут проявить несколько больше умений и мастерства, чем если бы просто принялись охаживать друг друга кулаками до тех пор, пока один из бойцов не упадет.

Бургграф Линде сидел неподалеку от арены в высоком кресле и поглощал жирного каплуна. Заметил мой взгляд и помахал рукою. Я же вежливо поклонился, но не стал подходить. И так вокруг крутилось слишком много народу, а Линде больше внимания посвящал некоей черноволосой красотке в кармазиновом платье, очарование которой едва не затмевало неотразимость Риты.

– Идут! – крикнули рядом.

Отворились двери, и в комнату вошел мощный рыжеволосый и рыжебородый мужчина с татуированным, блестящим от масел телом.

– Аааарггх! – заревел он басом, вскидывая над головой руки. – И где же, о бургграф, тот, кого я нынче убью?

Линде широко усмехнулся и помахал, давая великану знак выйти на арену.

– Руфус, – пояснил Шпрингер с уважением в голосе. – Мощный бугай, а?

И точно. В бойце было где-то семь стоп роста, тело же его казалось узлом мышц. Предплечья толщиной с мою ногу. Но, видите ли, милые мои, ваш нижайший слуга справлялся и не с такими великанами. Ибо в драке двух людей не все зависит от веса, роста или силы, многое – от быстроты и ловкости. Ну и разного рода специальных умений – например, знания, куда бить, чтобы противник потерял сознание, дыхание или – чтобы причинить ему сильнейшую боль. Не говоря уже о том, что во время простой драки нет никакой необходимости соблюдать правила и можно, например, сыпануть противнику в глаза шерскеном. А человек, с которым поступили таким вот образом, думает лишь о том, чтобы тереть, тереть и тереть ужасно горящие глаза. Вот только, если вотрет себе шерскен под веки, последнее, что увидит, будут собственные пальцы.

Руфус встал на арене и напрягся, красуясь своей мускулатурой перед толпящимися вокруг гостями бургграфа. Однако миг спустя вниманием людей завладел человек, который вошел в комнату вторым. Этот тоже был полуобнажен и тоже умащен маслами, но мощью и фигурой не мог сравниться с Руфусом. Были у него черные, коротко подстриженные волосы и отвратительный шрам от правого глаза до левого уголка рта. Правда, не настолько отвратительный, как у моего приятеля Курноса, – но все равно впечатление производил.

– Финнеас. Опасный человек, – покачал головой Шпрингер.

– Опасным был тот, кто так его разукрасил, – сказал я.

Когда второй из бойцов шел к арене, я решил, что исход этого боя не настолько предсказуем, как могло бы показаться. Руфус, конечно, намного сильнее, но у Финнеаса легкая походка и внимательный взгляд. И сразу видно, что он – не любитель. Мускулы не настолько поразительны, как у Руфуса, но я был уверен: оказаться в объятиях этого человека столь же приятно, как и в тисках.

– И что же? Ставите? – спросил Шпрингер.

– Сто на Финнеаса?

– Принимаю с величайшей охотой, – засмеялся Шпрингер. – И, похоже, нынче – мой счастливый день.

Бойцы встали в противоположных углах арены, а человек из дворовых бургграфа начал возвышенное и неимоверно нудное представление. Все для того, чтобы гости успели сделать ставки.

Потом на арену выскочил судья и заявил:

– Нельзя кусаться. Нельзя выдавливать глаза. Кто попросит о милости, тот должен ее получить, но проиграет бой.

– Аааргх! – снова прорычал Руфус, что, вероятно, означало: «О милости просить не стану».

– Начинаем, во имя Господа, – сказал судья и быстро соскочил с арены, поскольку едва успел проговорить он это свое «Господа», как кулак Финнеаса молниеносно ударил и Руфус получил прямо в нос.

Руфус отступил на шаг, потряхивая головой, словно удивлялся, – благодаря чему Финнеас успел еще дважды его достать, сломав при этом нос. Руфус кинулся вперед всем телом и провел удар, после которого голова противника наверняка слетела бы с плеч. Если бы, понятное дело, удар достиг цели. А он не достиг, поскольку Финнеас плавно отскочил и с полуоборота ударил Руфуса ногой под колено. Удар был настолько сильным, что обычный человек тотчас оказался бы со сломанной ногой, но, как видно, Руфус не был обычным человеком.

Собравшиеся в зале гости орали и давали советы обоим противникам, а самые увлеченные даже размахивали руками, изображая удары. Впрочем, сам бой ничем не отличался от обычных. Ну, разве что классом противников. Из общего шума выделялся громкий голос бургграфа, который рычал с покрасневшим лицом: «Сделай его! Сделай!» – но мне было трудно уразуметь, за кого он болеет (и на кого поставил деньги).

Тем временем Финнеас недостаточно быстро уклонился от удара Руфуса, и тот наконец-то попал, превратив нос противника в красное месиво. Что хуже, удар настолько помутил сознание Финнеаса, что тот не сумел уйти от мощного крюка в левое ухо. Отлетел назад, и тогда Руфус с разбега, всем телом, прыгнул и свалил его на землю. Финнеас ударился головой о доски арены – и бой на этом закончился.

– Ха! Я ведь говорил, что нынче мой счастливый день! – радостно прокричал мне Шпрингер.

Я повернулся к бургграфу…

И сказал:

– Видимо, нет.

* * *

Конечно, вызвали медиков, но пока те вбежали в зал, Линде уже был мертв. Лежал с красным, потным, набрякшим лицом, раскинув руки, а вокруг него толпились гости. Что ж, наверняка им будет о чем рассказать. Необычная казнь, интересный, пусть и быстро завершившийся бой, а потом смерть хозяина вечера… О, да, здесь хватит разговоров на долгие зимние вечера.

Я стоял у стены, рядом с мраморным портиком, и не собирался смешиваться с толпой. Линде уже не помочь, а глазеть на труп было без толку, особенно учитывая, что я повидал их больше, чем хотел, – по крайней мере, побольше, чем все в комнате, вместе взятые.

Конечно, я жалел о том, что случилось с Линде, потому что тот был честным человеком, но трудно было не увидеть связи между его внезапной смертью и нездоровым образом жизни.

– Диета и прогулки на свежем воздухе, вот что нужно человеку, – пробормотал я сам себе и отпил глоток вина, которое, о чудо, ринувшаяся к мертвому бургграфу толпа ухитрилась не разлить.

– Вы что-то сказали, мастер? – спросила Рита.

Ха! Я даже не заметил, как она подошла, а это означало, что смерть Линде все же вывела меня из равновесия сильнее, чем я полагал.

– Я молился, – объяснил я совершенно серьезно. – Чтобы Господь на небесах принял бургграфа в Свою Славу.

– Я так и подумала… – (Что это, ирония?) – Не удивительно ли наблюдать за столь необычной метаморфозой? – Рита быстро глянула на меня, словно проверяя, понял ли я последнее слово. – Той, что превращает чувствующее и мыслящее существо в кусок холодного, бездушного мяса, в котором жизни не больше, чем в камнях, на которых он лежит, – добавила Рита, и если этим словам суждено было стать эпитафией для бургграфа, то она не показалась мне достойной его.

– Естественный порядок вещей, – ответил я, слегка пожав плечами. – Ибо прах ты и в прах возвратишься[11].

И когда произнес эти слова, я услышал звон стекла. Изукрашенный витраж лопнул и разлетелся на десятки осколков, а по полу комнаты покатился завернутый в бурую тряпку камень. Десятки глаз всматривались в камень так, словно он мог снова взлететь и наброситься на них.

Наконец некий дворянин подошел и осторожно взял его. На тряпице было что-то накорябано красными чернилами или кровью, однако с такого расстояния я не мог различить ни буквы. Пошел к дворянину, но тот уже успел зачесть вслух с удивлением в голосе.

– «Этот был первым». – Он обвел взглядом толпу. – «Этот был первым», – повторил громче.

– Осторожно, сейчас может влететь еще один! – крикнул кто-то, и гости бургграфа начали пятиться от окна.

– Этот камень был первым? – спросила Рита, снова стоявшая рядом со мной. – Об этом речь, да?

Я рассмеялся.

– Бургграф, – пояснил ласково. – Первым был бургграф Линде. А теперь наступило время для остальных виновных в смерти нашего преступника.

Я искоса глядел на Риту и заметил, как ее светлое лицо стало мертвенно-бледным.

– Нет, – сказала она ошеломленно. – Не думаю, что и вправду… Это ведь… нонсенс.

– Увидим. Если будут следующие жертвы, окажется, что я прав.

Я слегка поклонился ей и пошел взглянуть на камень с запиской. Рита осталась там, где стояла, словно ноги ее вросли в пол.

Не стану скрывать, милые мои, это было довольно забавно. Хотя, с другой стороны, ваш нижайший слуга вполне отдавал себе отчет, что мог столкнуться здесь с серьезными проблемами, требующими искренней веры и горячего сердца. Ну а этого-то у меня было вдоволь.

* * *

– Сделайте что-нибудь! – Рита почти визжала, а ее искаженное гневом и страхом лицо стало едва ли не отталкивающим. – Вы ведь инквизитор!

Мы сидели в комнате Шпрингера втроем, и хотя на столе стоял кувшин прекрасного винца, моим собеседником было явно не до него. Я же – напротив – с удовольствием пил винцо и закусывал медовыми пряничками.

– Из замковой пекарни? – спросил Шпрингера.

Тот глянул на меня, словно не понимал, о чем речь, а потом его взгляд задержался на прянике в моей руке.

– Из замковой, – бормотнул он. – Но, Бога ради, какое нам дело до пряников, скажите лучше, что тут происходит! Неужели кто-то действительно убил Линде?

– Не прикажете ль пекарю, чтобы приготовил мне корзинку такого добра на ночь? И вправду очень вкусно… Надо бы узнать, в каких пропорциях там мед и тесто. А что до вашего вопроса… Это моя единственная версия, – сказал я ему. – Абсолютно, говоря откровенно, не опирающаяся на рациональные доводы. Но даже если я и прав, то не стоит бояться. Следующим на очереди будет палач.

– Проклятые духи, – почти плакала Рита. – Я знала, что они бывают, но чтобы убивали людей…

– Духи? – засмеялся я. – Духи не бросают камни в окна и не пишут предупреждений кровью на грязных тряпках.

– Тогда кто, дьявол его задери? – рявкнул Шпрингер.

Я не хотел делиться своими подозрениями. Пока – нет.

Медики как раз исследовали тело бургграфа, но я – прежде чем передать труп в их руки – внимательно его осмотрел. Линде не подавился костью и не был отравлен. Я был в этом почти уверен, а уж поверьте, у меня имеется опыт в такого рода делах. Не выглядело это и так, будто его хватил удар. Факт, что Линде был больным, имел проблемы со здоровьем – и все посчитали бы его смерть лишь трагической случайностью, когда бы не тот злополучный камень.

К тому же, милые мои, я тщательно обследовал площадку перед окнами пиршественного зала. Возможность, что некто мог попасть сюда, не привлекая внимания стражи, была исчезающее мала. Поэтому камень должен был метнуть издалека человек, умевший обращаться с пращей.

Либо же тот оказался здесь другим образом, и это означало, что вашему покорному слуге предстоит работа, в которой молитва сыграет роль куда большую, нежели сила мышц или легкость мышления.

– А кто после палача? – Рита сплела пальцы рук так сильно, что побелели косточки.

– Вы, – ответил я откровенно. – А кто же еще?

– Я… не хочу… – Ее нижняя губа дрожала так, словно у певицы случился приступ лихорадки.

– А кто бы захотел? – пожал я плечами. – Но не забивайте этим свою прекрасную головку, поскольку, возможно, это инквизиторское обучение слишком возбудило мою достойную сожаления подозрительность.

– Вы доводите меня до сумасшествия! – взорвалась она и в гневе нравилась мне куда сильнее, чем в отчаянии.

– А я? – глухо спросил Шпренгер.

– Не думаю, – ответил я ему.

– Вы тоже могли его спасти! – воскликнула она, пристально на меня глядя. – Могли сказать, что обычай требует отпустить осужденного на свободу…

– Но я сказал правду, – оборвал я ее. – И не я заказывал у нашего альтенбургского умельца веревку, которая приносит счастье.

Рита вцепилась в подлокотники:

– Вы знаете…

– Знаю. И знаю также про третью причину. Жизнь человека в обмен на кусок веревки с его виселицы – это забавная причина. Признаюсь, в сердце вашем могло быть и чуть побольше милосердия.

– И это в-в-вы, – она даже стала заикаться, – вы говорите о милосердии. Инквизитор! – выплюнула последнее слово, будто оно было проклятием. – Покину этот проклятый город! – ударила ладонью о стол так, что кувшин с вином опасно задрожал.

– Не советую, – сказал я. – Будете здесь или в ста милях отсюда – это не поможет. Но все так, как я и говорил: даже если мои подозрения подтвердятся, у вас есть время. Как минимум шесть дней.

– Почему именно шесть? – спросил удивленный Шпрингер.

Я встал.

– О пряничках не забудьте, – попросил. – А вам, – повернулся к Рите, – советую найти священника и исповедоваться. Прочесть перед сном молитву. Допускаю, что поможет лишь слегка, но все-таки… Извините, пойду поговорю с медиками.

* * *

Останки Линде перевезли в один из винных погребов, и именно там собрались трое медиков, чтобы завершить обследование. Уж не знаю, отчего они выбрали для себя именно погреб, ведь было там темно, холодно и влажно. Что ж, холод и влага еще никому не мешали, но вот темнота затрудняла осмотр. Поэтому прежде всего я приказал принести сколько удастся ламп и поставить рядом с телом, лежавшим на большом дубовом столе.

– Могу я попросить вас о личной беседе, мастер? – тихо спросил один из медиков, когда слуги принесли лампы.

– Да, – ответил я и отошел с ним в сторону.

– Не знаю, как и сказать… – Медик сжимал руки в заметном волнении. – Я могу предполагать…

– Говорите смело. Любая гипотеза подойдет.

– Вот только это, похоже, мистика… – Он поднял на меня взгляд. Я улыбнулся. – Ну, да, я знаю, что вы поближе к таким делам, но ведь медицина – это наука…

– Мой дорогой доктор, – произнес я тихо, но решительно. – Мы не станем спорить по поводу медицины, мистики или науки. Я просто хочу услышать о ваших подозрениях.

– Я заметил на шее следы, – прошептал он. – Едва заметное посинение. Как если бы кто-то его душил, мастер. Но человеческие пальцы таких следов не оставляют. Это не отпечатки, а будто их…

– Тень, – договорил я за него и кивнул. – Мы называем это ведьмовским прикосновением, доктор.

Тот задрожал и принялся дергать себя за седую козлиную бородку.

– Знаю, – прошептал еще тише. – Я слыхал о таком. Но ведь здесь речь не о научном методе…

– Спасибо, – кивнул я ему.

Подошел к телу, чтобы поглядеть на шею Линде. Ранее я не заметил следов, о которых говорил доктор, но в этом не было ничего странного. Ведьмовское прикосновение проявляется лишь через несколько часов после смерти. Однако я был доволен, что мои неясные подозрения получили столь явное подтверждение. Что вовсе не означало, будто я рад необходимости начинать дознание и поиск колдуна или ведьмы, которые воспользовались магией, чтобы убить Линде.

Когда я подошел к останкам, два других медика посторонились, освобождая место. Я взял лампу и, подсвечивая себе, тщательно осмотрел тело. Я не намеревался ограничиваться шеей и внимательно обследовал труп от ногтей ног до кожи на затылке.

Осмотр занял немало времени, однако, кроме этих вот следов на шее, напоминавших тени или едва заметные мазки сажи, я ничего не нашел. Конечно, тело Линде было в состоянии, достойном сожаления, но лишь из-за старости и нездорового образа жизни, а не каких-либо внешних причин. Морщинистая желтая кожа на животе, обвисшие вялые грудные мышцы, хрупкие, ломающиеся ногти, испорченные зубы, изогнутые артритом ноги, желтые, с кровавыми нитями белки глаз… Да-а-а, Линде без бархата и шелков выглядел словно вздувшаяся мертвая рыба.

– Апоплексия, – произнес авторитетным тоном один из медиков. – Точно говорю: апоплексия.

– Именно так, уважаемый коллега, – повторил второй медик. – Апоплексия, – возвел очи горе, а в нашем случае – к низкому каменному потолку. – Быстрая смерть.

– Так и запишем в протокол, – кивнул я. – Поскольку ни одна причина, кроме той, на которую указываете вы, ученые мужи, не приходит мне в голову.

Я вежливо попрощался с ними и подмигнул третьему из медиков. Был уверен, что он не станет тревожить коллег или кого-либо еще своими подозрениями о ведьмовском прикосновении, ведь это могло бросить тень на его репутацию.

Мне же лишь оставалось удивляться, что некоторые, веря в силу Сатаны, в то же время не верят, что Зло обладает физической манифестацией. И особенно часто подобная точка зрения распространена бывает среди людей науки – тех, кто забывает, что, кроме телесного, существует еще и духовное. И что, кроме материального, есть еще и нематериальное.

А вот бургграф Линде уже об этом узнал.

* * *

– Колдун? Здесь? В Биарритце? – Шпрингер не хотел верить собственным ушам.

– А чем этот город отличается от других? Его оберегают исключительно сильные реликвии? Или, может, истовая вера мещан? – позволил я себе поиронизировать.

– У нас есть реликвии, – сказал обиженным тоном Шпрингер. – Терние из Тернового Венца Господня и обломок Распятия.

– Когда б собрать все части Распятия, которые как реликвии хранятся в городах, оказалось бы, что Господа распинали на деревянном исполине. А Распятие было невысоким, господин Шпрингер. Писание ясно говорит, что Иисус, дабы покарать грешников, сошел с Распятия. Не спрыгнул, а сошел. Впрочем, – взмахнул я рукою, – это не важно. Даже если бы святыми реликвиями были вымощены ваши улицы, это не слишком бы вам помогло.

– Странные слова для мастера Инквизиториума, – заметил советник бургграфа.

– Трезвые, холодные и разумные, – ответил я. – Ибо верю: вы хотите знать правду, а не успокаивать себя красивыми сказочками.

Он прохрипел что-то невнятное, а потом отер ладонью лоб.

– Извините, мастер. Сам уже не знаю, что делать. Отослал гонцов с письмом к господину прево, сообщили ему о несчастном случае, а пока что я, согласно закону, исполняю здесь… – внезапно он прервал себя. – Разве что вы захотите…

– О, нет! – Я поднял руку. – Я не стану требовать права Инквизиториума, господин Шпрингер, поскольку, во-первых, тогда должен буду объясняться с епископом, а во-вторых, мне совершенно этого не хочется. Но обещаю вам: мы схватим колдуна или ведьму, кем бы те ни были. И сделаем это быстро, чтобы дело не получило огласки. По крайней мере – пока не добьемся успеха.

(Ведьме после первого убийства нужны хотя бы три дня отдыха. Поэтому я и сказал Рите, что у нее будет, если считать палача следующей возможной жертвой, шесть дней жизни).

Шпрингер покивал.

– Ах, да! – Он хлопнул себя по лбу. – Искренне надеюсь, что вы сумеете сдержать зло, мастер.

– Но я должен знать, кем был осужденный. Кто его друзья? Семья? Знакомые?

Шпрингер к этому разговору был готов, поскольку имел при себе несколько листов с протоколами допроса насильника и убийцы.

– Угольд Плеснявый, так его называли, – он поднял на меня взгляд, слегка двинув плечами, словно сам удивлялся этому прозвищу. – Сезонный работник. Нанимался на работы в полях, кузне, складах… Куда удавалось.

– Вагабонд, бродяга.

– Но трудолюбивый. Купец, у которого он работал в последний раз, не мог на него нахвалиться…

– И что за купец?

– Эрнест Шульмайстер. – Чтобы вспомнить, Шпрингеру пришлось заглянуть в документы. – Владеет лесопилками и дровяными складами здесь, в Биарритце, и на околицах. Богатый, – прищелкнул он языком.

– Ну что ж, придется его проведать.

– Как думаете? – На этот раз Шпрингер отвел глаза. – Мы ошиблись? Этот Плеснявый был невиновен?

– А какое мне дело до этого? – пожал я плечами. – Некто совершил насилие и убийство, подозреваемый схвачен, осужден и казнен. Закон восторжествовал. Я тут – чтобы найти колдуна, господин Шпрингер, а не чтобы решать: не совершил ли городской суд во главе с господином бургграфом ошибку, поскольку все хотели, во-первых, как можно быстрее похвастаться поимкой сеющего страх убийцы, а во-вторых, полюбоваться умением знаменитого палача из Альтенбурга…

– Это не так, – тихо прервал меня Шпрингер. – Люди видели его ночью…

– Что именно вы не поняли в словах «какое мне дело до этого»? – спросил я саркастически. – Бургграф уже объясняется перед лицом нашего Высшего Судии, а вы станете отчитываться перед собственной совестью. Но не вмешивайте в это меня. Лучше скажите, где обитает Шульмайстер.

* * *

Дом купца Шульмайстера был двухэтажным каменным зданием на меже Биарритца, недалеко от городских стен. Окружали его немалых размеров сад и солидная ограда, ощетинившаяся железными остриями. За оградой бесновались несколько псов, и лай их приветствовал меня, едва я приблизился к воротам. За спиной моей заходило солнце, поэтому охранник или, скорее, слуга, вооруженный окованной железом палицей, чтобы приглядеться ко мне, приставил козырьком ладонь.

– Чего вам? – спросил не слишком-то вежливо. – Господин, – добавил, видимо, рассмотрев мою одежду.

Конечно, я до сих пор был не в служебной, однако Шпрингер одолжил мне плащ, не только удобный, но и богато выглядевший.

– Хочу видеть господина Шульмайстера, – сказал я. – По поручению господина Шпрингера.

– Господин Шульмайстер не принимает, – проговорил слуга. – Приходите в другой раз или оставляйте известие в конторе.

– Известие это не предназначено для чужих ушей и притом чрезвычайно важно, – сказал я чуть тише и приветливей. – Понятное дело, если вы доверенное лицо господина Шульмайстера, могу передать сообщение вам, а уж вы решите, как поступать…

Ему крайне польстила мысль, будто он может быть доверенным лицом своего принципала, к тому же любой слуга рад сунуть нос в тайны патрона. В общем, он приблизился к решетке, тем самым подтверждая, что простодушие всегда берет верх над разумом.

Я ухватил его за воротник так, что слуге пришлось вжаться лицом в решетку. Пальцами левой руки я ткнул ему в глаза. Он завыл, но не мог и шелохнуться. Псы за оградой обезумели, лезли на забор, но не могли меня достать.

– Слушай, скотина, – сказал я. – Или сей же час отворишь ворота, или продолжим разговор, когда у тебя будет на один глаз меньше. Выбирай.

– П-п-пусти, – прохрипел он.

Уж не знаю, думал ли, что я шучу, или, скорее, по ошибке воспринял мои слова как пустую угрозу. Я нажал посильней, и он взвыл, едва не заглушив псов.

– Открою! – прорыдал.

Я несколько уменьшил нажим и убрал палец с глаза. Минуту он моргал, а из-под век катились слезы. На лице у него замерло исключительно глупое выражение, но глаза-то остались целы. А вот опоздай он на пару секунд, выражение лица имел бы еще более глупое, глаз же – всего один.

– А собаки? – простонал он снова.

Было мило, что этот человек так беспокоился о безопасности вашего нижайшего слуги, но псов я не боялся. Вытянул губы и свистнул. Это был очень специальный свист, мои милые, и чтобы выучить его, мне потребовалось немало времени. Но я еще не встречал собаку, которая, услышав этот пронзительный свист, не поджала бы хвост и не сбежала туда, куда и Макарий телят не гонял.

То же случилось и с волкодавами, что охраняли дом Шульмайстера. Через миг, уже издалека, из-за кустов, доносился лишь их плаксивый скулеж.

После нескольких попыток привратнику удалось наконец вставить ключ в замок и провернуть. Отворил ворота, а я скользнул внутрь, все время придерживая слугу за воротник. Но тот вел себя спокойно: у него теперь были проблемы со зрением, зато он ясно видел, как легко невежливое поведение приводит к утрате глаза.

– Ну а теперь веди к своему хозяину.

Он прохныкал что-то не совсем внятное, но я понял, что слуга не против провести меня к Шульмайстеру. Мы пошли гравиевой дорожкой, и я лишь покрепче взял его под руку, чтобы не вздумал дурить. Собак я, как уже сказано, не боялся, но зачем мне явившееся защищать своего господина стадо слуг, вооруженных вилами, ножами, топорами и лопатами? Конечно, ваш нижайший слуга не боялся челяди, но хотелось избежать любого шума и бардака.

До Шульмайстера мы добрались без лишних затруднений, ибо вынужденный мой проводник был крайне вежлив и явно хотел побыстрее избавиться от моей компании. Хозяина я застал на кухне, за дубовым столом: он угощался жирной рулькой и прихлебывал пиво из большого кувшина. Рядом крутилась пара поварих, но ему это явно не мешало. Хотел даже ущипнуть одну за задок, но увидел, что я стою на пороге, – и сдержался.

– И кто, дьявол вас побери, вы такой? – спросил, и самый тон его вопроса был настолько же груб, как и слова.

– Я пришел от господина Шпрингера, – ответил я. – И мне кажется, что будет лучше сообщить, кто я такой, когда мы останемся наедине.

Шульмайстер оценивающе изучал меня из-под сросшихся бровей, наконец махнул рукой.

– Прочь, – приказал поварихам, мне же указал на кресло напротив себя. – Садитесь. Хотя сами знаете, что непрошеный гость хуже чумы.

Я уселся и подождал, пока служанки выйдут, прикрыв за собой дверь.

– Мое имя – Мордимер Маддердин, и я лицензированный инквизитор Его Преосвященства епископа Хез-хезрона, – сказал я тихо, поскольку почти не сомневался, что женщины подслушивают.

С удовлетворением отметил, как этот уверенный в себе краснолицый мужчина сразу подрастерял гонор, а со щек его сошел румянец. Шульмайстер встал, с шумом отодвинув кресло, и рванул двери.

– Вон! – гаркнул на кого-то, мне не видимого. – Еще раз здесь увижу – ноги из жоп повыдергаю!

Вернулся, яростно сопя, и снова уселся за стол. Спросил: «Может, пива, мастер?» – но я покачал головой.

– Вы ведь знаете, о чем – или, вернее, о ком – я хотел бы говорить, верно? О вашем работнике, Угольде, – том, кого вчера повесили.

Он всадил нож в исключительно жирный шмат мяса и отрезал солидный кусок. Если бы я сказал, милые мои, что заметил облегчение на его лице, то погрешил бы против истины. Лицо это осталось хмурым и мрачным, но по едва заметному подергиванию лицевых мышц я понял, что он ожидал чего-то куда более худшего, а мои слова застали его врасплох, но в то же время успокоили.

Я не слишком доверяю собственным умениям и вдобавок считаю недостойным самолюбованием полагать себя знатоком человеческих нравов. Но все же я был уверен, что в доме этом случилось или все еще происходило нечто, чего инквизитор не должен увидеть. И теперь я хотел узнать, что же это такое. Однако пока мне была необходима информация об Угольде Плеснявом.

– Я его защищал, – пробормотал купец. – Говорите что угодно – не поверю, будто он убил тех девиц.

– Что же, был он добрым человеком?

– Добрым, недобрым, – пожал плечами Шульмайстер. – Кто его знает? Работал за двоих. При этом можно было положить возле него кошель с деньгами – и не тронул бы. Я ему доверял. В прошлом месяце хотел даже сделать главным на одной из моих лесопилок. Знаете, кроме прочего, он умел читать и писать…

– Была у него семья? Друзья?

Шульмайстер снова пожал плечами.

– Один как перст. Ни с кем не подружился. Даже не спал в челядной, попросил место в сарае, где я раньше держал всякие инструменты. Обустроился там. Был чистюлей. Честным был. И ни одной мессы не пропускал.

– Что ж, получается, лучше вас его никто и не знал, да?

– Меня? Чего это – меня? – купец встрепенулся. – Да чего я там мог знать?

– Но все же вы хотели поставить его главным на лесопилке. Всегда настолько доверяете незнакомым и не известным вам людям?

Он отпил из кружки с пивом – явно чтобы потянуть время.

– Ишь ты, чуть что – так доверие, – сказал, отирая пену с седоватых усов. – Он нравился мне, потому что был трудолюбивым. Всегда нужна свежая кровь, вот что. Всегда новая метла лучше метет, верно?

– Не слишком-то вы мне помогаете, – заметил я. – Что ж, возможно, от вашей семьи или слуг будет больше толку.

– Только не вмешивайте сюда мою семью! – (Ого, похоже, я попал в больное место). – Если на то ваша воля, – добавил он, опомнившись. – Кроме того, я знаю свои права, – закончил чуть настойчивей.

– Это хорошо вас характеризует, – сказал я снисходительно. – Но нынче я вас проведал как друг господина Шпрингера, желающий ему и вам помочь в трудной ситуации. А вы хотите оттолкнуть руку помощи расположенного к вам человека?

Мне не было нужды насмехаться, иронизировать или прибегать к угрозам. Я произнес все это совершенно спокойным тихим голосом, а Шульмайстер побледнел. Ха, странно, но слово «побледнел» частенько появляется, когда я думаю о реакции говорящих со мной! В любом случае купцу пришлось учитывать, что нынче-то я у него нахожусь приватно, исполняя миссию доброй воли, однако завтра… Кто знает?

– И как я могу вам помочь? – почти простонал он. – Не хочу, чтобы у вас сложилось ложное впечатление… Я всегда ценил хорошее отношение доброго господина Шпрингера, но действительно не знаю…

– Послушайте, Шульмайстер, – принял я более резкий тон, ибо этот человек уже потек в моих руках, будто воск. – Раньше или позже, но правда выяснится. Пока что я не хочу вмешивать сюда Инквизиториум, но, если потребуется, вызову на допрос всех ваших домашних. На официальный допрос, Шульмайстер. А вы ведь понимаете, что люди, которых допрашивают инквизиторы, быстро приобретают невероятное желание исповедаться. В грехах своих, чужих и даже в тех, которые еще не были совершены. Вы меня хорошо понимаете?

Он отчаянно закивал. Перспектива официального дознания в его доме и допроса его обитателей должна была напугать. И неудивительно – это пугает любого.

– Я сделаю все, что пожелаете, – сказал он, опуская голову. – Но поверьте: ничего не знаю. Конечно, если хотите, можете проверить коморку Угольда.

К словам «ничего не знал» или «ничего не знаю» я уже привык за время моей инквизиторской карьеры. Не поверите, сколь часто люди пользуются этими избитыми фразами, хотя должен признать и то, что порой говорят они искренне.

Мы вышли черным ходом, и купец провел меня в сарайчик, притулившийся к северной стене. Слово «коморка» оказалось не совсем точным, поскольку пристройка на вид была вместительной, а щели между досками – умело забиты соломенной паклей. Шульмайстер осмотрелся, потом вытащил из кармана ключ и открыл замок. Толкнул дверь. Мы ступили во тьму, и купец негромко выругался, ибо обо что-то споткнулся, – затем высек огонь и зажег лампу.

Внутри коморка разделялась на два небольших помещения. В первом стоял кривоногий стол с почерневшей и до крайней степени изрезанной столешницей, во второй же – набитый соломой матрас и сундучок – тоже из потемневшего дерева. В углу находился крохотный очаг с дымоходом, выведенным наружу.

– Мы ничего здесь не трогали, – сказал Шульмайстер.

Я поднял оторванный клочок ткани, что валялся подле постели. Внимательно пригляделся к нему, а потом вынул из-за пазухи кусок материи, в который завернули камень, влетевший в пиршественный зал во время званого ужина, данного бургграфом. Было сложно не заметить, что оба куска идеально подходили друг к другу.

– Ха, – удивился я.

Подошел к сундуку (отметил, что замок выломан) и откинул крышку. Вытряхнул его содержимое на пол. Нашел старый кафтан, шерстяной плащ со штопаным подолом, складной нож с деревянной рукоятью, медную серьгу и цветной платок.

– Носил серьгу и цветные платки на голове? – спросил я. – Интересно…

Купец почесал голову:

– Вот уж не знаю.

– Значит, сюда приходила женщина, – сказал я. – Может, кто из служанок? А может, он приводил кого-то, кого вы не знаете?

– А вдруг это – на память? Или подарок, который он не успел вручить?

– Особенно – единственная сережка.

Шульмайстер глянул на меня, словно не уловил иронии, и снова почесал голову. Вши? Или почесывание помогало ему думать? Уж не знаю отчего, но жест меня нервировал.

– Ну ладно, – вздохнул я. – Рад, что вы показали мне все это, господин Шульмайстер. Полагаю, что кто-то – скорее всего, женщина, – поспешно покинул это место…

– Кая, – прошептал он.

– Что-что?

– Горничная. Конечно, это наверняка горничная! Пропала за день до казни, но я думал, она сбежала, потому что… – он глянул на меня и махнул рукою. – Ну, знаете, мужские дела.

– Что-то забрала?

– Я не заметил. – Шульмайстер нахмурился. – В таком доме, как мой, не сразу понимаешь, пропало ли что-то.

– Я знаю одного истинного кудесника в рисовании вывесок. Пришлю его к вам, а вы опишете ему девушку столь подробно, сколь сумеете.

Рисунки и портреты разыскиваемых не раз и не два пригождались нам во время следствия. Каждое отделение Инквизиториума имело картотеку подозреваемых или явных преступников. Не только для того, чтобы их распознавали сами инквизиторы, но и чтобы показывать тем, кого мы допрашиваем по совершенно другим делам. И часто это помогает. Хотя, разумеется, мы старались задействовать известных художников, а не мазил, умеющих лишь малевать вывески. Но на безрыбье – и рак рыба.

Мы вышли из каморки, и Шульмайстер закрыл дверь.

– Человек не ведает ни часа, ни дня, – сказал он.

– Святая правда, – ответил я.

Он проводил меня к самым воротам и на прощание крепко пожал руку.

– Ах, еще одно, – вспомнил я в последний момент. – Можете ли посоветовать мне хорошего доктора? Медики святой памяти бургграфа не слишком пришлись мне по вкусу, а нужно бы посоветоваться с доктором о неких деликатных материях.

– Ну, я знаю… – снова почесал в голове и задумался на миг Шульмайстер. – Кроме тех, придворных, обратитесь к доктору Корнвалису. Или к Теофилу Кузену. Или еще к Ремигию Хазельбандту. Никто другой мне в голову не приходит.

– Сердечно вас благодарю, – вежливо кивнул я ему и ушел.

Спиной ощущал его внимательный взгляд и задумался, чувствует ли Шульмайстер ловушку, что вот-вот захлопнется? Но я также знал, что все это может быть лишь плодом воображения вашего нижайшего слуги, который слишком часто грешил недостатком доверия к ближним своим.

* * *

– Господин Шпрингер, – сказал я. – Если бы вы хотели порекомендовать мне умелого медика, но не из тех трех, которые осматривали господина бургграфа, – кого бы выбрали?

– Медика? – спросил он несколько подозрительно и нахмурился. – Вы плохо себя чувст-вуете?

– Да бог с ним, с моим самочувствием, – ответил я легкомысленно. – Ну так что?

– Доктор Корнвалис, – сказал он, подергивая губу. – Хазельбандт Ремигий, Кузен Теофил, – прервался на миг. – Ну а лучше всего Гвидо Паллак. О, да, – усмехнулся, – уж этот – знатный медик. Только теперь редко практикует.

– Лечит горожан?

– Лечит? Мастер Маддердин, они бы его замучили, когда б только позволил. Прославился несколькими чудесными исцелениями…

– Дорого берет?

– На удивление мало. По крайней мере, с бедняков, а вот с богачей, насколько знаю, дерет втридорога.

– Честный человек, – отметил я.

– Таких уже мало осталось, – согласился Шпрингер. – Прикажу слуге, чтобы проводил вас к дому доктора, если захотите…

– Буду благодарен.

Гвидо Паллак обитал в крепком каменном доме неподалеку от рынка. Чтобы попасть к нему, следовало пройти через аптеку на первом этаже. Аптекарь, правда, пытался объяснять, что доктор никого не принимает, но я поднялся по ступенькам, не обращая на него внимания. Стукнул дверным молотком. Раз, второй и третий. Вздохнул и пнул дверь носком сапога. Загудела – и лишь это принесло какой-то эффект. Сперва я услышал шорох шагов, а затем – старческий дискант:

– Что там? Не принимаю! Подите прочь!

– Хочу увидеть доктора Поллака, – сказал я в закрытую дверь.

– Что-что? Кого хотите увидеть?

Ох ты, меч Господень! Уважаемый доктор еще и глуховат. Я заметил, что из темноты, от подножия лестницы, на меня с интересом поглядывает аптекарский слуга.

– Хочу увидеть доктора Поллака!!! – едва не проорал я, надеясь, что на этот раз глухой старик по ту сторону двери меня услышит.

– Ступайте прочь! – донеслось через минуту тишины, после чего – опять шорох шагов. На этот раз удаляющихся.

Я ухнул плечом в дверь так, что грохот пошел по всему коридору. Шаги снова прошуршали, приближаясь.

– Я вызову стражников, – пригрозил старик.

– Что дадите, если расскажу, как к нему войти? – шепнул из темноты аптекарский слуга.

Я полез в карман, нащупал трехгрошик и бросил ему. Он поймал монету на лету, дохнул на нее и спрятал за пазуху.

– Скажите, что у вас есть известия о Елене, – засмеялся он и исчез.

Что же, следовало попытаться, и я лишь надеялся, что не стал жертвой детского озорства.

– Елена! – рявкнул я в дверь. – Хотите о ней что-нибудь узнать?

– Елена? – заскрипел старик. – Говорите же!

Я молчал.

– Вы там? Ладно, я открываю. – Щелкнул отодвигаемый засов.

Когда дверь отворилась, в свете, что лился из глубины прихожей, я рассмотрел высокого худого старика. В белых одеждах до самой земли, ночном колпаке, кончик которого свисал ему на плечо, и в сапогах с загнутыми носками.

– Доктор Паллак? – спросил я и протиснулся внутрь.

Здесь пахло лекарствами и старой мочой.

– Что вы знаете о Елене? – спросил он подозрительно.

Я закрыл дверь и задвинул засов.

– Может, войдем внутрь?

Он окинул меня оценивающим взглядом и неохотно кивнул. Пошел к комнате, из которой в прихожую проникал свет лампы. Рухнул на скомканную постель и указал мне на расшатанный стул, под одну из ножек которого для устойчивости был подложен кирпич. Я поискал другое место, чтобы присесть, а когда ничего не нашел, оперся о стену.

Жилье медика состояло из одной комнаты: за кроватью видна была закрытая дверь, но туда приглашать старик не собирался. В спальне же царил полный бардак. На кровати – серые от грязи простыни и одеяло, из которого торчали перья, под деревянной рамой – объемный оловянный ночной горшок (и, судя по запаху, не порожний), а на полу валялись давленые остатки еды, куски угля, ржавый дуршлаг и миска с красной жидкостью, в которой плавали тушки крупных мух.

– Говорите, ну, – простонал старик и помассировал локоть. – Проклятая подагра.

– Я не знаю вашей Елены и даже не знаю, кто она такая, – ответил я откровенно. – Прибыл по другому делу. – Его лицо исказила гримаса то ли разочарования, то ли злости. – Хочу знать: лечили вы кого-нибудь в доме купца Шульмайстера?

– А вам что до этого? – рявкнул он. – Заявились среди ночи, едва дверь не вышибли…

– Меня прислал господин Шпрингер из замка, – сказал я. – И отвечайте, прошу, потому что иначе вызову вас на официальный допрос.

– А кто вы такой, что…

– Мое имя Мордимер Маддердин, – сказал я твердо. – И я лицензированный инквизитор Его Преосвященства епископа Хез-хезрона. Может, вы все еще хотите позвать стражников?

Он смотрел на меня некоторое время, прищурившись, а потом его лицо задрожало. Он фыркнул, выплевывая фонтан слюны, и захихикал с раззявленным ртом.

– Инквизитор, – проговорил он. – Ну ладно, пусть так.

Вообще-то люди никогда не встречают мои визиты смехом – разве что смехом нервным, полным озабоченности, либо таким, что скрывает их истинные чувства. Но старик хихикал совершенно искренне.

– Я рад, что сумел вас насмешить, – сказал я ему сердечным тоном.

– Не относите на свой счет, – взмахнул он рукой. – Может… – поглядел по сторонам, словно раздумывая над тем, что мне предложить, но так ни на что не решился и махнул рукою снова.

– Итак? – напомнил я ему. – Шульмайстер?

– Бывал, бывал. – Он откинулся поудобней на подушки и выставил вперед худые, перевитые голубыми венами ноги. – Стяните мне сапоги, будьте добреньки, – и добавил: – А то тяжело мне наклоняться.

Я вздохнул и выполнил его просьбу. Старик пошевелил растопыренными пальцами.

– Сразу полегчало, – пробормотал старик. – У Шульмайстера болела дочка. Но порой даже медицинский гений не в силах помочь. Потому как, видите ли, медицина… – Он поднял вверх палец и явно готов был начать некую лекцию.

– Чем болела? – прервал я его.

Он недовольно фыркнул и уставился куда-то мимо меня.

– Обмороки. Общее ослабление организма, отсутствие аппетита. Иногда впадала в сон, напоминавший летаргию. Тогда даже с кровати не вставала. Жаль девочку, она у него единственная, старик хотел ее выдать за хорошего человека.

Он закашлялся, отхаркнул и сплюнул, метя в ночной горшок. Не попал, и желто-бурая флегма приклеилась к металлическому уху.

– Вы поставили диагноз? – спросил я.

– Хех, даже много диагнозов! – вскрикнул он шутливо. – Жаль только, что не было среди них верного. Ну я и перестал ее лечить, понял, что не по мне дело.

– Что, не чувствуете ответственности врача за пациента?

– Да какая там ответственность? – возмутился он. – Кроме, ясное дело, моральной. Только неуки и профаны хотят иметь право нас, профессиональных докторов, обвинять в недостаточных умениях. Операция либо удается, либо нет, а людям не следует гадать, «что было бы, если». Уж поверьте мне на слово, – погрозил он пальцем, – даже через сотни лет ничего не изменится. Ибо доктор – владыка жизни и смерти, и руки прочь от его суждений.

– Лишь Господь Всемогущий – владыка жизни и смерти, – сказал я негромко. – Не забывайте об этом, прошу.

Его убеждения вызывали у меня отвращение, и я мог лишь радоваться, что они вызывали отвращение также и у сильных мира сего. Не раз и не два я слыхал о медиках, выпоротых, а то и повешенных своими пациентами, и нужно признать, что такое поведение остальную банду лекарей приводило к некоторой трезвости взглядов. Ибо в отношении лекарей нужно использовать исключительно кнут – а то и что покруче. Лишь тогда их можно вынудить, чтобы ставили верные диагнозы и проводили лишь необходимые операции. Конечно же, бывают исключения, однако…

– Да-да-да, – проговорил он скороговоркой. – Конечно, я никак не хотел принизить религию…

– Если бы хотели, то уже принизили бы, – сказал я ласково. – Ибо в этом случае намерение и поступок суть одно и то же. Но вернемся к девушке…

– Хорошо, господин Маддердин. Но, может, вы все же сядете?

Паллак каким-то странным образом сделался куда более покорным, но я лишь отрицательно покачал головой, поскольку не намеревался проверять устойчивость того стула.

– Я лишь хотел сказать, – произнес он через миг, – что современная медицина была бессильна перед болезнью девочки. Никакие микстуры, порошки, припарки, мази или таблетки не помогали. А уж поверьте мне, что перепробовал я их порядком.

– Уж представляю, – кивнул я, сочувствуя бедной девочке, которая стала объектом медицинских экспериментов. – И сколько ей было, когда все началось?

Он начал что-то подсчитывать, помогая себе пальцами. Беззвучно шевелил губами, шептал, потом произнес громко:

– Тринадцать.

Я покивал, поскольку все сходилось. В возрасте двенадцати, тринадцати или четырнадцати лет большинство девочек входит в возраст женщин со всеми физическими проявлениями этого изменения. Именно тогда у некоторых из них появляются определенные способности. А говоря коротко, некое проклятие, от которого нет эффективного лекарства. Кроме того, что предлагает наиболее радикальный выход.

– Спасибо, – кивнул я ему.

– Надеюсь, что помог! – крикнул он, когда я выходил.

Я кивнул снова – теперь уже сам себе – и вышел за дверь. Подробности теперь были мне известны, и требовалось лишь непосредственное и явственное их подтверждение.

* * *

К дому Шульмайстера я выбрался только на третий день после смерти господина бургграфа. Если я не ошибся, дочка купца как раз должна была лежать в постели без сознания, в спячке, близкой к летаргии.

Теперь страж у ворот (а волею судеб был это тот самый человек, что и в прошлый раз) принялся поспешно отворять их, едва лишь меня углядел. Я улыбнулся ему и одарил трехгрошем, каковой он принял с глубоким поклоном.

– Сейчас проведу вашу милость. Сейчас-сейчас, бегу-бегу…

Владельца лесопилок и дровяных складов на этот раз я нашел не на кухне, а в богато обставленных покоях на первом этаже дома. Он сидел за огромным дубовым письменным столом и что-то писал на пергаменте. Перед ним лежали счетные книги. Увидев меня – нахмурился.

– Приветствую, – сказал крайне сдержанным тоном. – Прошу меня простить, но сейчас я очень занят.

Я же придвинул стул, поскольку, раз уж он не был столь вежлив, чтобы предложить мне сесть, приходилось все делать самому. Уселся напротив него.

– Не страшно, – сказал я. – Счета подождут.

– Ну, раз вы так говорите… – Он тяжело осел в кресле, не сводя с меня взгляда. – Чем могу служить?

– Дорогой господин Шульмайстер, если я могу так к вам обращаться. Я преисполнен восхищением пред вашей хитростью.

– Что такое? – снова нахмурил он густые брови. На этот раз так сильно, что они срослись в толстую литеру V над переносицей.

