Владимир Соловьев

Степан Разин и его время

Перекличка эпох

1919 год. Весеннее солнце заливает Москву ослепительным светом. Солнечные лучи играют на маковках храма Василия Блаженного, на куполах древних кремлевских соборов. На Красной площади над людским морем ярко пламенеют знамена, транспаранты, плакаты. Молодая Республика Советов празднует свой второй Первомай.

День выдался погожий, майский ветер, одновременно теплый и прохладный, разносит весеннюю свежесть, играя зеленой, только что распустившейся листвой.

Встреченный приветственными возгласами и долгой овацией, среди демонстрантов появился Владимир Ильич Ленин. Сохранились фотографии и драгоценные кадры кинохроники, запечатлевшие вождя революции в тот день. Вот он обходит ряды рабочих и красноармейцев, выстроившихся для первомайского парада, вот стоит у Кремлевской стены, вот разговаривает с секретарем Московского комитета партии В. М. Загорским.

В разных местах Красной площади сооружены трибуны. Сменяют друг друга ораторы. Владимир Ильич четыре раза выступил перед собравшимися. Он говорил о значении международной солидарности рабочего класса, о сложившейся в мире политической обстановке, о победах Красной Армии на фронтах гражданской войны, о строительстве социализма в Советской России, о героях классовых битв, отдавших свою жизнь в борьбе за свободу[1].

Ленин говорил не только о настоящем, но и о давнем и недавнем прошлом, о близком и далеком будущем. Он обращался и к современникам, и к потомкам. Его слова были адресованы и вам, нынешнему поколению, отдаленному от грозного девятнадцатого года семью десятилетиями. Владимир Ильич предвидел, что вы, сегодняшние дети Советской страны, выросшие в годы социализма, с удивлением откроете для себя многие страницы отечественной истории.

Одна из речей В. И. Ленина 1 мая 1919 года была посвящена предводителю восставших в третьей четверти XVII века российских крестьян Степану Тимофеевичу Разину, памятник которому был торжественно открыт в тот знаменательный день на Красной площади.

После Великой Октябрьской революции Степан Разин занял свое законное место в русской истории. Уже в первые годы Советской власти образ легендарного бунтаря[2] неоднократно отображался в искусстве и литературе. В это время сносились памятники царям, вельможам, генералам — революционные массы хотели увековечить в бронзе и граните своих героев и среди них — воспетого в песнях, овеянного романтикой народных легенд и преданий Степана Тимофеевича Разина.

О Степане Разине, юные читатели, вы, конечно, уже слышали. Он знаком вам по учебнику истории, по названию улицы вашего родного города, по старинным песням, знаменитой картине Сурикова.

Эта книга перенесет вас в XVII век. Из нее вы узнаете о крупнейшей классовой битве того столетия — крестьянской войне 1667–1671 годов, о ее прославленном предводителе С. Т. Разине и его сподвижниках, об эпохе, в которую он жил. Автор надеется, что книга поможет вам увидеть и услышать живых людей той далекой поры, почувствовать тревожную неустойчивость, незащищенность их жизни от феодального произвола.

Наше время с его бурно протекающими изменениями и острыми конфликтами как бы заново открывает ту простую истину, что человек живет в истории, что все происходящее с ним и вокруг него уходит корнями в прошлое и имеет продолжение в будущем. Оглядываясь назад, история воссоздает уже ушедший мир, возрождая его для новой жизни в наших мыслях и воображении. Минувшее тесно связано с сегодняшним и завтрашним днем. История — это постоянная перекличка эпох.

Путы крепостничества

Семнадцатый век — один из самых бурных в истории России. Современники называли его «бунташным», так как через все это столетие проходит полоса ожесточенных классовых битв. В начале века в стране бушует первая крестьянская война, завершают его стрелецкие восстания. Между этими событиями — Соляной бунт 1648 года в Москве, народные движения в Воронеже, Курске, Чугуеве, Козлове, Сольвычегодске, Великом Устюге, Соликамске, Чердыни, а позднее — в Новгороде и Пскове. Третья четверть XVII века по размаху классовой борьбы не только не уступает, но даже превосходит его середину. В 1662 году местом острого социального конфликта вновь становится столица, где проявления народного недовольства дороговизной товаров и продуктов в связи с выпуском казной медных денег, ходивших в одной цене с серебряными, привело к так называемому Медному бунту, а в 1667 году в России занимается пожар второй крестьянской войны — еще более внушительной и сильной по своему классовому накалу, чем первая.

Восстания середины XVII века и Медный бунт — грозные предвестники мощного народного движения, возглавленного С. Т. Разиным. Эти предвестники — реакция угнетенных масс на усиление эксплуатации со стороны господствующего класса и выражавшего его интересы феодального государства.

XVII век стоит как бы на переломе двух эпох — средневековья с его мракобесием и религиозным фанатизмом и времени поразительного взлета и многоцветья российской культуры, которыми ознаменовано следующее — XVIII столетие. По отзывам современников, XVII век — это время, когда «старина и новизна перемешалися». И действительно, новые явления материальной и духовной жизни причудливо переплетались тогда с приметами косной старины. Обмирщение литературы, искусства, стремительное накопление научных знаний, активная работа живой, не скованной канонами церкви человеческой мысли сочетались с вопиющим невежеством, грузом ветхозаветных пережитков и предрассудков. Появление первой почты, ходившей из Москвы два раза в неделю в Вильну и Ригу и доставлявшей, помимо писем, голландские, гамбургские и кенигсбергские газеты, как и новости, привозимые из заморских стран купцами, были лишь слабым проблеском при той ограниченности коммуникаций, которая тогда существовала. О центральной власти рядовой россиянин имел подчас весьма смутное представление. Для жителей большинства сел и деревень реально существовали только такие авторитеты, как барин или приказчик и местный батюшка — приходской священник; для жителей провинциальных городов ими были воевода, приказные и тот же поп.

Пространство жизнедеятельности людей было сужено до предела. Правительственный чиновник доезжал отнюдь не до каждого уезда. Если в захолустную глушь добирался по бездорожью казенный обоз из Москвы, это было целое событие, долго потом обсуждавшееся и вспоминавшееся.

В деревне крестьянин жил своим мирком, своей общиной, замыкался интересами своего двора, своей семьи. Жизнь носила архаичный, привычный характер, люди жили древними нравами и обычаями, и господствующий класс феодалов стремился сохранить эти патриархальные черты в незыблемом виде. Традиции, неписаный и писаный — церковный — кодексы поведения нормировали и регламентировали каждый шаг человека.

Соответственно ограниченности жизненного пространства до предела было сужено и сознание людей. Но те, кто находился у кормила власти, уже убеждались неоднократно в том, что это устойчивое, дремучее спокойствие весьма обманчиво, что задавленный беспросветной нуждой народ способен явить непокорство господам и восстать против них.

XVII век — это время раскола русской церкви в результате острой идейно-политической борьбы между сторонниками поворота к государственным реформам и ревнителями старины. Это время беспримерного идейного поединка между царем и патриархом, заявившим: «священство царства преболе есть» на столько, «елико земля от неба».

Между бурным XVII и блестящим XVIII веком так же много сходства и различий, как между царем Алексеем Михайловичем, с именем которого связано окончательное оформление общегосударственной системы крепостного права в России, и его сыном Петром I, вошедшим в историю как император-преобразователь.

На царствование родоначальника дома Романовых Михаила Федоровича не выпало ни особых внешних, ни внутренних потрясений. 32 года его правления — с 1613 по 1645 — протекали относительно спокойно, если не считать остаточных явлений Смутного времени и неудачной для России войны с Польшей за возвращение Смоленска (1632–1634). Зато на долю его сына и преемника царя Алексея различных испытаний и социальных коллизий пришлось в избытке. По странной иронии судьбы этот монарх с чьей-то легкой руки получил прозвище Тишайший. У него и в самом деле не было такого лютого нрава, как у печально знаменитого Ивана IV, но и особой кротостью он тоже не отличался. Так что объективности ради Тишайшим его можно именовать лишь в кавычках, что и будет сделано ниже.

После смерти Михаила Федоровича его сын Алексей оказался круглым сиротой. Исключительное влияние на юного царя приобрел его воспитатель и «царского величества от… младенческого возраста хранитель» боярин Борис Иванович Морозов — человек хитрый, изворотливый и предприимчивый. По образному выражению одного из современников-иностранцев, Морозов «держал по произволу скипетр, слишком тяжелый для рук юноши», т. е. пользовался положением наставника, как хотел. Выбившись во временщики, он фактически стал главой российского правительства. Желая укрепить свое особое положение, Морозов прибег к хорошо известному и испытанному способу: женил царя на дочери дворянина И. Д. Милославского Марии, а спустя десять дней сам женился на ее сестре Анне и таким образом породнился с государем.

В правление Алексея Михайловича Б. И. Морозов достиг невероятного могущества. Он лично владел территорией, равной среднему западноевропейскому государству, сотнями сел и деревень, железоделательными, винокуренными, кирпичными, поташными[3] заводами, в его власти были десятки тысяч зависимых крестьян. Морозов был крупнейшим землевладельцем, купцом, ростовщиком, промышленником в одном лице. Вокруг Морозова группировалась новая знать — люди, подобно Милославскому выдвинувшиеся по его протекции и обязанные ему своей карьерой.

В XVI–XVII столетиях в России, как и в других феодальных государствах, сложилась иерархическая лестница, на которой представители господствующего класса занимали сообразно знатности их рода и имущественному положению строго определенную ступеньку. Ближе всех к царю были несколько десятков человек думных чинов — бояр, окольничих[4] и думных дворян. Лица, которым был пожалован думный чин, заседали в Боярской думе — высшем законосовещательном, судебном и административном органе государства. Думного чина удостаивались, как правило, «не по разуму… но по великой породе» представители старинных фамилий, причем потомки удельных князей — Черкасские, Воротынские, Трубецкие, Голицыны и прочие, а также некоторые нетитулованные, но приближенные ко двору самим царем, как Морозовы и Шереметевы, получали боярство. Среди них могли быть и люди, «грамоте не ученые». Если претендент на думный чин не имел громкой родословной, ему редко удавалось подняться выше окольничего. Для дворян же потолком был чин думного дворянина, но престижным считалось выбиться и в столичные служилые чины: стольники[5], стряпчие[6], дворяне московские[7] и жильцы[8].