Я развел руками:

– Вам почти удалось меня обмануть. Те следы женщины, не слишком бросающиеся в глаза, но настолько явственные, стоило лишь на них наткнуться… Наткнуться – и начать искать ветер в поле. Ну и сказочка о бегстве горничной. Что вы с ней сделали? Куда-то услали? Убили и спрятали? Утопили в реке? Я и вправду чрезвычайно восхищен.

– Я все еще не понимаю, что вы имеете в виду, – сгорбился он и положил руки на стол. У него даже пальцы не дрожали.

– Я уже не удивляюсь, что вы – один из крупнейших местных владельцев лесопилок и дровяных складов. Даже жалею, что вы не попытались сделать карьеру в Хезе.

– Уж как-то справляюсь. И мне неплохо там, где я есть.

– Вы совершили всего одну ошибку. Но прежде чем к ней перейдем, расскажу вам сказочку. Вы любите сказочки, Шульмайстер?

Он смотрел на меня сычом и даже не думал отвечать.

– Итак, в небольшом городке из церкви украли золотую дароносицу. Виновного не могли найти, пока не прибыл некий скромный, однако весьма сообразительный человек. Служителя церкви, подозреваемого в краже, попросили рассказать о городе и показать ему дома и улицы.

Шульмайстер слушал меня с непроницаемым лицом.

– Во время этой приятнейшей прогулки и последовавших за нею расспросов остальных жителей пришлец понял, что служитель не водил его лишь на одну-единственную улицу. На улицу, где обитала его кузина. В доме которой, после внимательного обыска, нашли – что бы вы думали? – золотую дароносицу, украденную из церкви. Злодеям отрубили святотатственные руки и повесили на городской стене, так что все закончилось счастливо. Вы ведь уже знаете, зачем я все это говорю, верно? Когда я спросил о хороших докторах, вам нужно было назвать имя Гвидо Паллака, который частенько посещал ваш дом… А вы назвали всех, кроме него. Да-а, я же тем временем провел милейшую беседу со старым доктором…

Вот теперь пальцы купца отчетливо задрожали, а лицо исказила гримаса страха.

– Кому же вы оставите наследство? – спросил я вежливо. – Если, конечно, мы предположим, что инквизиционный суд будет столь мил и не реквизирует его? Разумеется, не дочке – в силу очевидных причин…

Я знал, что в молодости Шульмайстер был лесорубом. До сих пор имел широкую спину, а кулаки – словно буханки хлеба (я знаю, что преувеличиваю, однако «кулаки – словно большие булки» звучит как-то смешно). Но неужто и вправду он полагал, что престарелый купец сможет представлять угрозу для обученного инквизитора?

Прежде чем он бросился на меня, я схватил левой рукою лежавший за моей спиной хлебный нож и приколол ладонь Шульмайстера к столу. Он вскрикнул и ухватил рукоять ножа правой рукой, я же ударил ладонью в основание его носа. Глаза закатились – и купец упал на пол. Острие ножа раскроило ему руку так, что теперь кисть была разделена едва ли не напополам между указательным и средним пальцами.

Я подошел к нему, несколькими пинками перевернул на живот и связал руки за спиной.

Не думал, чтобы хоть кто-то слышал крик и шум от падающего тела, ведь, когда я входил в комнату, слуг поблизости не видел. Знал, что после удара в основание носа Шульмайстер придет в себя нескоро, но на всякий случай отыскал тряпки и воткнул ему в рот, крепко перевязав этот импровизированный кляп. Надеялся лишь, что у него нет насморка и сумеет дышать носом, ведь я искренне желал, чтобы он попал на судебный процесс.

Не говоря уж о том, что, если б я таким вот образом его убил, после ругал бы себя за непрофессионализм.

Я поразмыслил над тем, мог ли замысел Шульмайстера удаться. Наверняка – если бы речь шла о городской страже. Те бы скоренько отправились в погоню за горничной Каей, которой наверняка уже обедали угри. Но хотя купцу хватило ума не подставляться, я должен был искать другие объяснения. А ведь он буквально наталкивал меня на мысль о том, что именно горничная наложила чары и отомстила за несправедливую смерть ее любимого.

При этом, между нами говоря, если кто-нибудь из его слуг занимался темным искусством, самому Шульмастеру наказание не грозило. Давно прошли те времена, когда инквизиторы в данном вопросе были предельно суровы, – и вряд ли Шульмайстеру светило бы что-то большее, чем церковное покаяние за бездействие, сделавшее возможными столь отвратительные дела в его доме.

А теперь мне предстоял визит в спальню хворой дочки Шульмайстера. Я уже знал, что за болезнь с ней приключилась, и намеревался помочь ей с эффективным и окончательным преодолением этого недуга.

* * *

Путь мне заступил не кто иной, как боец Финнеас. Он охранял дверь в спальню и, едва лишь услышал шаги, поднялся, готовый к драке. На этот раз Финнеас был не полуголый и натертый маслом, но – в простом рабочем кафтане. На запястьях – кожаные ленты, усаженные железными шипами. Отвратительно усмехался, а его шрам, бежавший от уха к губам, едва ли не шевелился.

– И что, красавчик? – спросил я. – Думаешь меня задержать?

Он усмехнулся еще шире, но ничего не ответил.

– Я милосердный человек, – сказал я ему. – Люблю совершать добрые поступки. Поэтому позволю тебе свободно уйти, хотя ты и совершил ошибку, проявив легкомыслие и встав у меня на пути.

Он все так же молча шагнул ко мне. Ну что же, я понял, что он отказывается от предложения, поэтому метнул в него нож, спрятанный в рукаве плаща. Финнеас с грохотом упал на пол. На лице – глуповатое выражение, из открытого рта стекает струйка крови. Я подошел и вытащил клинок из его шеи, а потом вытер о его же кафтан. Я любил этот нож, был он удобным, и я не собирался с ним расставаться. Финнеас все еще жил, но тщетно силился вдохнуть – только смотрел на меня вытаращенными глазами, а пальцами царапал доски пола. Я знал, что он уже готовится к переходу в мир иной, поэтому оставил его в покое и нажал на ручку двери, что вела в спальню дочки Шульмайстера.

Я мог и не убивать Финнеаса. Мог оглушить или ранить. Но, во-первых, не люблю оставлять за своей спиной людей, которые способны прийти в себя и объявиться в самый неожиданный момент. Особенно когда знаю, что вскоре стану беспомощным, будто новорожденный котенок. Во-вторых, я лояльно и великодушно предупредил Финнеаса, дав ему шанс, чтобы ушел с дороги, но тот предпочел драку. И, наконец, в-третьих, я не забыл, что проиграл из-за него сто крон в споре со Шпрингером. Может, это и не была вина только лишь бойца, но я не мог противиться своего рода подспудной, пусть и достойной сожаления злости.

Я вошел в комнатенку, где на кровати лежала девушка лет шестнадцати, с худым телом и реденькими волосами. Я уселся в кресле напротив и взглянул на бледное изможденное лицо. Желтоватые волосики слиплись в сосульки, а кости скул, казалось, готовы проткнуть пергаментную кожу. Узенькие ладошки лежали поверх покрывала, словно крылья мертвой птицы.

Любой человек, даже если спит самым спокойным, а то и мертвецким сном, все равно совершает разнообразные движения. Порой дернется у него веко, задрожит уголок рта, он причмокнет или оближется, захрапит, глубже вздохнет, пошевелит пальцами. Но эта девушка производила впечатление мертвой. Хотя точно не была таковой.

Я приставил к ее губам отполированный серебряный кубок и увидел, как поверхность покрывается туманом. Она была жива и дышала, пусть даже ее дыхание оставалось едва заметным.

– Ну что же, маленькая, – сказал я, скорее для самого себя. – Ты странствуешь, и я сделаю все, чтобы ты уже никогда не вернулась.

Конечно, она лежала передо мной совершенно беззащитная, я мог убить ее тело, сжечь, уничтожить любым способом. Но это бы ничего не решило. Странствующий дух маленькой Шульмайстер тотчас понял бы, что тело, в которое он должен возвратиться, находится в опасности. Наверняка ее дух не смог бы вернуться и защищаться, но попытался бы войти в другого человека. В слабого, больного или пьяного. В кого-то, кто окажется не в силах сопротивляться. И дух овладел бы таким телом, уничтожая дух жертвы. А я не мог этого допустить.

Оставался один-единственный путь. Если дух девушки, вернувшись, не обнаружит ее тела, он будет странствовать, неприкаянный, все более слабея и все более отчаиваясь, пока не ослабнет окончательно и не канет где-то во мрачной пустоте, став пищей для других, более сильных существ. В любом случае он не решится кем-либо овладеть, пока у него останется хотя бы крошечная надежда на то, что отыщет собственное тело.

Сам способ обхождения с, как мы их называли, «странствующими ведьмами» известен издавна. Но применяли его неохотно. Обычно инквизиторы предпочитали уничтожить тело ведьмы, уповая на то, что она не сумеет захватить другое тело либо что таковое овладение выйдет боком ей самой. Конечно, дух мог попытаться напасть на инквизитора, но мы отыскали способ защиты от «ведьмовского прикосновения», поэтому особо его не боялись.

Однако сложно было не заметить, что это полумера. Уничтожение внешней оболочки не уничтожает самого зла, которое находится в душе, а не в теле. И поэтому я решил придерживаться дороги более трудной. И, скажем честно, милые мои, более болезненной для вашего нижайшего слуги.

Я отодвинул кресло и встал на колени перед кроватью. Молитвенно сложил руки и поглубже вздохнул.

– Отче наш, сущий на Небесах, – начал я, – да святится имя Твое, да пребудет Царствие Твое, да будет воля Твоя, как на земле, так и на небесах.

Прикрыл глаза и ощутил, как снисходит на меня Сила. Несмотря на сильно, до боли, смеженные веки, я начал видеть. Стены комнаты налились краснотой. Она вытекала из меня, окутывала, словно огненным саваном, тело лежавшей девушки.

– Хлеб наш насущный дай нам днесь и дай нам силу не простить обидчикам нашим[12].

Я уже не видел белого девичьего тела на постели. В брызгах красноты, словно сквозь туман, проступала реющая мрачная фигура. Весь образ мигал, трясся и плыл, но я знал, что должен выдержать. Несмотря на то, что – как обычно – появилась сестра молитвы: боль. Как всегда, пришла она в самый неожиданный момент. Как всегда – когда появилась надежда, что на этот раз боль меня минует. Как всегда, вплыла в меня, будто галера с багряными парусами. Была столь сильна, что я почти потерял сознание и едва не оборвал молитву. Казалось, добиралась она до каждого уголка моего тела и рвала его в клочья. Тошнота ударяла волнами, что поднимались от каждого нового извержения боли.

– И позволь нам противостоять искушению, а зло пусть пресмыкается у ног наших. Аминь, – прохрипел я.

Боль уже не плескалась волнами. Она росла и усиливалась. В каждый конкретный миг мне казалось, что боль уже не станет сильней, но она – вопреки ожиданиям – все увеличивалась. Кровать, на которой лежала девушка, теперь окружена была яростной огненной завесой. Рядом, надо мной и подле меня появились странные образы. Я старался не смотреть на них. Знал наверняка, что если буду всматриваться в некий элемент, фрагмент этой реальности-нереальности, то чем сильнее захочу его увидеть, тем быстрее он расплывется и исчезнет. Образы проплывали мимо меня, я же продолжал молиться и видел время от времени себя самого: словно глядел сверху на темную, коленопреклоненную фигуру, пульсирующую алой болью.

– Отче наш… – начал снова, хотя молитва не приносила успокоения, а лишь увеличивала рвущую боль.

Я потерялся в боли. Как всегда. В определенный миг, слава Богу, боль перестала расти, и это, казалось, принесло некоторое облегчение, хотя сила ее оставалась неописуемой и непредставимой.

Мне пришлось трижды повторить молитву, пока я не увидел, что пламенное озеро, окружавшее кровать, загустевает в нечто наподобие сверкающего, ядовито-красного камня. Теперь ведьма была окружена святой аурой, которая не позволила бы ее духу ни увидеть, ни добраться до оставленного тела. Также я приметил пульсирующую золотую ниточку, что вела от губ девушки куда-то во внешнюю тьму. Я направил мысль и взгляд вслед за нитью и внезапно, словно выброшенный гигантской рукой, оказался над Биарритцем, глядя на темную, будто сотканную из густого дыма форму, от которой исходили чистые зло и ненависть. Кончик желтой нити терялся именно в этих мрачных испарениях.

Но следовало возвращаться. Я зашел слишком далеко и знал, что не надо бы мне смотреть на кружащих в воздухе существ, которых не описать словами. Эти создания, без отчетливых форм и окраски, лениво парили над землей. Любой, даже самый мимолетный взгляд в их сторону пробуждал страх, превозмочь который можно было лишь молитвой. Я молился, и мне казалось, что весь уже состою из одной только боли. Но если бы прервал литанию, то – кто знает, не оказался бы сей же час в поле зрения этих бесформенных созданий? А сама мысль, что кто-то из них мог взглянуть в мою сторону, вызывала пароксизмы ужаса.

Мне хватило самого лишь желания вернуться – и я снова оказался в комнате девушки. Багряная аура вокруг ее постели сияла столь мощно, что я решил: можно прерывать молитву.

– Аминь, – сказал, открывая глаза.

Я снова видел только бледную, худую девушку на белых простынях. Призраки, кошмары и цвета исчезли. Исчезла и боль. Осталась только нечеловеческая усталость, настолько большая, что я не в силах был подняться с колен, а потому упал, ударившись головой о деревянный пол. Сблевал на себя. Раз, второй и третий. Меня тошнило так долго, что изо рта начала выходить лишь желчь, оставляя горький привкус на языке.

А потом у меня не было даже сил двигаться: я свернулся в клубок в собственной блевотине. Обнял колени и, несмотря на отчаянный холод, уснул.

* * *

Мы сидели в комнатке Шпрингера, я рассказал, что сделал, и объяснил, чего требует от меня долг инквизитора.

– Мордимер, вы же знаете, что произойдет… – тихо сказал Шпрингер.

– Восторжествуют закон и справедливость. Исполнится воля Божия.

– И какой ценой? – горько спросил он. – Вы ведь рассудительный человек и понимаете: когда Инквизиториум доберется до Биарритца, от нас мало что останется.

Он преувеличивал. Но обычные люди всегда преувеличивают, когда разговор идет о Святом Официуме и его тяжкой повинности. Конечно, допросы, следствие, дознания суть дело крайне досадное, особенно учитывая, что не все братья склонны отделять зерна от плевел. Но мы ведь уже далеко ушли от эпохи ошибок и перегибов, после которых целые города выжигало пламя инквизиторских костров.

– Я вас люблю, господин Шпрингер, – сказал я. – Правда. Так что – ничего личного. Это всего лишь служебная повинность. Неужели вы желаете, чтобы я скрыл тот факт, что дочь одного из наиболее богатых купцов города оказалась ведьмой? Задайте себе вопрос: кто научил ее темному искусству? Кто ей помогал? Кто ее охранял? Кто согрешил действием, а кто – бездействием? Не думаете ли, что обязанностью всякого человека, любящего Господа, остается найти эти ответы?

Он низко опустил голову, а руки его, когда положил их на стол, дрожали.

– А если никто? Сами ведь говорили, что эта способность может быть врожденной…

– Может, так, а может, и нет, – прервал я его. – И именно это нужно выяснить.

– Вы ведь знаете, что себя мне не в чем упрекнуть, – сказал он. – Но мне жаль город. Когда процесс закончится, здесь все навсегда изменится.

– Это верно.

– Обыватели Биарритца… – он все время смотрел на собственные руки. – …Наверняка очень щедро отблагодарили бы за то, что их не настигнет беда.

– И насколько щедро? – спросил я, ибо мне был интересен уровень благосостояния честных мещан.

– Полагаю, человек, который сумел бы остановить катастрофу, мог бы рассчитывать на многое. – Он поднял голову и посмотрел на меня. – Может, даже на двадцать тысяч крон?

Я покивал. Это была огромная сумма. Почти невообразимая для вашего нижайшего слуги. Особенно учитывая то, что, торгуясь, ее можно было по крайней мере удвоить. Этой суммы хватило бы на дом в Хезе и солидных размеров сельское поместье.

Но идеи нельзя купить за деньги. Ваш нижайший слуга всегда был лишь простодушным наивным человеком, который не мог справиться с проблемами повседневной жизни. Даже когда весь оркестр фальшивил, я старался играть чисто – так, как эту чистоту понимал слабым своим разумом.

– Я не слышал этих слов, господин Шпрингер. Не ухудшайте своей ситуации, делая неприемлемые предложения. Беда пришла в этот город, когда некто начал забавляться здесь черной магией. Теперь для вас наступает время очищения. Возможно, болезненного, но спасительного. Когда-нибудь вы поймете. И уже не станете путать лекарство с болезнью.

Он кивнул, не переубежденный, а потом встал. Сгорбленный, с искривленными печалью губами.

– Я знал вас столько лет и полагал, будто вы хороший человек, хоть и инквизитор.

– Я – не хороший человек. Я – слуга Божий, молот ведьм и меч в руке Ангелов. Вам следует об этом помнить, Шпрингер. Всегда помнить об этом.

Некоторое время он смотрел на меня, а потом повернулся и вышел из комнаты, тихонько прикрывая за собой дверь. Я же взял кубок с вином и приблизился к окну. Со второго этажа был виден весь Биарритц: дома, улицы, сады. Я смотрел на все это с печалью, хотя, в отличие от Шпрингера, надеялся, что не многое здесь изменится, даже когда прибудет инквизиция.

Я был более чем уверен, что дочка Шульмайстера имела врожденный талант, силу которого она и сама до конца не представляла. Но также не подлежало сомнению, что купец знал о ее выходках и, несмотря на это, не решил дело так, как следовало благочестивому христианину. А ведь Писание говорит вполне ясно: «Если правая твоя рука соблазняет тебя, отсеки ее и брось от себя»[13]. Маленькая Шульмайстер убила Линде, используя темное искусство. Почему? Что же, выясним сие во время следствия. Может, любила Угольда Плеснявого? Может, протянулась между теми людьми – мужчиной и слабой болезненной девочкой – нить понимания? Может, у девочки даже были доказательства его невиновности и она не хотела мириться с несправедливым приговором? И кто теперь это знает? И кому в действительности есть до всего этого дело?

В ответ на собственные мысли я вздохнул, потом допил вино и прочитал короткую молитву к Господу, благодаря Его, что в своей бессмертной любви вновь дал мне шанс служить добру и закону, совершая верный выбор.

Эпилог

Мне осталось закончить только одно дело. Ничего, кроме мелкого злорадства, вероятно, недостойного моей профессии, но я не мог его сдержать.

Днем ранее я приказал вызвать некоего человека, о котором точно знал, что он находится в Биарритце. Был это мужчина, отличавшийся резким и злым чувством юмора и острым языком, я же некогда этот язык ему сохранил. С тех пор оставался за ним должок, и теперь я решил оный должок взыскать. Кроме того, я не сомневался: этот человек поможет мне добровольно, а не по принуждению, и вдобавок будет восхищен выходкой, которую мы с ним провернем.

Вечером я ждал в своей комнате Риту и лениво попивал чересчур сладкое винцо из запасов бургграфа. Услышал стук и задул свечи, оставив лишь тройной подсвечник на столе у зеркала. Открыл дверь.

– Я пришла поблагодарить тебя, Мордимер, – Рита встала на пороге, а в голосе ее я отчетливо различил страстную нотку. – Ты все же спас мне жизнь.

Я отступил в комнату и пригласил гостью войти, после закрыл дверь и предложил сесть на софу. Рита была действительно красива, алое же платье эту красоту удачно подчеркивало.

Что ж, насколько я знал своих братьев-инквизиторов, алый вскоре станет в Биарритце модным цветом. И всему виной – похоть и жажда женщины испытать новые чувства, женщины, полагавшей, будто талант, красота и слава ставят ее выше остальных смертных. Но, может, было это правдой? К тому же, если бы Рита спасла осужденного, не скоро узнали бы, что в Биарритце действует адепт темного искусства.

Да-да, всемогущий Господь в силах перековать зло в добро и заставить даже подлейшее существо служить Его целям.

– Кто знает? – ответил я. – Быть может, на тебя бы и не обрушилась…

– Налей вина, пожалуйста, – прервала она меня. – Мы ведь оба знаем, что бы случилось.

Я взял стройный хрустальный бокал и наполнил его. Подал.

Она попробовала и усмехнулась:

– Люблю сладкие вина. А ты?

– Я пил слишком много плохих, чтобы критиковать те, которые хранятся в погребах знати.

– Может, оно покажется слаще, если выпьешь из моих уст?

Я склонился над ней. Губы ее были мягкими и влажными, а волосы пахли тяжелыми духами, словно она была окутана дымом восточных благовоний. Почувствовал ее ладонь на затылке. Она притянула меня поближе, и мы оба упали на софу. Я сильно обнял ее и, целуя, дотронулся рукой до ее груди. Рита придержала мою руку.

– Только не разочаруйся, Мордимер, – прошептала мне прямо в губы. – То, что ты видел, – лишь маленькие женские хитрости. Простая видимость.

– Знаю. Но какое значение это имеет при твоей необычайной красоте?

Я целовал ее в губы и шею, губы мои добрались до выреза платья, а руки в это время распускали корсет. Она дышала тяжело, ногти левой руки воткнула мне в затылок, а правой управлялась с пряжкой пояса. Наконец я содрал с нее платье. Теперь я не удивлялся, что она набивает лиф: груди ее были всего лишь розовыми торчащими сосками.

– Любимая, – сказал, поднимаясь. – Жаль, но я не могу…

– Что случилось? Как – не можешь? Мордимер, но я ведь чувствую, что можешь – и можешь куда как хорошо, – засмеялась она и наклонилась, чтобы снова увлечь меня на софу.

– Твои груди, малышка, – покачал я головой. – Ты права, что набиваешь корсет, поскольку мужчины любят пышные формы. Но когда я с тобой голой, такое ощущение, что я тискаю мальчика. От одной этой мысли тянет блевать.

Минуту она смотрела, будто не понимала, о чем говорю, потом все же поняла – и лицо ее запылало. Скривилась, лицо застыло в гримасе чистой ненависти.

– Я этого не забуду, – прошипела и так резко натянула платье, что с громким треском лопнул рукав. – Ты, ты… – она не смогла найти подходящего слова.

– Да иди уже, – махнул я рукою и скривился, услышав грохот захлопнувшейся двери.

Из-за портьеры выскользнул Педро Златоуст. Усмехнулся радостно.

– Превосходная сцена, мастер Мордимер. Но скажите, будьте добры, зачем вы это сделали? Вы ведь знаете, мое уважение к вам настолько велико, что я и так написал бы, что бы вы ни пожелали…

– Педро, – прервал я его. – Ты ведь художник. Мастер. И должен знать, что ложь рано или поздно становится явной. А ты напишешь издевательскую песенку, которая будет правдой от первого до последнего слова. Разве это не забавно, что простой инквизитор отринул ласки величайшей певицы мира, поскольку у той были махонькие сиськи? Ты видел это собственными глазами и засвидетельствуешь это своим талантом и своей честью…

– Величайшей? – скривился Педро. – Готов поспорить, мастер: вскоре люди будут помнить не о ее пении, а лишь о том, что инквизитор вышвырнул ее из постели. Готов также поручиться, что Рита Златовласая будет теперь частенько называться Рита Безгрудая.

– Уважаю свободу певца, – со вздохом сказал я. – И буду последним, кому достанет дерзости ограничивать творческий порыв великого поэта.

Темный круг

Со внешними обходитесь благоразумно, пользуясь временем. Слово ваше всегда с благодатью, приправлено солью, дабы вы знали, как отвечать каждому.

Св. Павел. Послание к Колоссянам (4:5–6)

– Дай Бог здоровьечка, – церемонно произнес канцелярист, когда я чихнул.

Я поблагодарил его кивком, хотя был уверен, что у Бога есть более важные дела, чем следить за здоровьем Мордимера Маддердина. Ибо я являлся лишь одним из тысячи винтиков мощной машины нашей Святой и Единой Церкви и был лишен амбиций стать чем-то большим. Недаром Писание говорило, что таким, как я, блаженным духом и смиренным сердцем, будет принадлежать Царствие Небесное.

– Вот рапорты, мастер, – канцелярист протянул мне стопку ровно сложенных листов. – Я позволил себе упорядочить их по датам.

– Благодарю. – Я принял документы из его рук и вздохнул, поскольку мне явно предстоял вечер, проведенный за крайне скучным занятием.

– Распишитесь, прошу вас.

Я склонился над столом и взял в пальцы перо. Поставил размашистую подпись, а второе «М» размазалось в кляксе.

– Ничего-ничего, я поправлю, – пробормотал канцелярист, потянувшись за песком.

Я оставил его за этим чрезвычайно увлекательным занятием, сам же, с документами под мышкой, твердым шагом вышел из канцелярии. Выходя, искоса глянул на ровные шеренги столов. Мужчины, склонившиеся над книгами и документами, были слишком похожи друг на друга. При этом я видел разницу: вот тот, например, корпулентный, с веночком волос вокруг головы, другой – седой, третий – худой и лысый… но все отчего-то казались одинаковыми. Может, из-за черных одежд? Может, из-за погасших взоров, что помутнели от многолетнего корпения над документами? Может, из-за нездоровой белизны кожи, из-за запятнанных чернилами пальцев и рук?

Я пожал плечами. В конце концов, Господь для каждого из нас выбирает такую судьбу, чтобы мы наилучшим образом служили Его планам.

Я затворил за собой дверь, однако тотчас в коридоре ко мне подбежал один из новых заместителей епископского секретаря, молодой человек с бегающими глазками.

– Инквизитор, – выдохнул он. – Его Преосвященство просит…

Я лишь приподнял брови, но ничего не сказал. Не думал, что Его Преосвященство Герсард – епископ Хез-хезрона – призовет меня нынче на аудиенцию, особенно учитывая, что данное им мне задание было ясным и простым.

– Как здоровье Его Преосвященства? – спросил я осторожно.

Заместитель секретаря лишь бросил на меня беглый взгляд и покачал головой, скривившись в характерной гримасе. «Охо-хо, – подумал я. – Это плохо». Его Преосвященство, увы, страдал приступами подагры и вдобавок любил выпить. Алкоголь же порой приводил его в доброе расположение духа, а порой – наоборот. По выражению лица заместителя секретаря я понял, что нынче как раз «наоборот».

И действительно, когда я вошел в кабинет Герсарда, сразу понял, что день у епископа не задался. Его Преосвященство стоял подле окна, хмурый, будто грозовая туча. Я видел его в профиль, но трудно было не заметить, что левая рука обвязана бинтами, а на щеках – нездоровый румянец.

– Льет, – крякнул Герсард раздраженно.

Я лишь с сочувствием вздохнул, ибо знал, что в дождь приступы подагры усиливаются. Я, правда, думал, что Его Преосвященство очень любит весь этот цирк и суматоху вокруг собственной персоны, однако не сомневался, что он действительно болеет.

Однако я знал рецепт от этого. Где-то с месяц в каменоломнях или на вырубке – и все болести нашего епископа сбежали бы, будто стадо овечек от волка. Понятно, что я никогда бы не осмелился отпустить подобную шуточку при ком-либо из окружения Его Преосвященства, да и с братьями-инквизиторами мы редко когда позволяли себе такое.

– А ты чего вздыхаешь? – повернулся он ко мне.

В правой руке епископ держал серебряный кубок, глаза были красными от перепоя и недосыпа. Даже седые волосы, за которыми он обычно ухаживал, аккуратно зачесывая за уши, сейчас торчали, словно кривые рожки. На щеке и лбу расплывалось отчетливое розовое пятно, поскольку, увы, Его Преосвященство страдал и от аллергии. У меня было неясное подозрение, что, возможно, она напрямую связана с количеством потребляемого пития, но такого рода подозрения я предпочитал держать при себе.

Поэтому я лишь низко поклонился:

– Я – слуга Вашего Преосвященства.

– Мордимер. – Он подпер левой ладонью щеку, зашипел от боли и грубо выругался. – И чего ты снова хочешь?

– Ваше Преосвященство меня вызывали, – сказал я тихо, стараясь придать голосу бархатную мягкость.

– Вызывал, вызывал, – повторил он, и я отчетливо видел, что он пытается вспомнить, какого дьявола я был ему, собственно, необходим.

– А знаешь, что молоко действует? – оживился он на миг.

Однажды я имел честь сообщить епископу, что молоко неплохо снимает боль, причиняемую в желудке кислотами, – и, слава Богу, рецепт помог.

– Только медик перед каждым кубком заставляет меня проговаривать «Отче наш», – добавил Его Преосвященство. – Коновал проклятый…

– Я рад, что оказался хоть в чем-то полезным.

Он вцепился в мраморный подоконник и сосредоточил на мне взгляд.

– Ты сейчас едешь в… – заколебался Герсард и махнул ладонью, а вино плеснуло ему на рукав.

– В Госсбург, Ваше Преосвященство, – подсказал я.

– Нет, – сказал он с таким удовлетворением, словно поймал меня на достойной наказания ошибке. – Ты едешь в Кассель. Настоятелем прихода при церкви Гнева Господня там некий Мельхиор Вассельрод. Мы учились вместе…

– Ваше Преосвященство? – решился я напомнить о себе, когда пауза затянулась.

– Были мы друзьями, – пояснил он. – Молодежь… – Его взгляд затуманился. – Ах, Мордимер, вот бы снова стало двадцать лет, а, парень?

Он покачал головой и оперся о подоконник. В кабинете Его Преосвященства подоконники были низкими, а окна – огромными. Даже думать не хотелось, что произошло бы, выпади епископ в сад в то время, когда пребывал в моем обществе, поэтому я подошел и решительно взял Герсарда под правую, здоровую руку.

– Позвольте, Ваше Преосвященство. Мне будет спокойней, если Ваше Преосвященство сядет.

Конечно, он мог и рассердиться, но лишь глянул на меня, а в глазах блеснула слеза.

– Ты и вправду хороший мальчик, Мордимер, – сказал он, дыша на меня вином, и позволил усадить себя в глубокое кресло.

Я дал ему кубок в здоровую руку, а он поднял его к губам и громко отхлебнул.

– Многие бы возрадовались, когда б их епископ выпал в окно и разбился о твердые камни, – пробормотал Герсард с обидой. – Хорошо, что ты – другой.

Вообще-то под окнами епископа не было камней – лишь нежно взращиваемый лужок да клумбы с редчайшими цветами, однако в любом случае падение со второго этажа (а этажи в епископском дворце были крайне высоки) могло закончиться скверно.

– Осмелюсь утверждать, что все молятся о долгой жизни Вашего Преосвященства, – сказал я.

– Это потому, Мордимер, что ты честен и всех прочих меряешь по себе, – снова растрогался он. – Но ты должен следить, мой мальчик, чтобы люди не пользовались твоими добротой и простодушием… Так, как они всегда пользуются моими. – Он промокнул глаза забинтованной рукою и снова зашипел от боли. – Что думаешь, парень, вот возьмись ты, как привык, по-своему, за моих медиков – придумали б они лекарство от подагры? А?

– Невозможно научить свиней летать, – ответил я, поскольку не думал, что пытки привели бы к чудесному улучшению умений пытуемого.

Епископ печально кивнул.

– Только где взять лучших? – вздохнул он. – Сам Святой Отец прислал мне своего лекаря. Так я погнал того разбойника в три шеи…

Я слегка усмехнулся, поскольку уже слышал эту историю. Папский медик внимательно осмотрел и обследовал нашего епископа, после чего приказал ему перестать пить и начать питаться здоровой пищей, много лежать, принимать грязевые и травяные ванны, делать компрессы и массажи, а также проводить как минимум три месяца в здравницах на горячих водах. Вдобавок, поскольку это был папский лекарь, он добавил молитвы, псалмы и как минимум трижды в день – участие в святых мессах. Ха! Те, кто присутствовал при разговоре, хорошо помнят тираду Его Преосвященства, которая завершилась ударом украшенного шитьем сапога о голову лекаря. И оказалось, что приступ подагры – будто рукой сняло. Что ж, неисповедимы пути Господни…

– Но ладно, ладно, Мордимер, хватит нам уже о моих болестях, – глянул он на меня. – Кассель, верно?

– Верно, Ваше Преосвященство.

– Ты ведь человек, достойный доверия и весьма деликатный, – снова вздохнул епископ. – По крайней мере, если сравнивать с этими всеми. – Я догадался, что речь о моих братьях-инквизиторах, но промолчал. – Поэтому реши дело без лишнего шума, без официального дознания и без приговоров – не дай Бог. Ну, разве что, – добавил он со значением, – сам знаешь…

Я понимал, что Герсард, скорее всего, не хочет навредить старому другу, поэтому истово закивал.

– Все будет, как пожелает Ваше Преосвященство.

– Если там действительно происходит что-то злое – действуй, сыне. Но я полагаю, что Мельхиор всего лишь чудит. Старость не радость. Сам убедишься, когда будет тебе столько лет, сколько и мне. Возьмешь с собой своих парней?

– Пожалуй, нет, Ваше Преосвященство. Они получили шесть недель нижних казематов, и осталось им сидеть еще четыре.

– Вот шалунишки, – рассмеялся он. – Дать тебе индульгенцию?

– Покорно благодарю, отче епископ, но полагаю, что такая передышка им не помешает. Я предупреждал, чтобы не затевали глупостей, но ведь не послушали. Им еще повезло, что его милость бургграф имеет ко мне некоторые, скажем так, сантименты, поэтому посадил их лишь на шесть недель.

– Справедливость должна торжествовать. Ну, коли так, пусть уж сидят.

Курнос и близнецы наверняка не обрадовались бы, услыхав мой разговор с епископом, но за приговор им следовало благодарить только самих себя. Я всегда им говорил, что ночные приключения на улицах Хеза, с битьем горожан и нападением на девиц, не принесут ничего хорошего.

Епископ пытался подняться с кресла, поэтому я протянул ему руку. Он оперся на меня всем весом.

– Ступай уже, сыне. Возьми денег у казначея, скажешь – я приказал.

– Благодарю, Ваше Преосвященство, – молвил я искренне, поскольку инквизиторские доходы слишком часто зависели от хорошего настроения епископа. – Осмелюсь лишь спросить, что мне делать с рапортами из Госсбурга?

– Отдай их, мы кого-нибудь туда пошлем, – пробормотал он.

Я преклонил колени, а Герсард ласково протянул мне перстень к поцелую. Говорили, что в него вставлен камень из Святой Земли, один из многих осколков того самого камня, на который ступил наш Господь, сойдя с Распятия. Камешек в перстне епископа был серовато-рыжего оттенка, словно высохшая на солнце трава. Правда, в соборе Хеза я видел обломок того же камня – и он был светло-желтым, а в монастыре Амшилас находился осколок цвета светлого железа, в медальоне же императрицы Людвики (каковой медальон я видел, когда его выставляли на всеобщее обозрение) был еще один осколок, но – почти белый, пронизанный темно-красными жилками. Из этого следовала единственная мораль: Господь наш, как видно, ступил на разноцветный камень, который одновременно был песчаником, гранитом и кварцем. Или же – тот стал таковым под стопою Иисуса.

Воистину неисповедимы пути Господни!

* * *

Кассель был крупным городом на пересечении торговых путей, что вели вглубь империи. В холмах, в паре десятков миль к северу от него, разрабатывали соляные копи, а еще говорили, что мытье серебра в окрестных ручьях в последнее время приносит прекрасные результаты. Поэтому город был богатым, людным и хорошо укрепленным. В общем-то, в самом сердце епископских земель глупо ожидать вражеского нападения, но городские советники, видно, решили, что окружить Кассель стенами и поставить сторожевые башни – дело чести. Кроме того, на взгорье над городом возвели ощетинившуюся башнями крепость: вашему нижайшему слуге (не знакомому с новомодными архитектурными веяньями) она напоминала пузатую бочку с нахлобученной сверху крышей.

Я подъезжал к Касселю южным трактом, обгоняя направлявшихся на ярмарку купцов, селян и множество людей самого разного толка, которые слетались на ярмарки будто мухи на мед. Я проезжал мимо разноцветных цирковых возков, дворянских свит, гербовых карет и целых отрядов бродяг, нищенствующей братии, босоногих монахов и продажных девок. Большую часть из них, понятное дело, не пустят за городские стены, но я по опыту знал: под теми стенами вскоре встанет нечто вроде осадного стана – там вырастут лотки, корчмы, трактиры и дома утех.

Я вез с собой выданные епископской канцелярией охранные грамоты, но в них не было указано, что я – инквизитор. Дело не подлежало огласке, разговоры и сплетни мне нужны были меньше всего. Однако я надеялся, что городская стража и без предъявления грамот впустит в город человека, который, подобно мне, выглядит вполне состоятельным дворянчиком, жаждущим ярмарочных развлечений.

Так и вышло – и я сразу же окунулся в разноцветную, крикливую, напирающую со всех сторон толпу. К счастью, мой конек был не только спокойным, но и мудрым, поэтому легкими движениями морды сам прокладывал себе дорогу, напирая грудью на тех, кто вставал у него на пути. Что все равно не оберегло меня от проклятий, упреков и презрения, а какой-то недомерок даже бросил мне в лицо комком засохшей грязи – и сразу спрятался в толпе. Но я нес сей крест с привычным смирением.

Наконец, несколько раз справившись о дороге, я добрался до собора Гнева Господня. Это было прекрасное строение красного кирпича, вонзавшееся иглой колокольни в самые небеса. Его окружала невысокая стена, а у калитки, на приставленном к стене табурете, сидел старый монах. Ел прямо пальцами из миски какое-то темно-серое месиво, но при этом пристально следил за всем вокруг: преграждал кривой палицей дорогу любому, кто пытался пройти в калитку.

– Вечером, вечером, – бормотал, обнажая беззубые десны.

Я соскочил с седла и взял коня под уздцы. Приблизился, но палица едва не ткнулась мне в брюхо.

– Вечером, вечером, – он даже не поднял взгляд.

Я вырвал палицу и треснул старика по голове. Не сильно, поскольку не хотел обижать несчастного – лишь вызвать хоть каплю интереса к моей скромной персоне. Нужно признать, что это мне вполне удалось – так резво он вскочил на ноги.

– Чеммогуслужитьгосподину? – отозвался поспешно, выдавливая на лицо умильную улыбку.

Что ж, как видно, принадлежал он к тем людям, которые прекрасно понимают: если кто-то их бьет, то, скорее всего, имеет на это святое право.

– Я ищу настоятеля прихода, Вассельрода, – сказал я. – Где могу его найти?

– Его преподобие в костельном покое, ваша милость. Там вон, за церковью, – он ткнул пальцем, больше похожим на загнутый коготь. Я заметил, что на правой руке у него всего три пальца. – Я проведу вельможного…

– Нет нужды, – я бросил ему грош, а он неожиданно ловко поймал монету. Видно мастера по сноровке.

Плебания[14] была большим каменным домом, прилепившимся к северной стене собора. Дорожка вела меж прекрасно ухоженных, подстриженных кустов: рядом с ними как раз суетился садовник с огромными ножницами в руках.

– Бог в помощь, – отозвался он, сняв шляпу, когда увидел меня.

– И вам, – ответил я и заметил удивление в его глазах.

Чувствовал, что провожает меня взглядом, пока я шел к высоким каменным ступеням костельного покоя. Я не совсем понимал, что делать с конем, раз уж поблизости оказался тот, кто мог заметить, как сей конь объедает лелеемые газоны и кусты. К счастью, двери костельного покоя отворились, и оттуда выскочил паренек с метлой в руках.

– Эй, малой, – крикнул я. – Иди-ка, возьми коня!

Он осторожно приблизился: мой конь был огромным, а широкая грудь и крупная голова его не могли не произвести впечатление. Но зверь этот был удивительно смирным, хотя не хотел бы я оказаться в шкуре того, кто попытается его украсть.

Я отдал пареньку повод и успокаивающе похлопал коня по морде. Тот тихо заржал, поворачиваясь ко мне.

– Оставайся здесь, дружище, – сказал я. – Настоятель у себя? – обернулся я к пареньку, и тот истово закивал.

Я поднялся по высоким ступеням и, прежде чем отворить двери, вежливо постучал. Не надеялся, что кто-то ответит – так и случилось, поэтому я вошел без разрешения и вскоре уже осматривался в темной, пропахшей старым деревом прихожей. Длинный коридор вел к приоткрытым дверям, и мне показалось, что из-за них слышу приглушенные голоса. Направился туда – не шумя, но и не стараясь идти тихо. Приглушенные голоса порой означают, что ведется некая беседа, которую человек тихий и пребывающий в тени сумеет подслушать во славу Господа.

Однако нынче о важных предметах речи не было. Кто-то – наверняка настоятель прихода – с энтузиазмом рассказывал о собственном способе обрезания веток, белении фруктовых деревьев и унавоживании земли. Некто другой вежливо поддакивал и время от времени говорил: «Ах, верно», «Да быть не может» и «Кто бы подумал?»

Я постучал в следующую дверь и толкнул ее, не ожидая, пока меня пригласят. В большой светлой комнате у окна сидели двое. Один – толстенький священник с красной лысиной и огромными лапищами, второй же, к моему удивлению, оказалась молодая дама в черном. Взглянула на меня, и я отметил, что у нее блестящие глаза с миндалевидным разрезом и красивые, чуть надутые губки.

Я легко поклонился:

– Прошу простить, что прерываю вашу беседу, но я прибыл в Кассель, чтобы увидеться с господином настоятелем Вассельродом.

– И чего же вы желаете? – спросил священник, поднимаясь. Руки он спрятал за спину, словно стыдился их.

– Меня прислал Его Преосвященство епископ. А вы – здешний настоятель?

– Да, – ответил он, глядя на меня из-под редких седых бровей.

Женщина же смотрела широко распахнутыми, удивленными глазами. «Боже мой, – подумалось мне, – она и вправду полагает, что всякий, завидев настоятеля, станет падать на колени и неистово лобзать его перстень или руку?» Ха, на моем столе побывали и куда более важные люди! И я никогда особо не уважал священников, ибо сложно найти существо более гадкое, непристойное и сверх всякой меры жадное до прибыли. При этом – преисполненное лицемерия и фальши, всегда склонное мучить тех, кто слабее, и гнуть спину перед сильнейшими – и такое, у которого заученные теологические постулаты уживаются с врожденной тьмой разума. И спешу вас уверить, милые мои, что точно так же будет и через пятьсот лет, и через тысячу. Разве что Господь наконец смилостивится и вторично, во славе Своей, сойдет к нам да мечом праведного гнева покарает тех, кто искажает Его учение.

Да и, скажем по правде, я мог позволить себе прохладное отношение к духовенству, в этом – одно из преимуществ профессии инквизитора. Но и здесь приходилось оставаться милым и вежливым, поскольку настоятель Вассельрод был все же другом Его Преосвященства с шестнадцати лет (подумать только, Его Преосвященству когда-то было шестнадцать!).

Впрочем, и среди священников случались люди просвещенные и честные, хоть я и не мог поверить, что настоятелем столь богатого прихода храма Гнева Господня мог оказаться именно такой человек.

– Мое имя Мордимер Маддердин, – сказал я, – и мне сообщили о вашем запросе.

Я не сказал «проблемах» и не назвал себя инквизитором. В конце концов, я же не знал, кто эта женщина, а чем меньше людей будут осведомлены о причине моего приезда в Кассель, тем лучше для меня и для дела.

– Дитя мое, – настоятель повернулся к девушке. – Ступай на кухню и проверь, нет ли у Стефании каких-нибудь пирожных для тебя…

Дама в черном усмехнулась снисходительно, и улыбка лишь добавила красоты ее и так прекрасному лицу.

– Дедушка, я уже выросла из пирожных.

Но она все же встала с кресла и официально кивнула мне на прощание. Настоятель подождал, пока не закроет двери.

– Приветствую вас, инквизитор, – сказал настоятель и указал мне на место, где за миг до того сидела женщина, назвавшая его дедушкой. – Настоящий ее дед был моим братом, – пояснил, словно предвосхищая вопрос. – Но он умер, когда она была еще ребенком.

– Дама необычайной красоты, – молвил я вежливо. – Если уж я могу высказать столь смелую мысль.

Он покивал, довольный, – словно верил в то, что весь мир сотворен лишь затем, чтобы хвалить его кровинку.

– Она сущая розочка, господин Маддердин, – сказал с усмешкой. – Красивый цветочек, чудесный запах и острые шипы.

Сел в кресло напротив меня, но тотчас снова вскочил и хлопнул себя по лбу.

– Что я за хозяин? Выпьете чего-нибудь? Или, может, вы проголодались в пути?

– Весьма благодарен, – ответил я. – Возможно, не откажусь воспользоваться великодушным предложением господина священника, но немного позже.

– Деликатесов у меня нет, – бормотал он, – но все с собственного огорода. А еще у нас есть курятник, – перечисляя, он загнул левой рукой мизинец правой, – хлев, загон для коз, две молочные коровы и коптильня. Хлеб тоже печем сами. Все свое, господин Маддердин.

Я усмехнулся, поскольку этот человек начинал мне нравиться. Люблю священников, которые умеют вести приземленные дела, а не склонны к изречению патетических банальностей и дурацких фраз. Кроме того, я отметил, что ногти у него – с траурной каемкой, ладони – покрыты мозолями, а пальцы – синяками, скорее всего, от заступа или лопаты. Это мне тоже понравилось, поскольку ясно указывало на то, что настоятель лично заботится о хозяйстве прихода.

– Впрочем, ладно, – махнул он рукой. – Как там Герсард? Подагра?

– Подагра, язва, говорят – и геморрой. Господь испытывает Его Преосвященство…

– Господь Господом, – прервал он меня, – но если бы Герсард не пил, как дракон, был бы здоровее. Передайте ему это.

– Не премину, – ответил я, представляя себе лицо епископа, когда б услышал от меня нечто подобное.

– Конечно, – сказал настоятель с усмешкой. – Думаете, я не приглашал его к себе? Говорил: отдохнешь от забот, от лекарей, придворных, ежедневных дел. Куда там! Знаете, что он мне ответил?

– «Наг я вышел из чрева матери моей, наг и возвращусь. Господь дал, Господь и взял. Как Господь упромыслил, так и случится. Пусть будет благословенно имя Господне»[15], – ответил я словами Писания. – Или так: «Мы – прах. Дни человека как трава; как цвет полевой, так он цветет»[16].