Провинциальное дворянство, имевшее ранг «городовых» дворян или детей боярских, в основной своей массе далеко отстояло от привилегированной и малочисленной группы думных людей, хотя в некоторых случаях в среду думцев и проникали выходцы из служилого сословия, а в ряды последних опускались по тем или иным причинам представители высшего слоя класса феодалов.

Помимо высоких чинов, существовали особые должности, которых именитые отцы домогались для своих сыновей. Например, всегда много было охотников на место «спальника» — лица, несшего службу в царских покоях, так как с этой должности можно было продвинуться в «комнатные» или «ближние» бояре или окольничие.

Раздача чинов и должностей верным людям — излюбленный прием, которым широко пользуется клика Б. И. Морозова. Царь и сам щедро оделяет свою новую родню. Наблюдательный современник Григорий Котошихин, оставивший интереснейшее сочинение о Московском государстве в середине XVII столетия, писал: «А по всей его царской радости жалует царь по царице своей отца ее …и род их, с ниские степени возведет на высокую, и кто тем не достатен, способляет своею царскою казною, а иных розсылает для покормления по воеводствам в городы и на Москве в приказы и дает поместья и вотчины; и они теми поместьями, и вотчинами, и воеводствами, и приказным сиденьем побогатеют». Сразу после свадьбы «Тишайший» пожаловал тестю И. Д. Милославскому окольничество. Морозов с одобрения царя прибрал к рукам управление рядом приказов — государственных учреждений, ведавших важнейшими делами в стране, а во главе большинства других оказались ставленники властолюбивого боярина, причем в основном из фамильного клана Милославских. «Близкий человек» Плещеев заведовал Земским, а Траханиотов — Пушкарским приказом. Алчность обоих этих царевых любимцев, казалось, не знала предела. Плещеев, например, нанимал из всякого сброда наговорщиков, чтобы они ложно доносили на честных людей, и вымогал у тех взятки. Непомерным корыстолюбием отличался и нежданно-негаданно попавший в члены царской семьи И. Д. Милославский. Он столь часто докучал молодому государю, испрашивая для себя то одно, то другое, что «Тишайший» очень скоро потерял всякое уважение к тестю и не раз «по-семейному» угощал его тумаками и подзатыльниками, таскал за волосы и драл за бороду.

Росла молва о неправедных действиях сильных людей. В народе говорили, что «государь глуп, а глядит-де все изо рта у бояр, у Морозова да у … Милославского, они-де всем владеют, и сам-де он, государь, это видит, да молчит, черт-де у него ум отнял».

Государственную казну царевы родственники рассматривали как собственный сундук. Их примеру следовала масса приказных чинов. Семейственность — типичная черта тогдашнего правительственного аппарата. Люди жаловались, что «от тех дьяков и подьячих чинятся налоги многие и убытки большие, а правого суда в тех приказах они на тех дьяков и на подьячих добиться не могут, потому что у них в тех приказах сидят с ними братья и племянники и их дети».

Если в столице, под носом у царя, приказные люди должны были, творя произвол и беря взятки, действовать с известной оглядкой, то в провинции представители местной администрации обирали и притесняли беззащитное население без всякого удержу. Разбойники-воеводы и их подручные, наделенные властью и широкими полномочиями, снискали себе поистине зловещую славу. Например, в Свияжске воевода Ефим Мышецкий с двумя сыновьями и верные ему люди держали в страхе весь город. Сохранились многочисленные челобитные — жалобы на эту свору взяточников и вымогателей. Вот строки из одной из них: «И у кого князь Еуфим взял в посуле рублей десять, или дватцать, или тритцать, или сорок, или пятьдесят, или больше, у того и дети князь Еуфимовы… себе насильством посулов же и поминков с рубля по полтине брали. Люди князь Еуфимовы ж… по князь Еуфимову веленью с рубли по гривенке имали и налоги и обиды и насильства и продажи великие чинили…» В Саранске стрелец Л. Петров просит принять меры против сына воеводы М. Полянского, который насильно увез дочь стрельца Авдотью к себе в дом, «бил и увечил ее плетьми до полусмерти, от тех побоев… лежит она при смерти».

Вся политика самодержавия имела целью усиление крепостнического гнета, укрепление власти феодалов.

Однажды на одного из царевых фаворитов, боярина Б. М. Хитрово, владевшего 17500 десятин земли, не считая леса и покосов, поступила жалоба от крестьян. Те писали, что боярин закрепостил их незаконно и «держит за собою сильно и на них правит всяких денежных доходов беспощадно». «Тишайший» ту «…крестьянскую челобитную изволил отдать боярину, вверху без подписи», то есть полностью устранился и передал все дело на благоусмотрение самого Хитрово.