– Слово в слово! Вижу, что вы и вправду знаете Герсарда…

– Проверяете? – Я усмехнулся. – Мне выданы верительные грамоты и письма. – Я полез за пазуху.

– Проверяю? – Он посмотрел на меня с удивлением. – Нет, мечом Господним клянусь, мне бы и в голову не пришло вас проверять, господин Маддердин. Ведь, помнится, незаконно выдавать себя за инквизитора – рискованное дело, а?

Я лишь рассмеялся, потому как он и сам прекрасно знал ответ на свой вопрос. Присвоение инсигний инквизиторской власти каралось по всей строгости закона. Обвиненному отрезали богохульный язык, выжигали лживые глаза и отрубали нечестивую правую руку. Потом отпускали восвояси, чтобы собственным примером свидетельствовал: никому нельзя испытывать терпение Святого Официума.

– А знаете, отче, что такие люди все равно постоянно появляются? – спросил я. – Несмотря на суровость наказания.

– Если бы наказание устрашало преступников, то мы бы уже жили в Раю, господин Маддердин.

Я кивнул, поскольку он был прав – хотя бы отчасти. Конечно, кротость, терпение и желание понять грешника часто приносят куда более ощутимые плоды, чем лишенная утонченности жестокость. И все же есть преступления, на которые нельзя смотреть сквозь пальцы. Ибо как можно было бы говорить об уважении к Святому Официуму, если бы в мире было полно безнаказанных самозванцев.

– Но перейдем к делу, инквизитор, – сказал он и сделался серьезен. – Я осмелился просить Его Преосвященство прислать вас, чтобы вы поделились со мной своим бесценным, как понимаю, опытом. Вы ведь человек чрезвычайно опытный, верно?

– Полагаю, можно сказать и так, – усмехнулся я. – Но если вы спрашиваете о моем стаже в Инквизиториуме, то скажу, что имею честь служить Господу на сей ниве вот уже много лет.

– И, должно быть, собрали немалый урожай? – Он все время испытующе глядел на меня.

– По милости Господа.

– Ну ладно, – вздохнул Вассельрод. – Я ведь не думал, что вы предъявите мне свидетельство сделанного или своей квалификации. Уже то, что Герсард послал именно вас, вполне свидетельствует о ваших умениях. А дело, имейте в виду, очень деликатное.

Большинство дел, с которыми сталкивается Святой Официум, очень деликатны, поэтому его слова не слишком меня удивили.

– Прежде чем начнем, господин настоятель, позвольте задать вам один вопрос. Отчего разобраться с вашими затруднениями не могут местные инквизиторы?

– У нас в Касселе нет бюро Инквизиториума, – сказал он, удивленный. – Вы не знали об этом?

Ха, милые мои! Признаюсь, мне даже в голову не приходило это проверить, поскольку я был уверен, что столь большой и богатый город, притягивавший толпы путников, должен иметь свое отделение Инквизиториума. Но, видимо, из правил существовали достойные сожаления исключения.

– Тогда под чьей же юрисдикцией пребывает Кассель?

– Видимо, под вашей, в смысле – под самим Хезом, – ответил он неуверенно.

Ситуация была, пожалуй, странной, но не лишенной преимуществ. Отсутствие отделения Святого Официума означало, что ваш нижайший слуга не перейдет дорогу ни одному из своих коллег, а ведь обычно местные инквизиторы не в восторге, если на их территории объявляются инспекции из Хез-хезрона.

– Что ж, тогда вернемся к делу.

– Да-да, – покивал настоятель, а его покрасневшая лысина сверкнула на солнце, что заглядывало в широко отворенное окошко. – Вернемся. Итак, у меня есть причина полагать, хотя, возможно, «полагать» – слишком сильное слово… Лучше б сказать: «подозревать», хотя… – Теперь он глядел на собственные ладони, лежавшие на столешнице, а я его не прерывал.

Люди обычно с трудом озвучивают собственные мысли, если опасаются, что подле них творятся странные вещи, имеющие нечто общее с сатанинскими делишками.

– Ну, мне кажется, здесь у нас существует шабаш, инквизитор, – решился он наконец и поднял на меня взгляд.

Уж не знаю, чего ожидал. Смеха? Вскрика, полного ужаса? Молитвы?

– Какого рода шабаш?

– Грм… То есть?

– Вы подозреваете, что люди вашей паствы отправляют в некоем тайном месте черные мессы, славят Сатану и предаются отвратительному содомскому греху?

– Нет-нет-нет! – замахал он руками. – Я говорю о колдунах, господин Маддердин. О том, что, возможно, несколько людей осуществляют тайные ритуалы, призывают силы зла, чтобы вредить своим братьям.

– Мы зовем это темным кругом, господин настоятель. И такое дело одновременно и более, и менее опасно, чем обычный шабаш. Но скажите, прошу вас, откуда такие мысли?

Он забарабанил пальцами по столу, я же спокойно ждал.

– Некий человек из паствы рассказал сие во время исповеди, перед последним помазанием, – наконец признался Вассельрод. – Но я мало понял, поскольку он был в горячке и единственное, что сумел произнести отчетливо, – мольбу об отпущении грехов.

– А есть ли у господина настоятеля нечто большее, чем слова умирающего?

– Он кое-что мне дал, – сказал старик, не обращая внимания на мое раздражение. – Я вам покажу.

Настоятель тяжело поднялся и подошел к секретеру. Снял с шеи ключ, открыл замок, вытащил завернутый в тряпку предмет. Подал мне: осторожно, удерживая его самыми кончиками пальцев, словно то, что было внутри, могло укусить.

Я неторопливо развернул материю и увидел блестящий серебряный амулет, изображавший некое существо с лицом женщины и телом змеи. Серебряная тварь обвивалась вокруг большого опала. Я перевернул амулет и вслух прочитал надпись с обратной стороны: «Слава Хагаф Искусительнице», – а Вассельрод размашисто перекрестился.

– Что скажете?

– Культ Хагаф, – молвил я задумчиво и еще раз повернул медальон. От него исходило слабое, но явственное тепло, и это не обещало ничего хорошего. – Я полагал, что всех сожгли давным-давно. Вот так неожиданность…

– И что это за тварь? – священник нервно переплел пальцы и громко щелкнул суставами. – Тьфу, ненавижу змей!

– Демон, – ответил я. – Обретает образ змеи, красивой девушки или чудовища с телом змеи и головой женщины. Появляется по призыву верных и, пребывая в нашем универсуме, должен питаться жизнью живых существ. Необязательно людей – это могут быть и животные, но непременно мужского пола. За это Хагаф способна отблагодарить – например, убить указанного человека. После ее укуса не остается никакого следа – ни физического, ни духовного, поэтому многие из знатоков полагают ее очень опасным демоном.

– А вы, господин инквизитор?

– Я – скорее нет, – ответил я после короткого раздумья. – Хагаф не злобна и не жаждет человеческой жизни. Не убивает просто из прихоти. Как я уже говорил, ее аппетиты можно удовлетворить живыми зверьми. И даже тех она не мучает. Просто моментально высасывает из них всю жизнь, все витальные силы. Опасность здесь в другом, господин настоятель. В том, чего желают вызвавшие ее…

– Вы хотите сказать, что люди – хуже демона? – спросил он с недовольством.

– Хочу сказать, что демоны как люди: у каждого свои предпочтения. Демонологи утверждали, что Хагаф не только физически подобна змее. Она любит хорошенько поесть, предпочитает всякие сладости, засахаренные фрукты, мед, сладкие вина… Также любит долго спать, греясь на солнце. В женском обличье вожделеет к мужчинам, но не обижает их, если ее не провоцируют. Однако изгнать ее непросто…

– Говорите так… так, словно почти ее любите…

– Я не люблю демонов, господин настоятель, – рассмеялся я, поскольку сама мысль об этом меня позабавила. – Но они существуют, и среди них есть более опасные и менее опасные. По моему скромному мнению, единственная угроза, которая связана с Хагаф, – это желания тех, кто ее вызвал. Я не говорю, конечно, что из-за убийства человека она будет хоть сколько-нибудь терзаться угрызениями совести, ведь с точки зрения почти бессмертного демона наша жизнь не стоит ни гроша. Но если призвавшие демоницу хорошо ее кормят, у Хагаф попросту не возникнет такого желания.

– Удивительно, – сказал он через минутку и снова сплел пальцы так сильно, что щелкнули суставы. – И как в таком случае вы намереваетесь поступить?

– Позвольте, я оставлю у себя этот амулет. И первое, что мне необходимо знать, – от кого вы его получили.

– Я не могу открыть вам этого из-за святой тайны исповеди, – сказал он прочувствованно.

Что ж, я знавал священников, готовых продать святую тайну исповеди за кубок хорошего вина, знавал и тех, кого приходилось отгонять прочь – так хотели поделиться секретами своих прихожан. Особенно – пикантными грешками, поскольку именно этот аспект человеческой жизни крайне привлекал наших богобоязненных священников.

– Для Святого Официума нет тайн, – сказал я ему. – И я готов напомнить, если вы подзабыли, папский эдикт касаемо этого вопроса.

– Знаю, конечно, знаю, но, видите ли, это так непросто…

Я терпеливо ждал, поскольку не сомневался: раньше или позже он расскажет мне все, что нужно знать. Так уж устроен мир, что инквизитору, хочет он того или нет, следует знать о грехах своих ближних. И обладать необычайной крепостью духа, чтобы выйти незапятнанным из сего гноевища.

– Я получил амулет от некоего дворянина, – медленно промолвил настоятель. – Зовут его – или, поскольку умер, упокой Господь его душу, – звали Якобом Хальбеном. Был у него здесь, в Касселе, каменный дом, хотя само поместье Хальбенов лежит за городом…

– Сейчас в доме кто-то живет?

– Дочка? – спросил он сам себя. – Да, кажется, дочка. Ванесса Хальбен – насколько мне не изменяет память.

– Поручите кому-нибудь, чтобы меня туда проводили.

– Конечно-конечно. Но, ради меча Господня, будьте осторожны, господин инквизитор, ибо эти люди могут начать действовать, узнав, что по их следу идут.

Я всегда веселюсь, милые мои, когда некто учит меня инквизиторской профессии и делится со мной чрезвычайно полезными советами о том, как мне поступать. Но все же я лишь улыбнулся.

– Не бойтесь. Его Преосвященство рекомендовал мне быть тактичным. Понятно, пока я смогу.

– Да. Хорошо. Да. Это хорошо, – ответил наставник, явно думая уже о чем-то своем. – О, кстати, – снова взглянул он на меня. – Вы где остановились? Ибо сердечно приглашаю вас ко мне. Найдете здесь удобную комнату, а уж кухарка, – воздел он очи горе, – господин Маддердин, пальчики оближите!

– От нее самой или ее стряпни? – пошутил я.

– Ее самой? Не-е-ет, – он тоже усмехнулся. – Она уж и не помнит, сколько ей лет, но я полагаю, не меньше шестидесяти. Зато готовит пре-вос-ход-но! – каждый слог он подчеркнул, пристукивая пальцем по ладони.

– Ну, раз так, с удовольствием воспользуюсь предложением.

Родственницу настоятеля я увидел, как только сошел по ступенькам. Стояла подле моего скакуна и легонько гладила по морде. Конь всхрапывал, но принимал ласку спокойно – впрочем, он вообще не имел ничего против человеческого общества, хотя предпочитал ласкам сладкие яблоки.

– Прекрасное животное, – сказала она, когда я подошел, и повернулась ко мне. Рука ее продолжала гладить конскую морду. – Вы ведь поможете дедушке, правда?

– Сделаю, что будет в моих силах, – пообещал я, задавшись вопросом, как много она знает.

– Я догадалась, кто вы такой. Вас прислал епископ, верно?

– Чем меньше вы будете о том думать и говорить – тем лучше, – ответил я и кивнул на приближающегося слугу.

– Да. Конечно, – быстро согласилась она.

– Отец настоятель приказал заняться вашим конем, господин, – сказал слуга, я же кивнул и отдал ему повод.

– Не проводите ль меня домой? – спросила девушка.

– С удовольствием. А коль уж так, позвольте, госпожа, представиться. Меня зовут Мордимер Маддердин, и, как вы верно заметили, я служу Его Преосвященству епископу.

После короткого, почти незаметного колебания она протянула мне руку. Ладонь была прохладной и сильной.

– Катрина Вассельрод. Когда смотрю на вас… Я думала, что инквизитор будет выглядеть иначе… – Слово «инквизитор» она произнесла едва слышно, будто, скажи она его громче, оказалось бы оно павшей на дрова искрой.

– И как именно? – спросил я, усмехаясь.

– Не знаю, – она пожала плечами. – А вы разве не должны носить черный плащ со сломанным распятием?

– Верно. Правда, только если бы я хотел сообщить всем в Касселе, что уже прибыл.

– Ах, да, – она снова нервно повела плечами. – Я глупая. Но думала, что вы будете старше, седой, станете цедить слова сквозь зубы и смотреть на всех исподлобья и подозрительно.

Она не ошиблась – была глупой. Или же имела несчастье повстречать неправильных людей, прочесть неправильные книги.

Мы не спеша дошли до калитки, где монах с палицей снова преграждал кому-то дорогу на церковное подворье. Но увидев нас, он вскочил.

– Да благословит Господь госпожу, – заверещал, уже не шепелявя, поскольку сожрал то, что было у него в миске. – И многоуважаемого господина – тоже!

Я снова кинул ему монетку, ибо забавляло меня, как ловко он хватает денежку трехпалой рукою. Его изысканные и с чувством выкрикиваемые благословения преследовали нас и на улице.

– Добродетельный человек, – сказала мне Катрина.

«О, да, – подумал я, глядя на ее руку. – Только и того, что в темном переулке даже не поморщился бы, разменивая твою жизнь на одно из твоих же колечек».

* * *

Он шел неторопливо, сгорбившись и постукивая палицей по дороге. Я же притаился в переулке, укрывшись от лунного света, и спокойно дожидался, пока подойдет ближе. Когда увидел меня, отступил, испуганный, но я шагнул вперед и схватил его за плечо.

– Я всего лишь нищий, – прохрипел он с горячностью. – Нет у меня ничего, нет ничего… Прошу вас…

– Молчи. Узнаешь меня?

Я приблизился, чтобы свет луны упал мне на лицо. Тут же в нос мне ударила гнилая, сладковатая вонь, исходившая от его грязных лохмотьев. Отчего люди так редко моются?

– Ах, достойный господин… – вздохнул он, явно успокоенный.

– Гляди, – я крутанул в пальцах золотую монету так, что та ярко сверкнула в лунном свете. Глаза монаха едва не вылезли из орбит, когда он глядел на нее. – Ты поделишься со мной своим знанием, я с тобой – своими средствами. Что скажешь?

– Господин весьма убедителен, – прошептал он, не в силах оторвать взгляд от монеты.

– Катрина Вассельрод.

– Добрая, добрая госпожа! Всегда готова одарить бедняка добрым словом и…

Я сжал его плечо так, что он аж застонал; спрятал монету и достал кинжал.

– Кроме золота, у меня есть еще и железо. Что предпочтешь?

Он громко сглотнул.

– Золото, золото, добрый господин. Что хотите знать?

– Катрина Вассельрод, – повторил я.

– И что я должен сказать? Если вы желаете подбивать к ней клинья, прошу прощения у доброго господина, но вы опоздали – госпожа уже нашла себе…

– Кого?

– А такой молодой богатый господин из хорошего рода…

– Кого? – Я снова сжал его так, что тот охнул.

– А дадите золотой, господин? Правда дадите?

Я покивал и усмехнулся ему.

– Сынок самого князя Хауберга, – прошептал он и ответил мне беззубой ухмылкой. – Великий род, добрый господин, воистину великий род.

– А как на это смотрит князь?

– Так они ведь с настоятелем – друзья! – Старик едва не возмутился, что я об этом не знаю. – Дважды в год отец настоятель ездит в замок, охотится с господином князем, и господин князь оплатил нашу колокольню, благослови его Господь долгой жизнью.

– А Хальбен? Якоб Хальбен? Слышал о нем? Тоже был другом отца настоятеля?

– Хальбен? – пробормотал он, а я стиснул его плечо.

– Только не лги мне!

– Да какое там «друзья», господин! Когда-то госпожа Хальбен и наша госпожа бывали вместе, но потом разошлись. Отец настоятель теперь, как произнесет «Хальбен», ну, в смысле, его имя, аж сплевывает через плечо, дескать, подлец неблагодарный, авантюрист!..

– Достаточно! Тогда почему он призвал настоятеля для последнего причастия?

– Для чего? – уставился на меня старик.

– Для последнего причастия, – проговорил я терпеливо. – Слышал? Такое таинство… Почему Хальбен призвал настоятеля? Почему исповедовался именно ему?

Монах фыркнул коротким смешком, а я скривился, поскольку смрад из его рта, казалось, мог убивать.

– Кто доброму господину рассказал такую глупость? – Он фыркал и фыркал, не в силах профыркаться. – Хальбен бы скорей самого Сатану призвал, чем нашего настоятеля!

Я еще долго расспрашивал этого человека о друзьях семьи Вассельрод и о привычках настоятеля и Катрины. Но, как оказалось после, лишь первая часть нашей беседы принесла некие плоды. Так уж повелось в инквизиторском ремесле: с безнадежным упорством и терпением выискиваем зерна средь плевел, и лишь порой наш труд вознаграждается успехом.

– Ну что ж, хорошо… – сказал я наконец. – Держи!

Кинул ему монету, а он снова ловко ее поймал и расплылся в нижайших благодарностях.

– Помни только: ни слова. Никому.

– Да ни боже мой, господин! – стукнул он себя кулаком в грудь так, что аж загудело.

Голос его, глаза, лицо – все свидетельствовало об отчаянной лжи. Я был уверен, что на следующий день, с самого утра, он обо всем донесет настоятелю. В конце концов, слишком просто сдал своего благодетеля чужому человеку, верно? И что же его удержит перед тем, чтобы сдать чужого человека благодетелю?

Он даже не заметил, как я вытащил нож, и не думаю, что почувствовал удар. Острие мягко вошло меж ребрами (а это чрезвычайно важно, чтобы не ткнулось в ребро, потому что так можно и клинок выщербить), пробило сердце. Он упал на землю, а я оттащил тело в самую глубокую тень. Не стал вынимать золотую монету из спазматически стиснутой руки монаха, поскольку Мордимер Маддердин – не кладбищенская гиена, обкрадывающая мертвых бедняков. Да и, кроме того, я ведь обещал ему награду и не намеревался изменять своему слову, пусть даже, кроме Господа Бога Всемогущего, здесь не было никого, кто мог бы изобличить эту ложь.

* * *

Дом семьи Хальбенов был двухэтажным, выстроенным из желтого обожженного кирпича. Вход в него охраняли мощные, окованные железом двери и калитка с головой горгульи. Ставни как на первом, так и на втором этаже были прикрыты, а дом казался покинутым. Я встал в тени, на другой стороне улицы, и долгое время присматривался к обиталищу Хальбенов. Там ничего не происходило. Никаких снующих на подворье слуг, никаких гостей и посетителей, стучащих в двери. Лишь торговец деревом покрикивал время от времени, нахваливая свой товар, но вскоре запряженная осликом телега двинулась дальше.

В паре десятков шагов от меня, на ступенях лавки со сладостями и сдобой, подставив лицо солнцу, сидел купец в засаленном кафтане. Я подошел, ведь он был соседом Хальбенов, а меня к тому же по некоторым причинам интересовали его товары.

– Бог в помощь, – вежливо поприветствовал я его, он же поднял на меня взгляд.

– И вам помогай Господь. Могу ли угостить вас кубком винца?

– С удовольствием, – сказал я, благодарный за его гостеприимство.

Он махнул рукой слуге – и тот сразу же появился с подносом, на котором нес два металлических кубка и маленькую тарелочку с засахаренными фруктами.

– Нравится он вам? – торговец дернул бородой в сторону дома Хальбенов.

– Я слыхал, что владелец помер. А поскольку ищу небольшой домик здесь, в Касселе, да и квартал ваш выглядит спокойным, – как знать…

– Теперь здесь управляет госпожа Ванесса, – сказал он тоном человека, хорошо информированного – и легонько цокнул своим кубком в мой. – За доброе соседство, господин… – он вопросительно повысил голос.

– Мордимер Маддердин.

– Бертранд Туртофф, – представился он. – Прозываюсь Конфеткой, – добавил со смехом.

Правда, не был он похож на конфетку – скорее на слегка лежалый ломоть солонины, но я понимал, что прозвище он получил за свой товар.

– А не знаете, где бы мне ее найти?

– Может, в ее селе? Хотя – нет! – хлопнул он себя по лбу. – Совсем забыл, голова дырявая. В селе ее нет, потому что как раз участвует в процессе. Но не волнуйтесь. Утром от нее придет слуга. Ох, господин… – на миг он заколебался, – … Маддердин, если я верно запомнил?

Я кивнул.

– Так вот, господин Маддердин, таких клиентов днем с огнем не сыщешь, – сложил он руки, словно для молитвы. – Наверняка готовит прием, потому что назаказывала столько всякого разного, что охо-хо! И обещала еще заказать!

Если о человеке можно сказать «насторожил уши», то ваш нижайший слуга именно что насторожил. Разве не всякого рода сладости так любила Хагаф? Судя по тому, что я читал в мудрых книгах, демоница готова была есть сладости чуть ли не день-деньской, а поскольку не была она человеком, то и не страдала от болей, причиняемых обжорством.

– Да и какие у нее запросы, – вздохнул торговец. – Например, засахаренные фиги! Знаете, господин Маддердин, сколь непросто нынче достать фиги? А обсыпанные марципаном мандариновые шкурки в меду? Знаете, сколько я искал мандарины?

О проблемах купцов с фруктами я и понятия не имел, но с умным видом покивал. Человек ведь всю жизнь учится.

– И когда должен прийти слуга за товаром?

– Завтра, где-то около полудня. А когда явится – так сами его и расспросите, что там и как с госпожой. Но скажу вам откровенно, замок она потеряла, так что наверняка у нее остался лишь этот дом.

– Потеряла?

– Ну, процесс длится, но кто бы выиграл у князя?

– Князя?

– Князя Хауберга, – перекрестился он, нахмурившись. – И Боже упаси от такого соседа.

– Плохой сосед хуже разбойника, – пробормотал я.

– А тут, знаете, и то и другое, – проворчал он и поднялся. – Ну, славно мы с вами поболтали, господин… – он снова на миг остановился, – …Маддердин, но пора возвращаться к делам. Загляните завтра, и мы снова опрокинем по стаканчику.

– Спасибо за угощение и информацию, – ответил я вежливо.

Что ж, можно было сказать так: планы на завтрашний полдень мне теперь известны. И это – независимо от того, заказали ли редкие сладости для Хагаф или просто Ванесса Хальбен хотела устроить званый ужин. Ибо все равно нужно мне было понять, где пребывает дочка человека, на которого настоятель указал как на владельца демонического амулета. Интересно было также и то, что фигура князя Хауберга удивительным образом соединяла всех, кто имел отношение к делу, и мне оставалось лишь задумываться: имеет ли сей факт значение для дела.

* * *

Я не хотел снова показываться на глаза вежливому кондитеру, но полуденное время – период напряженной торговли. Поэтому дверь в лавку ходила туда-сюда, а у слуг Хальбенов вряд ли было написано на лбу, чьи они. Оттого ваш нижайший слуга чувствовал душевное расстройство определенного свойства. С одной стороны, существовала опасность, что я прозеваю слугу, с другой – никоим образом не хотелось мне обращать на себя внимание. Я лишь надеялся, что заказ будет достаточно велик, дабы по размеру свертка понять: пришли от Хальбенов. Кроме того, я рассчитывал и на учтивый характер Бертранда Туртоффа – и не ошибся. За несколько минут до полудня Конфетка вышел из лавки и внимательно оглядел улицу, приложив руку ко лбу, чтобы не слепило солнце. Явно искал меня, но потом пожал плечами и сказал несколько слов нагруженному товаром старику. Махнул рукой – и они попрощались. Я же теперь был совершенно уверен, что именно этот человек мне и нужен.

Следуя за ним в городской предъярмарочной сутолоке, я даже не счел нужным скрываться. Единственное, за чем я должен был следить, – чтобы не потерять его в толпе и чтобы не разделил нас слишком плотный поток людей. К счастью, старик шел неторопливо, останавливался перед лотками, а раз даже задержался, чтобы выпить кубок вина. Наконец он остановился перед большим, окруженным забором домом, толкнул калитку и вошел внутрь. Ну, и я тоже. Теперь я знал, где обитает Ванесса Хальбен, и мне оставалось лишь удостовериться, что она – именно та, кто вызвал демоницу Хагаф.

Я мог бы воспользоваться силой, дарованной мне Господом и развитой долгими годами тренировок. Вероятно, тогда сумел бы отыскать место, где находилась змеевна. Но…

Конечно, было как минимум одно но. Дело в том, что большие города всегда пронизаны необычными аурами. Церкви, соборы, святые реликвии, благословенные предметы – все они источают сияние, которое нивелирует темную силу. Сколь же удивительно, что избыток добра в силах помешать поискам зла… Не стану также скрывать, что молитвенная сосредоточенность стоит мне слишком больших боли и усилий, так что я избегаю ее, если только могу достичь цели обычными методами.

Я сунул руку за пазуху и прикоснулся к демоническому амулету. Тот был более теплым, чем обычно, а это означало, что Хагаф действительно призвана. И я не боялся, что ее почитатели сумеют добиться своей цели прежде, чем их остановлю. Хагаф была ленива и капризна, поэтому призывавшим приходилось долго ждать, чтобы получить желаемое. Разве что имели они в своих рядах сильного чернокнижника, который сумел бы приструнить демона. Но, говоря откровенно, я не думал, чтобы таковой среди них был. Сильный чернокнижник наверняка сумел бы отомстить и сам, не прибегая к услугам Хагаф.

Я полагал, что мне представится случай удостовериться в справедливости своих подозрений, поэтому решил выждать, внимательно наблюдая за домом. В конце концов я заметил, что подворье покидает молодой, богато одетый мужчина с кинжалом у пояса. Я осторожно отправился следом и, пользуясь сумерками и отсутствием прохожих, втолкнул его в темную подворотню. Там подробно допросил и после оставил тело в густых кустах бузины, зная, что нескоро кто-нибудь его найдет – разве что порвут труп одичалые собаки.

И – я уже знал все; в представлении, которое разворачивалось в городе Касселе, мне осталось разыграть лишь последний акт.

* * *

Надо ли описывать, как именно я попал в тот дом людей безбожных и предающихся темным искусствам? Нужно ли описывать тела стражников, которые оставил за собой? Не думаю, что в этом есть необходимость, поскольку я всего лишь исполнял свой долг. Могу только сказать, что делать это я старался с величайшей заботливостью и без лишней суматохи. Со мной было несколько гвардейцев, отправленных настоятелем, достойных доверия и преисполненных мужеством… Ха, да нужно ль подобное мужество, чтобы связать перепуганных людей, кои превращались в соляные столпы, едва лишь узрев черный инквизиторский плащ и серебряный блеск сломанного распятия? Знали, что для них все кончено, но лишь двое вступили в безнадежную схватку, остальные дали себя связать, будто овцы.

Настоятель Вассельрод тоже хотел принять участие в расправе с темным кругом, и мне было непросто его сдержать. Оттого перед дверьми комнаты, где находилась Хагаф, мы оказались вместе.

– Я вас предупреждаю, отче. Это может быть непростым делом. Прошу, останьтесь и подождите меня.

– О, нет! – Он вознес распятие над головой, словно хотел кого-то им огреть. – Вы ведь не думаете, что я отступлю, когда дойдет до схватки с демоном?!

Я лишь кивнул, поскольку знал, что не сумею его сдержать. Что ж, Хагаф, может, и не была из числа наиболее грозных и жестоких демонов, однако все равно была опаснее любого из людей. А об этом частенько забывали, увидев, какой красавицей выглядит в женском обличье. По крайней мере, именно о таком ее облике и говорили книги (и следует признать, что помещенные в них гравюры изображали ее слишком уж прелестной).

– Раз такова ваша воля, – согласился я. – Но помните, что я предупреждал.

Я толкнул тяжелые, двустворчатые двери, и мы вошли в комнату. В нос ударил запах ладана и ароматических масел. Внутри царил полумрак, разгоняемый лишь блеском нескольких лампадок. Хагаф – к счастью, в своем женском обличье – лежала на софе посреди россыпи разноцветных подушек. Были у нее узкое, чувственное лицо и блестящие глаза. Распущенные смолисто-черные волосы волной накрывали тело. Лежала нагая, а смуглая кожа едва ль не сияла в теплом желтоватом свете лампадок. Увидев нас, Хагаф приподнялась на локте, и я заметил небольшую крепкую грудь с торчащим темным соском. Демоница перехватила мой взгляд и медленно прошлась по груди длинными, кроваво-красными ногтями. Я же отметил, что они – на самых кончиках – были остры, будто наконечники копий.

Хагаф тихо вздохнула и по-змеиному облизала губы. Показалось мне или язык действительно был раздвоен?

– Проклятая демоница! – воскликнул настоятель и шагнул вперед с распятием в руке. – Именем Господа нашего, Иисуса Христа, повелеваю: сгинь, изыди! Возвращайся в бездну, из которой явилась!

Хагаф перевела взгляд на настоятеля, однако слова его, казалось, не произвели на нее ни малейшего впечатления. Я же сделал пару шагов вперед и поклонился. Достаточно низко, чтобы выказать уважение, но недостаточно – чтобы унизить себя.

– Госпожа Хагаф, – сказал я. – Прости, что прервали твой отдых.

Она снова взглянула на меня, и взгляд тот был почти гипнотизирующим. Блестевшие черные глаза, казалось, тянули сознание в неизмеримую глубину сладчайших обещаний.

Я усмехнулся.

– Это на меня не действует, госпожа, – сказал ей вежливо. – Я инквизитор.

– Я знаю, кто ты такой, Мордимер Маддердин. Но ведь всегда стоит попытаться.

Голос у нее был тихий и теплый, и даже самые банальные слова, произнесенные им, звучали как грешное обещание. Это был голос, о котором грезят мужчины. Если бы сказала «пойдем» – я пошел бы за ней хоть в огонь.

– Пойдем, – прошептала она.

– Это была лишь метафора, – кашлянул я. – Но все же покорно признаю, что я оценил как твой голос, так и твое мастерство.

Вассельрод стоял в стороне и удивленно переводил взгляд с меня на Хагаф. Он уже опустил распятие, и теперь, казалось, не совсем понимал, что ему делать с этими двумя перекрещенными кусочками дерева.

Я взял крест из его руки, и тот снова сделался Распятием. Я почувствовал силу, которая вливалась в мои ладони. Хагаф глянула на меня чуть встревоженно.

– Нужно верить, что он действует, священник, – пояснил я спокойно. – Распятие – это просто две перекрещенные палочки. И лишь наша вера дает им силу и святость. Верно, госпожа Хагаф?

Она медленно склонила голову, все еще обеспокоенно глядя на мою руку, сжимающую распятие. Я же повернулся и положил его на столешницу, рядом с масляными лампами.

Что бы там себе ни думал Вассельрод, я прибыл сюда не для того, чтобы сражаться с Хагаф, ведь обычно сражаться с демонами столь же разумно, как с помощью дубины поворачивать реку вспять. Или, скорее, как зажигать огонь на складе с порохом. Что, впрочем, не означает, будто порой не нужно этого делать, – просто прибегать к подобным средствам стоит лишь в крайнем случае.

– Не мог бы ты подать мне фрукты? – попросила она.

Поднос с засахаренными фигами, сливами и смоквами стоял на расстоянии вытянутой руки от нее, но я послушно приблизился и подал. Подойдя, я ощутил запах ее тела. Острый и беспокоящий. Подумал, что было бы, если бы лизнул эту шелковую, мягкую, загорелую кожу.

– Сделай это, – сказала она, закусив губу.

Я подождал некоторое время, и когда она так и не потянулась за фруктами, отставил поднос и отступил на пару шагов. Сопротивляться наложенным ею чарам было для меня не слишком сложно, но я не хотел рисковать без особой причины. Особенно учитывая, что ее близость не только ошеломляла, но и приносила боль. Хагаф была ответом на вопрос: «Что, если бы», была воплощением мужских желаний.

– Ты прибыл, чтобы меня изгнать? – спросила она сладко и глянула на меня из-под длинных, иссиня-черных ресниц.

– Нет, госпожа, – ответил я вежливо. – Я бы не стал использовать слово «изгнание».

– Мечом Господним клянусь, ты ведь разговариваешь с демоном, инквизитор! – закричал настоятель, который успел окончательно прийти в себя. – Изгони ее! Сожги!

Хагаф посмотрела на него. С легкой печалью, но и не без веселья.

– А ты хотел бы меня сжечь? – спросила, развлекаясь. – Единственный огонь, в котором я могу гореть, – это огонь безумного вожделения… – внезапно она оборвала себя и рассмеялась. На этот раз не как демон-искуситель, но просто девичьим радостным смехом. –  Ох, Мордимер. На него это не действует. Он любит другие прелести. – Она плеснула ладонями. – Я многое умею, но не могу превращаться в юношу с худенькой жопкой. – Хагаф откинула голову и хохотала до упаду.

Я глянул на настоятеля – а у того лицо сделалось столь же красным, как и лысина.

– Отвратительная тварь, ты лжешь, лжешь… соблазняешь нас… – бормотал он.

– Ну, чего же ты хочешь, Мордимер? – Она перестала смеяться, но в глазах ее все еще мелькали бесики. – Чтобы я удалилась из этого прелестного города? Мне здесь ежедневно приносят кроликов, котиков и щеночков. Кормят засахаренными фруктами, поят вином с медом и кореньями. Я могу выбирать между молодыми славненькими самцами, каждый из которых молит о том, чтобы провести в моих объятиях хотя бы миг. Отчего бы мне отсюда уходить?

– Потому что уже не будет кроликов, фруктов, вина и мужчин, госпожа. Я приказал арестовать твоих приспешников и смею думать, что после допросов их сожгут.

– Как жаль, – сказала Хагаф, и в голосе ее я и вправду услышал сожаление. – А может, ты стал бы за мной ухаживать, Мордимер? Я слышала, что некоторые инквизиторы имеют своих Ангелов, верно? Не хотел бы ты иметь собственного демона? – Она снова рассмеялась.

– Боюсь, независимо от моего желания, такое решение будет неверно истолковано Святым Официумом, – ответил я вежливо, не пытаясь ей объяснить, что в словах «иметь своего Ангела» – не просто нотка, но целая симфония фальши. Поскольку если кто кого и имел, то – мой Ангел меня, а не наоборот.

– Предрассудки, – промурлыкала Хагаф и потянулась.

Она могла похвастаться плечами прекрасной лепки и стройной шеей. Запястья ее были столь узкими, что я мог бы обхватить их одной рукою.

– А никто и не говорит, что мы живем в наилучшем из миров, – сказал я.

– Вы ведь не верите в то, что она говорила, господин Маддердин, верно? Не верите? – Вассельрод снова обрел голос.

– Конечно, нет, отец настоятель, – ответил я. – Впрочем, это и не в юрисдикции Святого Официума.

– Ага, – сказал он и чуть успокоился.

– Если уж ты, Мордимер, настолько вежлив, что не пытаешься меня изгнать, – знаешь: нам следует заключить договор. Какую цену заплатишь за то, что уйду?

– Я не причиню тебе боли, госпожа, – сказал я мягко. – Оцени, что многие на моем месте начали бы с экзорцизмов…

– Это палка о двух концах! – резко прервала меня Хагаф и поднялась.

Теперь она сидела на софе, сложив руки на груди. Темный сосок торчал между двумя блестящими опалами, впечатанными в ее перстни.

– Знаю, госпожа. Именно поэтому хочу, чтобы мы пришли к соглашению.

– Я думаю, – ответила она, и на этот раз ее усмешка была несколько зловещей.

Экзорцизмы суть последний довод. Инквизитор или экзорцист почти всегда пытаются прийти с демоном к соглашению – если только не сталкиваются с особенно злобной и порочной тварью, которая понимает лишь доводы грубой силы. Причин как минимум две. Во-первых, слишком жесткое поведение может вполне миролюбивого демона, как, например, Хагаф, превратить в алчущее крови чудовище. Мы не раз и не два слыхали о таких случаях. Во-вторых, изгнанный демон мечтает лишь об одном: о мести экзорцисту, поскольку боль от экзорцизмов для демона более страшна, нежели все, что в силах приготовить для человека самый умелый палач. А ведь всегда существует вероятность, что демон вернется в наш мир, преследуемый лишь одной этой мыслью. Я же не хотел знать, что – через год, два или десять – прекрасная змеевна появится снова, желая забрать мою жизнь. Может, и не стоила она, моя жизнь, всех этих переживаний, но не стану скрывать, что немного привык к ней за все прошедшие годы.

– Ты должен мне что-нибудь пожертвовать, Мордимер. Что-то не столь эфемерное, как просто обещание не причинять мне страданий.

– А разве этого мало?

– Ты не причинишь мне боль – я не стану тебе мстить. Это наш первый договор. Но ты все еще не хочешь заплатить за то, что я удалюсь…

Я задумался над ее словами, поскольку зерно правды в них, несомненно, было.

– И каково твое предложение?

– Выбор у меня невелик, верно? Но… отдай мне вот его, – длинным заостренным ногтем Хагаф ткнула в настоятеля.

Вассельрод смотрел на нее, не в силах вымолвить ни слова. С полуоткрытым ртом настоятель выглядел идиотом.

– Он, может, и не слишком притягателен, – вздохнула демоница и окинула его холодным, оценивающим взглядом. – Но разве это не вызов, Мордимер? Этот человек ненавидит змей. Сделаю так, что его наибольшей мечтой будет нега в моих кольцах. Этот мужчина пренебрегает женщинами. Сделаю так, что, полный вожделения, любви и желания, станет вылизывать следы моих ног… Это метафора, – усмехнулась, увидев мою гримасу. – Этот священник ненавидит демонов. Сделаю так, что отдаст все за капельку демонических игр. Разве это не прекрасно? – всплеснула она ладонями.

Ее глаза горели, словно глаза ребенка, которому пообещали новую игрушку и который ждет с томительным предвкушением и надеждой, чтобы убедиться, не прячет ли ее добрый дядюшка за пазухой.

– Хорошего развлечения, госпожа Хагаф, – сказал я ей, поскольку имел-таки игрушку за пазухой.

– Это значит – «да»? Мордимер, ты мой сладенький!

Я увидел, что она рада, и с улыбкой поклонился. Цена не была слишком высокой, учитывая урон, какой могла принести разъяренная Хагаф; к тому же она действительно не причинила бы вреда настоятелю Вассельроду. Змеевна была известна тем, что вместо розни разжигала чувства, а вместо того, чтобы пробуждать страх, пробуждала любовь, вожделение и страсть. Я осмеливался полагать, что, возможно, была она лучше многих из женщин.

– Ты с ума сошел, человече? Договоры с демоном? Жертва людьми? Ты погублен! Проклят! – Вассельрод побагровел, верещал и размахивал руками.

– Господин настоятель, уж позвольте мне самому позаботиться о своем спасении, – сказал я.

Настоятель развернулся и бросился к выходу. Вернее, хотел броситься, поскольку Хагаф резко произнесла заклинание и прищелкнула пальцами. Зеленая лента, удивительно напоминающая змейку, полетела в священника и ударила его в затылок. Вассельрод замер, вытянув руки и приподняв ногу.

– Вы так полны жизнью. Столько в вас желаний, эмоций… Ах, Мордимер, поверь, что вы живете в прекраснейшем из миров. У вас есть нечто, что изгоняет холод, рассеивает мрак и наполняет пустоту. А там… там… пусто… – заметно погрустнела она. – Жаль, что я не могу остаться, – глянула на меня, но в том взгляде не было даже искры надежды.

– Увы, – покачал я головой.

Хагаф снова произнесла заклинание, и в священника теперь полетела серебристая змейка. Когда ударила его в щеку, паралич прошел, и Вассельрод рухнул на землю.

– Я не хочу в ад! – заверещал он, панически озираясь, словно ожидал, что вот-вот из углов комнаты выползут рогатые демоны и порвут его в клочья.

– О чем это он, Мордимер?

– Полагает, что все демоны живут в аду и плавают там в бьющем из глубин пламени, – пояснил я.

– Фу, – сказала Хагаф, слегка позабавленная и разочарованная. – Но ведь это было бы больно. Сядь, – резко приказала Вассельроду, когда тот попытался встать. – Общаться с тобой было истинным удовольствием. – Она поднялась с софы и приблизилась ко мне.

Красивая, стройная, укрытая, словно плащом, густыми черными волосами.

– Я тоже был очень рад, госпожа Хагаф.

Она остановилась рядом со мной и обняла за шею. Приблизила губы к моим, и я теперь видел только ее необычные, блестящие глаза, которые манили, словно пропасть. И, как и в бездне, я не видел в них собственного отражения.

– Прощальный поцелуй? – шепнула, почти прикоснувшись губами к моим устам. Губы ее были с привкусом засахаренных фиг и пахли ими же.

– Со всем почтением – нет.

– Без применения заклятий, хм-м… Слово демона!

Я рассмеялся и поцеловал ее прямо в раскрытые уста. Коротко и сильно. После чего сразу отодвинулся, снял ее руки со своих плеч и сжал тонкие узкие пальцы.

– Счастливой дороги, госпожа.

Хагаф долго смотрела на меня с усмешкой, а потом погладила по щеке. Я видел, что она делает это нежно, дабы не порезать мою кожу острыми, будто бритва, ногтями.

– Если вернусь при твоей жизни, навещу тебя. И расскажу, каково мне было с ним, – движением подбородка она указала на настоятеля.

Вассельрод выглядел, будто гора нечистот. Все еще не мог поверить, что это происходит на самом деле. Что ж, я предупреждал его, чтобы не шел со мной, но он принял решение, а за все решения надлежит платить. Я размышлял лишь над тем, о чем доложу Его Преосвященству, и решил, что повесть о героической смерти настоятеля в битве с демоном подойдет как нельзя лучше.

– Буду ждать с нетерпением, госпожа Хагаф. – Я поцеловал ей руку и вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь.

Эпилог

Когда я покидал комнату Хагаф, стражники как раз выводили Ванессу. Заметила меня.

– И что? – крикнула насмешливо. – Вы довольны?

Я приблизился и увидел, что платье ее порвано, а на щеке – огромный, на глазах лиловеющий синяк.

– Как всегда, когда Господь дарует мне счастье победить зло, – ответил я, словно продолжая вежливую светскую беседу.

– Зло? – дернулась она в руках стражников. – Вы называете это злом?

– Да, дитя мое, – повернулся я к ней. – Я называю злом использование еретических книг, называю злом проведение богопротивных ритуалов, называю злом вызов демонов. Или я ошибаюсь?

Ванесса смотрела на меня с яростью, но, как ни удивительно, без страха. Видимо, еще не понимала, насколько высокую цену ей придется заплатить за призыв Хагаф. Но поймет, поверьте мне. Все поймет и будет раскаиваться столь искренне, как только сумеет. А я выслушаю ее покаянную и жалобную исповедь. Буду ее охранять, буду судить, а потом позволю сгореть в очищающем и святом огне, сгореть, благословляя тех, кто даровал ей эту милость единения с Господом.

– Она была вызвана, чтобы уничтожить истинное чудовище! – крикнула Ванесса, и крик этот превратил ее красивое лицо в ужасающую маску. – А вы все испортили… Все!

– Истинное чудовище? – спросил я и дал знак стражнику, чтобы пока ее не уводили.

– О, да. Человека, на совести которого кровь сотен невинных. Человека без достоинства, чести и совести…

– О ком ты говоришь?

– Словно ты сам не знаешь, кто это чудовище! – Она хотела сплюнуть, но рот ее пересох, поэтому только фыркнула. – Князь Хауберг, кто же еще.

После разговора с монахом и уважаемым Конфеткой я и сам догадывался об этом, но утешился, что мои предположения оказались верны.

– И чем же он заслужил столь резкие слова?

– Может, тем, что не садится за стол, не замучив человека? Или тем, что его подземелья полны узников? Или тем, что безнаказанно убивает, насилует и грабит? Или тем, что привечает беглых палачей, дабы те опробовывали на невинных новые инструменты? Или…

– Замолчи, дитя, – молвил я. – У нас еще будет время поговорить, но теперь могу сказать одно: это не касается Святого Официума. Пусть им занимаются имперские судьи, если уж он столь отвратителен, как ты описываешь. Но какое дело до этого инквизитору Его Преосвященства?

Она смотрела на меня в молчании и с каким-то совершенным непониманием в глазах.

– Отправлял ли он черную мессу? Вызывал ли демонов или Сатану? Проклинал ли нашего Господа Вседержителя? Осквернял ли святые реликвии?

Я смотрел на нее – она молчала.

– Отчего же ты, отказавшаяся от Божьей милости и обрекшая себя на вечное проклятие, смеешь считать себя кем-то лучшим, чем он? Кто дал тебе право судить и выносить приговор?

– Вас поймали в ловушку, инквизитор, – сказала Ванесса с отчетливым удовлетворением в голосе. – Заманили в нее, будто слепое дитя. Вассельрод знал, что некто готовится убить его друга князя. Знал, что враги Хауберга вызовут демона. И он использовал вас, чтобы вы, благодаря своим умениям, спасли преступника и убили тех, кто жаждал лишь справедливости и воздаяния за обиды.

Я долго смотрел на нее. Если амулет Хагаф не был передан священнику во время исповеди, значит, он добыл его каким-то другим способом. Может, прекрасная Катрина украла его у бывшей подруги?

И все же я не видел ни за нею, ни за настоятелем большой вины. Конечно, правдивому и набожному христианину следовало бы открыть всю правду, не вынуждая инквизицию проводить следствие. Но я также понимал, что настоятель и его родственница хотели скрыть от меня свою личную заинтересованность в победе князя и в фиаско Ванессы. Важно было одно: дело закончилось триумфом добра, а дорога, что привела к этому триумфу, не имела никакого значения.

– Возможно, все было именно так, как говоришь, – ответил я. – Но какое теперь это имеет значение?