Крестьяне были опутаны густой и прочной сетью обязательств по отношению к землевладельцу. Так, боярину Б. И. Морозову они платили за пашню, сенные покосы, рыбные ловли, лавочные места, кузницы и т. п. На «столовый обиход» крестьяне должны были давать ему баранов, свиное мясо, гусей, сыр, сметану, яйца, кур, индеек, рыбу определенного веса и размера и т. д. И все это — помимо основной работы на феодала: пахоты, косьбы, жатвы, молотьбы, обслуживания рудников и поташных заводов. На крестьян также ложилась обязанность выполнять дополнительные работы или вносить особую добавочную плату по случаю многочисленных религиозных праздников.

На свой счет крестьяне вынуждены были содержать приказчика, который ревностно оберегал господские интересы и беспощадно взыскивал с нерадивых недоимки, хотя и был, как правило из своих же мужиков, правда, богатых. Если он не был расторопен, его самого ждало наказание. Морозов был крут на расправу и не терпел заминки в исполнении своих распоряжений. Если он предписывал, чтоб прислать в Москву «сало самое доброе, чистое», «мед самой доброй», «уксус … самой доброй», приказчик должен был костьми лечь, в лепешку расшибиться, а неукоснительно выполнить барскую волю.

Боярин поощрял неумолимость приказчиков по отношению к крестьянам и жестоко пресекал любое послабление с их стороны. С теми, кто страдал излишней жалостливостью, разговор бывал короток. «…И вам бы тех прикащиков бить батоги нещадно, вместо кнута», — наставлял Морозов своих слуг. Приказчику крестьяне должны были беспрекословно подчиняться, ни в чем не перечить. Ему давали «на три праздника по алтыну», распахивали и засевали его удел. За ослушание Морозов разрешал приказчикам бить крестьян батогами, и иные, зная о безнаказанности, «расстаравшись», пускали в ход тяжелую плеть, вышибая ею глаза, «даже не сыскав вины». Уцелели крестьянские жалобы на своих мучителей. Один пишет, что приказчик жену его беременную «пытал и кнутом бил, и ударов было со 100, и ребенка из нее вымучил… Сверх тое пытки и огнем хотел жечь». Другой сообщает, что приказчик бил его «до полусмерти и хвалился убить до смерти при всем мире». «А мне, сироте… от тое налоги Ивановы (приказчика. — Авт.) невозможно стало жить, вконец погибаю от того Ивана…» — жалуется третий.

Самим Морозовым приказчикам было велено: «А буде крестьяне мои учнут дуровать или какой завод заводить (т. е. начинать, задумывать непослушание, бунт, всякое противоправное с точки зрения феодала действие. — Авт.) и вам бы крестьян смирять». И ретивые приказчики с помощью кнута, батогов, палок, пыток, тюрем спешили исполнить эти требования. Не меньше лютовали приказчики дворцовых — принадлежащих царю или царской семье — сел. Их задача была своевременно собрать с крестьян натуральный оброк, который шел на нужды государева двора. Каждую осень два десятка тяжело груженных подвод доставляли в Москву к государеву столу малый оброк — всякую свеженину: ягоды, грибы, парное мясо, птицу в клетушках, живую рыбу в лоханях. Позже, по первому снегу, везли большой столовый оброк. Чего только не было в санном поезде! И стерлядь в бочках, и белорыбица в деревянных кадках, и битая птица, и копченое мясо, и мед, и сало, и говяжьи, свиные и бараньи туши… — всего не перечислишь. Этим провиантом и обильной снедью можно было досыта накормить целый город.

Приглашенные на царский пир или даже на рядовую трапезу иностранцы диву давались, глядя на сменявшиеся одно за другим изысканные блюда из мяса, рыбы и птицы, на ломившиеся под тяжестью яств столы. Все это изобилие достигалось за счет дворцовых крестьян, которые сами жили в постоянной нужде и питались крайне скудно.

Неистовый приказчик, радея о государевых интересах, не забывал и о своих. К примеру, в дворцовом селе Дунилове приказчик в 1647 году брал с крестьян взятки, чинил поборы, а уклонявшихся от этого ставил на «правеж», то есть подвергал жестоким побоям и истязаниям до тех пор, пока человек, будучи не в силах терпеть дальнейшие мучения, не влезал в долги, чтобы откупиться, или не отдавал последние крохи, обрекая этим и себя, и семью на голод и полунищее существование. Усердствуя в поборах, приказчик был неумолим и добивался своего, держа людей по многу дней в сыром подвале, а зимой — в холодном помещении, где стены выстывали от мороза. Этот вымогатель не брезговал никакими подношениями: брал сукном и холстом, мясом и салом. Вымучивание взятки самыми изощренными способами вошло у него в обыкновение.