Она молчала, поэтому я отвернулся и кивнул стражнику, чтобы увел ее.

– Зло можно победить лишь злом! – крикнула она мне в спину.

Я слышал, как Ванесса бьется в руках стражников и проклинает меня. Возможно, и была права в том, что порой большое зло следует побеждать с помощью еще большего. Только вот чтобы решиться на такое, нужно иметь много сил. А вызвавшие Хагаф такими силами не обладали.

– Ты чудовище, – доносился до меня ее крик. – Ты, а не Хагаф!

Я рассмеялся собственным мыслям. В том, что она сейчас кричала, было внутреннее противоречие, которого сама она не замечала. Ведь если я – чудовище, кем же должен быть Тот, Кому я столь истово служу?

Змий и голубь

Смерть уже не имеет над Ним власти.

Св. Павел, Послание к Римлянам (6:9)

– Уже собираетесь уезжать, господин хороший? – Трактирщик приковылял к нашему столу, и я видел, что он старается не глядеть в лицо Курносу.

В отблесках каминного пламени Курнос и вправду выглядел страшнее обычного, а неровный широкий шрам, уродовавший его щеку, казалось, ритмично пульсирует: словно под кожей у него живут толстые черви и, подергиваясь, изо всех сил стремятся выползти наружу.

– А тебе-то что за дело? – рявкнул Первый. Он нынче был не в духе.

– Да просто… – Трактирщик начал отступать, но я остановил его.

– Отчего ты спрашиваешь, добрый человек? Счет ведь оплачен, верно?

– О, и куда как щедро, достойный господин! – обнажил он в усмешке голые синие десны с остатками зубов. – И даже более, чем щедро, если смею так…

– Тогда – что?

Он снова приблизился, и в нос мой ударил запах гнили, бьющий из его рта. «Ох, бедный Мордимер, – подумал я. – Неужто лишь ты один заботишься о гигиене? Неужто одному тебе мешают никогда не мытые тела, никогда не стиранная одежда и гнилые зубы?» Я мысленно вздохнул. Несмотря на долгие недели, проведенные в совместных с Курносом путешествиях, я не привык и к его смраду. Но сей крест я нес терпеливо.

– Тут никто не ездит ночами, господин хороший! – трактирщик понизил голос. – Как сумерки – все сидят по домам да в корчмах.

– Ага, точно, пьют водку и набивают мошну трактирщикам! – снова рявкнул Первый.

– Близне-е-ец, – успокоил я его. – Дай человеку сказать. Видишь же, это честный хозяин. Не отпускает путников в глухую ночь, хочет удержать их от опасностей дороги. Да, милый мой, редко в мире стали попадаться люди, что любят ближнего своего совершенно безвозмездно…

Курнос заморгал и тихонько, под нос, повторил мои слова. Споткнулся на слове «безвозмездно». Близнецы лишь глуповато усмехались.

– Красиво говорите, господин хороший, – покачал головой трактирщик. – Вы клирик какой или, может, даже священник?

Близнецы фыркнули от смеха.

– Священник или нет, а кропило и вправду у него есть, – хохотнул Первый.

– Да куда уж, – ответил я, не обращая внимания на его слова. – Занимаюсь то тем, то другим, однако до священника мне далеко. Но скажи же наконец, что за опасности грозят путникам в здешних краях? Разбойники? Бунтующие селяне? Местный наследник изымает излишки из сундуков да переметных сум путешественников?

– Ах, если бы! – он размашисто повел рукою, а я скривился, поскольку смрад из его подмышек едва не остановил мое дыхание. – Все куда хуже, господа, куда хуже…

– Присядьте с нами, – пригласил я, указывая на лавку подле Второго, поскольку предпочитал, чтобы трактирщик вместе со своим смрадом держался от меня как можно дальше. – Мы ведь можем выпить еще по кружечке.

Близнецы и Курнос аж просияли, когда услышали, что ожидает их еще одна кружка пива. Ведь всяко приятней сидеть подле очага и попивать пивко, чем тащиться сквозь дождливую ночь по буреломам. Правда, в этом трактире пиво было что конская моча, хлеб – черствый, мясо жилистое, а дым наполнял всю комнату и лез в глаза, но что же, и это лучше, чем ничего.

Довольный трактирщик с усмешкой уселся на лавке и подозвал слугу – маленького, светловолосого паренька в залатанном, до невозможности засаленном и грязном кафтане.

– Принеси-ка кувшинчик наилучшего, – приказал я.

Мне было интересно, отличается ли наилучшее от того, которое мы имели удовольствие – или, вернее, неудовольствие – пить; и надеялся, что так и будет.

– Прежде чем начну рассказывать, – заявил трактирщик, – нужно, господа хорошие, чтобы вы кое-что узнали об околицах. Тут у нас, видите ли, три сельца, – он поднял руку и начал считать на пальцах: – Торфяники, Язевый Перешеек и Старухово. Каждое – в несколько десятков дымов, а Старухово – вроде даже вооруженное поселение. Ибо окружено палисадом, и живет там человек сто…

– По делу! – рявкнул Первый.

– А это – по делу, – он даже не сбился. – Все те села принадлежали господину наследнику Штаннеберга, что живет – жил, значит, – в замке Штаннеберг, потому как, понимаете ж, его название связано с родом, хотя другие полагают, что это род назван по замку…

Курнос склонился над столом, и трактирщик охнул, беззвучно зашлепал губами и наконец замолчал, беспомощно глядя на меня. Я же усмехнулся и дал Курносу знак, чтобы отодвинулся. В конце концов, трактирщик был словоохотлив и хотел сделать как лучше – так отчего бы не послушать его чепуху? Особенно если учесть – верите мне или нет, – что больше всего полезных вещей человек узнает именно от трактирщиков, проезжих купцов, бардов или даже нищих. А в моей профессии интересная информация временами означает больше, чем золото, причем часто в золото и превращается. Особенно когда умеешь отделять зерна от плевел.

Тем временем к столу приволокся парнишка с кувшином пива в руках. Курнос отодвинулся на свое место и с удовлетворением смотрел, как наполняется его кружка.

– Вернемся к рассказу, – напомнил я трактирщику. – Вы сказали «жил», верно? Значит, господин Штаннеберг нынче в замке не живет?

– Замок ушел за долги, – пояснил хозяин. – Как и все окрест. Потому как, знаете ль, тут и села хороши, пусть и слободы. И озера с рыбой, и лес такой, что…

Курнос кашлянул. Я не знал – то ли пиво ему пошло не в то горло, то ли кашель должен был подогнать трактирщика, но тот явно принял это на свой счет и перепуганно моргнул.

– Все-все-все, – произнес успокаивающим тоном. – К делу – значит, к делу. Скоро год, как наследник Штаннеберга повесился на воротах собственной конюшни, а усадьбу приняли господа Хаустофферы. Отец и сын. Приехали со слугами, с охраной, но… – он сплюнул в угол комнаты, – в трактир даже не зашли ни разу. Сидят там у себя – и носа не высунут. Только слуги их порой по селам проедут… Солтиса в Торфяниках повесили, потому что не слишком быстро стремя принял… А он свободным человеком был… – Трактирщик снова хотел сплюнуть в тот же угол, но на этот раз лишь оплевал себе кафтан. Растер слюну ладонью. – А только вот теперь у нас люди стали по ночам пропадать. Выйдет кто в сумерках из дому – и не возвращается. В Старухове даже стражу начали выставлять.

– Ну-ну, – сказал я. – Может холопы просто сбегают?

– Да если бы, – махнул он рукой. – Уже десятка два пропало.

– И говорите – всегда только в сумерках? – невнятно – он как раз ковырял пальцем в зубах – проворчал Курнос.

– Ага, в сумерках. Говорят, что господа Хаустоффер – они…

Уже некоторое время я примечал, что к нам присматривался плечистый седой мужчина, что стоял в паре-тройке шагов за спиной трактирщика. Я не реагировал, поскольку никаких тайн у нас не было, а сам я – человек покладистый и мягкосердечный. Хочет слушать – пусть слушает. Одет он был достаточно богато, а у пояса висела украшенная дорогими каменьями и обвитая по ножнам золотой нитью сабля. Да и рукоять оружия смотрелась чрезвычайно богато.

– Вампиры! – рявкнул он внезапно, заканчивая предложение, начатое трактирщиком.

Трактирщик дернулся, будто кто воткнул ему шило в зад, и оглянулся в страхе. Когда увидел, кто перед ним, вскочил и отпрыгнул в сторону.

– Так я принесу еще пива! – громко сказал он и спрятался за стойкой.

Курнос рассмеялся во все горло. Смех его был почти таким же милым, как и лицо, но плечистый мужчина лишь глянул с интересом. А ведь редко кто смотрит на Курноса без страха и отвращения.

– Позвольте, господа, представиться, – басовито сказал седой. – Я Йоахим Кнотт, управляющий его вельможности барона Хаустоффера, – он слегка поклонился.

Я встал с лавки и вернул ему поклон.

– Садитесь, прошу, – сказал, показывая на свободное место. – Может, выпьете с нами кружку-другую?

Интуиция подсказывала мне, что дурацкие беседы с трактирщиком могут смениться чем-то куда более интересным. Ведь управитель заговорил с нами не только из чистосердечного желания покалякать с путниками, задержавшимися в паршивом трактире?

– Я не услышал вашего имени, – сказал седой сурово, глянув на меня исподлобья.

– Поскольку я его не называл, – усмехнулся я обезоруживающе. – Не всякий захочет сидеть в моем обществе, когда его услышит.

– Позвольте все же мне рискнуть…

– Я Мордимер Маддердин, лицензированный инквизитор Его Преосвященства епископа Хез-хезрона, – представился я – но не слишком громко, чтобы не услышали лишние уши.

Я не стыжусь моей профессии, но придерживаюсь правила, что обычно следует оставаться в тени. Я человек тихий и смиренный, не ищу огласки. Стараюсь лишь служить Господу, как понимаю службу сию своим скудным разумом, и при этом ни одобрение, ни стоголосые сплетни, бегущие впереди, мне совершенно не нужны.

– Ха, – произнес Кнотт.

Без лишнего словах сел и всмотрелся в меня из-под нахмуренных бровей.

– И откуда мне знать, что вы и вправду инквизитор? – спросил он внезапно.

– Я и не прошу вас верить мне на слово, – ответил я вежливо. – Хотя нотка подозрения в вашем голосе серьезно ранит мои чувства.

Он усмехнулся одними губами, но его небесно-голубой, словно вылинявший взгляд остался холодным и оценивающим.

– Если вы и вправду инквизитор, человек, обученный искать и уничтожать всякую мерзость, возможно, у меня и найдется для вас дело.

Трактирщик пришлепал с еще одним кувшином пива и кружкой для Кнотта, поставил их на стол и быстренько ретировался.

– Не думаю, чтобы я искал для себя дело. Но если знаете нечто о колдовстве, ереси или действиях, расходящихся с учением Церкви, то ваш святой долг донести об этом ближайшему представителю Инквизиториума, – ответил я холодно. – Или же, в нашем случае, мне.

Он закусил ус и побарабанил пальцами по липкой поверхности стола.

– Выпьем, – сказал, поднимая кружку. – За что выпьем, господин Маддердин?

– А за что захотите, – ответил я и легонько стукнул о его кружку своей. – Хотя бы и за вампиров…

Он скривился, услыхав те слова, но ничего не ответил. Лишь когда отставил кружку и утер усы, тяжело на меня поглядел и пробормотал:

– Вот вы шутите, а шутить тут не над чем.

– Курнос, дорогой мой, – сказал я. – Расскажи уважаемому господину Кнотту, о скольких делах Инквизиториума против вампиров ты слыхал?

Курнос обнажил в ухмылке желтые лопаты зубов.

– Ни об одном, Мордимер.

Курнос, возможно, и не обладает острым умом, но умеет запоминать каждое слово из разговоров, пусть бы и произошли они годы назад. Это – редкий дар, и порой я даже удивляюсь, отчего добрый Господь одарил им кого-то, кто сам, без помощи вашего нижайшего слуги, не сумел бы им воспользоваться как подобает.

– Слыхали, господин Кнотт? Ни одного. А что это значит?

– Наверняка вы не преминете мне сказать.

– Означает это, что вампиров не бывает, – театрально вздохнул я. – Конечно, есть больные люди, которые одержимы идеей походить на вампиров. Пьют кровь жертв, раздирают им горло, даже избегают солнечного света и святых символов – столь велика уверенность этих людей, что крест или солнечные лучи могут им навредить. О таких делах мы слыхали, господин Кнотт. Но не станем смешивать плебейские страхи и серьезные разговоры.

– Что ж, – сказал он, поразмыслив. – Не ждал, что услышу подобные слова из уст инквизитора.

Я рассмеялся почти искренне.

– А чего ждали? Что инквизиторы всему верят? Готовы искать холмы эльфов и горшочек золота, зарытый у подножия радуги? Что инквизиторы – будто свиньи, которые шалеют, едва почуяв трюфели?

Он засмеялся и ударил руками по ляжкам так, что аж гул пошел. Курнос глянул на него исподлобья, но Кнотт или не заметил этого, или же не обратил внимания.

– Ваше здоровье, господин Маддердин, – громко сказал он и опрокинул кружку. – Веселый вы человек.

Булькнуло, а он, опорожнив посуду до дна, громко рыгнул.

– Моча, – сказал с ожесточением в голосе и покачал головой. – Меч Господень, ну и моча!

После чего, вопреки только что произнесенным словам, взял кувшин и снова налил себе до краев.

– Мастер Маддердин, – сказал через миг, уже серьезно. – Не знаю, случается ли инквизиторам браться за дело в таких землях, как наша, ибо что я в этом понимаю? Но если вы и ваши люди желаете заработать немного денег, работа найдется…

Близнецы переглянулись, а Первый громко чавкнул и пробормотал:

– Ну, деньги не пахнут, ага.

Но Кнотт лишь усмехнулся его словам, сам же – смотрел на меня, что было очень правильно, кстати. Он прекрасно знал, что именно от вашего покорного слуги зависят все решения, которые будут приняты в этой компании.

– Хотите сказать что-то еще? – спросил я.

– Нет, – ответил он откровенно. – Но если желаете все узнать, приглашаю вас в замок. Господин барон Хаустоффер наверняка будет вам рад.

– Отчего же нет? – сказал я неторопливо. – Поговорить всегда можно. Двинемся с утра.

– А отчего бы не сразу? – спросил Кнот, и не знаю, послышалось мне или и вправду в голосе его была издевка. – Я хорошо знаю дорогу.

– Барон нас примет? – удивился я. – В такое-то время?

– Господин барон засыпает очень и очень поздно, – ответил он, теперь совершенно серьезно. – И уж коли вы не обращаете внимания на сельские сказочки…

– Господин Кнотт, – сказал я снисходительно. – Что нам следует сделать? Испытать свое мужество? Проехать ночью сквозь темный лес? Крикнуть совой на кладбище? Вам не кажется, что мы уже староваты для таких испытаний? Еще недавно я и вправду хотел уезжать, но теперь мне приятно сидеть за пивком, да к тому же меня потихоньку начинает клонить в сон. Трактирщик! – крикнул я.

Тот быстренько причапал, но я заметил, что он старается держаться подальше от Кнотта.

– Слушаю вас, господин.

– Есть у тебя две комнаты? С кроватями и постелью?

– Сейчас же прикажу все приготовить…

– Вот видите, – повернулся я к Кнотту. – Я уже три дня не спал в постели. Будет очень кстати исправить такое положение дел.

– Как хотите, – холодно сказал управляющий. – Но раз уж господин барон приглашает, то отказываться невежливо.

– Любит – значит, подождет, – фыркнул Курнос.

Кнотт глянул на него, будто на конское дерьмо.

– Проявляй уважение, когда говоришь о бароне! – рявкнул он.

– Не станем спорить о словах, – сказал я успокаивающе. – Мы люди простые, господин Кнотт. У нас что на сердце, то и на языке.

– А сжечь можно любого. – Второй вытащил палец из носа и, казалось, обращался не к нам, а к зеленой сопле, которая свисала с его ногтя. – Дворяне там, не дворяне – нам-то все равно.

Кнотт покраснел, а я быстро произнес:

– Мой товарищ всего лишь хотел пояснить, что все мы – равны в глазах Господа, и всякого из нас ждет один и тот же суд, независимо от того, кто ты таков. «Не станешь взирать на личность, кто б ни был то», – гласит Писание.

Он засопел, но сделал вид, что поверил моим словам.

– Пусть будет по-вашему. Жду вас завтра с утра в замке, господин инквизитор. Любой селюк покажет вам дорогу. – Он поднялся, с громким скрипом отодвигая лавку. – А пока – до свидания.

* * *

Зал был огромен. А может, не столько огромен, сколько необычайно длинен. Именно так на картинах и гобеленах порой изображают королевские палаты. Встающие вдоль стен колонны, а вдали, на возвышении – большое красное кресло с сидящим на нем властителем. От двери до восседающего господина барона было шагов пятьдесят. Не хватало лишь слуг под стенами – и лучше бы с трубами в руках. Вместо этого слева от барона стоял управитель Кнотт, а справа – в кресле с резными ручками – сидела высокая худая женщина. Барон что-то сказал, обращаясь к нам, но я не услышал. Однако по движению его руки понял: он желает, чтобы мы приблизились. Мы и пошли.

А поскольку, как я уже говорил, отделяло нас от кресла шагов пятьдесят, у меня хватило времени внимательней присмотреться к господину Хаустофферу и к женщине подле него. Барон был уже старым человеком, длинные седые волосы спускались ему на плечи, совершенно противу распространившейся среди дворян моды, требовавшей стричься коротко и даже выбривать затылок. Одет же он был чрезвычайно богато, а широкий, в две ладони, пояс сиял золотом и драгоценными камнями.

– Две, может, три тысячи, – прошептал Курнос так тихо, что я едва расслышал, хотя шли мы плечом к плечу.

Я видел, что он уставился на пояс затуманенным взглядом; но, полагаю, ошибался, оценивая его стоимость. Тот стоил намного дороже. Вероятно, за него можно было купить неплохое сельцо. На груди же барона я приметил золотую цепь с огромным рубином, а бледные, узкие пальцы господина Хаустоффера унизывали перстни. Топаз, изумруд и рубин на левой руке, на правой же – лишь сапфир, но – больше ногтя моего большого пальца. Господин барон носил на себе драгоценности, за которые большинство живущих в нашем не наилучшем из миров поубивали бы собственных жен, матерей и детей. В отличие от него, женщина не имела никаких украшений, черное платье ее было подчеркнуто скромным, а волосы упрятаны под темным чепцом. Женщина глядела на нас, пока мы подходили, но мне казалось, что ее взгляд скользил мимо, будто мы – всего лишь клочья тумана.

Мы остановились в нескольких шагах от возвышения.

– Добрые господа, – молвил я, склоняясь в поклоне, хотя и не слишком глубоком, но более чем вежливом. – Я польщен, что вы захотели меня принять. Мое имя – Мордимер Маддердин, и я имею честь выполнять функцию лицензированного инквизитора Его Преосвященства епископа Хез-хезрона. А это – мои верные помощники.

– Верные, – повторил барон и слегка усмехнулся. Я заметил, что он поглядывает на лицо Курноса. – Приветствую вас, господа, – сказал он уже громче, и голос его был сильным, глубоким, звучным.

Хаустоффер сплел пальцы на колене и некоторое время молчал.

– Вы, мастер, наверное, привыкли, что к вашей помощи взывают люди с серьезными проблемами. Именно так, – вздохнул он, – обстоят дела и у меня.

– Почту за честь, если сумею служить вашей милости в меру своих скромных сил.

– Ну да-а, – протянул он. – Что вы думаете о вампирах, господин Маддердин? – спросил он, с интересом разглядывая меня.

– Думаю, что их не существует, – ответил я, удивляясь: неужто здесь все подурели?

– Не существует, – повторил он и глянул на Кнотта. – Слышал, Йоахим? Не существует.

– Инквизитор уже просветил меня относительно своих взглядов, – едко отозвался управитель.

Барон смотрел на меня и все накручивал и распускал седую прядь, свисавшую над ухом. Драгоценные камни в оправе перстней на его пальцах отбрасывали в сиянии свечей разноцветные отблески. Я спокойно дожидался, что за этим воспоследует, и лишь надеялся, что независимо от результата беседы обедом нас накормят. Поскольку от трактирного жилистого мяса и кислого пива у меня уже была изжога.

– Не существует, потому что вы их не видели, верно?

– Я весьма далек от того, чтобы доверять лишь разуму и глазам, поскольку крайне часто убеждался, что пред лицом деяний Сатаны они подводят. В конце концов, Писание недаром предупреждает нас: «погублю мудрость мудрецов»[17]. Но практика – моя и других инквизиторов – не позволяет мне относиться к легендам некритично.

– Мой сын – вампир, – сказал барон попросту, как если бы сказал: «Мой сын поехал на охоту».

Я надеялся, что Курнос и близнецы промолчат, и они, слава Богу, промолчали.

– И отчего ваша милость так решили? – спросил я вежливо.

– Может, от того, что растут у него острые клыки? – ответил он лениво. – А может, от того, что высасывает кровь из своих жертв и спит в гробу?

– Такие вещи случаются… – откашлялся я. – Ваша милость, – добавил я, помолчав с минуту. – Независимо от того, что я думаю об этом деле, если ваша милость пожелает, я расследую его со всем тщанием…

– Я не хочу, чтобы ты что-то там расследовал, Мордимер, – снова прервал меня Хаустоффер, и я услышал нотку нетерпения в его голосе. – Я хочу, чтобы ты его убил.

Видимо, я должен был сказать: «Ах, конечно», – но я не сказал ничего. Этот человек наверняка был безумен, однако я не собирался вмешиваться в аристократические интриги и замыслы. Конечно, насильственно избавляться от наследников некоторым родам случалось довольно часто, точно так же часты бывали и попытки молодых наследников ускорить наступление волшебного мига оглашения завещания. Старый барон явно не любил сына: может, был у него другой, коего и хотел облагодетельствовать. Но Мордимер Маддердин, милые мои, не наемный убийца. А те, кто путает святое призвание инквизитора с профессией наемника, обычно с горечью убеждаются, что совершили непростительную ошибку.

– Пусть ваша милость меня простит, – сказал я осторожно, – но я не заинтересован в этом задании.

Кнотт внезапно засопел, но барон успокоил его едва заметным жестом левой руки. Женщина в черном всматривалась в мое лицо с почти болезненным интересом, но больше походила на мертвую: черты лица словно застыли под толстой восковой маской. Что ж, если была матерью младшего Хаустоффера, она и должна была испытывать неловкость, присутствуя при разговоре о его убийстве.

– Знаю, о чем думаешь, инквизитор, – сказал барон. – Но уверяю, что глубоко ошибаешься. Мой сын уже не человеческое существо, и его убийство или, скорее, уничтожение – поскольку он на самом-то деле не живет, – окажется для него освобождением, а для тебя – причиной гордиться собой.

– Пусть ваша милость позволит мне самому решать, чем следует гордиться инквизитору, – ответил я, не пытаясь смягчать слова. – Отвечу все так же: нет. – Я склонился еще ниже, чем в начале беседы. – Позвольте мне попрощаться с вашей милостью и пожелать вам доброго здравия.

Правда, мне было жаль так и не состоявшегося угощения, но я знал, что если проведу в замке больше времени – добром это не кончится.

– Проклятие, Маддердин, стой! – рявкнул барон, и на сей раз было хорошо видно, насколько он разъярился.

Я остановился, поскольку не хотел обострять и так непростую ситуацию. Мы сюда прибыли не для того, чтобы сражаться с воинами местных феодалов, и я надеялся, что до худшего не дойдет. Правда, кроме Кнотта, в комнате не было ни одного вооруженного человека, но наверняка барон при желании сделал бы наш исход из его дома непростым занятием. На подворье мы видели несколько вооруженных людей и несколько слуг. Мимо них мы бы наверняка прорвались, но кто знал, не появились бы на стенах лучники или арбалетчики. А убежать от метко выпущенной стрелы не так уж просто, увы.

– Как пожелает господин барон, – ответил я, снова крайне вежливо.

Он всматривался в меня взглядом василиска и посапывал. Наконец отер лицо, словно отгоняя ненужные мысли.

– Останьтесь на обед, инквизитор, – сказал примирительно. – И на десерт я представлю вам кое-что такое, что сможет изменить ваше мнение.

– Благодарю, господин барон, – согласился я, поскольку не было у меня другого выхода. – Это честь для меня.

* * *

За многие годы ваш нижайший слуга убедился, что значение имеет лишь безропотная и преданная служба Господу, а материальные блага и плотские утехи суть ничто. Именно поэтому я научился довольствоваться сухой корочкой и глотком воды, хоть и не был уверен, что для меня годится подобная диета. Но когда возможность предоставлялась, я не отказывался потешить свой аппетит.

И на что же я надеялся, отправляясь на обед к барону Хаустофферу? Да уж точно не на то, что увидел, войдя в столовую. За почти квадратным столом, покрытым вышитой скатертью, сидел сам барон, его жена и несколько нарядно одетых дворян, управитель Кнотт и человек, которого ранее я видел на замковом дворе и который почти наверняка был капитаном стражи. За спинками высоких кресел, подле каждого из гостей, стояло по паре слуг, один должен был следить за напитками, второй – за едой. Ха, едой! Уж не знаю, можно ли столь тривиальным словом назвать те деликатесы и чудеса, которые гордо высились на столе! Ибо приметил я здесь молочных поросят с легко подрумяненной шкуркой, фаршированных сомов и щуку, каплунов, нашпигованных куропаток и фазанов, украшенных настоящими перьями. В серебряных супницах исходила паром горячая уха, а ко всему тому поданы были булки, булочки и хлеба – всех цветов и форм. Перед каждым из гостей стояла собственная тарелка, серебряная и украшенная гербом Хаустофферов. Ох, милые мои, да и княжеский двор не устыдился бы подобного ужина, и я лишь жалел, что Курнос и близнецы не с нами, поскольку – как можете догадаться – их попросили поесть вместе с дворней и стражей.

Ваш нижайший слуга вошел в зал последним из гостей, что было бы непростительной бестактностью, когда бы барон именно этого и не ожидал. Увидев меня, он вежливо приподнялся.

– Се – достойный мастер Инквизиториума, господин Мордимер Маддердин, – представил меня Хаустоффер. – Он со всею любезностью обещал разобраться с тем, что у нас творится. Но пока что, моя госпожа, – барон поклонился жене, – и вы, господа, пируйте и решайте, достойны повара наказания или благодарственного слова.

Я поклонился.

– Судя по запаху, уважаемый барон, твои повара отворили нам врата в рай. По крайней мере – мне, к сожалению своему, не обладающему утонченным вкусом высоких господ и слишком часто подпитываемому лишь молитвой.

– Несомненно, насыщающей душу, – с легкой усмешкой сказал один из дворян.

– Всего лишь избавляющей от избытка плоти, – ответил я, вздыхая. – Хотя и знаю, что есть набожные монахи, которым именно молитвы хватает вместо любой еды. Но, увы, мне еще далеко до подобного рода святости.

Один из слуг отодвинул для меня кресло с высокими подлокотниками. Резьба, как я заметил, изображала скрытую в листьях винограда змею – герб Хаустофферов. Только теперь я понял, насколько странен этот герб. Лев, тур, медведь, орел, конь, даже единорог или дракон – обычное дело. Но змея? Я не мог припомнить семейства, у которых на гербе была бы змея. Я взглянул на посуду. Змея, везде она.

У стола собралось всего-то девять человек, но еды подали столько, что и немалое сельцо могло бы здесь пировать куда как долго. Внесли супы, кроликов, перепелок, заячий паштет, павлина с изюмом, потом медовые пирожные, вафли, рис с молоком и шафраном. Сорта вин, как и бокалы, которые нам раз за разом наполняли, я даже не считал. Ощущал лишь благостную тяжесть и трижды ослаблял пояс, чтобы освободить место для следующего деликатеса. Под столом и у стен лежали псы барона – огромные, лохматые, с лапами не меньше медвежьих. Псы тоже были едва живы от обжорства.

– Простите за вопрос, – обратился я к моему соседу, дворянину с красным от дурной крови лицом и сильно подбритым затылком. – Для нынешнего пира есть некая особая причина?

– Нет, – засмеялся он с полным ртом, едва не выплевывая паштет. – Господин барон всегда так обедает.

Однако сам Хаустоффер и его жена ели немного. Барон едва попробовал несколько блюд, женщина же съела пару пирожных и несколько фиг. Пили тоже умеренно, в отличие от остальных гостей, включая Кнотта и капитана стражи. Капитан (как я сумел расслышать – Вольфганг) не пропускал ни чарки. Теперь он сидел, раскинувшись в кресле, и мертвым тупым взглядом глядел на горку костей в своей тарелке. Рот его был приоткрыт, что придавало лицу почти идиотское выражение. Зато по Кнотту было не сказать, что им выпито море напитков. Шутил, смешил всех анекдотами и вливал в себя бокал за бокалом. Но голос его оставался тверд, а взгляд – быстр и внимателен. И я заметил, что несколько раз он поглядывал в мою сторону. А также несколько раз подавал знак слуге, чтобы тот следил за моим кубком, а то и сам заботливо наполнял его. Хотел меня подпоить? Что ж, даже знания инквизиторов не позволяют полностью контролировать организм. Мы не умеем нейтрализовать действие алкоголя – и не умеем на следующий день справляться с похмельем (конечно, существуют определенные микстуры, но они никогда полностью не помогают). Однако ваш нижайший слуга с младых лет мог похвалиться чрезвычайно крепкой головой, которая позволяла ему пребывать в состоянии легкого похмелья тогда, когда прочие пирующие уже валились под столы. Конечно же, Кнотт этого не знал. Может, надеялся, что прекрасные напитки, потребленные в немалых количествах, склонят меня к просьбам барона?

Когда Хаустоффер увидел, что никто из гостей уже не в силах уделять внимание все еще громоздящимся на столе горам еды, он поднял руку, призывая к тишине.

– Драгоценнейшие господа, мои милые гости. Я нынче обещал господину Маддердину специальный десерт, – барон махнул рукою распорядителю обеда, который поклонился и скрылся за дверью. – Полагаю, что вы заинтригованы.

Это верно. Теперь я вспомнил, что в случившемся ранее разговоре Хаустоффер обещал мне «предложить на десерт кое-что, что могло бы переменить мои убеждения». Но теперь, обожравшийся и обпившийся по маковку головы и кончики ушей, я утратил свойственную мне осторожность. А ведь не должен был забывать о таких важных словах. Я завозился в кресле и глянул на Кнотта. Тот вернул мне взгляд и усмехнулся. Почти злобно. И что за неожиданность готовил старый барон?

В комнату вошел менестрель в ярмарочно-пестром наряде и лихо заломленной зеленой шапочке. Всем низко поклонился, после чего уселся на возвышении за креслом барона. Тронул пальцами струны лютни и начал петь балладу о доблестном рыцаре Гарманде и о его любимой, которую злая ведьма превратила в куст дикой розы. Капитан стражи громко рыгнул и остроумно отметил, что ему кажется, будто такая пара имела бы серьезные проблемы в отношениях.

Но я надеялся, что выступление талантливого барда навряд ли станет действом, запланированным на конец пира. И точно: в зал неспешно вошли шестеро слуг. Разбившись на пары, с явным усилием несли они три длинных прямоугольных предмета, накрытых грубой черной материей, что волнами спадала до самого пола. Мне сделалось холодно, поскольку я вообразил: вот снимут покрывало, а там, на деревянных щитах – тела Курноса и близнецов. Возможно ли, что отказ мой настолько разъярил барона, что тот захотел так вот зло надо мной пошутить? Слыхивал я и о более странных капризах нашей аристократии, но этот наверняка был бы последним, с которым ваш нижайший слуга столкнулся бы. Я – человек, обладающий, благодаря Божьей милости и многолетним тренировкам, кое-какими навыками во владении оружием, но не мог даже мечтать о том, чтобы одолеть стражников и слуг барона. Или хотя бы сбежать от них. Особенно учитывая, что в достойном сожаления приступе обжорства набил брюхо так, что ощущал, будто таскаю перед собой, на веревке, тугой мешок вместо живота.

Четверо слуг подошли к столу и ухватились за четыре угла скатерти. Завернули ее в грохоте переворачивающейся посуды. Гора еды, вино из кубков и бокалов перемешались. Один из дворян вскочил на ноги, уставившись на стягиваемую скатерть, но затем глянул на барона и снова уселся под насмешливым взглядом хозяина замка. Ваш нижайший слуга воистину не знаток манер и этикета, однако завершение приема показалось мне как минимум эксцентричным, если не невежливым. Но что же, знатные феодалы могут позволить себе поступки, за которые человек менее значительный расплатился бы как за неуважение.

Теперь на столы воздвигли те прямоугольники, накрытые темной материей. Я уже знал, что под нею лежат люди. Человеческие останки, как я догадывался. Трудно было не заметить характерных абрисов, что проступали под материей.

– Вот и десерт! – выкрикнул Хаустоффер, а слуги сорвали ткань.

Как я и думал, на досках лежали мертвые тела. Слава Богу, не близнецов и Курноса, но – двух молодых мужчин и красивой темноволосой женщины. Нагие. Неестественно белые. За исключением ран под сердцем. Удивительно, но в тишине, которая разлилась по залу, слышны были только голос менестреля и звуки его лютни. Как видно, он ничего не заметил. И точно: когда я поглядел в его сторону, увидел, что сидит с закрытыми глазами и парит где-то на крыльях музыки, совершенно не обращая внимания на происходящее вокруг.

– Что за талант. – Голос мой прозвучал громче, чем хотелось бы, и все, кроме барона, повернулись ко мне. –  Менестрель, – пояснил я уже чуть тише. – Разве это не великий талант: отрешившись от огорчений будничной жизни, воспарить в мир чистой поэзии?

– Огорчений, – повторил барон. – Да, это, несомненно, огорчение – трупы на обеденном столе.

Капитан стражи и Кнотт должны были знать, что произойдет, но все четверо гостивших у барона дворян были явно удивлены и напуганы.

– Может, господин барон объяснит нам… – начал один из них ледяным тоном.

– Может, – резко оборвал его Хаустоффер. – Мастер Маддердин пытался меня убедить, что вампиров не существует. Вы же все, добрые господа, прекрасно знаете, что дело обстоит противоположным образом. Я хотел бы, чтобы и мастер Инквизиториума также убедился в этом собственными глазами. Обследуйте их, господин Маддердин, – глянул он на меня. – Смотрите, оценивайте. Я знаю, что вы увидите: трупы, в которых нет ни капли крови. Осушенные. До дна.

– Прекрасное представление, ваша милость, – сказал я. – А я с удовольствием займусь осмотром. Но прошу позволить мне позвать моих товарищей и приказать принести им необходимые инструменты…

– Будете их потрошить? – спросил с отвращением один из дворян. – Это святотатственно…

– Это лишь тела, – ответил я. – Настолько же святые, как заячий паштет, который вы ели с таким аппетитом.

Барон сухо рассмеялся и приподнял руку, приказывая дворянину, как раз приготовившемуся к отповеди, замолчать.

– Не думаю, чтобы доктора Церкви с вами согласились, но ценю ваш прагматизм, мастер. Делайте, что посчитаете необходимым. Мы же тем временем удалимся куда-нибудь в другое место. Отчего бы нам не сыграть в кегли, господа? Нынче при дворе императора это последний писк моды…

Признаться, я не знал, каков последний писк моды при императорском дворе, но был уверен, что барон своим десертом удивил бы даже эксцентричное окружение нашего властителя.

* * *

Я приказал слугам принести канделябр и поставил его так, чтобы свет падал прямо на трупы. Курнос притащил мой дорожный деревянный сундучок, я снял с шеи ключик, чтобы открыть замок. Нужно признать, что Курнос и близнецы не слишком удивились, увидев на пиршественном столе вместо утонченных яств трупы.

– Остальных съели, а? – пошутил Первый, и меня ошеломила тонкость его юмора.

В сундучке у меня был, как я это называл, походный набор инквизитора. Неизвестно ведь, когда могут пригодиться профессиональные инструменты. И хотя большинство из них служило для проведения допросов, но с тем же успехом их можно было использовать, изучая останки.

Осмотр я начал с женщины, и уже первый взгляд на нее подтвердил слова барона. Труп был обескровлен. Совершенно. Я не видел на нем никаких следов насилия, не считая дырки в районе груди, пробившей ребра и сердце. Удары те явно нанесли после смерти и после того, как трупы избавили от крови. Кроме того, у каждого из мертвецов я нашел два отверстия за левым ухом. Эти первоначальные повреждения явно были нанесены сильным ударом острого инструмента. Клинок или шило. Чрезвычайно показательно, имея в виду разговоры о вампиризме. Я не раз и не два видел подобные трупы, часто еще с черепами, пробитыми гвоздями, с подрезанными сухожилиями или с тернием, воткнутым в подошвы ног. Все эти раны должны были удержать вероятного вампира от восстания из гроба и причинения вреда живым. Что ж, плебс куда как изобретателен…

Но вот раны за ухом были намного загадочней. Небольшие, глубокие, словно кто-то еще при жизни жертв ударил их длинными узкими остриями. Я уже некогда видел подобные раны, милые мои. И то не были зубы вампира. Некий преступник использовал вставные, хорошо подогнанные железные челюсти с острыми клыками, чтобы убивать своих жертв и выдавать себя за вампира. Сие удавалось ему крайне успешно, пока не встретил он на своем пути некоего скромного инквизитора, достойным сожаления образом лишенного воображения и потому чрезвычайно далекого от того, чтобы уверовать в ерунду, которую рассказывали друг другу простолюдины.

Разбойника того разорвали лошадьми на городской площади, и уж поверьте мне, не восставал он из мертвых, хотя настолько поверил в то, будто он – вампир, что выл и кричал, когда выставили его под лучи полуденного солнца.

– Еще один Фогельмайер, – буркнул Курнос, присматриваясь к останкам.

Теперь и я припомнил, что преступника, который изображал вампира, действительно звали Фогельмайер. Я уже говорил, что Курнос обладает необычным талантом запоминать имена, даты и течение разговоров – даже тех, что случились несколько лет назад. Ну, порой от этого бывает толк.

– Нет, Курнос, – сказал я. – Фогельмайер не умел выкачивать всю кровь. И грязищи после него было – словно на бойне. А здесь кто-то выпил несчастных, но в то же время на удивление заботливо обошелся с телами.

– А может, типа барон приказал их помыть? – спросил Первый.

– Навряд ли, – сказал я, поскольку заметил, что у жертв были грязные стопы и засохшая земля между пальцами.

Скрипнув дверьми, в комнату вошел Кнотт. Издевательски усмехнулся; несмотря на количество выпитого, он казался почти трезвым.

– Начинаете верить?

– Со всей уверенностью соглашусь, что неподалеку рыщет крайне отвратительный убийца, но я все еще не вижу дела для инквизитора. Если барон не в силах справиться сам, смею предложить ему обратиться к юстициариям. Кто были эти люди?

– Слуги, – Кнотт пожал плечами и чуть дольше задержал взгляд на женщине. – Ее звали Элизабет. Что был за темперамент, господин Маддердин. Жаль.

– Жаль, – сказал Первый.

Я знал, чего бы он хотел, но не собирался позволять ему никаких аморов. Домашним барона наверняка не понравится такое обхождение с останками, даже если это всего лишь останки служанки. Первый же питал странные чувства к мертвым женщинам. Порой я позволял ему расслабиться с подобными «игрушками» (поскольку так он никому не мог навредить), – но не сейчас.

– Увидели все, что нужно?

– Здесь мало что можно увидеть, – ответил я.

– Ну тогда господин барон просит вас на беседу. – Он дал знак слугам, чтобы унесли трупы.

– Я так понимаю, что сердца пробили кольями уже после смерти, верно?

– Верно, верно, – пробормотал он. – Когда мы нашли трупы, на них были только те два следа на шее и никаких более ран.

Я уже подумывал над этой проблемой. Видите ли, не так уж просто убить человека, не нанеся увечий. Я осмотрел и ощупал черепа жертв, чтобы убедиться, не оглушили ли их сильным ударом. Проверил запястья рук и кости ног, пытаясь найти следы от пут. Обследовал шеи, чтобы исключить возможность удушения. И ничего. Возможно, их ошеломили ядом или опьянили? Но в содержимом желудка не было следов алкоголя, а провести пробы на яды я не мог. Да и не всегда это удается, ведь я не медик, а всего лишь скромный инквизитор, пусть и обладающий некоторым необходимым в моей профессии знанием анатомии и физиологии человеческого тела.

– Прошу за мной, – сказал Кнотт и двинулся к дверям. – Для ваших людей приготовили место в челядной.

Чтобы добраться до комнаты барона, нам пришлось пройти длинным узким коридором со стенами из темного камня, а потом галереей, что вела над замковым двором. На площади горел большой костер, у которого сидело несколько стражников, их тени, едва видимые в слабом свете месяца, ложились на стены.

Наконец мы оказались перед дверьми покоев Хаустоффера. В прихожей дежурили двое слуг, и один из них, увидев нас, вскочил с лавки и постучал во вторые двери.

– Господин барон просит вас зайти, – известил он через минутку.

Мы вошли, и я увидел, что Хаустоффер лежит в огромной кровати с балдахином, а на табурете подле него сидит молодой слуга с книжкой в руках. При виде нас слуга поклонился и тихонько вышел.

– Как оно там, господин Маддерин? Внимательно все осмотрели? – спросил барон, приподымаясь на ложе. – Садитесь.

Мы присели на табуреты подле резного шкафчика, полного хрустальных кубков, бокалов и графинов. Все они были инкрустированы золотом, серебром и драгоценными камнями. Я смотрел на них если не с восторгом, то по крайней мере с интересом, ибо таких прекрасных вещиц не видал даже у Его Преосвященства епископа Хез-хезрона.

– Красивые, верно? – Хаустоффер заметил мой взгляд. – Жаль, что лишь мастерам из Винии ведомы тайны производства хрустальных изделий.

– Всякая тайна раньше или позже тайной быть перестает, – позволил я себе заметить. – Это только вопрос времени. Обстоятельств и времени.

– Наверняка, – признал барон. – Но мы спорим не о хрустале. Вы возьметесь за дело, господин Маддердин?

– Ваша милость, – сказал я, – признаюсь, дело – чрезвычайно таинственно. Но прошу вашу милость правильно меня понять. Я – не наемный убийца. Убиваю, но лишь в случае крайней необходимости или обороняя собственную жизнь. Могу попытаться разобраться в этих убийствах и могу поймать преступника. Но я сам решу, виноват ли в том сын вашей милости, и сам решу, должен ли я его убить или – просто отдать в руки властей.

Он долго смотрел на меня, а потом тяжело вздохнул.

– Я уважаю ваши взгляды, Маддердин. И я готов согласиться с такими условиями. Тогда перейдем к вопросу о вашем гонораре.

– В этом я полностью полагаюсь на милость господина барона, – сказал я, склоняя голову.

– Чрезвычайно великодушно. – (Это что, насмешка в его голосе?) – Но цену всегда стоит оговорить заранее, чтобы потом не случилось недоразумений. Если вы уничтожите моего сына… – Он замолчал на миг. – Не только его, но и всех слуг, которые, подобно ему, превратились в тварей ночи… И если вы вернете покой этому дому, я исполню любое ваше желание. Одно желание.

– Например, сто тысяч крон, – пошутил я.

– Чего ни пожелаете, – ответил он серьезно. – Разумеется, в пределах здравого смысла. Поскольку, захоти вы стать императором или папой, даже я не смогу этого гарантировать, – на этот раз шутил он.

Может, и не поймете меня, милые мои, но я поверил ему. Кто-то другой мог бы сказать, что сие – лишь аристократические капризы, слова, брошенные на ветер, и с легкостью после отказаться от них, одарив исполнителя мешочком золота и фальшивой усмешкой. Я, однако, знал, что Хаустоффер говорит совершенно серьезно. Или же исполнение этого задания кажется ему совершенно невозможным, или приготовил некую ловушку, которая увенчает финал наших трудов. Ох, берегитесь тех, кто жертвует слишком многим, поскольку существует немалая вероятность, что в их словах звучит ложь – и подарок будет не совсем таков, на какой вы надеялись.

Однако нынче я лишь склонился в глубоком поклоне, словно не сомневался в его словах.

– Кнотт знает все, что знаю я, – сказал барон. – Как и Вольфганг. Обращайтесь к ним по любому поводу.

Я понял, что аудиенция подошла к концу, но у меня оставался еще один вопрос. Не стану отрицать, что – исключительно из грешного любопытства.

– Господин барон, не будет ли невежливым, если спрошу о столь странном гербе Хаустофферов? Признаюсь, впервые встречаю кого-то, кто носит змею.

– Ах, наш змей, – рассмеялся он. – Некогда мы носили змею вместе с голубем, но потом было решено, что хватит и просто змеи.

– Змея и голубь, – повторил я. – Оттого, что в Писании сказано: «Вот, Я посылаю вас, как овец среди волков. Итак, будьте мудры, как змии, и просты, как голуби»[18]?

– Именно, – рассмеялся он снова. – Видишь, Кнотт, сколь полезной может оказаться Добрая Книга? Что-то еще, господин Маддердин?

– Нет. Покорно благодарю вашу милость. – Я снова поклонился ему.

Что ж, кажется, мой хребет уже приноровился к необычайной гибкости. Мы вышли, Кнотт жестом подозвал слугу с книжкой и приказал ему возвращаться в спальню.

– Что желаете знать? – спросил у меня.

– Прежде всего, известно ли, где пребывает теперь молодой барон или слуги?

Он усмехнулся в усы.

– Все мы хотели бы знать. Думаете, знай мы, где они скрываются, нам нужно было бы вас нанимать?

– А приблизительно?

– Приблизительно – тоже нет, – пожал он плечами.

– Уж и не знаю, как мне совладать с тяжестью вашей помощи, – пробормотал я.

Он резко повернулся ко мне.

– Послушайте-ка… – Лицо его перекосила холодная ярость. – Тот ублюдок и его люди крутятся где-то поблизости. Прячутся в замке, на дороге, в лесах. Хватают и убивают людей. Найдите его, ради Господа, и уничтожьте! Сказав так, он уставился на меня, закусив ус. –  Сделайте это, – молвил уже спокойней. – И не придется вам ни о чем заботиться до конца жизни.