В середине XVII века в России еще были обширные земли, не захваченные феодалами. Но их количество быстро и неуклонно сокращалось под натиском бояр, дворян, церкви и самого феодального государства. Крестьяне, искони вольготно жившие и хозяйствовавшие на этих землях, теряли свою независимость, попадали в крепостную кабалу. Особенно стремительно господствующие классы и государство прибирали к рукам территорию с нерусским населением. Так, народы Поволжья в течение каких-то десяти — пятнадцати лет оказались под двойным ярмом: со стороны русских и местных феодалов, которых поддерживало и на которых опиралось в своей политике земельных захватов самодержавие. В результате татарские, мордовские, башкирские, чувашские, марийские, удмуртские крестьяне вынуждены были работать на господина на той самой пашне, которую они еще недавно привольно возделывали как свою. Искать правду, отстаивать свои права на силой захваченную землю, затевать тяжбу с феодальными хищниками было бесполезно. Крестьяне-татары из деревни Туряевы под Казанью пытались найти управу на Спасо-Преображенский монастырь, «насильством своим» присвоивший их сенные покосы. Победителем из этого земельного спора вышел монастырь. Крестьяне еще и пострадали: слуги монастырские по ним «из луков и из пищалей стреляли».

Крупнейшим феодалом было само государство. В России были так называемые тяглые сословия, или тяглецы. К ним относились черносошные (закрепленные за государством) крестьяне и посадские люди — торгово-ремесленное население городов и промысловых местечек. Они должны были нести «тягло» — выполнять особые повинности в пользу феодального государства. Отсюда и их название.

Тяглецы должны были вносить в пользу государства многочисленные подати, выполнять до двадцати видов обременительных повинностей. С них брали сборы деньгами и натурой за провоз товаров, за пользование баней, за лавки и харчевни, если они вздумают их открыть, за землю и всякие угодья. За соль была предусмотрена специальная соляная пошлина. Пьющие платили кабацкие деньги за употребление спиртного, курящие — за табак, причем оба эти налога были введены отнюдь не из человеколюбия, не в заботе о здоровье людей, а исключительно в целях пополнения государственной казны.

На содержание стрельцов взимались стрелецкие деньги, на провоз почты и чиновников — ямские, на выкуп россиян, попавших в плен к крымским татарам или туркам, — полоняничные. Помимо этих были чрезвычайные налоги — пятая, десятая, пятнадцатая, двадцатая деньга, эквивалентные соответствующей (пятой, десятой и т. д.) части доходов и «прибытков». Правда, целовальники, головы и старосты, которым было вменено в обязанность собирать с тяглецов обычные и чрезвычайные подати, норовили мерить их на свой аршин, чтобы взять лишку. Хоть они и целовали крест (отсюда слово «целовальник») и присягали верой и правдой служить интересам государства, не кривить душой ни по корысти, ни по свойству, ни по родству, ни по дружбе, к их рукам прилипали изрядные суммы казенных денег. О том, что это было в порядке вещей, свидетельствуют сотни уцелевших документов того времени. К примеру, в Хлынове (Вятке) староста, собирая с населения пошлины, не столько отправлял их в казну, сколько опускал в собственный карман. «Оттого, — говорится в челобитной хлыновцев, — многие люди охудали, задолжали и, побросав свои дворишки да животишки, разбрелись кто куда».

Тягло тянули и посадские люди. Это было имущественно крайне неоднородное сословие. На одном его полюсе — городские низы: ремесленники, которым «прокормиться нечем», мелкие торговцы, весь товар которых помещался на скамье или небольшом лотке, мастеровые, не находившие применения своим рукам, скитавшиеся по чужим дворам, вынужденные ночевать под лодками и питаться, как тогда горько шутили, похлебкой из яичной скорлупы. На другом полюсе — посадская верхушка, наиболее привилегированную часть которой составляла корпорация «гостей» — купцов и промышленников, купивших у государства право сбора с населения различных налогов. Например, именно на гостей было возложено взимание крайне непопулярной в народе, но очень выгодной соляной пошлины. Гости буквально выколачивали из тяглецов налоги. Они сосредоточили в своих руках торговлю наиболее прибыльными товарами. От этих богатеев, ворочавших сотнями тысяч, а то и миллионами рублей, зависела масса мелкого и среднего посадского люда. Гости не только косвенно влияли на государственный аппарат, но и были непосредственно с ним связаны. Чин гостя открывал возможность административной карьеры. Так, дьяк Назарий Чистый первоначально был ярославским торговым человеком, в 1621 году он произведен в гости, а в 1647 — пожалован в думные дьяки. Поскольку он сидел в Посольском приказе, иностранцы называли его «государственным канцлером». Чистый был и крупным землевладельцем — собственником вотчин в четырех уездах. Именно Назарий Чистый был инициатором введения в 1646 году новой соляной пошлины, которая и без того была не малой, а теперь вчетверо повысила цену на продукт первейшей необходимости. Налог на каждый пуд соли возрос до 20 копеек. Для сравнения стоит отметить, что цена четверти[9] ржи в то время была около 30 копеек. Если учесть, что в питании большинства населения преобладала соленая рыба, можно понять, как остро отразилось на жизни народа увеличение соляной пошлины. Недовольство масс усугублялось тем, что при ее сборе, как свидетельствуют документы, гости «многой казной корыстовались… и всякие насильства чинили всяких чинов людям». Через два года правительство было вынуждено отменить соляной налог, но эта мера уже не могла предотвратить мощный взрыв народного гнева летом 1648 года.

Низы и средние слои посадских людей терпели произвол не только со стороны представителей власти, гостей, богатых купцов. Они были беззащитны и перед сильными феодалами. Сохранилась жалоба посадских тяглецов на притеснения и бесчинства монахов Иверского монастыря. «Да они же Иверского монастыря старцы, — пишут челобитчики, — … ездят по посадам… и нас, сирот … посадских людей, бьют и увечат своею управой, а иных и ножами режут, и от того боя и увечья и ножевого резанья иные померли, а иных нас … хватают по улицам и водят к себе на монастырский двор и в чепь (на цепь. — Авт.) сажают и держат в чепи не малое время… и бьют и мучат занапрасно и безвинно…»

Возмущение посадского люда вызывали «белые» места и слободы — городские феодальные владения, «обеленные» (отсюда «белые»), то есть освобожденные от выплаты пошлин, налогов и выполнения натуральных повинностей в пользу государства. Правда, население «белых» слобод вынуждено было отдавать изрядную долю доходов деньгами и натурой своему господину, но это было несравненно меньше, чем вносили в казну посадские тяглецы, которых к тому же разоряли алчные государевы сборщики и те же владельцы «белых» слобод — феодалы.

Обстановка в стране накалялась. По городам и селам ходили тревожные слухи: «Делается-де на Москве нестройно, и разделилась-де Москва натрое, бояре-де себе, а дворяне себе, а мирские и всяких чинов люди себе ж». Народная молва не ошибалась: дворянство набирало силы и требовало уравнять его в правах с аристократией, разрешить ему передавать свои поместья по наследству. Это вызывало протест у владельцев вотчин, считавших претензии дворян посягательством на свои льготы и привилегии.

Крестьян особо волновал вопрос о сроках их сыска в случае побега от феодала. Розыск и возврат беглых с 5 лет в 1613 году вырос до 15 в 1647 году. Прошел слух и о полной отмене «урочных лет», что не могло не взбудоражить огромную массу крестьянского населения.

Нижегородский сын боярский Прохор Колбецкий, находясь в столице, писал своему отцу, что «на Москве смятение стало великое» и что «боярам быть побитым…». Толпы челобитчиков осаждали приказы. У каждого, кто пришел в Кремль, были свои обиды, свой повод для недовольства. Из Москвы люди возвращались, не найдя правды, неудовлетворенные. И снова начиналось тяжкое, с горем пополам житье-бытье.

Поистине бедственным было положение крестьянства — основного трудового класса тогдашней России. Задавленное нуждой, замученное подневольным трудом, кормившее множество ненасытных ртов, оно само нередко голодало. Конец сороковых годов XVII века выдался неурожайный. Не поднялся хлеб, от засухи зачахли травы. Начался падеж скота. Правительство официально заявляло, что «уездные и сошные люди от хлебной скудости стали бедны и с промыслов отбыли».

Пятнадцать — двадцать закопченных, по-черному отапливаемых изб, где под одной крышей с тощей коровенкой, жалобно мычащей в клети, ютится многодетная семья, — такова типичная картина бедной деревни того времени. «Двор крыт светом да обнесен ветром», — с горечью говорили о своем убогом жилье крестьяне. Летом три-четыре дня в неделю отнимает работа на барщине, которой обычно заняты все — от мала до велика. Зимой крестьяне в санях везут помещику в город оброк «на пропитание», хотя многим из них, чтоб не помереть с голоду, самим впору просить милостыню у добрых людей.

Изнемогала под тяжестью феодального гнета городская беднота — мелкие ремесленники, торговцы, поденные работники. Роптали на свою рабскую долю холопы — люди, попавшие в полную зависимость от господ и лишенные всяких прав. Трудно приходилось военному люду, независимо от того, были ли это стрельцы и казаки, составлявшие старое российское войско, или солдаты новых, сформированных по европейскому образцу полков («нового строя»). Те и другие весьма скупо вознаграждались за свою нелегкую службу. И без того невысокое денежное и хлебное жалованье выплачивалось им в неполном объеме и с частыми перебоями. Они терпели рукоприкладство и произвол высших чинов. Последние расхищали деньги и продовольствие, предназначенные рядовому составу, принуждали своих подчиненных работать на себя, «наряжали службами маломочных людей» и за взятки освобождали от караулов тех, кто побогаче.