Мы вышли на крыльцо. У огня все так же сидели несколько вооруженных стражников, но не пили и даже не разговаривали. Я отметил, что оружие они держат наготове.

– Занимался ли сын барона магией? Еретическими обрядами? Делал ли нечто противное нашей святой религии? – спросил я тихо.

– Да он же вампир! – рявкнул Кнотт, снова рассвирепев. – Разве уже одно это не расходится с принципами нашей веры?

Я вздохнул, поскольку знал, что не пробью эту стену и сказал:

– Ладно. Дайте мне, пожалуйста, какую-нибудь вещь, которая принадлежала ему. Но не что угодно. Лучше всего предмет, с которым он и вправду был сильно связан. Любимый кошель, нож, шляпа… Что-нибудь.

Кнотт на миг задумался.

– Книжка, – сказал он. – Есть книга, которую он часто читал перед сном. Хватит вам этого?

Должно было хватить, поэтому я попросил, чтобы нашли для меня этот том.

– Я пришлю его вам со служанкой. А теперь позвольте провести вас в комнату, которую для вас приготовил барон.

Господин Хаустоффер был более чем гостеприимен. Не только угостил меня обедом, достойным любого из князей (правда, у него так питались ежедневно, но для бедного Мордимера подобная роскошь была истинным событием), – еще и велел приготовить мне превосходные апартаменты. В первой комнате стояли резной стол и четыре кресла, застекленный секретер, обширная полка с оправленными в кожу книгами, а еще врезанная в пол огромная металлическая ванна. Когда мы вошли, слуги как раз бегали с ведрами и наполняли ее горячей водой.

– Господин барон любит купаться, – вздохнул Кнотт, и я услыхал в его голосе словно бы нотку непонимания столь странных склонностей. – И видите, в эту ванну можно лечь, будто в кровать, а вот здесь такой хитрый запор, который выпустит воду, когда решите выходить.

– Ха, – сказал я. – Куда лучше бадьи или ведра, а?

Потом заглянул во вторую комнату, в которой раскинулась огромная кровать под бархатным балдахином, со столбиками в виде драконьих голов. На занавешенных разноцветными гобеленами стенах висело несколько сабель с рукоятями, инкрустированными драгоценными камнями. Я приблизился, вглядываясь.

– Прекрасная работа, – сказал с удивлением и дотронулся до острого, будто бритва, острия.

– Прекрасная работа, – повторил за мной Кнотт. – Теперь таких уже никто не делает. Рубят железный прут, будто масло.

Мы несколько минут молча глядели на те изделия старых оружейников, за которые знаток наверняка заплатил бы золотом больше, чем они весили, после чего управитель вздохнул.

– Доброй ночи, господин Маддердин. Сейчас принесу вам книгу. И не колеблясь зовите слуг, коли чего-то захотите.

Но сперва я, конечно, пожелал искупаться. У вашего нижайшего слуги есть недостойная слабость к тому, чтобы лечь в горячую воду, натереться золой или похлестать себя березовым веником. И я понимаю, что кажусь чудаком в наши жалкие времена, когда одежда прирастает к некоторым людям подобно второй коже, а купель, в которую они порой погружаются (обычно во время важнейших церковных праздников), кажется им незаслуженной карой.

Тем временем служанка принесла книгу, оправленную в телячью кожу, и положила том на угол стола. Но я не торопился приступать к работе. Знал, что дело, на которое согласился, потребует большого напряжения и одарит меня болью, кою обычному человеку и вообразить невозможно. Потому я не спешил покидать теплую, расслабляющую купель. Однако же в конце концов настало время покинуть ванну (я еще подивился, наблюдая, как грязная вода вытекает в отверстие, прежде закрытое золотой пробкой, – как и предупреждал Кнотт) – время вытереться и засесть за книгу.

По крайней мере, книга не содержала ересей. Не была она и учебником черной магии или описанием сатанистских ритуалов. Красивые золоченые литеры гласили: «Жизнь, приключения и смерть доблестного князя Арчибальда, рассказанные и описанные Тофилом Авианом». Некогда мне довелось читать этот рыцарский роман, и, понятное дело, сие произведение было захватывающее – в том случае, конечно, если кого-то волновали истории о любовных интригах, предательствах, поединках и сражениях с язычниками, великанами, драконами и чернокнижниками. Я провел пальцами по мягкой обложке, а потом раскрыл книгу. Листал ее неторопливо, одновременно стараясь отвлечься, забыть об окружающем мире и сосредоточиться исключительно на томике, который принадлежал молодому барону.

Всякий предмет обладает чем-то, что мы называем «характером» и что остается на нем от его создателя либо человека, крепко с ним связанного. Этот характер, эта аура чаще всего едва заметны. Словно легкое пламя едва теплящейся свечи. Но чем больше чувств уделяется такой вещи, тем пламя сильнее. И чем могущественней хозяин вещи, тем ярче светит огонь. А если человек вдобавок занимался темным искусством, близкая ему вещь будет пропитана запахом его собственной души.

Конечно, лишь отдельные люди способны замечать ауры предметов, но я, говоря нескромно, принадлежу к кругу избранных, а выучка в Инквизиториуме усилила мои естественные таланты. В совершеннейшем смирении признаю, что сила моя не слишком велика. Но она была достаточной, чтобы суметь различить две вещи. Во-первых, владелец книги был человеком предельно злым. Метафизическая вонь, которую я ощущал, едва не сбивала с ног. Во-вторых, владелец предавался делам, что карались нашей светлейшей матерью Церковью и которые обычные люди назвали бы черной магией, или темным искусством. Впрочем, это не означало, что он был сильным волшебником. Просто давал волю не тем желаниям и прихотям, которым следовало бы.

И когда я уже узнал все это, пришло время молитвы. Ибо лишь молитва могла приблизить меня к цели. Я глубоко вздохнул и, смежив веки, встал на колени.

– Отче наш, сущий на небесах… – начал я.

Молился и чувствовал, как сила начинает наполнять мое тело. Как пульсирует вместе с сердцем и течет в жилах. Как возносится вокруг, яростная и непонятная. Несмотря на закрытые глаза, снизошло на меня видение. Но видеть мне дано было совершенно иным способом, чем обычным людям. Моя комната наполнилась пульсирующим багрянцем, напоминавшим море темной крови, книжка же баронова сына внезапно будто увеличилась в размерах. Выглядела как крылья мрака, распростершиеся над столом.

– …дай нам силу, чтобы не простили мы врагов наших, – молился я медленно и с чувством.

Ожидал боль, которая всегда шла рука об руку с молитвой, – и боль пришла. Как всегда, удар ее был подобен тарану, мука же казалась совершенно невероятной. Мое тело будто горело, сотканное из чистого, незамутненного страдания. Я вознесся куда-то под потолок, хотя и трудно было сказать – куда именно, поскольку пропорции, пространство и измерения утратили свои привычные смыслы.

Я видел стоявшего на коленях Мордимера с исхудавшим, перекошенным болью лицом и длинными темными волосами, что спадали на плечи. Казалось, кости его скул могли проткнуть натянутую кожу, а из сжатых кулаков, из-под ногтей, вонзившихся в живую плоть, капала кровь, брызгая на пол пятнами багрянца. Нитка черного дыма поднялась из книги и полетела куда-то во мрачную пустоту. Именно там, в той пустоте, на самой границе восприятия, клубились существа, что выглядели как часть тьмы. Я не присматривался к ним, поскольку уже само их присутствие пробуждало страх.

– …да святится имя Твое, да придет царствие Твое… – летя за этой нитью, я продолжал читать молитву.

Я мчался на крыльях боли, которая, казалось, вздымалась до неимоверной высоты, но все равно росла – всякий миг. Я увидел лес, который состоял не из деревьев, но из черно-зеленых гигантов с развевающимися волосами и растрепанными бородами. Великаны посматривали на мой полет, а их пустые глаза притягивали меня к земле. Я знал, что если упаду меж темных коряг-плечей, останусь там уже навсегда. Если хоть на миг прерву молитву, мой полет завершится среди тех враждебных гигантов.

– Отче наш… – стонал, а где-то вдали видел пульсирующего болью, кровью и страхом маленького Мордимера.

Увидел реку – или, вернее, раскинувшегося по земле колосса, из глаз, ноздрей и рта которого струился бледный свет – и вился, будто лента.

– …да придет царствие Твое…

За той лентой увидел скорчившихся гигантов, что, опираясь руками и коленями, врастали глубоко – в самые недра земли. В их каменных глазах застыло абсолютное равнодушие.

Боль была уже столь велика, что превращалась в тошнотворную неясную сладость, обездвиживавшую тело и мысли. Я молился, ибо лишь в молитве была единственная надежда, но всякое слово лишь увеличивало страдание. Потом я наконец увидел, куда ведет темная нить, выходившая из книги. Она терялась внутри белого ящера, туловище которого приподнималось над поверхностью земли, а пасть отверзалась во мрачной пустоте, словно утоляя оной свои голод и жажду.

Я должен был вернуться. Увидел достаточно и знал, что больше не выдержу растущей боли. Обратный путь был быстр, словно я соскальзывал по острию молнии. На миг я увидел застывшего в страдании Мордимера, сразу после этого проговорил: «Аминь», – и рухнул, больно ударившись головой об пол.

Руки мои тряслись, будто в лихорадке. Я до крови исцарапал себе кожу на запястьях, однако на полу виднелось всего несколько рыжих пятнышек крови. Я был ослаблен и заблеван. С трудом добрался до кровати и там едва ли не мгновенно заснул, свернувшись калачиком.

* * *

Я отворил ставни и взглянул сквозь пропитанный маслом пергамент, затягивавший окна. Что ж, никто не богат и не глуп настолько, чтобы стеклить окна во всех комнатах. И, как видно, даже любовь к роскоши и удобствам барона Хаустоффера имела свои границы.

Я отворил окна настежь и глубоко вдохнул свежий ранний воздух. Я был измучен тем, что сделал прошлой ночью, испытывал слабость, будто после крепкой пирушки, – даже голова кружилась. Хуже, что все тело казалось чужим. Словно кто-то другой управлял моими движениями, тянул за веревочки, когда я хотел поднять руку или ногу – или двинуть головой. А когда шел, чувствовал, будто ступаю не по твердому полу, а парю над ним. Конечно, я уже привык к такого рода последствиям, ибо подобное случалось со мной чаще, чем хотелось бы. Но это – цена, которую приходилось платить за милость Божью, и здесь ничего не поделаешь.

Минутку я стоял подле окна и глубоко дышал, а потом побрел к двери. В коридоре, на лавке, сидел челядин. Увидев меня, вскочил на ноги.

– Чем могу служить, ваша милость? – спросил поспешно.

– Завтрак, – ответил я. – И бутылку вина.

Когда мне принесли еду, я затолкал ее в себя, хотя уже сам запах вызывал волну тошноты. Запил легким кисловатым вином, и мне сделалось чуть легче.

– Где мои товарищи? – спросил я слугу.

– Я проведу вашу милость.

Курноса с близнецами мы нашли в замковом дворе: они развлекались, стреляя из арбалета в деревянный манекен. Вокруг собрались стражники барона и громко комментировали выстрелы близнецов. Ведь выстрелы эти всегда были смертельными.

– Левый глаз, – объявил Первый, и стрела с хрустом воткнулась ровнехонько в красное пятнышко, поставленное на голове манекена.

– Правый глаз, – сказал Второй, и стрела его была настолько же точна.

– Сердце, – пробормотал Курнос, и стрела мелькнула в воздухе, выбив занозу из левого плеча.

– Курва! – рявкнул Курнос и обвел взглядом окружающих с надеждой, что у кого-нибудь на лице мелькнет тень усмешки.

– Браво, – сказал я и лениво зааплодировал.

Он повернулся ко мне, и на лице его расплылась улыбка. Я приметил, что двое солдат барона отвели взгляд.

– Мордимер, ты соня, – сказал Курнос сердечно.

«Вот так вот, бедный Мордимер, – подумалось мне. – Работаешь за всех, страдаешь, ощущаешь, будто тебя вывернули наизнанку, а твои дурни-товарищи не в силах ни понять твое состояние, ни помочь».

– Готовьтесь в дорогу, – приказал я. – Поедем на рекогносцировку.

Курнос по-дурному вылупился на меня.

– Осмотримся, – вздохнул я и повернулся к слуге, который провел меня сюда. –  Пусть нам приготовят лошадей. Восемь хорошо просмоленных факелов и несколько десятков саженей крепкой веревки.

– Уже делаем, господин, – быстрым шагом он двинулся к конюшням.

– Пустим кому-то кровь? – спросил Второй.

– Надеюсь, что нет, – ответил я. – Может, только осмотримся в окрестностях.

– Осмотримся, – засмеялся Первый, словно бы я пошутил.

Мы не торопясь подошли к конюшне, где слуги подтягивали лошадям подпруги. Подле стоял капитан стражи, бледный после вчерашней попойки и с покрасневшими от недосыпа глазами.

– Приветствую, господин Маддердин. По поручению господина барона я должен ехать с вами.

– Ну тогда я спокоен: с такой-то защитой.

Я полагал, что нет никакого смысла выражать свое неудовольствие, поскольку Хаустоффер все решил. К тому же я и так собирался взять проводником кого-то из знающих околицы людей, и к лучшему, что им будет опытный солдат, а не селянин, который даст деру при первых признаках опасности.

Мы выехали через замковые ворота. Я плечом к плечу с Вольфгангом, а Курнос, близнецы и оруженосец капитана стражи – в нескольких шагах за нами. Я отметил, что с того мгновения, как оруженосец увидел лицо и усмешку Курноса, он оглядывался с расширенными от испуга глазами и старался держаться подальше.

– Куда едем? – спросил Вольфганг.

– За лесом у вас река, а еще дальше – горная гряда, прорезанная ущельями. А за ними – меловые скалы. Знаете те места?

– Да. Вот только меня удивляет, что вам столь хорошо знакомы окрестности…

– Лишь приблизительно, – ответил я, поскольку не собирался просвещать его относительно того, каким именно образом я разузнал о землях Хаустоффера. – Но скажите, есть ли там некие пещеры?

– Есть ли пещеры? – засмеялся Вольфганг. – Десятки ям, пещер и гротов, мастер Маддердин. Именно там во времена прошлого властителя прятались бунтующие крестьяне.

– Совладали с ними?

– Отчасти он, отчасти – морозная зима и голод. – Я заметил, что он сделался серьезным. – Полагаете, именно там…

– Вероятно, – пожал я плечами. – По крайней мере, место кажется очень для такого подходящим, верно?

– Верно, – согласился Вольфганг. – Хотя стоит лишь оглядеться – и много таких мест увидишь окрест.

– Например?

– Руины старого собора на холме. До сей поры никто еще не исследовал подземелья под ним. В том смысле, если там вообще есть подземелья, поскольку даже это неизвестно. Дальше: пещеры под Громовым Потоком…

– А это что такое? – перебил я.

– Водопад. Еще дальше – Утоплые Болота. Туда даже местные смолокуры не забредают. Там, если только знать околицы, целую армию можно спрятать.

– Господин барон мог бы выбрать для себя земли и получше, – отметил я.

Он же не ответил ничего – да я и не надеялся, что ответит. И чему бы здесь удивляться? Вот магнат: владеет, как на мой простецкий взгляд, огромным состоянием и покупает замок, что лежит меж диких лесов и болот. Вместе с богатыми селами – но и с обитающими там не слишком-то покорными жителями. И отчего б ему было не выбрать спокойные, плодородные земли неподалеку от Хеза? Или солнечные равнины в околицах Тириана? Что потянуло его в дикие земли? Может, желание не бросаться в глаза людям? Впрочем, что удивительного, раз уж есть у него сын, который любит изображать из себя вампира и вдобавок занимается темными искусствами.

Уже в прошлый вечер, после молитвы, я подумывал, не следует ли сообщить обо всем Его Преосвященству епископу и подождать инквизиторов, которых, несомненно, прислали бы мне в помощь. Но сложность состояла в том, что прежде чем весть добралась бы до Хеза и прежде чем сюда прислали бы столь необходимый отряд, минуло бы не меньше трех недель. К тому же оставалась малая вероятность ошибки, которую я мог совершить. Ведь Мордимер Маддердин необязательно всегда прав, и даже искренняя, горячая молитва могла порой не принести результата или же завести не туда. А я не хотел даже представлять себе, что услышал бы от епископа, когда бы оказалось, что растревожил Инквизиториум безо всякой на то причины. А если б одновременно дошли до него вести, что я купился на сказочки о вампирах (а доброжелательные уста наверняка донесли б и об этом), – моя концессия уж точно повисла бы на волоске. Ну а кроме того, я был уверен, что барон не обрадуется огласке. А это означало бы, что ничего не заплатит, – деньги же вашему нижайшему слуге необходимы, поскольку запасы серебра в моем кошеле всегда иссякают устрашающе быстро.

День был хорошим, небо безоблачным, а окрестности – живописными. Мы не торопясь ехали лесными тропами, а солнце просвечивало сквозь густой лиственный купол. За спиной я слышал приглушенный разговор и время от времени бульканье, поскольку парни подкреплялись винцом из погребов барона. Наконец я и сам не выдержал и откупорил баклагу. Подал ее Вольфгангу, но тот глянул так, будто баклага могла его укусить, вздохнул тихонько, перекрестился – и только потом глотнул от души. И сразу повеселел, а его щеки порозовели.

– Знаете, как извести вампиров, мастер?

– Кол в сердце! – закричал сзади Курнос.

– Серебро, – добавил Первый.

– Святые типа реликвии, – пробормотал Второй.

– Вот видите, – усмехнулся я. – Мы готовы.

– Все шутите, – пробормотал он недовольно.

Мы добрались до крутого болотистого берега, поросшего высокой травой и кустами.

– Брод – в миле отсюда, – пояснил Вольфганг.

И правда – вскоре мы увидали широкую песчаную отмель. Вода в речке была почти прозрачной – настолько, что я без труда различал дно и лежавшие там большие белые камни. Впереди плеснул кто-то крупный.

– Выдра, – сказал Первый и прицелился из арбалета.

– Погоди, – приказал я, схватив его за руку.

Не люблю убийства без причины, только ради удовлетворения животных склонностей. Даже когда речь идет всего лишь о неразумных зверушках. Они ведь тоже имеют право на жизнь. А поскольку Первый сумел ее увидеть, то наверняка была она молоденькой…

– Мордимер, какое у тебя типа чувствительное сердечко, – пошутил Второй.

Я обернулся и глянул на него. Должно быть, что-то он увидел в моих глазах, поскольку быстренько отвел взгляд. Что ж, нужно признать – я сумел выдрессировать ребяток, но не сомневался, что они остаются лишь дикими псами. Достаточно слегка отпустить цепь или убрать с глаз плеть – и бросятся, чтобы покусать. Не на меня – по крайней мере, не сразу, – но могли создать себе проблемы. Поэтому нужно было держать их на коротком поводке, даже в мелочах. Чтобы, когда наступит время приказывать, они в точности эти приказы выполняли.

Перейдя брод, мы въехали в сосняк. Потом сосны уступили место березам, ольхам и тополям, а копыта наших коней ступили на зеленый ковер мха, терявшегося меж густыми папоротниками. Я слышал стрекотание птиц, и как минимум двое дятлов настойчиво выстукивали по ближайшему дереву. Ах, сельские виды и сельские звуки! Ничего не делать, завалиться в траву с бутылкой вина в руке и ядреной девицей под боком! «Жаль только, бедный Мордимер, – подумал я, – что нет у тебя времени для отдыха, поскольку всю жизнь свою ты посвятил поиску злых людей».

Я искренне вздохнул и поглядел на небо. Отчетливо видел, что собираются на нем темные тучи. Первая капля дождя упала мне на щеку. Мы же теперь поднимались узкой тропой вдоль подножия одного из хребтов.

– Темнеет, – осторожно заметил начальник стражи.

В его словах было нечто странное, поскольку до заката оставалось еще несколько часов. Но вокруг и вправду потемнело, когда небо затянули густые клубящиеся тучи. К тому же сделалось душно, и с каждым вдохом я ощущал, будто втягиваю воздух сквозь мокрую тряпку.

Мы выехали на лысую вершину гряды. Перед нами раскинулась красивая долина, а еще дальше видны были белые стены и ущелья меловых скал. Именно это место я и видел вчера во время своей болезненной молитвы. Отсюда, издали, входы в пещеры были незаметны, но я был уверен, что те меловые скалы источены природными укрытиями.

– Прибыли, – сказал Вольфганг, будто подслушав мои мысли.

Потом осмотрелся внимательно и покачал головой.

– Здесь на поиски можно и год потратить.

Курнос и близнецы тоже не казались слишком счастливыми. Им не улыбалось лезть на меловые, крошащиеся стены и исследовать пещеры, стены которых грозили обрушиться в любой момент. Только и того, что я знал – мы не станем искать на ощупь (поскольку это было бы занятием для целой армии и на много дней). И несмотря на то, что становилось все темнее, я приметил скалу, форма которой напоминала воздетую к небу морду ящера. Именно ее я видел во время моего молитвенного путешествия. И если только не изменяло мне видение, именно под той скалой мы и должны были найти укрытие преступника.

Пора было убедиться в том, верны ли мои подозрения. Я не намеревался опускаться глубоко в пещеры и сражаться с врагом на его территории. Особенно учитывая то, что силы, которыми я располагал, были крайне слабы. Но даже самый осторожный человек оставляет после себя следы. Объедки, кострища, шкуры зверей и кости рыб. Не говоря уже об отпечатках копыт, о шерсти и тряпье, остающемся на деревьях и кустах. Нужен был лишь опытный взгляд – и в этом случае я мог положиться на близнецов.

Меловая скала издали казалась намного меньшей, чем была в действительности. И лишь когда мы остановились у ее подножия, я понял, что перед нами крепкий орешек. Я видел большие дыры в камне, которые наверняка вели в пещеры. Но дыры эти находились шагах в ста – ста двадцати от земли. На высоте, падая с которой успеешь прочесть короткую молитву. На скальный выступ – морду и хребет ящера – можно было взобраться по извилистой тропе, но, чтобы добраться до дыр, и оттуда пришлось бы спускаться шагов на двадцать.

– Проверьте, сколько у нас веревки, – приказал я.

Парни соскочили с седел, вынули из вьюков веревку и развернули ее. Некоторое время ругались, а потом Курнос оттолкнул близнецов и принялся измерять веревку шагами.

– Кажись, сто двадцать шагов, – сказал, кривясь, поскольку знал – ее не хватит, чтобы опустить с хребта.

– Ну, малой, – глянул я на Второго, а потом повел глазами по скальным расколам. – Бегом наверх!

Близнец глянул на меня, будто я с луны рухнул. Но я, во-первых, уже успел внимательно осмотреть скалу, а во-вторых, знал, на что способен Второй. Скала была неровной, с выступами, узкими карнизами, полная дыр и расщелин. В любой ее точке можно было найти место, чтобы упереть стопы или вбить пальцы. А Второй, о чем я прекрасно знал, был ловок, будто кот. Я не единожды видел его в деле и надеялся, что как раз теперь он сумеет проявить себя с наилучшей стороны.

– А если типа упаду? – спросил он хмуро.

– Будем тебя типа ловить, – пошутил я и подмигнул.

Он сплюнул под ноги и долго втирал плевок в камень.

– Получишь двойную долю, – искушал я его. – И советую идти быстрее, – я глянул на небо. – Потому что сейчас как польет…

Второй тяжело вздохнул и начал раздеваться. Наконец остался в одной рубахе, сапогах и перчатках. Опоясался веревкой. Вольфганг смотрел на него с удивлением, а потом перевел взгляд на скалу.

– Вы это чего? – прошептал. – По такой стене?

Стена не была настолько уж обрывистой, но я понимал опасения начальника стражи. Обычный человек наверняка свалился бы и с нескольких метров. Но близнецы у меня обладали воистину цирковыми способностями, а Второй ловкостью превосходил брата. Я подумал еще и о том, что было бы, доведись мне самому взбираться туда, и решил, что не хотел бы и пробовать. Особенно в дождь, что все усиливался, – а во время подъема нет ничего худшего, чем скользкие камни под руками. Ну что ж: вся жизнь суть риск.

Второй приблизился к скале и прошелся туда-сюда с поднятой головой. Высматривал лучшие места, чтобы начать подъем, – и наконец нашел что хотел. Зацепился пальцами левой руки о меловой выступ и подтянулся, одновременно вбивая ногу в едва видимую щель. Потом нашел опору для правой руки, вытянулся, подтянулся – и вот уже был над нашими головами.

Не скажу, что дело шло быстро, но я и не думал подгонять близнеца. Второй сам прекрасно знал, в каком темпе подниматься. Иногда замирал надолго, прижавшись к скале, и крутил туда-сюда головой, высматривая подходящие места. Иногда пробовал, выдержит ли его уступ. Два раза из-под ног его вылетала меловая крошка – и слуга Вольфганга вскрикивал в страхе.

Я лишь обеспокоенно поглядывал на небо, поскольку дождь становился все сильнее. Первый с хмурым выражением наблюдал за усилиями брата. Я подумал еще – что бы он сделал, упади Второй со скалы и сломай себе хребет? Напился бы в печали? Захотел бы убить меня, одержимый бессмысленными злостью и отчаянием? Оставил бы меня и Курноса, чтобы исчезнуть, прибиться к кому-то другому? Пожал бы плечами и признал случившееся Божьим промыслом?

Искренне признаюсь вам, милые мои, – не знаю. Между близнецами существовала некая разновидность магической связи (в привычном значении этого слова, поскольку не было в том и следа темного искусства), много сходного, но и много различного. Порой мне казалось, что не терпят друг друга, порою же – что один за другого пойдут в огонь и в воду.

Второй добирался до расщелины довольно долго. Но таки добрался, куда хотел. Надолго исчез в скальном распадке, а потом мы увидели, как высунул голову.

Кинул веревку, конец которой повис на уровне моего лица.

– Мог бы хотя бы узлы навязать, – буркнул Вольфганг.

– Да успокойтесь, – махнул я рукой. – Пойду только я. Осмотрюсь, что там и к чему, а потом возвратимся. Вы ведь не думаете, что мы впятером нападем на вашего молодого барона в месте, которое известно ему как свои пять пальцев?

Я ухватился за конец веревки и несколько раз сильно за нее дернул. Потом уцепился, повис всем весом и поболтался вверх-вниз. Узел, закрепленный Вторым где-то там вверху, держался хорошо, поэтому я перекрестился и начал взбираться.

Не скажу, что было легко, поскольку и сам я не настолько легок и не настолько ловок, как близнецы. Но в конце концов я взобрался к щели, в которой, удобно опершись о меловую стену, сидел и ковырялся щепкой в зубах Второй.

– О, Мордимер, – сказал он, а я рухнул, дыша, будто выброшенная на берег рыба.

– Эй, там, – крикнул вниз близнец. – Привяжите покрепче факелы к веревке!

– Чуть потише! – дернул я его за плечо, поскольку вопли эхом прокатились по внутренностям скалы.

Мы же сидели в маленькой пещерке, и в полумраке я видел уходивший во тьму узкий коридор. В нем было маловато места, но согнувшийся в три погибели человек легко мог бы там поместиться. Пока, однако ж, я не заметил и следа человеческого присутствия, хотя чрезвычайно пристально оглядывался по сторонам. И через некоторое время сумел рассмотреть обстановку подробней, поскольку высек огонь и зажег два факела.

– И что? – Второй кивнул в сторону низкого коридора. – Типа пойдем?

Я сплюнул сквозь зубы и заглянул во тьму, выставляя перед собой факел. Все равно видно было мало. Я колебался. Путешествие внутрь меловой пещеры могло быть опасным не только из-за поджидающих там врагов (поскольку в их присутствии я вовсе не был уверен). Мне не хотелось остаться навсегда на дне подземного лабиринта, а я знал, что здесь хватило бы одного неосторожного шага или даже случайно оторвавшегося от свода камня. Второй нетерпеливо застучал косточками пальцев в стену.

– Ну, или сюда, или туда, – пробормотал, подгоняя меня.

Я же мог прекрасно обойтись без его светлого и многомудрого предложения. Я слегка пожал плечами.

– Спустимся-ка на пару шагов, – решился наконец. – Но осторожненько, Второй, как если бы мы шли по стеклу.

– Да че я, типа ребенок? – нахмурился он и первым углубился во мрак.

Я пошел за ним и старался держаться как можно ближе. Правда, близнец, как мне казалось, шел слишком быстро, но я знал, что он крайне осторожен. Его можно было обвинить во многом, но не в том, что не ценил собственной жизни.

– Охо-хо, – сказал он.

– Что там?

– Смотри, – в мерцающем свете факела я увидел, что Второй показывает вытянутой рукой на скалу. Я проследил взглядом за его пальцем.

– Копоть, – сказал я.

– Ага, копоть. Кто-то стоял тут, пока факел не оставил на стене след.

– Вольфганг говорил, что когда-то пещеры служили укрытием взбунтовавшимся крестьянам. Может, это еще их следы?

– А я знаю? – задумался он. – Нет, Мордимер, это – свежий.

– Поищем-ка еще чего-нибудь, – решил я.

И тогда услышал скрежет. Так, если бы кто-то неосторожно шагнул и тотчас попытался передвинуть ногу. Но звук донесся не спереди и не сзади – а сверху. Я вытянул факел, но, понятное дело, не увидел ничего. Мог ли кто-то притаиться на скальной полке, на чем-то вроде природного мелового балкона, и видеть нас, будто на ладони, поскольку мы сами себя освещали?

– Назад, близнец, – прошипел я. – Быстро!

Второму не было нужды повторять дважды. Крутнулся волчком, проскользнул мимо меня и побежал к выходу из пещеры.

Я двинулся следом так быстро, как сумел. Однако я уже говорил, что ни юрок, ни проворен настолько, как близнецы. Несмотря на то что я предусмотрительно отбросил факел, дабы не стать легкой целью, кто-то меня поймал. Я почувствовал сильный удар по ногам, веревка оплела икры – и я грянулся оземь.

Сразу после я услышал, как кто-то спрыгивает и бежит ко мне. Успел перекатиться на бок, но сперва что-то ударило в стену подле меня и сразу после – так же и мне в голову. И се был конец беспечной рекогносцировки Мордимера.

* * *

Уж не знаю отчего, но я представлял себе баронова сына молодым высоким человеком с черными волосами, пронзительными темными глазами, орлиным носом, высокими скулами и смуглой кожей. Его вид настолько явственно проступал у меня под веками, что я очень удивился, когда воображение столкнулось с реальностью. Ибо в действительности сын барона Хаустоффера был невысоким человеком с волосами цвета грязного льна, к тому же длинными – хотя и сильно прореженными. Лицо его было покрыто прыщами, а нос – в сине-красных прожилках. И было ему не двадцать, а как минимум пятьдесят лет. К тому же имел он внушительное брюхо и второй подбородок. Все это свидетельствовало о привычке к большому количеству нездоровой еды и крепких напитков.

– Папочкин инквизитор, – прохрипел он с довольной усмешкой. Зубы его были целы, но такие редкие, что между ними были заметны широкие щели.

Я вежливо кивнул – или, вернее, хотел кивнуть, поскольку был связан настолько крепко, что едва мог пошевелиться. Но, по крайней мере, слегка двигать шеей мне удавалось.

– Свет, – рявкнул он куда-то себе за спину, и я тотчас увидел его товарищей, несущих факел.

Только тогда я приметил внутри пещеры, вырезанной в скале, что-то вроде мелкого, но широкого бассейна. Стены и дно были покрыты коричневыми потеками. И я понял, откуда доносится запах старой крови, который чувствовал вот уже какое-то время. На краю бассейна стоял ковчежец высотой в локоть из черного камня и, казалось, пялился на меня глазками крупных рубинов. Темные потеки были заметны и на черном камне.

– А ты, значит, вампир, – сказал я. – Или, вернее, как вижу, пытаешься им стать.

Он потер нос кончиками пальцев и поглядел на меня с нездоровым интересом. И мне все казалось, что он прикидывает, сколько крови сумеет из меня нацедить. А возможно, причиной тому была лишь моя нездоровая фантазия, предлагавшая мне такие вот образы.

– Это верно, – согласился он и шагнул ко мне. – Как только, мой драгоценнейший инквизитор, я завершу ритуал, смогу сказать о себе: Ядущий мою плоть и пьющий мою кровь – имеет жизнь вечную[19], – он засмеялся и подмигнул.

– Святотатствуешь.

– Привык, – пренебрежительно махнул он рукой. – Итак, папашка приказал тебе меня убить, верно? И знаешь почему, милый мальчик?

Я давно уже не мальчик и никогда не старался быть милым – но понимал, что молодой барон привык говорить именно так. К тому же я знал, что в моей ситуации на такое лучше не обращать внимания.

– Господин Хаустоффер-младший наверняка желает принести меня в жертву, – сказал я вежливо.

– Конечно, желаю! Папаше пришлось некогда принести торжественную клятву, что ни он, ни его люди никоим образом не обидят меня или кого-то из моих людей. А папаша мой, хотя и таков уж, каков есть, но клятвы держит, – почти театрально вздохнул он. – Конечно, я и помыслить не мог, что он наймет инквизитора. Ха! Инквизитора! Папаша! – Его явно не просто удивляла, но забавляла вся эта ситуация. Меня, понятное дело, – куда меньше.

– Что ж, то, как оборачиваются дела, порой удивляет всех нас, – кивнул я.

– Это верно, – засмеялся он. – Особенно если мы проведем ритуал крови с тобой в главной роли!

– Господин Хаустоффер… – Я глубоко вздохнул, поскольку готовился к длинному разговору. – Уж можете мне поверить, что ритуал крови суть всего лишь выдумка. Я точно знаю, в чем там дело, – ведь его описал безумный чародей и еретик Максентий из Пелазии. И поверьте мне, кроме как напьетесь кровью и изгваздаетесь от макушки до пят, больше вы ничего не добьетесь…

– Ты читал Максентия? – внимательно взглянул он на меня.

– Инквизиторы должны ведать о еретических книгах, а также о темном искусстве столько, чтобы понимать, с чем имеют дело.

– Темное искусство, – он облизнул губы бледным языком, словно само это словосочетание доставляло ему радость. – Вот как вы это называете… А ведь се – врата истинного рая на земле, солнце, сияющее средь бездонной тьмы Христового мира. Надежда на жизнь вечную, на то, чтобы позабыть о страхе искупления, об ужасе перед совестью, перед огнями чистилища и ада. Не понимаешь этого, инквизитор? – посмотрел он на меня почти с жалостью.

– Со всем уважением, ваша милость, – сказал я. – Но этот ритуал попросту не действенен. Максентий все выдумал, и уж пусть ваша милость мне поверит: воображение у него было крайне богатым.

– Но я тебе не верю! – рявкнул он, яростно моргая водянистыми глазками.

– Я знаю, как должно быть на самом деле, – тихо сказал я ему. – Трактат Максентия мы специально фальсифицировали – и лишь некоторые из инквизиторов знают об истинном ходе ритуала и обучены тому, как должны звучать настоящие заклятия.

– Что-о? – Он подскочил ко мне и впился пальцами в мои плечи. – Ты не врешь? А?!

Барон склонился к моему лицу: изо рта его смердело гнилой кровью. Я выдерживал с трудом, но в любом случае не смог бы отвернуться.

– Именно, ваша милость, – ответил я. – Хочу выкупить свою жизнь.

– Хм-м… – Он всматривался мне в лицо, будто отыскивая фальшь. – Выкупить жизнь? Как знать, как знать…

Отпустил мое плечо и отступил на шаг.

– А может, мне и не нужно ничего покупать? – поганенько усмехнулся он. – Может, сам возьму, что захочу? Вот, скажем, как инквизиторы выдерживают прижигание раскаленным железом? А вырывание зубов или ногтей? А пробивание ядрышек раскаленным прутом? А?

– Не слишком хорошо, – рассмеялся я, и мой смех его изрядно удивил. Неужели он думал, что я начну вопить, плакать и молить о милости? – Но хотел бы заметить, ваша милость, что, затуманенный болью и зная о неминуемой смерти, инквизитор в состоянии сделать неотвратимую ошибку. Ошибку, которая может привести даже к смерти во время отправления ритуала.

– А если… – Он снова приблизился, и я снова почуял эту вонь гнилой крови. – Если прикажу сперва исполнить обряд кому-то из моей дворни, и лишь когда это удастся, соглашусь проделать все на себе?

– Это прекрасно, когда есть тот, кому доверяшь настолько, что знаешь: получи он силу и бессмертие вампира, не восстанет против тебя, – сказал я задумчиво.

Он закусил губу и, помолчав некоторое время, снова отступил.

– Я верю своим людям. Но рисковать, похоже, придется именно мне.

– Никакого риска, – заверил я его. – А если ритуал не удастся, тогда его попросту повторим. И пусть ваша милость простит меня, но, чтобы устроить все, как оно того требует, я не должен быть связанным…

– Я слышал, что инквизиторы – страшные люди, – сказал он понуро. – И опасно иметь их во врагах. Разве что они связаны и безоружны.

– Именно так о нас и говорят, – позволил я себе усмехнуться. – Ваша милость ведь не думает, что я обладаю некими сверхчеловеческими способностями? Если бы так было, то я не дал бы себя оглушить, связать и не должен был бы теперь молить о жизни.

– И не лез бы в наше укрытие самой трудной дорогой, – усмехнулся он в ответ. – А поискал бы более удобный вход с другой стороны скал.

Он смотрел на меня чрезвычайно долго, а у меня было время поразмыслить над собственной глупостью, точнее – над доверием к видению, явленному мне молитвой и приведшему к барону самой близкой, но не самой безопасной дорогой.

– Что ж… – Хаустоффер отчетливо раздумывал, шевеля пальцами, словно непрестанно пытаясь убедиться, что их и вправду десять. – Эрнест! – рявкнул наконец через плечо, и я понял, что решение принято. – Поставь-ка людей под стену полукругом, пусть приготовят арбалеты и следят за инквизитором.

– Слушаюсь! – Разбойник в кожаном, прохудившемся доспехе принялся расставлять вооруженных людей.

– Развяжите его, – приказал Хаустоффер, не сводя с меня взгляда и отступив на несколько шагов.

Кто-то сзади перерезал мои веревки. Я неторопливо выпрямил руки и принялся массировать запястья.

– Девицы будут нужны? – спросил с явным нетерпением в голосе младший Хаустоффер.

– А что, у господина барона найдется одна-другая под нож? – спросил я вежливо.

– А и найдется! – шлепнул он себя по ляжкам, явно довольный. – Селянки, но молодые и девственные.

– Прошу, приведите.

Тот отдал приказание, и через какой-то миг его люди приволокли к этому недоалтарю двух растрепанных молодых девиц. Девицы были настолько одурманены и напуганы, что не вырывались и не кричали. Только у одной по измазанному грязному лицу ручьем текли слезы. Девицы мне совершенно не были нужны, и я надеялся, что их не придется убивать. Но чем больше людей в пещере, тем лучше. Особенно когда начнется суматоха. И я по-прежнему надеялся, что не дойдет до крайних мер, которые угрожали бы и мне самому. Надеялся выбраться из ловушки с помощью ловкости и силы, не прибегая к помощи сверхъестественных сил.

– А серебряный серп у господина барона, полагаю, есть?

– Правильно полагаешь, – ответил он, и один из бойцов подал ему нечто в промасленной тряпке.

Хаустоффер осторожно развернул тряпку, и я увидел серебряный серп с деревянной отшлифованной рукоятью. Мне показалось: тупой до крайности, отчего резать им глотки было бы неприятным занятием как для резчика, так и для того, кому резали бы (хотя, разумеется, по разным причинам).

– А теперь мне нужна ваша кровь, барон, – сказал я вежливо и отметил, что Хаустоффер побледнел.

– Мо… моя? – простонал.

– Чтобы нарисовать охранительную пентаграмму, внутри которой ваша милость встанет. Для этого я должен использовать лишь вашу кровь.

– Ага, – сказал он и неохотно закатал рукав кафтана. – И сколько крови понадобится?

– Немного.

Пока мы (или, скорее, он, Хаустоффер, – поскольку не был он глуп настолько, чтобы дать мне в руки нож – и даже настолько, чтобы позволить мне приблизиться хотя бы на пять шагов) нацедили в глиняную миску достаточное количество крови, прошло немало времени.

Один из бойцов подал мне миску, а я нарисовал пальцем на камнях круг, в который вписал пятилучевую звезду. Между лучами звезды накорябал символы, которые могли сойти за магические иероглифы. Особенно нравился мне тот, который напоминал меч на четырех лапах.

– Господин барон соблаговолит встать внутри?

– Соблаговолит. Но ты – отойди-ка, – приказал он. – Еще, еще, – подгонял меня, пока я не уперся спиной в стену.

С сожалением должен признать, что четверо бойцов все время держали меня на прицеле. А Мордимер Маддердин, хоть и хорошо тренирован в рукопашной, но еще не освоил удивительного искусства танца между стрелами.

Хаустоффер встал в кровавом кругу.

– Ваша милость, – сказал я. – Прежде чем приступим к ритуалу, жертвоприношению девиц, купанию в крови и питию сего живительного напитка, прежде чем приступим к магическим заклинаниям, тебе придется отречься от Господа и Ангелов Его.

Когда я произнес эти слова, увидел легкое беспокойство среди бойцов барона.

– У Максентия ничего такого не было, – нахмурился Хаустоффер.

– Вот именно, – проговорил я со значением. – Как можно получить принадлежащую лишь Богу и Ангелам вечность, не отрекшись от них? Ведь это они сделали нас смертными…

– Я буду бессмертным? Наверняка?

– Всегда есть ограничения, ваша милость, – я намеревался все немного усложнить, поскольку так оно выглядело более правдоподобным. – Вас можно будет умертвить с помощью огня или пробив сердце колом. Также вы будете испытывать страх и отвращение при виде святых символов.

Он скривился.

– А летать?

– Как на орлиных крыльях.

– Превращаться в туман?

– Это потребует некоторой практики.

– А что с отражением в зеркале?

– Увы, – развел я руками. – Сегодня господин барон увидит свое отражение в последний раз.

Похоже, это его убедило.

– Что я должен говорить? – спросил он несколько неуверенно.

– Хорошо. Начнем. Я буду задавать господину барону вопросы, а ваша милость станет отвечать мне определенным образом, с бесконечной яростью, страстью и чувством.

– С яростью, страстью и чувством, – повторил он. – С бесконечной…

– От кого господин барон отрекается?

– Отрекаюсь, – начал он, – от Бога? – глянул на меня вопросительно, а я кивнул.

– И?

– Ангелов? – вопросил снова.

Я снова одобрительно кивнул. Велел:

– А теперь сильно и с чувством!

– Отрекаюсь от Бога и Ангелов Его! – рявкнул он, а несколько его людей нервно заоглядывались.

И все же арбалеты продолжали целиться прямо в меня, поэтому пришлось вести опасную игру дальше.

– Господин барон плюет на кого?

– Плюю на Бога и на Ангелов Его! – голос эхом разнесся по пещере. Барон аж усмехнулся.

– Проклинаете…

– Проклинаю Бога и Ангелов!

– Ибо кто суть содомитские крылатые выпердыши?

– Ибо Ангелы суть содомитские крылатые выпердыши, плюю на них и проклинаю их! – надсаживался Хаустоффер.

Люди говорят разные вещи. Богохульствуют, проклинают, ругают Бога. Но им чрезвычайно редко приходится делать это в присутствии того, у кого, как у меня, есть персональный Ангел-хранитель. И того, кто, как я, обладает определенной силой и связан со своим Ангелом странной мистической связью. И я считал, что богохульства притянут Ангела, который – как мне уже приходилось убеждаться – ненавидел, когда его обижали смертные. И может, лишь это и было в нем человеческим, поскольку мне всегда казалось, что мысли его движутся по неисповедимым путям, преисполненным яростью.

И Ангел явился. В грому, дымах и тьме, поскольку вихрь загасил факелы. И в абсолютной тишине, поскольку никто не сказал и слова, увидев в центре пещеры, аккурат в измазанной кровью чаше бассейна, сияющую фигуру. И лишь свет Ангела теперь разгонял тьму.

Мой Ангел стал, опираясь на меч, а его сияющие белые крылья распростерлись под самый потолок. Поглядывал по сторонам куда как хмуро.

– Мордимер, ты сукин сын, – сказал Ангел, я же услыхал в Его голосе нотку веселья.

Старался не глядеть Ему в глаза и склонился в низком, предельно низком поклоне.

– Мой господин, – проговорил я.

Он же повернулся неторопливо и сосредоточил взгляд на бароне, который продолжал стоять в кровавом кругу с раззявленным от удивления ртом. Я видел, как по лбу Хаустоффера катятся крупные капли.

– Итак, я содомитский крылатый выпердыш? – спросил Ангел тихо, я же, услыхав тот голос, почувствовал, как ледяной пот катится по моей спине. Пал на колени и склонился столь низко, что головой уткнулся в скалу. Но очень внимательно следил за всем происходящим.

Молодой Хаустоффер был не в состоянии ни сказать что-нибудь, ни даже пошелохнуться. Я не знал, парализовал ли его Ангел или же сия неподвижность была лишь обычным человеческим страхом.

– Крылья, – произнес Ангел громко.

И тогда Хаустоффер заверещал. От невероятной боли и невероятного ужаса. Он все еще не мог двинуться с места, но спина его взорвалась, и в фонтанах крови обнажился хребет. Из костей выросли огромные, темные, истекающие сукровицей крылья с белыми нитями мышц. Ангел повел рукою, и некая сила подхватила сие нечеловеческое уже тело и распростерла на стене. Из арбалетов в руках бойцов вылетели стрелы и прибили баронова сына к скале: по одной в каждое крыло, по одной в каждую ногу. Острия вошли в камень по самое оперение. Хаустоффер, повернутый лицом к скале, выл, будто желал выплюнуть с этим воем всю свою боль.

– Содомия! – снова громко произнес Ангел.

И я увидел, как лежавший на земле кусок скалы начинает помигивать, расплываться в воздухе и превращаться в нечто вроде огромного, с человеческую руку длиной, фаллоса. И когда сформировался окончательно, полетел с немалой скоростью и воткнулся прямо между ног Хаустоффера. Я мог бы закрыть глаза, но жалел, что не могу заткнуть уши.

– И кто теперь крылатый содомитский выпердыш? – спросил мой Ангел с глубоким удовлетворением в голосе, а глаза его засияли, будто солнце. – Бессмертие! – произнес он столь громко, что я услыхал, как осыпаются скалы.

Потом увидел лишь Его сияющую усмешку, после чего сделалось мне легко, а еще я почувствовал слабость и упал в пустоту. Когда же я очнулся, то лежал в траве, а Ангел сидел подле со сложенными крыльями. Что-то напевал, некую мелодию без слов. Камни под Ним кипели, однако, погруженный в задумчивость, он не обращал на это внимания.

Я встал, хотя голова моя все еще кружилась, а перед глазами вращались багряные круги.

– Мордимер. – Ангел поднялся и дотронулся пальцами до моего плеча, а я с трудом удержал крик, поскольку Его прикосновение выжгло мне рану аж до кости. – Не делай так больше.

Он убрал руку и тогда увидел, что плечо мое обуглилось. Он замер на мгновение, после чего снова приложил руку, но на сей раз я почувствовал лишь ледяное касание, и раны от ожогов закрылись – мгновенно и столь искусно, что и следа не осталось.

– Что чрезмерно – то вредит, Мордимер, – добавил Ангел.

– Молю о прощении, – шепнул я.

– Э-э, не моли, – махнул он ладонью. – По крайней мере, ты доставил мне минутку развлечения. Кто се был?

– Человек, желавший исполнить еретический ритуал и сделаться вампиром, мой господин.

– Вампиров не бывает, – рассмеялся Ангел. – Что за ерунда!

Я поднял взгляд и увидел, что теперь он приобрел вид худого мужчины в темной одежде и в шляпе с широкими полями. И лишь сияющие, будто сотканные из солнечного света волосы спускались Ему на самые плечи.

– Будь осторожен, Мордимер, – он шутливо погрозил пальцем. – Ибо даже бесконечное терпение и бесконечное милосердие Ангелов имеет свои пределы.

Договорил – и моментально исчез.

Миг еще там, где он стоял, сиял ослепительный свет, но и тот быстро расточился. Я вздохнул с облегчением, ибо оказалось, что снова у меня было больше везения, чем ума. И еще у меня осталось собственное, глубоко личное мнение по поводу терпения и милосердия. Особенно бесконечного терпения и бесконечного милосердия.

Под меловыми скалами и следа не было от моих товарищей – и я лишь надеялся, что они отправились в замок, дабы вернуться с подмогой, а не оплакать потерю своего предводителя и утопить печаль в вине. Хуже, что пропал также и мой конь, а это означало: придется добираться до замка Хаустоффера пешком.

Но я остался настолько рассудителен, что мысль попросить Ангела перенести меня поближе к замку даже не пришла мне в голову. Единственное, что я по отношению к Нему чувствовал, – благодарность, ведь он спас меня в переделке и посчитал мои интриги необходимыми, а то и забавными. Но я прекрасно отдавал себе отчет: следующая попытка спровоцировать Его закончится куда более плачевно.

* * *

Барон был удивлен, что я все еще жив. Особенно учитывая, что он совершенно не собирался посылать никакого спасательного отряда – чему, впрочем, трудно было бы удивляться. Раз уж нанятый инквизитор не справился с опасностью – то и бес с ним, с этим инквизитором!

– И как же вы справились? – он с интересом всматривался в меня.

– А, поубивал их всех, – ответил я, поскольку не собирался рассказывать о подробностях расправы над его сыном и о том, что тот благодаря всесильному пожеланию моего Ангела наконец получил столь вожделенное бессмертие.

Хаустоффер молчал довольно долго.

– Вижу, что инквизиторы – крепкие ребята, – сказал наконец.

– Наша легенда гласит, что Господь вылепил первого инквизитора по своему образу и подобию, – произнес я шутливо. – Но прошу сказать мне: зачем все это было? Ведь вы, господин барон, прекрасно знали, что ваш сын никакой не вампир.

– А мог им стать? – спросил он, не ответив на вопрос.

– Нет, господин барон. Такого ритуала не существует, вернее, существует, но описание его настолько же верно, как и описание получения философского камня или красной тинктуры.

– Мне пришлось тебя искушать, мастер, – произнес барон. – Но лишь необычность миссии и твое сомнение могли принести результат. Если бы я признался, что мой сын занимается темным искусством, уже через несколько недель здесь черно было бы от твоих конфратеров в этих их плащах. А так ты справился сам. Убил всех – и делу конец.

– Закон Инквизиториума требует, чтобы я написал подробный рапорт.

– Пиши, – сказал он снисходительно. – Но ты ведь не обманешь, коли напишешь, что лично, лишь с мизерной моей помощью, справился с проблемой. Полагаю, у инквизиторов не появится повод заинтересоваться моей скромной персоной, особенно учитывая, что я лично передал в ваши руки собственного сына.

– Это поступок, достойный невыразимого одобрения, – ответил я серьезно.

– И я так полагаю, – кивнул он. – Никогда не любил этого негодяя, но то, что он творил в последнее время, переходило всяческие границы. Я не слишком хорошо отношусь к селянам, но думаю, что овец надлежит стричь, а не резать. Как полагаете?

– Ваша милость будто читает мои мысли.

– Хорошо сказано, – усмехнулся барон. – Итак, перейдем к вопросу о награде за отлично выполненную работу. Напомни мне, о чем мы уговаривались?

Ха, милые мои, приближался момент истины, а ваш нижайший слуга вскоре должен был убедиться, только ли шутил его милость барон или и вправду хотел исполнить любое желание скромного инквизитора.

И тогда я неосмотрительно (а может, как раз осмотрительно) глянул в огромное зеркало, что висело на стене справа. Увидел в нем кресло с резной спинкой, алые портьеры, золоченые барельефы у потолка. Столик с хрустальными бокалами, графин, на четверть наполненный багровым вином. Да вот деталь: не увидел я в зеркальной поверхности самого господина барона. Еще раз оглядел комнату и снова посмотрел в зеркало. Ничего не изменилось. Господин барон там не отражался.

– И что же, инквизитор? – спросил он требовательно, когда молчание затянулось. – Каково твое желание?

– Работа на вашу милость была для меня чистой радостью, – ответил я вежливо и не заикаясь. – Единственное, чего желал бы, – это безопасно вернуться в Хез-хезрон, а ощущение выполненного дела и сознание милости и доверия, которыми ваша милость одарили меня, будут для меня достаточной наградой.

– Хорошо сказано, – заметил Хаустоффер и встал, а отражение в зеркале не изменилось.

Он поднял графин и бокал, но отражение все так же не менялось! Графин и бокал на нем все так же стояли на мраморном столике!

Я моргнул. Раз, потом снова. И лишь после долгого мгновения понял, сколь я наивен. Теперь я мог только кусать себе локти из-за того, что поверил собственным ошибочным предположениям, а не тренированному за годы расследований разуму. Раз уж я знал, что вампиров не существует, фальшивая картина не должна была меня убедить в обратном. Ибо это была именно картина, а не зеркало. Картина, с непривычной тщательностью передающая все подробности комнаты. Нужно признать: у господина барона было своеобразное чувство юмора, свидетельствовавшее об избытке воображения и усталости от жизни. Однако же, выходит, он унизил меня и сберег свои деньги. Я же получил от него ценный урок.

Я глубоко поклонился.

– Прощаюсь с господином бароном и остаюсь вашим нижайшим слугою.

– Прощайте, господин Маддердин, – сказал он. – Может, когда-нибудь еще встретимся и у меня тогда будет для вас другое задание?

– Уж не знаю, позволят ли мои скромные умения справиться с вашим заданием, – молвил я, отступая.

Он остановил меня жестом.

– Не хотел бы, чтобы вы остались лишь с моей благодарностью и с собственным удовлетворением, – тонко усмехнулся он и подошел ко мне. – Прошу, – сунул руку за пазуху и подал мне большой тяжелый кошель из телячьей кожи, вышитой золотом. – Сохраните обо мне добрую память.

– Благодарю, господин барон. – Я поклонился снова.

Не скрою, Хаустоффер вызвал мое уважение, и это уважение возросло еще сильнее, когда – уже за порогом – я заглянул в кошель и увидел, что он наполнен золотыми дублонами.

* * *

До перекрестка нас проводил Кнотт. Был он слегка пьян, а его холодные голубые глаза на этот раз смотрели доброжелательно.

– А все же вы были правы, – засмеялся он. – Вампиров не бывает. Внешность обманчива, верно?

– Признаюсь, что уловка, которую приготовил господин барон, была весьма убедительна, – ответил я. – Я же остался доволен, поскольку подтвердилось мое предположение.

– Ага-а, – пробормотал он. – Колдун – обычное дело, но вампир – это было бы что-то, верно? Жалеете?

Я на миг задумался над таким вопросом.

– В мире хватает чудовищ, чтобы я горел желанием узнать, описать и победить еще одно. Но с другой стороны…

– Страсть первооткрывателя, да? – усмехнулся он, а я лишь пожал плечами.

– Вполне возможно. Новый вызов, новые вопросы, поиск ответа… Это, если не считать того, что я должен оберегать врата нашей святой веры, суть моя профессия и мое призвание.

– Ха! Вопросы! Вы не думали, господин Маддердин, что, когда задаешь вопросы, главная опасность – возможность получить ответ?

– Господин Кнотт, – рассмеялся я. – Об этом я думаю всегда. Впрочем, в обществе барона времени, чтобы задавать разнообразные вопросы, у вас, наверное, вдосталь.

– Мы все служим его милости только пару лет, но вы правы, господин Маддердин: что там ни говори, а странный он человек.

Прощаясь, мы обменялись крепким рукопожатием, и распорядитель кивнул моим людям. Мы не торопясь, шагом, поехали в направлении ближайшего городка, чтобы заночевать в приличной гостинице и не останавливаться в трактире, где хромой хозяин подает препаскудное пиво и такую же еду.

Я рассказал парням, сколько мы заработали, и они просияли, поскольку столь выгодного дельца не было у нас давно. Конечно, сильней прочих был доволен Второй, которому причиталась двойная доля.

– Ну что, в Хез? – спросил Курнос с горящим взором.

– Да – к шулерам, курвам и пиву, чтобы ты мог побыстрее все спустить.

– А то! – сказал он мечтательно, а я вздохнул.

Не то чтобы я сам был лучше. Зная свои привычки, мог сказать, что тех золотых дублонов не хватит надолго: когда кошель у вашего нижайшего слуги был полон, тот не жалел денежек на красивых девок, дорогие вина да роскошные пиры в кругу приятелей.

Хорошо еще, что я не имел права играть, ибо запрет на азартные игры – один из капризов моего Ангела-Хранителя. Тот не желал облегчать мне жизнь, хотя я почти всегда выигрывал и мог разоблачить любого шулера. Именно поэтому мои развлечения в карты да кости сводились к невинным забавам с Курносом и близнецами, где ставки были не больше мельчайшего медяка. Так что играли мы просто ради развлечения. Хотя истинным удовольствием было не выигрывать, а наблюдать за яростью товарищей: те доходили до безумия, не в силах ничего поделать с моим нескончаемым везением. А ведь до последнего надеялись, что в следующий раз у меня выиграют. Ха, как гласит старая пословица: «Не за то батька сына бил, что играл, а за то, что отыгрывался».

– А ведь мы-то – снова живы, – вздохнул Первый.

– Компания Мордимера типа не безопасная, но того стоит, – заметил Второй.

Курнос лишь ухмыльнулся собственным мыслям, и я был уверен, что в них он уже в Хезе.

– Живым, правда, лучше быть, чем мертвым, – Первый с удовлетворением поделился с нами жемчугами своих раздумий.

– «А мне осталось под травою ложе, где труп холодный черви гложут», – запел Второй, перевирая слова и мелодию.

«Ах, Мордимер, – подумал я с жалостью, – бедный-бедный Мордимер».

И внезапно натянул вожжи скакуна.

– Труп? – почти закричал. – Труп?!

– Ты че? Сдурел? – глянул на меня Первый.

Но я уже поворачивал к замку.

– Ждите меня в корчме! – крикнул через плечо и дал коню шенкелей.

Знал, что действую необдуманно. Что должен бы два, а то и десять раз подумать, прежде чем просить, чтобы Хаустоффер меня принял. Но знал я и то, что должен выяснить, как случилось, что трупы слуг оказались обескровлены, если уж сын барона не был вампиром? Кто и зачем убил троих людей столь странным способом, если молодой Хаустоффер собирался перерезать горла жертв серебряным серпом – ведь это, несомненно, оставило бы совершенно другие следы?

Я должен был задать свои вопросы, хотя и не был уверен, что ответы мне понравятся.

Эпилог

– Вернулся, – сказал он задумчиво и поерзал на подушках. – Не будешь ли столь любезен, чтобы налить мне вина?

– Конечно, – ответил я и подал ему серебряный кубок.

– И зачем вы вернулись, инквизитор?

– Чтобы узнать. Чтобы узнать, что произошло со слугами. Каким образом из них выцедили всю кровь с такой необычной тщательностью, не оставив почти никаких следов на теле.

– Чтобы узнать, – повторил он. Отпил глоток и отставил кубок на стол. –  Знание совершенно неважно само по себе, Мордимер, – барон был неподвижен, а его белые руки лежали на пледе, будто крылья старой мертвой птицы. На этот раз он снял перстни с пальцев. – Бывает хорошее знание и плохое знание. Да тебе это и самому прекрасно известно. Как инквизитору. Но ты жаждешь узнать независимо от того, куда это тебя приведет. – Он вглядывался в меня внимательно, но во взгляде его я прочитал нечто вроде понимания. – Точно хочешь знать?

– Точно, – ответил я тихо.

– Ну ладно. Раз так. Смотри. – Неожиданно быстро он встал с кровати и снял со стены распятие. – Боюсь ли я святых символов? Жжет ли крест мое тело, ранит ли меня до кости?

Он снова повесил крест и усмехнулся. Конечно, мне могло померещиться, но его клыки вроде были больше, чем у нормального человека. «Ох, бедный Мордимер, – подумал я. – И ты поддаешься этому безумию».

– Завтра на рассвете я мог бы пойти вместе с тобой на прогулку, хотя признаюсь, что ночь нравится мне больше дня. Я могу принять участие в святой мессе, окропить тело святой водой, и она не обожжет меня и не превратит в пар. А, да, ежедневно я смотрюсь в зеркало, чтобы проверить, хорошо ли мой брадобрей выполняет свою работу, – и вижу там собственное отражение, а не пустоту.

– Несомненно, это избавляет господина барона от множества хлопот, – заметил я вежливо.

– Не смогу превратиться в волка или нетопыря, не распадусь туманом или дымом, чтобы выбраться из-за закрытых дверей. Нет нужды приглашать меня войти, чтобы я получил на это право. Моя кровать – просто кровать, а не гроб, набитый землей с родного кладбища. Ем и пью, хотя признаюсь, что в старости мне не слишком нужно ни то ни другое. Ах да, могу даже плодить детей – взять, например, моего несчастного сына. Так тот ли я, кого люди зовут вампиром?

– Конечно, нет, господин барон, – ответил я, поскольку он явно ждал ответа.

– Конечно, да! – крикнул он и моментально оказался передо мной.

Я не успел ничего сделать. Отступить на шаг, заслониться или оттолкнуть его. Почувствовал некую странную слабость, а все мое тело охватил паралич. Мог лишь стоять и смотреть в его глаза, а те делались все ближе и ближе – и бурлила в них мрачная пустота. Верхняя губа барона приподнялась, и я увидел длинные, сияющие белизной, игольчато острые зубы.

– Я – именно он, – прошипел барон. – Уже сотни, сотни лет. Боготворю кровь и тот миг, когда она, теплая, пульсирующая жизнью и столь соблазнительно пахнущая, стекает в мое горло.

Единственное, на что я был способен, – молиться. Конечно, мысленно, ибо не мог шевельнуть губами и не ощущал языка. Как загипнотизированный, всматривался я в клыки барона у моего лица. Длина их была едва ли не с половину указательного пальца, и отчего-то я не сомневался, что остротою они не уступают бритве.

– Это она дает мне силу, чтобы жить, жить и жить. Императоры и папы умирают, а я продолжаю жить! – Он отпустил меня и отодвинулся на несколько шагов. Клыки его спрятались под верхней губой, словно по взмаху волшебной палочки. – И мне ужасно скучно, – сказал он спокойно. – Мир такой… банальный, мой дорогой инквизитор, если имеешь возможность наблюдать за ним сотни лет.

Паралич отступил. Я сглотнул. С трудом; мое горло и мой язык, казалось, были суше стружки.

– И скрываться сотни лет.

– Да-а, – покивал он. – Скрываться от человеческой зависти, непонимания, гнева… Быть вынужденным уничтожить собственного сына, который отгадал мою тайну и не хотел поверить, что не существует темного дара… Ведь так пишут знатоки темы, Мордимер? Темный дар? Темный поцелуй? Ха, если бы удалось кому-то передать бессмертие! Может, я захотел бы разделить с кем-то это проклятие или это благословение. Но не удастся. Я – вампир. Да. Я – вампир, – повторил он. – Но не могу передать моих умений и навыков никому. Даже сыну, который столь сильно хотел быть мною. Даже жене, которую я хотел бы сберечь от старости и смерти, хотя единственное, что я смог ей даровать, – безумие.

Он снова сел на постель, столь плавным и змеиным движением, словно был умелым циркачом, а не старым, жалующимся на дряхлость человеком.

– И зачем господин барон говорит обо всем этом мне? Чего ваша милость от меня ждет?

– Не знаю, – сказал он искренне. – Возможно, хотел – на миг – чтобы ты меня убил? Но несмотря на всю бесцельность моей жизни, я держусь за нее руками и ногами. Настолько сильно, насколько могу. Может, я хотел исповедаться, Мордимер? Поделиться несчастьем с ближним?

– Как это случилось? – спросил я глухо. – Как это началось?

– И вспомнил Петр слово, сказанное ему Иисусом: прежде нежели пропоет петух, трижды отречешься от Меня. И вышед вон, плакал горько[20], – ответил он библейской цитатой.

– Ваша милость хочет сказать, что вы – апостол Петр? – спросил я после долгого молчания.

Он рассмеялся.

– Жаль, что нет, верно? Но люблю представлять, что все могло быть именно так. Что я был кем-то важным для мира, а мое проклятие или мое благословение – как ни назови – имело рациональную причину. Но – ничего подобного, Мордимер. Я просто существую. Я не совершил ни страшных грехов – тех, которые следовало бы искупить, – ни чудесных поступков, за которые меня могли бы благословить.

Я глядел на него, не зная, что и думать. Рациональная, трезвая часть моего разума сражалась с тем, что я видел собственными глазами. Мог ли Хаустоффер заморочить меня ловкими колдовскими штучками? Однако я не знал заклинаний, которые за столь короткое время парализовывали бы человека, обученного наподобие меня. И потом, его зубы… Уж поверьте мне, они поддельными не были.

– Тем не менее факт: я был там, когда Иисус всходил на Голгофу с крестом на израненных плечах. И был там, когда Его распинали, и слышал, как кричал, когда гвозди входили в податливую плоть. Я не делал ничего плохого. Я, в отличие от других, не проклинал и не смеялся над Ним. Не бросал камни. Пришел с корзиной, которую приготовила мне жена, ел фиги и пил кислое вино из баклаги… – Он надолго замолчал. – До сих пор помню его вкус…

– А Сошествие? – спросил я шепотом.

– На вершине стояли три распятия, – говорил он, всматриваясь куда-то за моей спиной. – Солнце Палестины пекло. Было сухо и горячо. Уставший от длинного пути, опьяненный вином, которое пил на жаре… я прилег и уснул…

– Уснул?! Напился, уснул и проспал Сошествие Господа нашего?!

– Когда проснулся, была уже ночь, а на черном небе видел лишь отсвет от горящего Иерусалима, – сказал он, не обращая на меня внимания. – Я возвращался меж трупов, что лежали по обе стороны дороги. Чем ближе подходил к городу, тем больше их было. И кровь в тот день текла по улицам, – процитировал он Писание. – Я же в ту ночь впервые почувствовал безумное желание, растущий в горле красный клекот, неутолимую жажду, требующую выпить вместе со сладкой кровью жизнь и душу. Да, это безумие, над которым я порой не властен. – Он замолчал на миг. – Потом нашел это на своей руке. – Подтянул рукав рубахи, обнажая кожу.

На плече у него была черная татуировка в виде змеи и летящего над ее головой голубя.

– Вот, Я посылаю вас, как овец среди волков. Итак, будьте мудры, как змии, и просты, как голуби, – сказал я. – Именно поэтому ваша милость выбрал этот герб…

Он отряхнулся от воспоминаний и повернулся ко мне.

– Я должен убить тебя, инквизитор, однако дам тебе шанс. Пусть судьба решит, как нам следует поступить.

Я не слишком-то верил в судьбу – как он, например, – да и, кроме того, не его жизнь должна сделаться ставкой в игре. Но, как вы наверняка понимаете, выбора у меня не было.

– И что господин барон предлагает? – спросил я.

– Кости, – он сунул руку за пазуху и положил на стол три кубика.

Все три были сделаны из тяжелого черного дерева и размечены золочеными цифрами от одного до шести. Я взял их в руку и ощутил, что – стары, чрезвычайно стары. Но никакой магии в них не было, и не были они костями мошенника. И еще я надеялся, что мой Ангел-хранитель простит мне эту игру, хотя ставка в ней, несомненно, была высока.

– Позволишь мне кинуть первым? – спросил он.

Я подал ему кости, а он бросил их на стол, не глядя.

– Десять, – сказал я.

– Не самый плохой ход. – Он взял кости со стола и протянул мне на ладони.

Я усмехнулся собственным мыслям и бросил.

– Три, – сказал он, даже не глядя.

– Увы, нет, господин барон, – ответил я вежливо. – Восемнадцать.

Он дернулся, будто от укола кинжалом, и глянул на три кости. Каждая лежала вверх гранью с шестеркой на пузатом брюшке.

– Невозможно! – рявкнул он.

– Ха, – ответил я. – Вера творит чудеса.

Он глядел на меня, а его верхняя губа опасно подрагивала. Интересно, убьет ли он меня, несмотря на заключенный договор? Ведь это ему ничего бы не стоило. И не гласит ли старая пословица: «Не спорь с сильнейшим, поскольку, лишь проиграв, спасешь свою жизнь»? Но если ставкой была собственная жизнь, то проблема оказывалась посложней.

– Эти кости фальшивые, – прошипел он. – Ты подменил комплект собственным. Должна была выпасть тройка.

Он был настолько раздражен, что я решил не выражать моего, несомненно, критического мнения относительно мошенничества во время серьезной игры. Хаустоффер схватил кости и принялся кидать их. Раз за разом. Пять, десять, пятнадцать. И постоянно выпадали три единицы на слегка выпуклой стороне.

– Кидай еще! – рявкнул он.

– Изменение правил во время игры? – спросил я. – Как волнующе…

Я взял кости и небрежно кинул. Восемнадцать. Хаустоффер глубоко вздохнул и осел на постель.

– Невозможно. Как ты это сделал? – поднял он на меня взгляд.

Я развел руками:

– Даже если бы хотел, не смог бы ответить на сей вопрос. Могу лишь поведать вашей милости, что знаю и о более странных случаях. Я слыхал о человеке, которому дали фальшивую монету с двумя реверсами. Но когда он ее подбросил, та выпала аверсом.

– Издеваешься!

– Не осмелился бы, господин барон, – ответил я серьезно. – Лишь полагаю, что мир полон вопросов, на которые мы не в силах найти ответы.

– Вопросов… – повторил он, а лицо его словно смягчилось. – Что ж, – произнес после долгого молчания. – Придется придерживаться условий договора, особенно если я сам на нем настаивал…

Не скрываю, что вздохнул я с облегчением. Но лишь мысленно, ибо те слова еще ни о чем не говорили. По-настоящему в безопасности я почувствую себя, только оказавшись далеко от замка господина барона.

– Маддердин, одарю тебя доверием, а если исполнишь мое поручение, то награда превысит самые смелые твои ожидания…

Я не стал иронично, смешливо или издевательски усмехаться, но лишь потому, что собственную жизнь ценил сильнее, чем миг сомнительного удовлетворения. Ибо не имел ни малейшего сомнения, что барон сумеет стереть усмешку с моего лица быстро и болезненно.

– Во-первых, я не думаю, что ты должен хоть кому-то говорить о нашем маленьком секрете. Я уверен, это не закончится для тебя добром. – Он замолчал на миг. – Не подумай плохого, Маддердин, я тебе не угрожаю. – И пояснил: – Ибо что противопоставил бы, если б сюда съехалась целая армия твоих конфратеров? Но мне кажется, что твой рассказ мог бы не понравиться многим людям…

Мне тоже так казалось, поэтому я даже не стал отрицать.

– Во-вторых, хочу, чтобы ты выяснил, что я и кто я. Чтобы ты сказал мне, проклятие это или благословение, силой которого я не могу воспользоваться. Зачем мне дарована вечная жизнь? Почему меня нельзя ранить железом? Почему могу подчинять волю другого человека? Кто я, Мордимер? – спросил он с отчаянием. – Найди для меня ответ.

Я взглянул на него: сидевшего на постели с горящими глазами и с тоской на лице. По чему он тосковал? По ответу? По пониманию? По тому, чтобы стать таким же человеком, как и остальные? Я не знал. Не знал также, почему мой Ангел сказал, что вампиров не существует. Отчего врал? Или… может, не знал? А может, границы между правдой, ложью и незнанием были настолько размыты, что Он не мог или не хотел их различать? Но разве существует что-либо, чего Ангелы не знают?

Я медленно кивнул.

– Сделаю, как ваша милость желает, – ответил, зная, что поиски ответа могут завести меня туда, где я ни за что не хотел бы оказаться.

Жар сердца

Ибо многие поступают, как враги Христа. Их конец – погибель[21].

Св. Павел. Послание к Филиппийцам

Мне не следовало пересекать границу Виттингена. Как минимум по двум причинам.

Во-первых, на тракте, что вел в город, было исключительно мало людей, и уже одно это должно было меня насторожить. Во-вторых, я заметил, что стража у ворот особенно тщательно проверяет уезжающих, а не, как обычно, въезжающих. Но ваш нижайший слуга провел несколько тяжелых ночей под дождем, в грязи и холоде, поэтому мечтал о сносной комнате (и, если возможно, лишь в скромном обществе клопов и вшей), горячей купели, сытном ужине да кувшине-другом горячего вина с пряностями. Сии мечтания – несомненно, соблазнительные – настолько смутили мой разум, что когда я заметил, что городской стражей руководит не офицер, а человек в черном плаще и в кафтане с вышитым на нем сломанным серебряным распятием, – было поздно. Инквизитор. Ха!

Ну а потом уже стало слишком поздно.

– Мордимер Маддердин! – крикнул инквизитор почти с радостью. – Впустить его, живо!

Подбежал ко мне и протянул руку, когда я соскочил с седла:

– Мордимер, как я рад, что ты здесь. Мы ждали тебя, как спасителя.

Из-под широкой шляпы глядело лицо, которое я не сразу и узнал. У меня нет невероятного таланта Курноса годами помнить лица, разговоры или содержание документов. Но через миг лицо наложилось на фамилию. Это был некто Андреас Кеппель, младше меня на три года. Я помнил его со времен обучения в Академии, но смутно.

– Проведу тебя на постой, – сказал он, радостно пожимая и встряхивая мою руку. Для инквизитора – необычно эмоциональное приветствие. – Мы приготовили лучшую комнату в этом городке. С тобой всего трое? – глянул он на близнецов и Курноса. – Я думал, приведешь больший отряд.

Курнос и близнецы спешились и посматривали на Кеппеля со все возрастающим удивлением. Не стану скрывать, и я мало что понимал.

Мы отошли в сторону, чтобы не мешать движению.

– Андреас, – прервал я его тираду относительно удобств подготовленной для меня комнаты. – Что тут происходит?

– Ох, Мордимер, поговорим позже. Мечом Господним клянусь, все очень скверно. Ты ведь читал наше письмо – так вот, все куда хуже, чем было, когда его писали. Уж не ведаю, как ты со всем справишься, но знай, что мы…

– Андреас, – сказал я чуть резче. – Что вы здесь делаете? Кого ждете? Потому что наверняка – не меня. Я попал в Виттинген лишь из-за дурацкой случайности.

Он с минуту глядел на меня в молчании, потом заморгал.

– Тиш-ше, – прошипел и почесал в задумчивости верхнюю губу. – Тебя не епископ прислал? – спросил с недоверием в голосе.

– Нет.

– И ты здесь не для того, чтобы принять командование?

– Нет.

– Знаешь, что происходит в Виттингене?

– Может, это тебя удивит, но ответ все тот же: нет.

– Ну ладно, – бесцветным голосом сказал Андреас. – И что ты здесь делаешь?

– Мимо еду. Хотел переночевать, что-нибудь съесть, выпить. И поехать дальше.

– Ну так не поедешь, – он поднял на меня глаза. Лицо его было очень печальным. – Так или иначе, я найду тебе квартиру для постоя и все поясню.

Курнос тоскливо глянул в сторону ворот. Что-то он почуял, и я понял: Курнос предпочел бы как можно скорее покинуть Виттинген. Не стану скрывать, такая мысль посетила и меня. Теоретически никто не имел права задержать представителя Святого Официума без крайне важных на то причин, но…

Буду искренним. Надо мной взяло верх грешное любопытство, особенно учитывая, что краем глаза я заметил трех инквизиторов: те перли улицей на каурых лошадях, разбрызгивая во все стороны коричнево-желтую жижу. А за ними – отряд солдат с гизармами. А кроме того, на улицах Виттингена, как мне казалось, было непривычно пусто, если принять во внимание время суток. Видите ли, милые мои, встретить инквизитора в служебном одеянии – такое случается нечасто. Даже в Хез-хезроне, где расположена главная управа Святого Официума, прохожие не встречают на каждом шагу людей в черных плащах с серебряными распятиями. Мы люди тихие и смиренные сердцем и желали бы стоять на обочине, созерцая мир из тени. Нет в нас – в большинстве из нас – гордыни, самолюбия или дерзости, а только жажда преданно служить Господу. Служебное одеяние возлагаем на себя, лишь когда этого требуют закон или обстоятельства.

И тем не менее в первые же минуты моего пребывания в Виттенгене я увидел четверых инквизиторов в полном облачении. Если быть откровенным, то я не ожидал от города ничего хорошего.

– Веди, – решился, обращаясь к Андреасу.

* * *

– У нас здесь дело о колдовстве, Мордимер. О договоре с дьяволом, о шабашах, об убийствах детей и вытапливании из них жира, о вызове демонов и связи с Сатаной в образе козла… – махнул он рукой. – И о чем только еще захочешь. Мещане, юристы, двое священников, трое дворян. Всем вынесено обвинение. И это лишь начало.

– Ноймаркт, – сказал я через миг.

– Да, Мордимер, – вздохнул он. – Здесь у нас второй Ноймаркт. И знаешь, кто всем заправляет?

Я лишь приподнял брови.

– Его милость каноник Пьетро Тинталлеро. – Андреас сплюнул на пол. Растер плевок. – У него письма из Апостольской Столицы. Теперь – руководит, ведет следствие, допрашивает. И смеет нам приказывать, – сказал он спокойным тоном, но я видел, что почти кипит от злости. – Даже ты не сумеешь покинуть город без его разрешения.

– Случай всегда мог бы представиться, – тихонько пробормотал Курнос, но я видел, как блеснули его глаза.

– Держи своих псов на поводке, Мордимер! – рявкнул в ответ Андреас, не обращая внимания на разъяренный взгляд Курноса. – Это ведь не ссора в трактире…

Я, успокаивая, положил руку ему на плечо.

– Вы отправили сообщение в Хез, – не спросил, но произнес утвердительно. – И думали, что Его Преосвященство послал именно меня, чтобы я принял следствие.

– Верно. Но, выходит, придется еще подождать.

– Кто из наших – старший по рангу?

– Вероятно, тебя это позабавит, но – я.

«Ого, – подумалось мне, – дело и вправду должно быть серьезным, если ты с таким отчаянием жаждешь лишиться старшинства. С другой стороны, лучше иметь главным Мордимера Маддердина, коллегу по Академии, чем безумного каноника Тинталлеро».

Удивляетесь, отчего я зову каноника безумным? Потому, что уже слышал о его деяниях на ниве преследования ересей и колдовства.

– Пьетро Тинталлеро, Курнос, – сказал я, чтобы лучше припомнить.

Мой товарищ прищурился и что-то зашептал про себя.

– Ноймаркт, – наконец произнес вслух. – Двести восемнадцать осужденных, двести семнадцать сожжено, один оправдан.

– Дальше, – приказал я.

– Сан-Пауло. Сто семьдесят три осужденных, сто три сожжены, шестьдесят девять в порядке исключительной милости повешены, один – пожизненно помещен в монастырь. Четверо оправданы.

– Аж столько? – покачал головой Кеппель, и я догадался, что имеет в виду обвиненных, а не оправданных.

– Полниц. Девяносто…

– Хватит, – прервал я его и поглядел на Кеппеля. – Теперь ты видишь, с чем имеем дело, Андреас.

– Я это вижу уже две недели. Думал, этот ублюдок давно гниет в Замке Ангелов[22].

Насколько я помнил, каноник и предстал пред Святым Престолом по обвинению, ибо наступил на мозоли слишком многим. Обвиненные обычно ожидали суда в одной из келий Замка Ангелов, а поскольку у Святого Отца не было времени, чтобы вести процесс (я слышал, он и не слишком к этому стремился, предпочитая охоту в обществе молодых дворян), – случалось, заключенные не видели больше ничего, кроме стен собственной камеры. Но, похоже, каноник дождался суда – и ему не только удалось избежать наказания, но и получить очередное поручение.

– Мне очень жаль, Мордимер, но тебе придется доложиться ему и спросить про распоряжения…

– Доложиться? – повторил я с нажимом. – Мне? Лицензированному инквизитору Его Преосвященства епископа Хез-хезрона следует докладываться какому-то паршивому попику? Я тебя правильно расслышал?

– Мне жаль, – опустил он взгляд. – Ну а пока я покажу тебе комнату. – Он глянул на близнецов и Курноса. – Для твоих людей тоже найду какой-нибудь угол.

Мы вели коней, с каждым шагом по щиколотки погружаясь в густую, хлюпающую под ногами грязь. В Виттингене не было канализации, нечистоты выплескивали прямо на улицы, отчего вокруг стоял смрад, терзавший мое обоняние. И крайне раздражающим оставалось то, что, кроме меня, никто, казалось, не обращал на это внимания.

Я отскочил, когда из-за поворота вылетел всадник, обдал нас фонтаном грязи, едва не затоптал двух торговцев и исчез в конце улицы. Я отер лицо.

– Меч Господень… Почти начинаю тосковать по ночлегу в лесу.

Наконец мы добрались до притаившейся за церковью корчмы. Был это одноэтажный, но обширный дом из красного кирпича, крытый слегка позеленевшей медной жестью. На вывеске корчмы был нарисован огромный медведь, несший в лапах светловолосую женщину. Надпись гласила: «Под Госпожой и Медведем». Я усмехнулся.

К нам тотчас подбежали двое пареньков-конюших, и я велел Курносу идти с ними: проследить, чтобы животные были пристроены, получили свежую воду, овес, и чтобы их хорошенько почистили. Я знал: под его взглядом конюшие станут трудиться так, будто заняты собственными лошадьми. Ибо не много я встречал людей, которым хотелось вызвать гнев или просто недовольство Курноса.

Несколькими молитвами позже[23] мы с Андреасом уже сидели в небольшом алькове, укрытом за бурой портьерой. Мы строго-настрого велели корчмарю следить, чтобы никто не мешал нашей беседе. А поскольку Кеппель был в служебном одеянии, мы знали, что хозяин корчмы будет охранять наш альков строже, чем спальню жены. В конце концов, в Виттингене сейчас было опасно огорчать инквизиторов.

Обедать мы оба не желали, так что на столе перед нами оказались несколько бутылок вина и огромная миска с фруктами, вафлями да пряниками. Прежде чем разлить вино по кубкам, я внимательно осмотрел посуду и отскреб прилипшие к стенке останки таракана. Вздохнул и щелчком отправил их на пол, после чего наполнил кубки. Чокнулись.

– За что выпьем? – спросил Андреас.

– За солидарность, – ответил я серьезно.

– О, да. За солидарность.

Выпили до дна. Я, правда, предпочитаю более выдержанные вина, но и у этого был милейший привкус корений. Я взял из миски пряник в форме священника с епископским посохом и откусил ему голову. Андреас рассмеялся.

– Биарритц, – сказал я с набитым ртом. – Если желаешь отведать самых лучших пряников, следует ехать в Биарритц. Эти, местные, им и в закваску не годятся.

Он задумался:

– Слыхивал я о некоем следствии в Биарритце. Погоди-погоди, не было ли у тебя чего-то…

– Было, было, – оборвал его я. – Только вот все рассосалось. Троих сожгли, несколько десятков допросили, нескольких лишили имущества, чуть-чуть церковных покаяний, пара недель прощеных месс и процессий, – пожал я плечами. – Ничего особенного. Но колдунья была настоящей.

– Зато здесь – что-то особенное, – теперь Андреас наполнил наши кубки. – И обещает стать еще более интересным. Вообще же, – он перешел на шепот, – если найдешь в Виттингене колдунью, неделю будешь столоваться за мой счет в лучшем трактире.

– Начни сначала, прошу.

– Ладно. – Он потер пальцем кончик носа. – Но давай сперва выпьем, – поднял кубок. – За что на этот раз?

– За справедливость?

– Прекрасный тост, – поддержал Андреас, и мы ударили кубками.

Выпили до дна, и Кеппель сразу же наполнил кубки до краев.

– Ого, волшебная чаша, – пошутил я. – Наполняется раньше, чем успеваю об этом подумать.

– Монашки, – постучал он костяшками о стол. – Думаю: начать с той мещанки или с монашек?.. Ну, давай с монашек. Ладно. Значит, дело было так. В монастырь ипполитанок[24] хаживал этакий попик-исповедник. Ну и, как положено попику-исповеднику, трахал нескольких славных сестриц.

– День за днем, – пробормотал я.

– Верно. Но одна из девочек пожаловалась аббатисе, та – настоятелю исповедника, и все в конце концов дошло до местного епископа…

– Обозлилась за то, что приласкал ее или что не приласкал?

– У попика были специфические вкусы, – усмехнулся Кеппель. – Более подходящие для общения с молодыми мальчиками…

– Ах, вот оно как.

– Да, так-то вот. Впрочем, чему удивляться, ему есть на кого равняться. В конце концов, мы оба знаем, кто обожает охотиться с молодыми дворянчиками, а после – нежно париться с ними в баньке…

Была это очевидная аллюзия на всем известную слабость Святого Отца, при дворе которого карьеру делали именно на охоте и в бане, а не в церкви или за рабочим столом. Но я решил сделать вид, что не расслышал этого замечания.

– А кроме того, у монашки начались видения и приступы бешенства, – продолжил Кеппель. – Кричала, что была осквернена Сатаной, который явился в образе мужчины… – рассмеялся он. – Как будто Сатане нужно прибегать к подобному коварству, а, Мордимер?

Я неопределенно мотнул головой.

– Но все так бы и закончилось, если бы не одна мещанка. Прости, не упомню имени, но она – жена известного здесь красильщика. Фортуна распорядилась так, чтобы исповедовал ее тот самый попик, и она обвинила его в том, будто овладел ею во имя Сатаны, подговаривал к грешным делишкам и к отречению от Господа.

– О, – сказал я. – Это уже кое-что.

– Начали следствие. Взялись за него местные инквизиторы, ты еще встретишься с ними, вежливые ребята. Ты ведь знаешь, Мордимер, бабские безумия, зависть, интриги, всякая там хрень, коротко говоря. Вожжей им – и делу конец. Священника в монастырскую тюрьму – ну или сожгли бы, в худшем случае. И все закончилось бы. Но…

– Появился его милость каноник.

– Верно! – Кеппель поднял кубок. – За что теперь?

– За закон?

– Еще лучший тост. – Мы выпили, и я закусил вафлями.

Кеппель принялся открывать следующую бутылку. Такой темп меня не испугал, ибо Господь Бог в милости своей одарил меня крепкой головой, и я лишь надеялся, что коллега-инквизитор выдержит питие настолько же хорошо.

– На чем это я… Ах, да, каноник. Приехал в Виттенген с несколькими клириками, личной охраной и грамотами из Апостольской Столицы. Начал с того, что взял на пытку не только исповедника, но и монашку с женой красильщика…

– Весьма умно. В конце концов те, кого пытают, всегда позволяют расширить число обвиняемых, – пошутил я.

– Ну. Так все и случилось. Теперь у нас почти сотня людей в тюрьме, запрет на выезд из города без грамоты от каноника, допросы с утра до вечера, а кроме того, ежедневные мессы, процессии, бичевания… – Он махнул рукой. – Один огромный балаган.

– Представляю себе.

– Не думаю, что представляешь. – Он смотрел на меня внимательно. – И не думаю, чтобы ты представлял, что так вот можно воспринимать инквизиторов. Йохан Китель, он руководил местным Официумом, – пояснил Андреас, увидев мой вопросительный взгляд, – пытался протестовать. Ну и скоренько получил вызов…

– В Хез, – пробормотал я.

– Нет, Мордимер! Не в Хез. В Апостольскую Столицу! И донесли до нас, что ждет допроса Святого Отца. В Замке Ангелов. Поэтому, понимаешь, никто больше и не протестует, все стараются не переходить господину канонику дорогу.

– Понимаю, – сказал я. – И не понимаю.

– А это – как и все мы, – пожал он плечами и снова налил. – За что теперь? – глядел на меня уже блестящими глазами.

– За счастливое завершение, – предложил я, и мы одним духом выпили.

– Да уж, – с иронией крякнул Андреас. – Но пусть так. Хочешь взглянуть на дела его милости каноника? Понять истинное значение слов «некомпетентность» и «отсутствие профессионализма»?

– Мечтаю, – пробормотал я.

– Пойдем, пойдем. – Он поднялся. – Напьемся после.

Я с жалостью взглянул на бутылки, что оставались на нашем столе, но послушно встал. Не скрываю, мне были интересны дела каноника, а кроме того, я надеялся, что найду какой-нибудь способ покинуть гостеприимный город Виттинген.

И я приказал себе впредь не роптать на ночлеги под открытым небом, на каплющий за шиворот дождь и дрянную еду. Ибо, как стало ясно, бывают и куда худшие вещи, чем мелкие неудобства в путешествиях.

* * *

– Знаешь, что этот выпердыш придумал? – Кеппель щелкнул пальцами. – Превратил одну из комнат на первом этаже ратуши в допросный зал. Вверху, под стеной, там есть балкон, поэтому те инквизиторы, что не на службе, обязаны присматриваться и прислушиваться к следствию. Чтобы, как говорит Тинталлеро: «закалять свою волю и умение в огне вопросов, задаваемых еретикам и колдунам», – он сплюнул. – Давай за мной, Мордмер, и я покажу тебе этот цирк вблизи.

– Ладно, – сказал я. – Отчего бы и нет?

В Виттингене уже не хватало камер в тюрьме, поэтому в арестантскую превратили обширные подвалы под ратушей. В связи с этим подле здания ошивалось множество народу. Вооруженная гизармами и окованными железными палицами городская стража, несколько мужчин из цеховой стражи – с топорами, пара клириков, множество слуг и родственники арестантов, которых остальные отгоняли от забора. Верещащих, ругающихся, отчаявшихся, рыдающих и кричащих. Вообще, там царили шум, рев и сплошной балаган.

Андреас пробрался сквозь толпу, что удалось ему достаточно просто, поскольку был он в служебном платье. К нам тотчас подскочил стражник и принялся охаживать толпу крепкими ударами гизармового древка.

– Прошу, господа, прошу, – расчищал он дорогу, пока мы не оказались подле забора.

– И что это за люди? – спросил я, увидев, что в дверях стоят двое высоких и плечистых мужчин в доспехах из толстой кожи. В руках держали длинные – в четыре пяди – обнаженные мечи.

– Личная стража достойного каноника, – пояснил он с насмешкой. – Видишь, Мордимер, палки или топора им маловато. Хотят себе мечи, как наследные дворяне…

Чтобы попасть внутрь, Кеппелю пришлось показать бумаги и пояснить, что с ним – только что прибывший инквизитор, за которого он несет полную ответственность.

Один из стражников внимательно взглянул на меня, после чего взмахнул рукою и рявкнул:

– Входи!

– Исключительные манеры, – отметил я, когда мы уже оказались внутри ратуши.

– Все, чтобы только нас унизить, – сказал Андреас. – Чтобы показать нам, что зависим от доброй воли и каприза отца каноника.

– Смиритесь под крепкую руку Божью, да вознесет вас в свое время[25], – ответил я словами Писания.

Кеппель усмехнулся и похлопал меня по плечу.

– Как вижу, ты неисправимый оптимист.

– Всего лишь человек горячей веры, – ответил я, вернув ему усмешку.

Мы взошли по ступеням, и Андреасу снова пришлось показать бумаги – теперь стражникам, что охраняли вход на галерею.

– Легче добраться до нашего епископа, – сказал я.

– Болезнь нуворишей, – пробормотал Кеппель. – Чем более ничтожен ты был, тем сильнее жаждешь, чтобы весь мир крутился вокруг тебя.

Мы затворили двери и подошли к балюстраде. На галерее, кроме нас, не было никого: как видно, у инквизиторов оставались и другие обязательства или они попросту решили не придерживаться рекомендаций каноника.

А вот зал внизу переоборудовали в комнату для допросов. Под северной стеной, в каменном очаге, рдяно светились угли, в центре стояло деревянное ложе с блестевшими в свете свечей железными кандалами, в потолок же был вбит мощный крюк, с которого свисала конопляная веревка.

У западной стены стоял прямоугольный стол, а подле него – четыре кресла. На столешнице – несколько бутылок, кубков и бокалов, разбросанные бумаги, два пера и пузатая бутылочка с чернилами.