Нараставшие исподволь глухое недовольство и брожение масс прорвались грозным возмущением 1 июня 1648 года в Москве. Негодование народа вылилось в разгром боярских усадеб. Уничтожались обнаруженные там крепостные документы, учинена была расправа над давними недругами — Н. Чистым, Л. Плещеевым, П. Траханиотовым. После июньских событий закатилась и звезда главного царского советника Б. И. Морозова. «Тишайшему» пришлось самолично предстать перед разгневанной и ненавистной ему «чернью» и со слезами на глазах умолять пощадить его дядьку (воспитателя). Алексей Михайлович публично обещал, что Морозов будет выслан из столицы «и впредь де … до смерти на Москве не бывать и не владеть и на городах у государевых дел ни в каких приказах не бывать». «…И на том, — свидетельствует летописец, — государь царь к Спасову образу прикладывался, и миром и всею землею положили на его государскую волю», т. е. оставили этот вопрос на царево усмотрение. В результате избежавший благодаря монаршьему заступничеству смертной казни временщик отправился в ссылку в Кириллов монастырь, увозя тревожные воспоминания о том, как восставшие хозяйничали в его боярских хоромах, как срывали драгоценности с его жены, не посмотрев, что она царицына сестра, выбрасывали их на улицу и топтали, приговаривая: «То наша кровь!»

Казалось бы, продолжавшийся в течение трех-четырех дней «Соляной бунт» — всего лишь скоротечная вспышка народного гнева, не имевшая особых последствий. Но это только на первый взгляд. Пожар московского восстания высветил все глубокие язвы Российского государства, коренные противоречия его социального организма. Вслед за Москвой вспыхнули гили (восстания. — Авт.) во многих городах на юге, в Поморье и Сибири. Волнение охватило не только широкие слои посада, но и уездных крестьян, казачество, воинский контингент. В ряде случаев к народному движению примыкали дворяне: как и в годы крестьянской войны начала XVII века, они пытались опереться на недовольство низов в своей затяжной борьбе с феодальной аристократией.

События середины века были красноречивым проявлением непокорства угнетенных масс. Волнения в стране еще долго не улегались. Не затихали слухи о том, что «мир весь качается», «еще-де у нас замятие (волнению. — Авт.) быть и кровопролитию великому».

Грозное предупреждение народа заставило правящий класс незамедлительно на него прореагировать и спешно перегруппировать свои силы. Верхи феодального общества предприняли двоякие меры: с одной стороны, пошли на некоторые уступки недовольным существующим порядком вещей дворянам и посадской элите, с другой — усилили крепостнический зажим основной массы подданных Российского государства.

По настоянию думных чинов, московских и провинциальных дворян, церковных иерархов, гостей, «лутчих людей» на Земском соборе в июле 1648 года было решено в срочном порядке приступить к составлению нового свода законов — Уложения, «чтобы впредь по той уложенной книге всякие дела делать и вершить».

В начале 1649 года Уложение было принято Земским собором, почему и получило название соборного. На этом своде законов лежит отблеск пламени прокатившихся по стране народных восстаний. В статьях Уложения, где говорится о запрете подавать царю челобитные в церкви во время службы, о недопустимости всяких бесчинств и брани на государевом дворе, явно ощущаются отголоски «Соляного бунта».

Большую тревогу самодержавию и правящему классу феодалов внушила и английская буржуазная революция, стоившая головы королю Карлу I Стюарту. «Тишайший» распорядился даже снарядить в Англию специальный экспедиционный корпус, чтобы оказать военную помощь британской королевской фамилии, но события за Ла-Маншем разворачивались столь стремительно, что опередили действия государя «всея России». Однако урок истории, который получила английская монархия, хорошо усвоили в Московском государстве, и скорость, с которой было выработано Уложение царя Алексея Михайловича, в известной степени правомерно связывать с революцией и казнью короля в Англии.

Соборное уложение изначально замышлялось как прочная юридическая узда на народ, с помощью которой власть имущие стремились раз и навсегда узаконить отвечающий их классовым интересам правопорядок. Свод законов 1649 года вошел в историю как кодекс крепостничества. На основании соответствующих его статей беглых крестьян можно было искать «без урочных лет». Отныне независимо от того, когда бежал крестьянин, помещик мог вернуть его обратно по предъявлении документов, удостоверяющих его права на беглеца. Беглых крестьян надлежало отдавать с детьми и внуками, со всем имуществом, с хлебом на корню и молоченым. Землевладелец получал права на личность крестьянина.

Соборным уложением вводилось «посадское строение», в соответствии с которым отменялись «белые» места и слободы. Бывшие беломестцы превращались в зависимых от государства людей и должны были на общих основаниях нести тягло. Однако на бумаге было одно, а на деле совсем другое: упразднение «белых» слобод шло болезненно и растянулось на много лет. Основным результатом «посадского строения» был феодальный зажим огромной массы горожан. Подобно тому как крестьяне закреплялись за конкретными владельцами, так торгово-ремесленное население города особой главой Уложения привязывалось к своему посаду, за самовольный уход из которого грозили жестокие кары. Если же тяглецу все же удавалось благополучно скрыться, весь груз его налогов и повинностей ложился на остальных: делалась «раскладка» — распределение между ними брошенного тягла. Согласно Уложению, наряду с посадскими людьми денежный оброк и таможенные пошлины за лавки и торговые операции должны были платить занимавшиеся приработками такого рода представители военного сословия — стрельцы и прочие, при этом тех из них, у кого доходы от торговли превышали 50 рублей, в обязательном порядке переводили в посадское тягло. Среди мелких служилых людей и в первую очередь рядовых чинов эти нововведения вызвали острое недовольство.