– А миленько устроились, – пробормотал я.

– Как всегда…

Допросников пока что не было – как видно, попали мы на перерыв. Зато можно было прекрасно рассмотреть палача: тот копался в разложенных подле очага инструментах. Одет был в кожаный фартук с рыжими потеками.

А еще мы хорошо видели обвиняемую – нагую и привязанную к столу. Ей обрили все тело, чтобы дьявол не спрятался в волосах (дурацкий предрассудок, милые мои, но чего другого ожидать от каноника?), а еще – с многочисленными кровящими ранками на коже. Я догадался, что втыкали серебряную иглу во все пятна и родинки, чтобы вспугнуть Врага, который мог в них скрываться. Если бы кто меня спросил – очередной вздор, хоть он и годился, чтобы напугать обвиняемого. Тем более что вонзание иголок не расценивалось как пытка, а боль при этом адская, особенно если родинки расположены на интимных частях тела.

Допрашиваемая была молода, худощава, с маленькими ножками, кистями и грудью. Я видел, как испуганно она наблюдает за палачом, копавшимся в инструментах подле очага, и старается приподнять голову, чтобы рассмотреть получше. Тяжело дышала, и дыхание ее раз за разом превращалось в полное отчаяния рыдание.

– Знаешь, кто это? – спросил я у Андреаса.

– Какая-то мещанка, – пожал он плечами. – А то и монахиня, – почесал голову. – Сейчас узнаем.

Двери внизу скрипнули, и внутрь быстрым шагом вошел каноник Тинталлеро, а за ним – двое одетых в черное клириков и писарь, который, как я отметил, едва держался на ногах.

– Инквизитора даже нет, – отметил я.

– Нас не приглашают на допросы.

Палач оторвался от очага и склонился перед каноником. Тот махнул ему рукою, после чего со скрежетом пододвинул свое кресло. Опустился в него с громким стоном, и лишь после этого сели остальные допросники. В желтом сиянии свечей я хорошо видел пергаментное, высушенное лицо каноника. Его узкие, сжатые уста скорее напоминали шрам, чем человеческие губы, а острые подбородок и схожий с куриным клювом нос придавали лицу демонический вид. Тинталлеро брил себе голову наголо – лишь на макушке оставлял черный вихор волос. Выглядело это крайне уродливо, особенно если принимать во внимание траченные оспой щеки.

– Да его нужно в цирке показывать, – шепнул я, Андреас же беззвучно рассмеялся.

– Ну, начнем, – произнес сильным голосом каноник. – Во имя Господа и во славу Ангелов. Произнесем молитву, братие.

Все снова поднялись (писарь при этом покачнулся и схватился за стол), а Тинталлеро начал длинную молитву. Нужно признать, обладал он актерскими способностями. Голос его то взлетал под самый потолок, а то стихал до едва слышного шепота. Потом каноник громко произнес: «Аминь» – и размашисто перекрестился.

– Напомните нам… – обратился к писарю.

– Обвиняемой Эмме Гудольф… – писарь старался говорить отчетливо и поэтому слова выговаривал с паузами, – …продемонстрированы были орудия и разъяснен принцип их действия. Обвиняемая не призналась в порочных деяниях, коими есть…

Каноник не мог уже вынести того, в каком темпе говорил писарь, нетерпеливым движением выхватил у того документы и повернул лист к свету.

– …участие в шабашах, наложение порчи, призыв дьявола, профанация реликвий, отравления, убийства, прелюбодеяние и содомия, – отбросил бумагу. – Эмма Гудольф, проклятая колдунья, признаешься ли ты в поименованных преступлениях?

– Нет, прошу вас, я невиновна, прошу, святой отец, не мучайте меня, я ничего не сделала… – Палач ударил ее по лицу тыльной стороной ладони, она же всхлипнула и замолчала. Теперь был слышен только тихий отчаянный плач.

– Начнем с шабашей, мерзкое отродье, – суровым тоном произнес каноник. – Верно ли, что ты готовила сатанинские мази, коими натиралась меж ногами да под мышками и коими натирала также метлу с лопатой, а потом летела на шабаш на Руперт Вирх, который вы, ведьмы, зовете Лысой горой? – В конце его голос сорвался на визг.

– Неправда, неправда! Я не ведьма! – У нее был высокий детский голос, палачу же снова пришлось ее ударить, чтобы перестала кричать.

Я видел, что она трясется от страха и холода. Взглянул на Андреаса и покачал головой. Каноник и понятия не имел об искусстве допроса. С такой девушкой следовало обходиться рассудительно и ласково. Держать за руку, говорить тихим голосом, смотреть прямо в глаза. Даже делая ей больно или приказывая сделать больно – оставаться преисполненным сострадания и сочувствия. Тогда, раньше или позже, открыла бы перед следователем все секреты своего сердца. А каноник, самое большее, мог вырвать из нее тот ответ, который хотел услышать. Но как знать, возможно, именно это ему и нужно было?

– Ты утверждаешь, что не изготавливала никаких мазей, ведьма?

– Нет, господин!

Каноник порылся в документах и вытащил из стопки один лист. Прищурился и начал читать.

– Возьми пепел сожженного в полночь нетопыря, добавь десятую часть кварты крови от месячных девицы, две унции жира, вытопленного из некрещеного младенца, растертый корень мандрагоры, яд змеи, пот черного козла. Смешай все в глиняном горшке на перекрестке дорог под виселицей, где в тот день был повешен человек. Произнеси молитву задом наперед и скажи громко: «Помоги мне, Сатана, мой темный властелин». Отрицаешь, что делала эти богохульные ритуалы?

Девушка, скорее всего, не поняла вопроса и только застонала протяжно – палачу снова пришлось ее ударить, чтобы замолчала.

– Признаешься? – завопил каноник и наполнил свой кубок из фляги. Часть жидкости выплеснулась на стол.

– Смилуйтесь, я невиновна…

– Вижу, что ты обуяна гордыней, а твой господин не позволяет тебе покаяться в грехах перед судьями, поставленными нашей матерью Церковью, единой и неделимой. – Каноник поднялся и рявкнул на весь зал: – Пора принудить тебя говорить правду методами, что лучше остальных воздействуют на таких, как ты, порочных и богохульных детей дьявола!..

– Милость, пощада и сочувствие. Вот они, вторые имена нашего каноника, – хмыкнул я.

– Если эта девка ведьма – то я не иначе, как черный козел, – буркнул Кеппель, но так тихо, чтобы никто из людей внизу его не услыхал.

Мне трудно было с ним не согласиться, хотя, конечно же, я не знал, почему каноник допрашивает именно эту девушку. Но в любом случае казалось, что ненавидит он тех, которых допрашивает. А сие крайне дурно о нем свидетельствовало, поскольку и тупейший из инквизиторов знал, что в отношении обвиняемых должны мы быть преисполнены безбрежной и готовой к любым неожиданностям любви. Не всегда это получалось, особенно пред лицом закоренелых грешников, и не всегда инквизиторам хватало терпения в сердце и любовного жара, но таков был идеал, и к нему следовало стремиться, презрев трудности.

– Начнем с прижигания пяток, – сказал каноник, и я видел, как жмурится и как губы его растягиваются в жестокой усмешке.

Палач вынул из огня раскаленный пруток и поднес к пяткам девушки. Она вскрикнула, а тело ее напряглось от боли. Веревки и железо впились в нагое тело.

– Держи, держи, – сказал Тинталлеро, когда палач глянул на него.

Девушка выла, как проклятая. Дергалась так сильно, что кожа на ее запястьях и щиколотках лопнула, и там появились кровавые раны. Закусила себе язык, и теперь кровь стекала по ее груди и подбородку.

– О, Господи-и-и! – выдавила из себя горловой писк и обмякла.

Палач отнял пруток от ее стоп. Только теперь до меня донесся запах горелой плоти.

– Призовите медика, – приказал каноник. – И в сознание ее, в сознание, во имя Божье!

Мы отодвинулись к стене, не желая, чтобы Тинталлеро (как раз не занятый дознанием) нас заметил.

– Готов биться об заклад, что я добился бы от нее требуемого, и пальцем не прикоснувшись, – вздохнул Кеппель. – Но, как видно, его милость каноник просто любит это дело.

– Наверняка, – сказал я, и внезапно меня словно подтолкнул кто. – А ты заметил, Андреас, что раз за разом число обвиняемых увеличивается? Мой товарищ начал перечислять с Ноймаркта, с последнего города. Но прежде был Сан-Пауло, а до того – Потнитц…

Андреас покивал, вспоминая названные Курносом числа.

– Ты прав, – кивнул он еще раз. – Бог явно не любит Виттинген.

Внизу хлопнула дверь, и в зал вбежал медик, держа в руках охапку неких банок и бутылочек.

– А ты, человече, не спешил, – резко заметил каноник.

Доктор бормотал извинения, сгибаясь в поклонах. Одна баночка выпала из рук и разбилась. Медик тупо глядел на осколки, а Тинталлеро рассмеялся и ударил ладонями в бедра:

– Ну ты и ловок, братец! Напомни мне после, чтобы я не позволял тебе отворять мне кровь.

Оба клирика громогласно расхохотались, а через миг и писарь присоединился к ним с искусственным и вымученным хохотком.

– Ну, приведи ее в сознание да не пялься так, – каноник перестал смеяться. – Гляньте-ка, вылупился, будто баран…

Лекарь встал рядом с лежавшей на столе женщиной и начал втирать ей в виски мазь, щедро зачерпывая из некоей баночки. Потом осторожно вынул пробку из бутылочки и поводил горлышком подле носа девицы. Та дернулась, закашляла, чихнула. И сразу принялась отчаянно рыдать.

– Может, смазать ей пятки обезболивающей мазью? – спросил медик.

– Ты, братец, не мудри, – каноник нетерпеливо взмахнул рукою. – Ступай себе, сядь там, в углу, потому как вскоре наверняка снова понадобишься.

Тинталлеро допил вино из бокала и встал, с громким скрежетом отодвигая кресло.

– И что же, мерзкая колдунья? – прошипел он. – Как-то твой господин Сатана не оберегает тебя от страдания. Теперь станешь говорить или снова позвать палача?

– Нет, нет, нет, – забормотала девушка. – Прошу вас, не приказывайте меня мучить. Я невиновна. – Слезы текли по щекам и подбородку. Вся тряслась, будто в лихорадке.

– Невиновна? – Каноник схватил ее за сосок и крутанул так сильно, что она вскрикнула от боли.

Тинталлеро некоторое время стоял над ней, с интересом всматриваясь в лицо, после чего отпустил грудь и вытер руку о край сутаны.

– Те, кого пытаю, – мои лучшие певцы, – заметил он, глянув на клириков, и они громко засмеялись. – Раскали-ка щипцы, парень, – приказал палачу.

Тот быстро кивнул и зазвенел инструментом в очаге.

– Делаю, ваша милость, – забормотал.

Я смотрел на работу каноника с отвращением. Такой человек, как он, позорил веру и позорил профессию судебного дознавателя. Если б я увидел инквизитора, что ведет себя таким вот образом, уж поверьте мне, мои милые, тотчас наложил бы запрет на допросы, проводимые им, и отправил соответствующее письмо Его Преосвященству.

– Скажешь мне, как именно сожительствовала с Сатаной, грязная девка, – каноник склонился над допрашиваемой, а его рука легла на ее срам. – Как втыкал он сюда свои козлиные, смердящие причиндалы…

– Пойдем отсюда, – сказал я. – Увидел я более чем достаточно. – Повернулся и тихо отворил двери. Андреас послушно направился за мной. – Ненавижу вот кого, – проговорил я тихо, но отчетливо. – Людей, которые радуются, причиняя боль другим.

– Да-а, – покивал он. – Я еще в Академии слыхал историю о твоем псе…

Я поднял голову, а он, заметив мой взгляд, оборвал себя на полуслове. Захлопнул рот, почти клацнув зубами, и нервно заморгал. Я прихватил правой рукой левую, чтобы он не заметил, как та задрожала.

– Извини, пожалуйста. Не хотел тебя задеть… – Неужели я услышал в его голосе опасение?

– Ты меня не задел, – ответил я спокойно. – Но я не люблю этих воспоминаний, так что, будь добр, не нужно об этом.

– Конечно, Мордимер, – быстро согласился он. – Я слышал, Витус плохо закончил. Будто бы, – Андреас перешел на шепот, – его поймали на ереси.

– И я слышал, – сказал я равнодушно.

– Разве это не страшно? Падший инквизитор? – Андреас с недоверием покачал головой.

– Всякий из нас всего лишь в шаге от вечного проклятия и от неизмеримо более длинной дороги к свету, – ответил я, задумавшись, действительно ли Кеппель ничего не знает о моей роли в раскрытии Витуса Майо или только изображает неведение.

Мы спустились по ступеням и, провожаемые внимательными взглядами стражи, вышли во двор.

Толпа за забором увеличилась в размерах, крики, плач, молитвы и проклятия почти оглушали. Мы протиснулись наружу. Люди, столпившиеся перед ратушей, словно утратили страх перед инквизиторскими инсигниями. Обычно, увидев инквизитора, люди стараются оказаться подальше от него, но здесь – едва ли не льнули к Андреасу. Разве что не дергали за рукав кафтана, но стояли у нас на дороге, громко выкрикивали какие-то имена, молили о заступничестве, что-то громко объясняли, старались вложить нам в руки документы с прошениями. Некая толстая мещанка, громко причитая, рухнула перед нами на колени, Андреас же споткнулся о нее и едва не упал. Сие наконец заставило его действовать:

– С дороги! – рыкнул во весь голос. – Именем Святого Официума! Прочь! – ударил кулаком ближайшего из стоявших, а лицо его перекосила гримаса ярости.

Нам удалось протолкаться сквозь самую густую часть толпы и выйти на боковую улочку. И именно там нас догнала девушка в светлой, забрызганной грязью епанче, с расхристанными волосами и кругами под глазами – не то от усталости, не то от недосыпа. Была худой и невысокой, а ее изможденное лицо искажало страдание.

– Достойные господа, прошу вас… – странно, что обратилась она ко мне, поскольку именно Кеппель выступал в официальном одеянии, я же не нес инквизиторских инсигний.

В ее тихом голосе было столько отчаяния и – одновременно – надежды, что я задержался, хотя Андреас дергал меня за рукав.

– И чем я могу вам помочь? – спросил я вежливо.

– Моя сестра, господин. Не знаю, что происходит с сестрой. Ее арестовали три дня назад, и никто не хочет мне сообщить… – Она говорила так быстро, словно хотела сказать все, что должна, прежде чем я прерву или оттолкну.

– И как зовут твою сестру?

– Эмма Гудольф, господин! Эмма Гудольф. Она невиновна, я клянусь, она ни в чем не виновна. Ее взяли…

Я положил ей руку на плечо – и она замолчала.

– А тебя как зовут, дитя?

– Сильвия, господин, – прошептала она.

– Послушай меня внимательно, Сильвия. Если хочешь сохранить жизнь, не допытывайся больше о сестре, не старайся ее увидеть и не ходи к ратуше. Ей ты не поможешь, а себе можешь навредить. Ты поняла?

Девушка смотрела на меня, а глаза наполнялись слезами, что тут же потекли по щекам.

– Она никогда никого не обидела. Всегда была такая сладкая, и добрая, и невинная. Помогала всем людям, так что приходилось говорить ей: «Эмма, успокойся, ведь когда помощь будет нужна тебе – никто и пальцем не пошевелит». – Сильвия вцепилась в рукав моего плаща и воскликнула: – Прошу вас, помогите ей, господин. Молю вас именем Христа, нашего единого Господа, и всех его святых!

– Ш-ш, – сказал я. – Успокойся, Сильвия. Обещаю посмотреть, что там можно будет сделать. Но ты – сиди дома и занимайся своими делами, поняла?

– Поняла. Благослови вас Бог, господин. Эмма Гудольф, запомните. Эмма Гудольф! – крикнула нам вдогонку.

– Что за совпадение, – пробормотал Андреас. – Небывалое дело, верно?

– Отчего же? Она ведь наверняка спрашивала любого, кто выходил из ратуши, поэтому странно было бы, если бы мы ее не встретили. Но могу ли обратиться к тебе с просьбой, Андреас?

– Да?

– Будь так добр, прикажи разузнать, где живут сестры Гудольф.

– Как пожелаешь, – ответил он. – Однако советую ни во что не вмешиваться. Мы оба знаем, что девушка невиновна. Но оба мы знаем и то, что это не имеет значения.

Минутку мы шли в тишине, а потом Кеппель повернулся ко мне.

– Если не обидишься, Мордимер, позволю кое-что тебе посоветовать.

– Лишь глупец не слушает советов – и не важно, хорошие они или плохие, поскольку смысл есть в каждом, – ответил я сентенцией, а он усмехнулся.

– Я слышал, что ты временами слишком… – Андреас замолчал, явно подыскивая слово, – …слишком милостив к обвиняемым.

– Милость здесь ни при чем, – резко прервал я его. – Я должен искать истину, восстанавливать закон и справедливость. Хотя обычно, к моему сожалению, это понятия взаимоисключающие.

– Верно. Прошу простить, если мои слова тебя задели.

– Вовсе не задели.

Я догадывался, откуда он мог получить такую информацию. Конечно, я не увлекался осуждением всех и вся и не видел необходимости верить на слово каждому абсурдному обвинению. Злые соседи, завистливые близкие, брошенные возлюбленные – слишком часто такие люди пытались использовать веру в своих приватных крестовых походах. К тому же нередко священники и гродские суды прислушивались к этой ерунде. Меня же обучали отделять зерна от плевел, и оттого случалось не раз и не два, что я вытаскивал кого-то из пыточной или из костра. Но всегда – лишь если был убежден в их невиновности или же, сказать вернее: в куда меньшей степени вины.

В конце концов, я слишком хорошо помнил слова моего Ангела, который некогда сказал, что в глазах Господа все мы виновны, а тайной остаются лишь время и мера наказания.

* * *

Обед был настолько обильным и сытным, что под конец меня тошнило уже от одного вида еды. Курнос же, который не сдался, продолжал поглощать новую миску густой похлебки, грызя обтекающую соусом свиную ногу.

– Ховофо, – сказал с набитым ртом, зная, что я смотрю на него.

Я отвернулся, как раз чтобы заметить у входа в альков задыхающегося и покрасневшего Кеппеля.

– У меня плохие вести, Мордимер, – сказал он тихо. Оперся о дверной косяк. – Очень плохие.

– Говори, – вздохнул я, подумав, что же окажется хуже того, как каноник Тинталлеро распоряжается в городе.

Он подошел ко мне и вопросительно глянул на Курноса, жрущего, будто свинья, и перемазанного подливкой.

– Можешь говорить при нем.

– Посланный Его Преосвященством инквизитор умер в трактире в пяти милях от Виттингена, – произнес шепотом Кеппель.

Я поднял кувшин и медленно, крайне медленно налил вино в кубок.

– Убили? – спросил негромко.

– Нет, – скривился он. – Был болен, уже когда выезжал из Хеза. Говорят, сильно болен.

– И кто?

– Додерик Готтштальк. Ты знал его?

– Ему было лет восемьдесят, – фыркнул я. – И лет десять уже – сидел он в саду Инквизиториума или играл в шашки у камина. Андреас, этот человек несколько десятков лет не вел никаких расследований!

Мы переглянулись, и в его, и в моем взгляде были понимание и смущение. И – настоящий страх, хоть в этом мы не признавались даже самим себе.

– Тот, кто его выслал, знал, что Додерик не доживет, – медленно и очень, очень тихо сказал Кеппель. – А даже если доедет, носа из постели не высунет. Что же, кто-то хочет уничтожить Виттинген?

«Нет, Андреас, – хотелось ответить мне, но я сдержался в последний миг, – кому какое дело до этого городка? Зато мне кажется, кто-то сильно жаждет подорвать уважение к Инквизиториуму».

– Может, и так, – сказал я вслух.

Кеппель вынул из-за пазухи кожаный мешок, запечатанный епископской печатью. Вздохнул, перекрестился и сломал печать. Вытащил свернутые бумаги. Расправил лист. Внезапно я заметил, что на одном из мест он задержался и пробежался глазами по тексту снова. А потом еще и еще раз. Поднял на меня глаза, и не стану скрывать: то, что я увидел в них, меня встревожило.

– Мордимер, – сказал он медленно и очень тихо. – У меня здесь документы из Хеза, которые вез Готтштальк. Все полномочия и приказы. И знаешь, на кого они выписаны?

Я уже хотел покачать головой, когда внезапно понял. И это заставило меня содрогнуться.

– О Боже! На предъявителя! – Я встал, с шумом отодвинул кресло. –  Ты меня на это не подобъешь, Кеппель, – сказал ему резко. – Могу понять и простить, что ты не ценишь мою жизнь, потому что я сам порой считаю ее крайне ничтожной. Но поскольку она у меня только одна, я не желаю ее потерять. Какова бы уж она ни была.

– Прошу, Мордимер, сядь, – в его голосе, кроме нотки мольбы, я услышал нотку отчаяния. – Прошу…

Я некоторое время молчал, после чего снова пододвинул кресло и уселся в него.

– Ты нисколько не нарушишь закон, – тихо, но убежденно сказал Кеппель – так, словно объяснял что-то не слишком сообразительному малышу. И не скажу, что мне нравился подобный тон. – Документы на предъявителя, и мы не дотронемся до них и пальцем. Не станем ничего подделывать, не станем ничего утаивать, не станем делать фальшивые подписи. Слушай, Мордимер: «…сообщаем всем и каждому, что мой личный инквизитор по моей просьбе, приказу и пожеланию должен принять оборону Божьей веры в милом нашему сердцу и мучимом дьяволом городе Виттингене…» и так далее и так далее. Разве всех вас, с лицензией из Хеза, не зовут «личными инквизиторами Его Преосвященства»? И разве ты разойдешься с истиной, когда предъявишь это письмо?

– Всего-то разницы, что выданы они не мне, но Готтштальку… – пробормотал я. – Покажи остальные.

Он вручил мне все документы, я же внимательно их изучил. Действительно, они были сформулированы так, что воспользоваться ими мог всякий, обладавший лицензией в Хез-хезроне. Я также проверил подписи и печати, и все показались мне аутентичными.

– Отчего документы выправлены на предъявителя? – спросил я, не ожидая, что Кеппель ответит на этот вопрос. – Такое почти не практикуется. Обычно канцелярия епископа трясется над каждым словом… – Внезапно мне в голову пришла одна идея: – Кеппель, нынче у нас сентябрь, верно?

– Да вроде так.

– Его Преосвященство в конце августа или в начале сентября каждого года ездит на месяц к термальным водам. Говорит, помогают от его подагры. Поэтому он подготовил бумаги на предъявителя, на случай, если бы Готтштальк умер до того, как покинет Хез. Тогда документ вручили бы другому, заранее выбранному инквизитору, и не нужно было бы терять время на долгое путешествие курьеров туда и назад.

Андреас только пожал плечами.

– Может, и так, – сказал безразлично. – Неважно почему, важно то, что из этого следует. Мордимер, дьявол тебя подери, ты не будешь один. Если решимся использовать эти бумаги, ты ведь понимаешь, что в случае неудачи ни для кого не будет тайной, кто тебе их дал.

– Перед лицом несомненно близящейся перспективы отправиться в тюрьму меня нисколько не утешает тот факт, что ты окажешься в соседней камере, – сказал я раздраженно. – Ох и достал же вас его милость каноник!

– Я и не отрицаю личные мотивы, – нервно дернул он плечом.

– И сколько тебе предложили? – спросил я, а он побледнел.

– Т-ты о чем?

– Бургомистр? Или кто-то из влиятельных людей совета? Кто-нибудь из цехмайстеров? Сколько дают за то, чтобы прекратить это безумие?

– Я поделюсь с тобой по справедливости, – прошептал Кепплер через мгновение.

– Ага. А я на это куплю себе золотые цепи и камеру вымощу мрамором, – сказал я с издевкой.

– Спасешь город. И жизни сотен невинных людей.

– Андреас, – прервал я его. – А кому есть до этого дело? Не сказал ли сам Иисус Апостолам: «Убивайте их всех, Отец узнает своих»[26]? Кем ты меня считаешь? Идиотом? Странствующим рыцарем? С точки зрения мира существует или нет сей город, значит не больше, чем то, существует ли песчаный замок в волнах прилива… – Я оборвал себя на миг. – Меня, дорогой мой брат, беспокоит кое-что другое. И когда бы ты меньше внимания посвящал набиванию собственного кошеля, то, возможно, тоже понял бы это.

Он поднял на меня вопросительный взгляд и был настолько сконфужен, что даже не обиделся.

– Именно, милый Андреас: чтобы возбудить страх, можешь наказывать всех. Виновных и невиновных. Все равно кого. Но если ты должен возбудить сладчайший страх Божий, обвинение должно иметь реальные основания. Наказание пяти, шести, десяти людей принесет больше пользы, чем террор, развернутый против сотен. Ибо слишком многие тогда будут знать, что их семьи, друзья или соседи обвинены и осуждены несправедливо. А тогда, зная о невиновных жертвах, могут даже начать сочувствовать настоящим ведьмам и истинным еретикам. Поскольку, когда виновны все, то невиновен никто. Понимаешь ли, о чем я говорю?

– Мне кажется, да, – громко сглотнул он. – Думаю, что понимаю.

– Тогда я сделаю то, о чем просишь. И не ради денег мещан, ибо если посмеешь принять те деньги, собственными руками вздерну тебя на ближайшем дереве. – Когда я произносил эти слова, лицо Андреаса исказила гримаса, но мой коллега-инквизитор благоразумно решил промолчать. – Сделаю это, ибо в сердце моем пылает жар истинной веры. И я не хочу, чтобы такие люди, как каноник Тинталлеро, эту веру уничтожали, – прервал себя, взглянул на него и добавил резким тоном: – А кроме того, я не желал бы видеть на твоем лице это сомнение…

– Да, Мордимер. То есть нет, Мордимер. Ты с кончика языка снял мои собственные слова… Поверь мне, что…

– Заткнись, – приказал я ему. – Я еще не закончил. Желаю от тебя и остальных беспрекословного повиновения, а от тебя – еще и сохранения тайны. И тотчас прикажешь отослать людей Готтшталька, но не в Хез. Куда-нибудь в другое место. Куда-нибудь настолько далеко, чтобы никто не узнал, куда они направились.

– Конечно, – кивнул он.

* * *

Курносу и близнецам я приказал ждать снаружи, сам же вошел в ратушу бок о бок с Андреасом Кеппелем и двумя братьями-инквизиторами из местного отделения Святого Официума. Были это Йоханн Венцель и Хайнрих Вангард, оба молодые, крупные, светловолосые, куда больше напоминавшие купеческих сынков, чем инквизиторов. Но все мы были в официальных одеждах, поскольку и миссия, с которой мы прибыли, была предельно официальной.

Мы знали, что каноник всякий день участвовал в святой мессе в небольшой церковке на первом этаже, а потом завтракал вместе с ближайшими соратниками в зале на втором. Как я слышал, они не слишком заботились о посте и умерщвлении плоти, а слуги ежедневно приносили вина и пищу из славного кухней дома купца Вильдебрандта, цехмайстера бархатников. Сей же Вильдебрандт, вместе с женой и дочкой, вот уже много дней гостил в уютных подвалах ратуши, в то время как каноник довольствовался запасами его ледников и погребов, а также – талантами его великолепного повара.

В дверях стояла вооруженная мечами стража отца каноника. Двое плечистых прыщавых парней в кожаных доспехах.

– Его милость завтракает! – рявкнул один из них. – Можете подождать там, под стеной, – махнул пренебрежительно рукою.

– И с каких это пор сельские хамы рассказывают инквизиторам, что те должны делать? – спросил я ласково. – И с каких это пор такие вот скоты получили право носить мечи? Короче, отчего такие сучьи дети, как вы, все еще топчут Божий мир?

Они замерли. Раззявили рты и смотрели на меня так, словно я с луны свалился. А жаль, поскольку я ожидал, что выхватят мечи и тогда сумею без нарушения закона развалить их до жоп их же собственными мечами. Но уж коли не выказали желания сражаться, я хлопнул в ладоши. Тут же к нам подскочили четверо городских стражников.

– Отобрать оружие и сковать, – приказал я. – Посадить в подвал. Завтра предстанут перед судом.

Забавно, но они не сопротивлялись, даже когда городские стражники лишили их мечей, швырнули на пол и связали так, что на запястьях выступила кровь. Вот таких защитничков подобрал себе каноник. Стражники тоже себя не сдерживали, поскольку люди каноника вели себя с ними хуже, чем с собаками. Я же усмехнулся сержанту, что командовал людьми.

– В камеры должны попасть живыми. Но если станут сопротивляться, кулаков не жалеть.

– Сделаем, ваша честь! – выкрикнул обрадованный сержант.

– Пока подождите в коридоре, прошу, – сказал я своим товарищам.

Отворил двери и встал на пороге прямоугольной комнаты. Пол здесь выложен был мрамором, на стенах висели гобелены и какое-то количество хорошо начищенных доспехов с прекрасной чеканкой. Слева от меня тянулись высокие и широкие окна с цветными витражами. Главное же место занимал большой стол, за которым сидели облаченный в бурую сутану каноник и пятеро его клириков. Стол был заставлен яствами и сосудами с вином да пивом.

– Чего вам? – рявкнул каноник, поглядывая на меня исподлобья. Отрезал себе солидный кусок говяжьего языка и сунул в рот. – Не вифите, фто ем?

– У меня с собой документы, которые могут вас заинтересовать, отче каноник, – сказал я вежливо.

Тинталлеро тщательно прожевал, сглотнул, запил вином. Я же приметил, как один из клириков толкает второго в плечо и злобно усмехается, поглядывая в мою сторону. Вероятно, надеялись поразвлечься. А я надеялся, что оправдаю их ожидания.

– И поэтому мешаешь мне завтракать, да? – снова рявкнул Тинталлеро. – Потому что привез какую-то там ерунду, а? Стань же туда, под стену, да подожди, пока мы поедим. И молись, чтобы в тех бумагах было хоть что-то, достойное внимания, поскольку, если не окажется… – Он погрозил мне полуобгрызенной костью.

Клирики рассмеялись, а каноник глянул на них признательно, но – одновременно – и предельно внимательно. Должно быть, проверял, не смеется ли кто из них недостаточно весело?

– И не угостите меня? – спросил я его. – Я ведь прибыл к вам прямо с дороги и охотно чего-нибудь съел бы и выпил.

Клирики замерли. Один – даже с ложкой, поднесенной ко рту.

Каноник резко повернулся ко мне.

– Разве я позволил тебе говорить?

– А может, кинем ему пару костей? – рискнул пошутить один из клириков, но Тинталлеро пришпилил его взглядом. Видимо, в этой компании он один имел право на шутки.

– А мне следует для этого дожидаться вашего позволения? – спросил я. – В конце концов, Всемогущий Господь Бог дал мне язык, чтобы я говорил. А уж коли дал вам уши – так наверняка, чтобы вы слушали.

Тинталлеро привстал из-за стола, а его бледное и словно высохшее лицо побледнело еще сильнее. Поджал губы, и, казалось, кости лица вот-вот проткнут пергаментную кожу.

– Что-о? Что вы сказали?

– Сказал, что вы и ваше общество мне надоели, – подошел я к столу. Взял стоявший тут кубок. Понюхал. – И что я раздосадован отсутствием у вас вкуса, поскольку вы умудрились нынче пить альгамбру наихудшего года. Впрочем, нет в том ничего удивительно, ибо хам, даже разодетый в пух и прах, навсегда хамом останется.

Я перевернул кубок, и красная струя полилась на вышитую скатерть. Один из клириков прыгнул на меня, но я крутанулся, схватил его за руку, ткнул ею в стол так, что ладонь уперлась в столешницу, а после приколол к дереву двузубой вилкой. Тот завыл – я едва не оглох.

– Вилки, – сказал я. – И где оно видано, чтобы хамы ели вилками?

– Стра-а-ажа!! – заорал каноник.

Но когда внутрь вошли четверо моих братьев-инквизиторов, крик застрял у него в горле. Прибитый к столу клирик только тихонько подвывал, пытаясь левой рукой вырвать вилку из раны. Я ударил его в лоб, чтобы не мешал нам разговаривать. Обмяк, упал, а вилка, под весом его тела, вырвалась из стола.

– Кеппель, что здесь происходит? Кто этот человек?! Ответишь мне…

– Молчи, – приказал я. – Или действительно дам тебе повод для крика.

– Стра-ажа, – тихонько сказал один из клириков.

– Уже в подвалах, – усмехнулся я. – Что влечет за собой сопротивление инквизитору на службе? Тинталлеро, к тебе обращаюсь!

Он смотрел на меня с распахнутым ртом и ненавистью в глазах.

– Кеппель, напомни, будь добр, этому барану.

– Сожжение правой руки на медленном огне. В случае оказания милости заменяется отсекновением руки.

– Значит, он уже не сможет держать меч, – заметил я и в упор взглянул на двух клириков, что скорчились в одном кресле. – Это была шутка! – рявкнул, и они глуповато рассмеялись.

Я вынул из-за пазухи документы, приготовленные канцелярией епископа, и приблизился к канонику. Тот отшатнулся так, будто я намеревался его ударить, но я всего лишь кинул бумаги на стол перед ним.

– Читай.

Он просмотрел текст и сумел остаться настолько хладнокровным, чтобы внимательно изучить подписи и печати.

– Мордимер Маддердин, – назвал я себя. – Лицензированный епископ Его Преосвященства епископа Хез-хезрона. Принимаю власть в сем городе именем Святого Официума, во славу Господа Бога Всемогущего и Ангелов Его.

Тинталлеро поднял на меня взгляд.

– Ну что же, – сказал медленно. – Неудачно началось наше знакомство, но я позволю себе надеяться, что дальнейшее сотрудничество пойдет…

– Каноник, – оборвал я его, поскольку даже не хотел прислушиваться к его бормотанию. – Наше сотрудничество будет опираться на четыре принципа. Во-первых, вам и вашим людям запрещено входить в ратушу; во-вторых, вам и вашим людям категорически запрещено вести допросы, следствие или дознания. В-третьих, вам и вашим людям запрещено покидать Виттинген без подписанной мною грамоты. Наконец, в-четвертых, вы тотчас должны отдать все документы и протоколы в руки инквизитора Андреаса Кеппеля. Если хоть какой-то из этих приказов будет нарушен, вас арестуют и доставят под стражей в Хез-хезрон, перед лицо Его Преосвященства епископа. Вы хорошо меня поняли?

– Н-не имеете… – начал он.

– Имею, – ответил я. – А теперь забирай своих шутников и вон отсюда.

Он поднялся и, следует признать, сохранил частичку отваги, достоинства или вызванного поражением бешенства. По крайней мере, взглянул мне прямо в глаза (и во взгляде его горел адский огонь):

– Я запомню вас, инквизитор Мордимер Маддердин. Хорошенько запомню. Заплатите столь страшную цену за всякое сказанное нынче слово, что счет за это будете с плачем вспоминать до конца жизни.

Я ударил его в лицо раскрытой ладонью. Сильно. Так, что осколки зубов воткнулись мне в кожу, а кровь брызнула на кафтан.

– Добавьте к счету и это, – попросил я.

* * *

Я приказал стражнику провести меня в камеру к Эмме Гудольф. Мы шли по хмурому сырому коридору, а из-за решеток слышны были болезненные стоны и доносился смрад крови, кала, мочи и страха.

Да, милые мои, страха. У страха есть свой запах. Резкий, пугающий, вторгающийся в глубины сердца. Здесь, в подвалах ратуши, которые приспособили под тюрьму, этот запах не был пока столь силен. Но войди вы в подземелья монастыря Амшилас или в казематы Инквизиториума, тогда поняли бы, что означает «запах страха», – уж он-то отпечатался в стенах тех строений на века.

Стражник остановился перед камерой Эммы. Полунагая девушка в порванном платье, что едва прикрывало тело, лежала, скорчившись, на мокрых холодных камнях. От пяток ее остались без малого головешки, тело же было порвано клещами до самой кости. Правый глаз ее вырезали, а глазницу закрывал отвратительный кровавый струп. Пальцы левой руки были размозжены.

– Открывай, – прошипел я. – Медика. Мигом!

Стражник загремел ключами, и, оставив меня в открытых дверях, побежал по коридору. Я же вошел и встал над девушкой на колени. Снял с плеч плащ и осторожно ее накрыл. Она, похоже, не ощутила ничего, поскольку даже не застонала. Еще была жива, я слышал ее дыхание, однако тело горело, как в огне.

Лекарь, должно быть, находился где-то поблизости, поскольку стражник привел его несколькими «отченашами» позже.

– Я пришел, мастер, – проговорил тот, и на лице его я увидел страх.

– Осмотри ее.

Он встал на колени рядом со мной и осторожно снял с девушки мой плащ. Втянул воздух сквозь зубы, едва увидев тело. Приложил ухо к груди, а потом осторожно дотронулся пальцами к губам.

– Боюсь ее даже переворачивать, – сглотнул слюну.

– Все так плохо?

– Очень плохо, господин. Она уже должна была умереть. Я видел, что с ней делали. – Медик был старым, седым и, должно быть, повидал в своей жизни много всякого, но я приметил, что плачет и не стыдится слез, которые ручьями лились по его щекам.

– Что делали? – спросил я глухо.

– Сами видите, как она выглядит. Но это еще не все. На первом допросе, – понизил голос, – он приказал ее обесчестить… А девушка была невинна.

– Кто? – рявкнул я. – Кто это сделал?

– Да эти его. – По лицу лекаря скользнула гримаса отвращения. – Что ходили с мечами, как личная стража. А он смотрел. Я сам видел. На втором допросе и слушать ее не хотел. Приказал вбить кляп, выгнал палача и сказал, что сам покажет, как жечь огнем, чтобы жертва не умирала слишком быстро…

– Что он сказал? – Я повернулся к лекарю и ухватил за отвороты кафтана. – Что он сказал?! – Я отпустил его и схватился за левое запястье пальцами правой руки, чтобы не заметил, как та затряслась.

– Как подкладывать дрова, чтобы жертва не умерла преждевременно… – Медик таращился на меня, словно зачарованный, глаза же его сделались от страха, будто плошки.

– Вот как, – сказал я и отвернулся, поскольку не хотел пугать этого человека еще больше.

– Перенести ее в госпиталь? – спросил я его через минутку. – Может, есть какие-то лекарства…

– Тут ничего не поможет, господин, – прервал он меня. – Слава Богу, она уже ничего не чувствует.

Я снова накрыл ее плащом и поднялся.

– Дайте ей что-нибудь, – чуть повысил голос, – чтобы заснула. Понимаете меня?

– Не знаю, правильно ли вас…

– Правильно, – ответил я.

– Не возьму этого на свою совесть, – сказал он неуверенно.

Я склонился над ним.

– Тогда возьмите на мою, – прошипел я. – А потом займитесь остальными узниками. Пусть их лечат, дадут есть и пить. Получите вознаграждение из городской казны. Поняли меня?

– Да, мастер. Вы забыли про плащ, – добавил он через миг.

– Не забыл, – сказал я и вышел из камеры.

В коридоре еще раз повернулся и в последний раз, сквозь решетку, взглянул на умирающую девушку. Вспомнил то, что говорила ее сестра, а потом переданные старым лекарем слова каноника. Слова, которые я слышал в другом месте, в другое время и из других уст.

Я перекрестился и отер глаза, поскольку вчера подхватил насморк и теперь они слезились.

– Тинталлеро, – сказал я в пустоту. – У меня к тебе должок.

* * *

Я полагал, мои братья-инквизиторы будут несколько озадачены таким жестким отношением к канонику, но тот, верно, столь сильно допек их, что не ощущали они ни малейшего опасения перед местью посланника Апостольской Столицы.

Впрочем, один лишь Кеппель знал, что в действительности я не был тем, кого отправил сюда епископ. Остальные братья искренне и радостно поверили, что я по праву принял власть над городом.

Конечно, милые мои, вы спросите, отчего ваш нижайший слуга проделал все столь неутонченно – пусть даже сделанное и принесло мне сладость удовлетворения. Дело в том, что с того самого мига, как я решился вступить в большую игру, в мире не было места, где я и каноник Тинталлеро могли бы сосуществовать. Конечно, речь шла не о том, чтобы его убить. Поступи я так, прикончи его открыто, – столкнулся бы с бунтом инквизиторов: даже разделяя мои чувства, они не закрыли бы глаза на столь явное нарушение закона. Тайное убийство тоже не было хорошим решением. Каноник ходил, окруженный стражей, и отдай я приказ арестовать его охрану – вина за покушение на его жизнь тотчас легла бы на мои плечи. Кроме того, смерть Тинталлеро должна была стать истинным финалом той пьесы, сценарий которой сложился в моей голове. И что важно: таким финалом, которому будет радоваться – всем сердцем! – всякий добрый христианин. Но к оному финалу вел неблизкий путь. Сцена же за завтраком обладала и еще одним смыслом: создавала мой образ как человека резкого и простодушного. Способного не к тонкой интриге – но исключительно к битью морд и непритязательным шуточкам. И вот, если стану теперь вести себя крайне осторожно, наверняка сумею сохранить голову.

Бесспорные успех и триумф (сиюминутный, но все же триумф) над каноником Тинталлеро мы решили отметить в трактире, где бьющий поклоны хозяин выделил нам целый зал на втором этаже. И при этом выставил нам наилучшие яства и наилучшие напитки, которые только сумела обеспечить кухня.

Мы как раз гремели поднятыми в веселом тосте кубками, когда я увидел идущую к нам девушку. Трактирщик тщетно пытался ее удержать, слуга пытался схватить ее за край плаща, но тот лишь остался в его руках. Когда она уже стояла почти у нашего стола, Йоханн Вензель молниеносно повернулся и схватил ее за талию.

– И куда это вы, госпожа? – спросил шутливо и только тогда заметил кинжал в ее руке.

Усмешка мигом сошла с его лица. Вензель выбил оружие из ее руки и отвесил пощечину. Девушка упала, сбивая табуреты.

– Вот же змея! – рявкнул Йоханн.

– Знаю ее, – сказал я и движением ладони приказал трактирщику со слугой удалиться.

Я же тщательно задернул портьеру в алькове.

– Знаешь? – удивился Вангард.

– И я ее знаю, – сказал Кеппель, всматриваясь в лицо лежавшей без сознания девушки.

– Расскажете нам? – засмеялся Йоханн.

Я взглянул на него – и смех застрял у него в горле.

– Каноник допрашивал ее сестру, – пояснил я. – Как понимаете, девушка была невиновна. Я ее видел, поскольку она пережила допрос. Вот только освободить ее я не смог, потому что некого было уже освобождать… – Я пожал плечами. – А она, – кивнул на лежавшую без сознания девицу, – наверняка думает, что смерть ее сестры – моя вина.

– Позову стражников, – пробормотал Вангард. – Пусть ее арестуют.

– Нет, – решил я.

Подошел к трактирщику.

– Забери ее отсюда и приведи в чувство. Пусть возвращается домой, сюда и носа не кажет. Но пусть никто ее и пальцем не тронет. И еще, – взял его за подбородок и приподнял так, чтобы смотрел мне прямо в глаза. – Пусть никто не треплется о том, что здесь случилось, уразумел? Держи рот на замке и парню своему прикажи то же самое. Понял?

– Как скажете, добрый господин, – выдавил он из себя и склонился в глубоком поклоне.

* * *

Сильвия сидела на постели и рыдала. Я видел, что разложила перед собой какие-то платья, платки, шали, маленькую шкатулочку со скромной бижутерией. Наверняка это были вещи ее сестры, которую она теперь вспоминала и оплакивала. Я встал за ее спиной и притронулся к плечу. Хотела крикнуть, но я прикрыл ее рот рукою.

– Ти-ихо, – проговорил ласково. – Я не собираюсь тебя обижать. Хочу просто поговорить. Не станешь кричать, верно?

Миг спустя она покачала головой, поддавшись, возможно, моему спокойному тону или зная, что другого выхода у нее нет. Я отпустил ее и присел на табурет в паре шагов, у стены.

– Инквизитор, – Сильвия с ненавистью взглянула на меня. Утерла слезы. –  Меня тоже хочешь убить? – спросила, откидывая голову назад, словно ожидая, что через миг я перережу ей горло. – Хотите еще крови?

– Ты слышала, что творится в Виттингене, Сильвия? О том, что я приказал отпустить большинство из тех, кто сидел в подвалах под ратушей? Что уже никого не подвергаю допросам?

– Моей сестре вы не помогли!

– Послушай. Можешь мне верить или нет, но не я виновен в смерти Эммы. – Я поднял руку, поскольку Сильвия хотела меня прервать. – Когда я приехал в Виттинген, ее уже допрашивали. А когда получил власть над следствием – уже была мертва. Мне жаль.

– Вам жаль, – рассмеялась она мрачно. – Тогда зачем вы сюда пришли?

– Кое-что тебе дать…

– Ничего от вас не хочу!

– О, уж это-то – наверняка захочешь. Я дам тебе месть, Сильвия. Уничтожу человека, который обидел твою сестру. Который приказывал насиловать ее и пытать. Который жег ее тело живым огнем и раздирал клещами. Который радовался ее страданиям. Но в этом богоугодном деле тебе придется мне помочь.

Долгий миг глядела на меня полными слез глазами, а на ее лице сражались опасение пополам с надеждой и недоверием.

– Обманываете меня, – шепнула. – Скажите, чего вы хотите на самом деле?

– Хочу каноника Тинталлеро, – сказал я, наклоняясь к ней. – А ты мне его дашь.

– Как? – спросила она через мгновение.

Я встал и потер руки, ибо в комнате было зябко, а в остывшем очаге лежали только холодные, прогоревшие уголья.

– Завтра к тебе подойдет мой человек. Узнаешь его, ибо на лице его – отвратительный шрам. Но не пугайся, когда объявится, ибо он объявится, чтобы тебе помочь. Проведет тебя к торговым рядам, подле которых каноник ежедневно, около полудня, появляется. И тогда твоим заданием будет всего лишь…

– …убить его, – прошептала она.

– Дитя мое… – усмехнулся я снисходительно. – Убить его я мог бы и сам. Задание твое будет другим. Просто столкнись с ним, словно в спешке или по невнимательности, усмехнись и вежливо попроси прощения. И предоставь событиям идти своим чередом.

– Не понимаю.

– Насколько я знаю каноника, он пошлет кого-нибудь за тобой и предложит встретиться. А ты вежливо примешь предложение. Сговоришься увидеться в тот же день на закате, в саду при церкви Меча Христова. В беседке роз.

– Хорошо, – сказала она после долгого молчания. – Сделаю, как хотите. Но ответьте мне на один вопрос…

Я кивнул.

– Что вы с ним сделаете?

– Сделаю так, что будет жалеть о каждом мгновении того короткого времени, что ему останется, – ответил я, улыбнувшись.

И, видимо, именно эта усмешка убедила ее, что говорю правду.

– Была такой милой, – сказала Сильвия, глядя куда-то мимо меня. – Почему с ней это случилось?

– Если была, как говоришь, доброй женщиной, то судьба ее – лучше нашей, – сказал я. – Ибо нам еще придется страдать в сей несчастной юдоли слез, она же радуется у престола Господа и поет осанну вместе с Ангелами.

На этот раз она подняла на меня глаза – пустые, невыразительные.

– И вправду верите в это?

– А чего же стоит жизнь без веры? – ответил я и кивнул на прощание.

Когда уже покидал сей печальный дом, задумался над вопросом Сильвии. Верил ли я в то, что ее сестра спасена, а небесная благодать облегчает ее память о плотском страдании? Я не знал. Зато знал другое. Перед каноником Тинталлеро вскоре разверзнется ад на земле. Посмертная же его судьба была мне совершенно безразлична, хоть я и надеялся, что, когда придет мое время, не окажусь там же, где он.

* * *

Каждому из парней я дал по заданию, сам же сосредоточился на чтении протоколов следствия: искал достаточно реальные причины, чтобы освободить большую часть обвиненных. Близнецам, обладавшим кое-какой художественной фантазией, поручил обставить и украсить некую комнату. Вдобавок Второй получил задание портняжное, поскольку я знал, что он обучен пользоваться иглой, ниткой и ножницами столь же умело, как и арбалетом. Правда, был он не в восторге, но что ж… ему ведь следует исполнять приказы, а не капризничать. Курносу же я поручил собрать на кладбище кое-какие кости. А поскольку речь шла о костях очень специальных, то наверняка был он сердит: разыскать их было не так просто.

Наконец наступил день, когда все должно было случиться. Дела шли своим чередом. Сильвия повстречала каноника, каноник заглотил приманку, предложил ей встретиться и согласился прибыть в оговоренное время в оговоренное место. Что ж, я мог себя поздравить – я чрезвычайно точно прочел чувства Тинталлеро. Увидев допрос Эммы, я был свято убежден, что девушка вызывает в нем недостойную служителя церкви похоть. Ее хрупкость, невинность, взгляд, красивые черты лица. Но вместо того, чтобы обладать ею, чего не мог сделать, не скомпрометировав себя, он приказал ее мучить. А потом глядел, как ее насилуют, дав волю собственным отвратительным склонностям и мрачным фантазиям.

А как я уже говорил, Сильвия была очень похожа на сестру, и я был уверен, что каноник не сумеет совладать с желанием удовлетворить с нею свою похоть. К тому же мысль трахнуть девушку, чью сестру он замучил, не могла не возбудить его. Я знавал таких, как он, – и презирал всем сердцем.

В сад, что раскинулся на задах огромной церкви, поименованной в честь Меча Господня, мы прокрались задолго до заката. Понятное дело, одетыми в обычное мещанское рванье, чтобы никто, даже в самых смелых фантазиях, не счел нас людьми Святого Официума.

Идя сюда, мы миновали процессию флагеллантов, что двигалась от церкви к рынку. Толпа из людей обоих полов, изгвазданных сильнее, чем можно было ожидать, косматых, окровавленных и облаченных в лохмотья, брела по улицам, истошно воя песни, вознося молитвы, вереща и проговаривая литании. Не было в том ни ладу, ни складу, не было и мелодии – один лишь звериный рык, писк да крики. Каждый из тех людей держал в руках что-то, чем мог терзать тело – собственное или соседа. Палка или пучок розог, порой вервие – конопляное, с узелками. Но некоторые приготовились куда более тщательней, поскольку видел я также веревки со вплетенными железными шариками и даже дубинки с металлическими шипами, которые не столько бичевали, сколько ломали кости и раздирали плоть.

– Попросили бы, так мы б их типа сами отметелили, – засмеялся Второй.

– С удовольствием, – поддержал его брат.

Курнос же засмотрелся на обнаженную грудь одной из женщин (молоденькой и симпатичной), которая от истового бичевания напоминала теперь фарш для котлет. «И что тянет людей к умерщвлению плоти? – подумалось мне. – Или полагают, что Господу по нраву их кровь и боль? Скорее, сами получают от такого удовольствие. Может, даже от особенно болезненных ударов спускают в грязные и порванные портки?»

– Вперед, – сказал я. – Эти утонченные развлечения не для нас.

Мы укрылись в густых розовых кустах, растущих за беседкой. О саде давным-давно никто не заботился, и кусты разрослись густо, к тому же – выше моей головы. Парни, правда, стонали: дескать, искололись, и, мол, видано ли дело – сидеть в засаде среди шипов, но я приказал, чтобы заткнулись и благодарили Господа, что не пришлось нам, например, присоединиться к процессии флагеллантов. И это, как видно, сумело потрясти их воображение.

Я был уверен, что каноник в меру осторожен, чтобы не брать с собой охрану, а даже если и возьмет, то оставит у калитки в сад. С другой стороны, мог и поручить кому-то сперва проверить, ждет ли его девушка и нет ли здесь какой неожиданности.

Сильвия появилась как раз перед заходом солнца и присела в беседке на лавочку. Ранее я сурово приказал ей, чтобы не оглядывалась и не пялилась по сторонам, поскольку не был уверен, не послал ли каноник кого-то за ней следом.

Наконец солнце спряталось за огромную башню колокольни, я же приметил во мраке некую фигуру. Однако это не был каноник. Умненький попик выслал одного из своих приспешников, чтобы осмотрелся на месте. Мужчина издалека глянул на беседку, небрежно огляделся по сторонам и, вполне удовлетворенный увиденным, вернулся к калитке.

– Я кожу б с него до костей снял за такую разведку, – прошептал мне Курнос прямо в ухо, а я скривился, поскольку из его пасти разносился отвратительный смрад гнили.

– Близнец, ну-ка прокрадись сзади и успокой этого, если все еще стоит у калитки, – приказал я Второму.

Второй скривился, поскольку перспектива ползти сквозь заросли не слишком его радовала, однако послушно сделал, как я повелел.

Ну и наконец появился сам каноник. Одетый в привычный уже плащ с кроличьим воротником, в натянутой по самые уши шляпе. Приблизился к беседке.

– Ты здесь, моя горлица, – захрипел голосом, который ему, наверное, казался соблазнительным. – Подойди-ка поближе, ибо хочу увидеть, что там прячешь для своего козлика.

– Козлика? – пробормотал Курнос с отвращением.

Из беседки донеслись звуки борьбы и треск разрываемой ткани.

– Да, душечка, сопротивляйся, сопротивляйся, – сопел богобоязненный монах.

– Хватит с него, – сказал я, вылезая из кустов.

Заглянул внутрь беседки и увидел, что уважаемый каноник подмял Сильвию, обцеловывая ее щеки, а левой рукой старался задрать на ней юбку. У девушки были перекошенное от отвращения лицо и испуганные глаза. Я понимал, что как раз теперь наверняка раздумывает, не обманул ли я ее, словно дурочку, и не наблюдаем ли мы из кустов, считая все произошедшее смешной шуткой.

Я дал Курносу знак, чтобы он вошел первым. Когда появился на пороге, лицо Сильвии просияло такой счастливой усмешкой, что Курнос аж окаменел. Наверняка не привык к тому, чтобы его внезапное появление приветствовали с такой безбрежной радостью. Особенно – представительницы прекрасного пола. Но Курнос быстро опомнился, сделал два больших шага и хряпнул каноника кулаком по затылку. Тогда в беседку вошли и мы. Тинталлеро лежал на земле без сознания, а его глаза закатились. Я посветил лампадкой ему в лицо.

– Боже, спасибо вам, спасибо, – шептала Сильвия, трясясь всем телом, а Курнос сорвал плащ с каноника и накрыл ее. Я вздернул брови, но не сказал ничего.

– Ты не слишком его стукнул? – спросил через минутку.

– Мордимер, – Курнос почти обиделся. – Только погладил.

Я присел на корточки, взял руку каноника и проверил пульс.

– Твое счастье, – сказал я. – Ну ладно, в мешок его – и вперед.

У входа в беседку встал Второй с довольной физиономией.

– Чисто горлышко ему перерезал, – сообщил. – Типа и не дернулся. А труп – в кусты.

– Ну и славно, – подвел я итог.

– А она, – хрипнул Первый, кивая в сторону Сильвии подбородком.

Девушка сидела на лавке с погасшим взглядом.

– Вот как, – сказала тихо. – За все нужно платить, верно?

– Сделаю все быстро, – буркнул Курнос. – Даже не почувствуешь.

Я глянул на него с удивлением, поскольку редко бывало, чтобы к кому-то он испытывал настолько горячую симпатию, чтобы не причинять ему боли и не вызывать страх.

– Я никому ничего не скажу, – пообещала она неуверенно, а я ей усмехнулся.

– Скажешь. Уж поверь мне. Обо всем, о чем спросят, и о множестве вещей, о которых спрашивать не станут.

– Вы наверняка правы. – Голос ее был едва слышен.

– Но я обещал тебе месть, Сильвия, а пока что в руке твоей – лишь обещания. Я же всегда выполняю уговор. И что это была бы за месть, когда бы ты не увидела, как его милость каноник горит на костре, верно?

Она подняла голову.

– Тебя доставят в Инквизиториум. Мы уволили старую кухарку, поэтому займешь ее место. Никому не назовешь своего настоящего имени – да, впрочем, тебя никто ни о чем не станет спрашивать. Не покинешь тот дом без разрешения и без сопровождения человека, которого я назначу лично. И если поймаем тебя на такой попытке – поплатишься жизнью. Понятно?

Девушка кивнула, а в глазах ее я увидел благодарность и собачью преданность.

– Ох, Мордимер, – театрально вздохнул Второй. – У него типа милосердное сердечко. Девке б камень на шею и в канал – выдаст же!

– Камень на шею я тебе и сам сейчас могу… – Курнос повернулся ко Второму, и на месте близнеца, видя выражение его лица, я бы дважды подумал, продолжать ли спор.

– Ты осмелишься оспаривать мои приказания? – холодно спросил я у Второго.

Тот зыркнул на меня и будто скорчился с опаской.

– Нет-нет, – запротестовал быстро. – Я же только пошутил. Надеюсь, я тебя типа не обидел…

– Пока что нет, – сказал я, глядя ему прямо в глаза. – Ну ладно, – посмотрел на лежавшего каноника. – Пакуйте эту падаль, и валим.

* * *

Стражник, несший факел, шел в нескольких шагах передо мной, но каноник Тинталлеро приметил меня намного раньше. Я видел, что стоит с прижатым к решетке лицом, а когда меня узнал, начал выть. Не кричать, стонать или визжать – просто выть безумным волчьим воем.

– Вот же ж колдун, твою мать! – рявкнул стражник и врезал палицей по решетке. Тинталлеро тотчас прервал вой. – Гляньте на него, только распятие увидит – и сразу в вой.

Я усмехнулся, зная, что сия замечательная историйка наверняка быстро покинет стены тюрьмы и будет сто и тысячу раз повторена на виттингенских улицах.

Каноник Тинталлеро выглядел чуть смешно и чуть пугающе в своих одеяниях. Костюм, сшитый из козлиной шкуры (Второй чрезвычайно творчески подошел к делу) придавал ему вид не столько крайне отвратительного козла, сколько странного урода, рожденного в результате содомитских деяний. Жаль только, что слезы, кровь и пот уже размыли рисунки, которые Первый столь тщательно нарисовал на его лице.

– Приветствую, – сказал я, приближаясь к решетке, и едва оказался поблизости, как каноник попытался меня оплевать. Стоял с лицом, прижатым к решетке, а пальцами впился в железные прутья. Плакал от бессильной злости. – Я прихожу к вам как друг, – начал я ласково и снова уклонился от плевка. – Но вижу, что вы не жаждете духовного утешения. Что ж, – повернулся я к стражнику. – Проведите узника в комнату для допросов. Сразу и начнем. Ах, только сначала его разденьте, ибо как же в этой козлиной одежде-то…

Я покинул подземелье, перейдя в зал, где мы намеревались допрашивать каноника. Все уже было тщательно подготовлено, а за столом сидели Андреас Кеппель, Йоханн Вензель и Хайнрих Вангард, которому выпала роль секретаря. Палач как раз протягивал веревку сквозь подвешенный к потолку крюк, а помощник его раскалял в очаге долота и щипцы.

Каноника ввели двое стражников, поскольку, несмотря на немощную плоть, он рвался как бешеный, верещал, плевался и пытался их укусить. Что ж, сложно это было назвать достойным поведением. Однако палач тотчас профессионально привязал его запястья и потянул коловорот. Каноник охнул и замолчал. Стоял теперь на кончиках пальцев, вытянувшись в струнку, а связанные за спиной руки его задрались почти на уровень плеч. Пока что он всего лишь находился в неудобном положении, до настоящей боли было еще далеко.

Я глянул наверх, на балкон, где, опершись о балюстраду, стояли две фигуры. Первой был Курнос, а лица второй под широким капюшоном и в слабом свете я не разглядел. Однако был уверен, что эта вторая глядит на все в радостном напряжении, и языческая пословица, гласившая: «Месть суть счастье богов», – характеризовала ее настроение предельно точно.

– Начнем, любезные братья, – сказал я. – Запиши, Хайни, как того требует закон, – повернулся я к Вангарду. – Дня такого-то года Господня и так далее, в городе Виттингене, инквизиционный суд в составе таком-то…

– Прости, Мордимер, чуть медленнее, – пробормотал Хайнрих. – Сбиваешь меня своим «таком-то»…

– …приступил к допросу каноника Пьетро Тинталлеро, чья личность была безусловно установлена и подтверждена, – закончил я. – К протоколам добавлен акт обвинения на трех страницах, обозначенных так-то и так-то.

После завершения протокольного вступления мы встали и прочли короткую молитву, потом же я вышел из-за стола и приблизился к канонику.

– Несчастнейший Пьетро Тинталлеро, – сказал ему. – Всемогущий Господь Бог был милостив к тебе, отдав под суд Святого Официума. Здесь ты сможешь очиститься от грехов в твоем сердце, мы же в покорности и милосердии позволим тебе снова возлюбить Господа. Хочешь помолиться вместе со мною?

– Я духовное лицо! Меня нельзя подвергать пыткам! Сгниешь в тюрьме! – заверещал он, но сразу же застонал, поскольку, крича, двинул руками. – Сожгу тебя, – простонал напоследок.

– Брат Вангард, запиши, что осужденный не захотел прочесть молитву вместе с допрашивающим и грозил тому смертью.

– Хочу! – снова крикнул Тинталлеро. – Всегда хочу. Отче наш… – начал он, а я дал незаметный знак палачу за его плечами.

Палач легонько дернул за веревку, но этого хватило, чтобы каноник охнул, задохнулся и замолчал.

– Попытавшись произнести молитву, обвиняемый пережил ничем не спровоцированный приступ удушья, а святые слова не сошли с его уст, – продиктовал я Вангарду.

– Ну, ничего, – усмехнулся я канонику. – Попробуем позднее. Пьетро Тинталлеро, подтверждаешь ли ты, что, переодевшись в козлиные одежды, предводительствовал на сатанинском шабаше?

– Отрицаю! От всей души отрицаю!

– Тогда как пояснишь, что слуги Святого Официума и патруль городской стражи, который был с ними, а также цеховые стражники нашли тебя в подвалах дома, принадлежавшего купцу Вильдебрандту? Согласно подтвержденным подписями свидетельствам, ты сидел на укрытом красной материей троне с черепом козла в руках. На стенах же были начертаны надписи: «Сатана, Сатана, Сатана». У стоп твоих нашли кости, которые медиками были распознаны как кости младенцев обоих полов. На полу человеческой кровью была нарисована еретическая пентаграмма…

– Не знаю! – взвыл он. – Это все девка! Та распутная девка! Ничего не помню!

– Пьетро! – Я слегка оперся на его плечо. – Пойми меня, я здесь, чтобы тебе помочь. Чтобы мы вместе выяснили все, а если придется – чтобы отбросили прочь эти мерзкие обвинения. Может, кто-то, видя твою священную страсть, хочет очернить тебя в глазах людей? Но не бойся, ибо я ручаюсь, что если ты без вины, то выйдешь отсюда с поднятой головой. Ведь и Писание говорит: «Зная страх Господень, мы вразумляем людей, Богу же мы открыты»[27]. – Я взял его лицо в ладони. – Поверьте мне, отец-каноник, что я здесь лишь для того, чтобы покорнейшим образом служить вам. Признаю, что некогда меж нами были разногласия относительно должного и недолжного, однако теперь все это в прошлом. На коленях умоляю вас, господин Тинталлеро, позвольте мне помочь вам, станемте вместе сражаться с Сатаной!

Я смотрел ему прямо в глаза – и отметил, как в нем что-то сломалось. Он пошатнулся и простонал:

– Я ничего не знаю… Был в саду, а потом – ничего не помню.

– Расскажете все в свою очередь, Пьетро. Мы станем вас терпеливо слушать. Приспустите веревку, – приказал я. – Пусть господин каноник встанет удобнее.

– Извини, Мордимер, но не можем этого сделать, – сказал резко Кеппель. – Закон отчетливо говорит, что раз нужно что-то делать, то нужно это делать по очереди. Хотелось бы, чтобы мы придерживались процедуры.

Я беспомощно развел руками.

– Простите, святой отец. Бюрократия. Говорите, прошу.

– Эта шлюшка назначила мне встречу на закате. В саду церкви Меча Христова, – сказал он быстро. – Я нашел ее в беседке, а потом… потом… ничего больше не помню.

– Кем была та женщина?

– Н-н-не знаю…

– Пьетро, лишь правда сможет тебя спасти. Не лги перед лицом Господа нашего Иисуса Христа, – показал я ему на изображение Иисуса, С Креста Сходящего, что занимало почетное место на стене над столом, за котором сидели инквизиторы. – Он смотрит на тебя.

– Это была ее сестра, – опустил он глаза. – Сестра маленькой Гудольф…

– Эмма Гудольф, обвиненная в колдовстве, ереси и множестве других меньших преступлениях, умерла после двух допросов, – сухо проговорил Кеппель.

– Кто приходит к вам и приносит ересь, того не принимайте в дом и не приветствуйте его. Ибо приветствующий его участвует в злых делах его[28], – процитировал я слова Писания. – Зачем ты встречался с сестрой колдуньи, Пьетро? Чтобы совокупиться с ней противоестественным образом в тени церковного креста?

– Я не думал, что это в тени… – заикнулся он. – Желание ослепило меня, – внезапно разрыдался он, и слезы ручьем потекли по искаженному лицу. – Но я виновен только в этом, Богом клянусь! Да и то – лишь в мыслях, поскольку не успел согрешить въяве!

Я повернулся и обменялся с Кеппелем довольной ухмылкой.

– Запишите, что обвиняемый признался в намерении противоестественной связи с женщиной из семейства колдуньи. Я рад, Пьетро, что мы уводим тебя от Сатаны. Помни, брат, что и святой Иоанн говорил: «Для меня нет большей радости, как слышать, что дети мои ходят в истине»[29]. И чем охотней делишься с нами правдой, тем сильнее отодвигаешься от того, кто суть отец всякой лжи.

– Ис-ку-плю-у, – простонал он. – Поститься, ходить во власянице, бичевать плоть. Кля-ну-усь.

– Грешил, Пьетро?

– Грешил, грешил, но хочу искупить вину-у-у…

– А разве не ты, Пьетро, сказал, допрашивая Эмму Гудольф, что расплата за грех – смерть, весьма уместно цитируя слова святого Павла?

– Я?

– Пьетро, драгоценнейший мой товарищ, – сказал я. – Пока доберемся до покаяния, должно наступить время для исповеди и раскаяния. Расскажи мне о шабаше.

– Ничего не зна-а-аю! Поверь мне, не знаю, не знаю, не знаю…

– Любезный Пьетро. – Я отступил от него на пару шагов, и голос мой сделался холодным и твердым: – Позволь объяснить тебе, как действуют эти инструменты.

– Нет, прошу! – вскричал он. – Не покидай меня!

– Я рядом, Пьетро, – подпустил я в голос теплоты. – Готов тебе служить, едва только меня призовешь. Расскажи нам о шабаше…

– Не-е-е зна-а-аю-у-у! – расплакался он столь жалостливо, что никто б и не подумал, будто перед нами палач, приказавший замучить десятки подсудимых.

Он был одним из тех, кому мучить других людей – все равно что на пол плюнуть. Но сами они слабы, будто тонкий винийский хрусталь, который даже на легчайшее к нему прикосновение отзывается стоном разбитого сердца.

– Дорогой мой Пьетро. Довольно будет всего лишь потянуть второй конец веревки, чтобы твои связанные за спиной руки начали выгибаться за голову. Все выше и выше. В конце концов суставы не выдержат, связки порвутся и сухожилия треснут. Твои руки поднимутся выше головы, что причинит тебе невероятную боль. Голова упадет на грудь, а ребра, кости, жилы и суставы станут видны настолько хорошо, что их можно будет пересчитать. Умелый палач сумеет растянуть тело так, что чрез него будет виден огонь свечи.

Я прервался ненадолго, чтобы взглянуть, произвели ли мои слова впечатление на обвиняемого, и с удовлетворением отметил: произвели. В конце концов, не раз, не два и не десять мне самому приходилось применять эти пытки, поэтому я прекрасно знал об эффектах, ими производимых.

– Это обычная пытка, которую мы используем на допросах, но обычность ее не означает в нашем случае неэффективность, – добавил я.

Подошел к палачу, что стоял подле очага – там были ровно разложены инструменты, которые не требовали нагревания. Я поднял две соединенные металлическими болтами пластинки, изнутри выстеленные толстыми железными остриями. Приблизился к канонику, который следил за мной с ужасом.

– Это – железные сапоги, – пояснил я. – Накладываются на голень и лодыжку, а потом болты скручиваются. Железные острия, размещенные внутри, давят кости твоих ног, рвут мышцы и протыкают тело. После того как болты затянуты, палач порой стучит по пластинам молотком, чтобы увеличить боль, или разогревает их на огне, или вбивает между металлом и телом железные клинья.

– Молю, – прошептал он.

– Это я молю тебя, Пьетро. Не позволяй нам использовать эти приспособления.

– Я невинен!

Ох, милые мои, сколь часто я слышал эти горячие и преисполненные отчаяния заверения. Но на сей раз, когда бы даже и хотел, не смог бы отворить для них слух свой.

– Любезные собратья, – повернулся я к инквизиторам. – Согласно ли это вашему желанию или нет?

– Согласно желанию, – ответил за всех Кеппель, я же дал знак палачу.

Палач дернул за конец веревки, и связанные за спиной руки каноника резко пошли вверх, на высоту головы. Тинталлеро завыл так, что заглушил хруст вырываемых суставов.

Палач подошел и прижал к голому боку каноника горящий смолистый факел. Держал его так долго, чтобы тело зашкворчало в огне и покрылось черным налетом сожженной плоти. Потом отошел и приспустил веревку.

Каноник теперь мог уже стоять на стопах, не вытягиваясь на цыпочки. Перестал выть, голова его упала на грудь – теперь лишь отчаянно плакал. Лицо его покрыто было потом, флегмой, кровью из прокушенных губ и языка.

Я похлопал его по голове.

– Не позволяй, чтобы мы причиняли тебе боль, Пьетро, – шепнул ему. – Всемогущий Господь создал наши тела как святыни, и нам не следует те святыни рушить. Покорись Божьей воле, приятель. Очистись в потоках веры и истины. Позволь окропить тебя иссопом и омыть твою душу, дабы сделалась белой, как снег.

– Я-а-а лю-у-ублю-у-у Бо-о-ога-а! – плакал он мне в плечо.

– Тогда помоги нам, Пьетро. Мы не справимся без твоих веры, упованья на нас и любви. Расскажи нам все, приятель, чтобы мы сегодня же могли все вместе произнесть искреннюю благодарственную молитву, вознося сердца наши к Господу.

– Я могу-у призна-аться во все-е-ем, но это будет непра-а-авда…

– Пьетро, но разве не ты, допрашивая Эмму Гудольф, говорил, что «кто признает вину, тот виновен воистину, ибо человек правды выдержит даже худшие пытки, призывая Господа и отбрасывая ложные обвинения»?

– Я уже не по-омню…

– Не помнишь или не желаешь помнить, Пьетро? Расскажи нам, прошу, про шабаш. Почему он происходил в таком месте, а не на Ропушьем Вирхе?

– Руперхем Вирх, – захныкал он.

– Верю, что ты лучше нас знаешь о месте шабашей, – признался я ласково. – Запишите, братья, – и обратился к Вангарду: – Обвиняемый открыл, где обычно происходят шабаши.

– Я не знаю где! Отпустите-е-е меня, я невинно-о-о-овен…

Я же дал знак палачу – и крики каноника уступили место протяжному вою. Палач снова приблизился с факелом в руках и приложил его к паху обвиняемого.

– Расскажи нам о шабаше, Пьетро, – шепнул я канонику прямо в ухо, а когда палач отошел и отпустил веревку, повторил: – Шабаш, Пьетро, шабаш. Как часто принимал в нем участие?

Он взглянул на меня, и в глазах его мешались страх, боль и непонимание.

– Не помню, – сказал с отчаянием. – Не помню, сколь часто.

– Вспомнишь. – Я ласково провел рукою по его измазанной кровью щеке. – Все вспомнишь…

Эпилог

Дверь резко ударила в стену, и я оглянулся. Увидел, что на пороге стоит молодой плечистый священник. За ним толпились несколько вооруженных людей.

– Мордимер Маддердин? Инквизитор? – спросил жестко, и я был уверен, что он и так знает ответ.

Я медленно кивнул.

– Вы арестованы. И согласно приказу Его Святейшества, Святого Папы Павла XIII должны быть тотчас доставлены в Апостольскую Столицу. Там будете заключены в Замок Ангелов и допрошены. Там же станете ожидать приговор.

– В чем я обвиняюсь? – спросил я спокойно, поскольку именно такого поворота событий и ожидал.

Он же взглянул мне прямо в глаза и нехорошо усмехнулся.

– В заговоре, содействии ереси, составлении фальшивых признаний, подделке официальных документов, аресте и пытке представителей Церкви без формальных и правовых причин, чужеложестве, содомии, поклонении Сатане… И в чем только еще пожелаете, поскольку уже за перечисленное мною вас следует сжечь не один, но сто раз.

Он был слишком уверен в себе и слишком дерзок. Я мог бы его убить. И его, и тех смешных стражников за дверью, которые сгрудились так, что, во-первых, не сумели бы воспользоваться оружием, а во-вторых, стали бы друг дружке мешать. Минутку я даже раздумывал, не всадить ли наглецу нож под ребра. Вот тогда бы я увидел удивление на его лице – и глядел в эти глаза, пока жизнь покидала бы его.

Но поступил я так, как всегда поступал всякий несправедливо обвиненный. Послушно протянул руки и дал себя сковать. Верил ли, что после следствия в Замке Ангелов папа прикажет снять с меня обвинения и выпустить на свободу? Что мне будет возвращена концессия? Вот это была бы шутка! Конечно же, ни во что подобное я не верил. Имел несмелую и малую надежду, что, возможно, благодаря некоему небывалому и счастливому совпадению удастся мне сохранить жизнь. А может – слегка, несмело – уповал на вмешательство моего Ангела-хранителя, ибо надеялся, что тот считает меня полезным орудием? Но знал я и то, что Ангелы помогают сильным, а их помыслы следуют путями, непостижимыми обычным смертным.

Не сбежал я только по одной причине. Сделай я это – и тем самым признал бы, что совершил преступление. В то время как я поступил согласно святым законам веры – или, точнее, согласно тому, как я понимал их скудным своим разумом.

* * *

Они должны были отдавать себе отчет о моих способностях – и прикидывать, не толкнет ли меня отчаяние на неразумные поступки. Поэтому я сидел в седле, с руками, связанными за спиной. К тому же мне связали и ноги – веревкой, пропущенной под конским брюхом. Что ж, если бы конь понес, я испытал бы определенные сложности, но двое стражников постоянно находились рядом. Один из них даже придерживал узду моего скакуна. Из разговоров я понял, что мы остановимся в месте под названием Лютцинген, до него же ехать нам пришлось бы по лесной дороге. Но под вечер дело усложнилось. Священник (представился как Ансельмо де Торрес-и-Гонада, и если было это имя, с которым он пришел в мир, то я был епископом) внезапно остановил коня и начал нервно обыскивать карманы плаща и кафтана, а потом полез во вьюки.

– Мне следует вернуться в Виттинген, – сказал он разозленно и глянул так, будто обвинял меня в том, что забыл в городе документы. –   Вы двое, – указал на стражников, что стремя в стремя ехали за мной. – Останетесь на поляне тут рядом – и ждите меня. Ни под каким предлогом, – глянул резко, – не должны развязывать узника. Снимите его с лошади, но потом свяжите ему ноги. Понятно?

Повернул скакуна, кивнул обоим остающимся споспешникам и галопом погнал к Виттингену. Мои же стражники развязали веревку под конским брюхом, а с седла сняли меня незамысловатым способом – дернули за плащ и сбросили на землю. Я упал, будто мешок, – даже в плече что-то треснуло. Тотчас меня посадили под дерево и снова старательно связали стопы. И лишь потом занялись костром, вынули из вьюков мясо, сыр и пиво. Если думаете, мои милые, что вашему нижайшему слуге предложили перекусить, глубоко ошибаетесь.

Наконец, когда уже нажрались, я заметил, что начинают посматривать на меня с выражением мальчишек, которые отыскали чрезвычайно интересного жука, но еще не знают, что с ним делать.

– Гля, какая падаль еретическая лежит здесь, а мы что? – Один из стражников потыкал палкой в уголья. Его товарищ засмеялся.

– А то и припечь его? – спросил тихо.

– Отец Ансельмо разгневается, – буркнул первый и вынул палку, поглядывая на тлеющий кончик.

– Ну хоть ткни в этого, мать его, инквизитора, – подговаривал второй.

Стражник встал от костра и приблизился, держа палку в протянутой руке. Я лежал спокойно, глядя на него из-под сомкнутых век. Красно светящийся кончик затанцевал перед моими глазами. И тогда я дернул головой в сторону, вскочил на ноги и ударил нападавшего головой в грудь. Он упал, а я с размаху свалился сверху. Немногое мог сделать, с руками, связанными за спиной, разве что ударил его головой в лицо. Услышал, как хрупнули кости, и почувствовал, как его кровь льется мне на лицо.

– Вот же ж ты! – крикнул второй стражник, и я уголком глаза приметил, что поднимает меч, дабы рубануть меня по черепу.

Я был уверен, что он ударит плашмя, только чтобы оглушить, ведь его не похвалили бы за убийство человека, которого везли на процесс к самому Святейшему Престолу. Но до того, как меч успел опуститься, послышался свист, и я увидел толстую стрелу, воткнувшуюся прямо в грудь нападавшего. Тот еще успел хватануть ртом воздух, а на его кафтане расплылось кровавое пятно. Крутанулся, сделал два шага и упал лицом в огонь. Взметнулись искры.

Я повернулся туда, откуда прилетела стрела, и увидел, как из-за деревьев выходят двое арбалетчиков и огромный человек в черном плаще с капюшоном, закрывавшим лицо. Я прищурился, поскольку фигура его показалась мне удивительно знакомой.

А когда он приблизился так, что оказался в кругу отбрасываемого костром света, я уже догадался, кто это.

– Марий фон Бохенвальд, – сказал я громко. – Это истинная радость – узреть тебя при таких обстоятельствах.

Он отбросил капюшон, и я увидел его лицо. Белое, круглое, будто луна в полнолуние. С тремя стекающими на ворот кафтана подбородками. Он рассмеялся добродушно, и это его добродушие могло обмануть многих, но не меня. Марий фон Бохенвальд, а вернее, тот, кого я знал под этим именем, был инквизитором, что служил в самом тайном, внутреннем кругу Инквизиториума. Я не хотел даже думать, чем он занимается, но кое-какое представление о необычных его способностях все же имел. К тому же некогда он уже спас мне жизнь. И тогда пообещал, что мы еще встретимся.

– Почти всегда, когда вижу тебя, Мордимер связан, будто бычок. – Он всплеснул ладонями, словно мой вид его сердечно позабавил. – Займитесь им, – приказал своим людям. – И вытащите тело из огня, ибо смердит…

Мне рассекли путы на ногах и руках, и я встал, массируя запястья. Оглушенный мною стражник тяжело ворочался на земле и что-то бормотал себе под нос. Один из людей Мария встал над ним, дернул за волосы и перерезал горло. Потом без слов вытер нож о кафтан покойного и спрятал за пояс.

– А где отец Ансельмо? – спросил Марий, присаживаясь к огню и протягивая руки к пламени. – Возвращайтесь к лошадям, – приказал людям, и они отошли, растворившись в лесном полумраке.

– Ему пришлось вернуться в Виттинген за бумагами, – пояснил я.

– Балаган, – фыркнул он. – Эх, эти священники. Обождем его, Мордимер, верно?

– Как пожелаете, – ответил я вежливо.

Я не имел понятия, зачем он явился сюда и чего от меня хочет. Прибыл ли, чтобы меня спасти, или хотел поставить меня перед судом внутреннего круга? Если второе, то оставалось лишь жалеть, что я не решился на драку с людьми священника и не сбежал. Впрочем, Марий фон Бохенвальд все равно настиг бы меня, когда бы только пожелал.

Стражники чуть ранее выхлебали все пиво, но я обыскал тела и на одном нашел флягу. Открыл и принюхался.

– Водка, – вздохнул разочарованно. – Ну, лучше она, чем ничего. – Протянул Марию, но тот лишь отрицательно покачал головой.

Я же изрядно приложился. Водка была исключительно крепкой и исключительно смердящей, но неплохо согревала внутренности. Сразу же сделалось несколько веселее, хотя я все еще не знал, сколь долго проживу и не окажется ли завтра или послезавтра скорая смерть единственным моим желанием.

– Не видишь ли иногда Энью? – спросил я, поскольку светловолосая убийца, с которой я провел несколько незабываемых дней, запала мне в душу.

– А неплохой балаган ты устроил в Виттингене, Мордимер, – сказал он, даже не делая вид, будто собирается отвечать.

– Осмелюсь заметить, что я, скорее, собирался навести там порядок.

– Слова, слова, слова, – пробормотал он. – Каноник Тинталлеро в роли главаря шабаша и предводителя культа Сатаны и его приспешники в роли членов того же шабаша – такое не всем пришлось по вкусу. Скажу больше: некоторые посчитали это проявлением презрения. Меня же, однако, обрадовало твое чувство юмора.

Я усмехнулся собственным мыслям, поскольку вспомнил выражение лица каноника, когда он проснулся в камере, переодетый в козлиные одежды. Помнил я также и то, как умирал он в пламени, громко благодаря Святой Официум, что тот спрямил кривые дорожки его жизни. И я допускал, что фон Бохенвальд знает, кто является постановщиком спектакля под названием «Падение и смерть каноника Тинталлеро». Но предъявить мне было нечего. Особенно учитывая, что близнецов и Курноса я отправил далеко от Виттингена – как для их, так и для моей безопасности.

– Он признался во всем, – ответил я. – И перед смертью искренне раскаивался в грехах.

– Если допрашивающий захочет, пытаемый признается даже в том, что он – зеленый осел в оранжевую крапинку, – сказал Марий, потешно перекривив лицо. – От кого же я мог услышать такую замечательную шутку, а, Мордимер?

Я смотрел на него долгое время, пока вдруг не понял, что он цитирует мои собственные слова, произнесенные во время славного повешения в Биарритце. Откуда же, именем Господа, он мог знать, что там происходило? Или я находился под столь жестким контролем и наблюдением внутреннего круга Инквизиториума? А если и так – то почему?

– Неважно, – взмахнул он рукою. – А знаешь ли, Мордимер, что должно было произойти в Виттингене? Там должна была родиться новая инквизиция. Подчиненная лишь Святому Отцу и руководимая нашим приятелем, каноником Тинталлеро. Виттингену предстояло стать лишь первым шагом, и я знаю, какие города были на очереди.

– Безумная мысль, – проговорил я, пытаясь уразуметь весь масштаб последствий того, о чем мне довелось сейчас услыхать.

– О да, безумная, – подтвердил он. – Предельно безумная. Отбросить Святой Официум, будто использованную тряпку? Удалить вернейших слуг веры? Обменять профессионализм на дилетантский запал, а вместо контролируемого огня нести катаклизм пожаров, в которых должно было отковаться новое острие? Острие, которое раньше или позже – но, скорее, раньше – обратилось бы против тех, которые… А, собственно, кто мы такие, Мордимер?

– Слуги Божьи, молоты ведьм, мечи в руках Ангелов, – ответил я, даже не задумавшись над тем, что говорю.

– Именно. Итак, ты совершенно прав, Мордимер. Это была абсолютно безумная мысль.

Внезапно он глянул на меня и ухмыльнулся.

– Только не думай, что ты изменил течение истории. Охранил спокойствие, ну, или лучше сказать: относительное спокойствие Виттингена, но судьба этого безумия была давно предрешена. Мы, покорные слуги Божьи, не алчем получить больше прав, дабы менять мир, а лишь жаждем служить нашей святой вере, закону и справедливости, как мы… – глянул на меня, ожидая, что я закончу.

– …понимаем их нашим скудным разумом, – прошептал я.

Он покивал, соглашаясь с моими словами. Мы долго молчали, и сотни мыслей проносились у меня в голове.

– Ах, и еще одно, – молвил он наконец. – Наверняка ты хотел бы знать, Мордимер, что с тобой будет?

– Пойдем на пиво и к девкам? – Я уже очнулся от ступора, в который меня вогнали его слова. И усмехнулся нагловато, поскольку мне было уже все равно.

– Как я уже говорил, мне нравится твое чувство юмора, – сказал он через минутку. – Но смотри, чтобы оно не стало слишком навязчивым, – вздохнул он глубоко. – Тебя освободят от вины и от наказания. И вернут концессию.

– Ха, – сказал я, поскольку ничего другого мне в голову не пришло. – Спасибо, Марий.

– Твой долг ко мне опасно вырос, – сказал он шутливым тоном, но я прекрасно понимал, что рано или поздно Марий фон Бохенвальд выставит мне счет.

И тогда мы услышали шум и конское ржание. Кони мертвых стражников, что стояли здесь же, заржали в ответ. В кругу света появились священник Ансельмо и двое его солдат. Быстрым взглядом он окинул поляну и крикнул: «К оружию!»

Но прежде чем его люди соскочили с седел, прошелестели стрелы – и оба они свалились на землю с древками, торчащими из груди. Оба умерли так быстро, что не успели и охнуть.

Марий медленно встал и подошел к ошалевшему священнику.

– Спешитесь-ка, – приказал спокойно.

Ансельм, бледный, будто смерть, соскочил на землю. Фон Бохенвальд вытащил из-за пазухи некую бумагу и ткнул ему под нос.

– Читайте, – сказал он. – Вы ведь знаете, кто я такой.

Священник приблизился к огню, чтобы лучше видеть, и пробежался взглядом по тексту. Даже в розоватом свете пламени я отметил, что его лицо еще сильней побледнело (хотя миг назад сие казалась мне невозможным).

Он старательно сложил бумагу и, склонив голову, вернул Мариусу. Я видел, как дрожат его руки.

– И какое у вас ко мне поручение? – спросил слабым голосом.

– Покажите-ка мне ваши приказы.

Священник полез за пазуху и вытащил сложенный вчетверо листок.

– И это все? – спросил Мариус.

Потом усмехнулся, порвал документ и клочки швырнул в огонь. Смотрел, как пламя лижет листок, как пергамент темнеет и корчится в огне. Смотрел на это столь долго, пока все не превратилось в пепел.

– Возвращайся в Виттинген, отче, – приказал равнодушно. – Там передашь себя в ведение местного отделения Инквизиториума.

Ансельм громко сглотнул, казалось, что хотел бы что-то сказать, но лишь низко склонился, отвернулся и взобрался на лошадь. Через миг пропал во тьме.

– И ты смог порвать документы из Апостольской Столицы? – спросил я столь тихо, что едва слышал себя сам. – Приказы самого Святейшего Папы?

– Святейшего Папы? – переспросил он. – Какого из них?

Я глянул на него, задумавшись, в себе ли он. Впрочем, некоторые сомнения у меня были и во время прошлой нашей встречи. Каковые сомнения я, понятное дело, никогда не выражал, поскольку, милые мои, опасно сомневаться вслух в человеке, который обладает властью над вашей судьбой.

– Его Святейшество Павел XIII погиб от несчастного случая во время охоты, – грустно пояснил Мариус. – Боже, упокой его душу.

Я машинально перекрестился.

– И большинство его декретов были тотчас отменены наследником Святейшего Отца на троне Христовой Столицы, нашим новым папой, Его Святейшеством Павлом XIV. Храни его Боже.

Я снова перекрестился, в голове было пусто.

– И когда это случилось? – спросил я слабым голосом.

– Святейший Отец Павел XIII погиб неделю тому, а вчера конклав сумел выбрать наследника…

– Вчера, – прервал я его. – И тебе известно, что вчера произошло в Апостольской Столице? Это какая-то… шутка, Марий?

Я знал, что курьер, использующий подменных коней, добирается от Хеза до Апостольской Столицы где-то за две недели. И то – лишь если не случится ничего непредвиденного, а погода будет хорошей. Так откуда бы Марию фон Бохенвальду знать, что произошло при папском дворе?

Ответ был тревожно прост. Он, должно быть, предупрежден Ангелами, для которых пространство и время не имели ни малейшего значения. А кому же тогда подвластен, – подумалось мне, – внутренний круг Инквизиториума? Наверняка не Его Преосвященству епископу Хез-хезрона, как прочие инквизиторы.

До сего мига я полагал, что внутренним кругом управляет папа. Но теперь мне в голову пришла мысль, что им руководят (тем или иным способом) сами Ангелы, отдавая приказы людям вроде Мария! И мог ли таким приказом быть несчастный случай на охоте? Убийство человека, который стал подумывать над тем, чтобы заместить собой Святой Официум?

– Ты хотел о чем-то спросить, Мордимер? – ласково поинтересовался фон Бохенвальд.

– Нет, – ответил я быстро. – Но я крайне благодарен, что ты дал мне такой шанс, Марий.

Он смотрел на меня и понимающе ухмылялся. Положил мне руку на плечо.

– Но я все же отвечу на твой вопрос, дружище, несмотря на то что ты его не задал. А знаешь почему?

Я покачал головой.

– Потому что в твоем сердце, как и в моем, горит жар истинной веры, Мордимер. А именно он позволяет нам делать то, что в ином случае было бы запретным.

Марий усмехнулся и легонько – почти ласково – похлопал меня по щеке. Потом отвернулся и медленно пошел к людям, которые ждали его возле лошадей.

Примечания

1

В канонический текст добавлено «..к битве», и вместо синодального «в броню праведности» – использовано «в броню справедливости». (Здесь и далее, если не указано иное, прим. пер).

2

Мтф. 9:37.

3

Гродский суд – судебный орган для расследования криминальных дел для мещан и крестьян; судебные функции исполнялись представителями местной администрации – воеводой или старостой.

4

В нашей реальности этот фрагмент Credo звучит следующим образом: «Который пострадал при Понтии Пилате, был распят, умер и погребен; сошел в ад, на третий день воскрес из мертвых».

5

Мтф. 10:37.

6

Измененная цитата из Мтф. 7:1–2 (канонический текст начинается: «Не судите, да не судимы будете; ибо каким судом…»

7

2-е Кор. 13:8.

8

Обычай в средневековом праве, позволявший освободить обреченного на казнь, если найдется девица или вдова, пожелавшая взять казнимого в мужья.

9

Книга Премудрости Соломона, 1:1.

10

Исх. 8:19.

11

Быт. 3:19.

12

Здесь и далее молитва «Отче наш» принципиально изменена по сравнению с вариантом, принятым в нашем мире.

13

Мтф. 5:30.

14

Плебания – дом приходского священника католической церкви.

15

Иов 1:21.

16

Псалтирь 102:15.

17

1-е Кор. (1:19).

18

Мтф. 10:16.

19

Ин., 6:54.

20

Мтф. 26:75.

21

Измененное Послание к Филиппийцам, 3:18–19. Канонический вариант звучит следующим образом: «Ибо многие, о которых я говорил вам, а теперь даже со слезами говорю, поступают, как враги креста Христова; их конец – погибель»; по понятным причинам, упоминание о «слезах» и «кресте» невозможно в мире Мордимера Маддердина.

22

В нашей реальности этот замок называется Замком Ангела. – Ред.

23

Напомним читателю, что в Средние века небольшие отрезки времени исчисляли длительностью чтения той или иной молитвы. – Ред.

24

Ни переводчику, ни редактору не удалось установить, существовал ли в нашем варианте истории орден ипполитанок. Зато св. Ипполит (ок. 170–235) был известен, среди прочего, своей консервативностью: например, очень оскорбился, когда папа Каликст стал отпускать тягчайшие грехи, в том числе прелюбодеяние. – Ред.

25

1-е Петра, 5:6.

26

В нашей реальности слова, якобы произнесенные Симоном де Монфором во время Альбигойского Крестового похода в ответ на вопрос, как отличить еретика от доброго христианина.

27

2-е Кор. 5:11.

28

Слегка измененное 2-е Ин. 10-11; в нашем мире первая половина фразы звучит следующим образом: «Кто приходит к вам и не приносит сего учения…»

29

3-е Ин., 4.

Content

Яцек Пекара
Молот ведьм

Сады памяти

Молот ведьм

Темный круг

Змий и голубь

Жар сердца

Примечания