Идя навстречу дворянству, самодержавие специальными статьями Соборного уложения в основном уравняло в правах вотчинников и помещиков и, удовлетворив давние претензии последних, тем самым приобрело в их лице многочисленную опору.

Соборное уложение в России завершало собой целый этап крепостнической политики самодержавия и окончательно утверждало крестьянскую несвободу. В других странах Европы эти процессы произошли примерно на полтора-два столетия раньше.

Почему же Россия отставала в своем развитии от других европейских держав? Во многом это объясняется той особой ролью щита от монгольского нашествия, которую суждено было сыграть Руси в XIII–XIV веках. Приостановив естественный ход исторического процесса развития русских земель, ордынское иго искусственно продлило период феодальной раздробленности, законсервировало на полтора столетия присущие этому периоду усобицы и распри между отдельными княжествами, разорванность и замкнутость экономических, политических и культурных связей. В начале XVII столетия поступательное развитие Российского государства было нарушено событиями Смутного времени — вмешательством из-за рубежа во внутренние дела страны, интервенцией польско-литовских и шведских феодалов.

Но и в России, хотя и с опозданием, примерно с XVII века, как указывал В. И. Ленин, наступает новый период истории, который характеризуется «усиливающимся обменом между областями, постепенно растущим товарным обращением, концентрированием небольших местных рынков в один всероссийский рынок»[10].

Желанный Дон

Блеща средь полей широких,

Вон он льется!.. Здравствуй, Дон!

От сынов твоих далеких

Я привез тебе поклон.

Как прославленного брата,

Реки знают тихий Дон;

От Аракса и Евфрата

Я привез тебе поклон.

Отдохнув от злой погони,

Чуя родину свою,

Пьют уже донские кони

Арапчайскую струю.

Приготовь же, Дон заветный,

Для наездников лихих

Сок кипучий, искрометный

Виноградников твоих.

Так писал об этой реке, попав на донские берега, А. С. Пушкин.

С Доном, Донским краем исстари связаны представления о ратной удали, широком русском характере, отважных, вольнолюбивых людях.

В XVII веке Дон был южной окраиной Российского государства. Охрану дальних рубежей страны несло казачество — своеобразный пограничный корпус, на который не распространялась власть московских приказов и воевод. Сторожевая служба освобождала от крепостной зависимости и холопства. Правительство шло на это, поскольку специально держать для обереганья границ крупные воинские силы было крайне сложно и накладно. Поэтому на Дон, Яик (Урал), Терек и другие земли, через которые обычно шло вторжение неприятеля и совершались разорительные набеги крымских татар, устремлялся поток беглых из глубинных районов России. Существовало негласное, но фактически узаконенное правило: «С Дона выдачи нет», то есть те, кому удавалось, ускользнув от многочисленных царевых сыщиков, рыскавших по дорогам, бежать в поисках лучшей доли на Дон, возврату феодалу не подлежали. После принятия Соборного уложения, ужесточившего эксплуатацию и лишившего крестьян права «выхода», поток беглых на Дон значительно возрос. Там можно было видеть представителей всего угнетенного люда России. «Бежали мы из того государства Московского, от рабства вечного, от холопства полного, от бояр и дворян государевых, да и поселились здесь в пустынях необъятных», — так характеризуют новоявленные казаки свое присутствие на Дону.

Прослышав, что «на Дону и без бояр живут», туда устремились холопы, владельческие, государевых дворцовых сел и черносошные крестьяне, посадские тяглецы, стрельцы, а также люди, потерявшие крепкие социальные связи, рвавшие с землей и жившие случайными заработками. Это и «ярыжки», нанимавшиеся на поташные заводы, соляные промыслы, бравшиеся за всякую черную работу, это бурлаки и крючники, обслуживавшие судовой ход по Волге и другим рекам. Шли казаковать на Дон и люди свободные. Их привлекала сюда отдаленность от Москвы, гарантировавшая недосягаемость натиска на их независимость со стороны как феодального государства, так и бояр и дворян.

Г. Котошихин писал, что «Доном от всех бед свобождаются». Но это вовсе не был край с молочными реками и кисельными берегами, и далеко не всякий, кто туда приходил, там оседал. Жить на Дону — значило быть казаком, нести трудную и опасную службу, участвовать в долгих военных походах, жестоких пограничных стычках с зарившимся на русскую землю врагом. Мирно хлебопашествовать на Дону запрещалось. Хотя беглые люди из крестьян, спасавшиеся от помещичьего ярма, от гнета государственных налогов и повинностей, поначалу пытались вернуться к своим привычным сельскохозяйственным занятиям, но казацкая верхушка — старшина да и многие рядовые донцы решительно препятствовали этому, обоснованно усматривая в проникновении земледелия угрозу своему свободному положению, так как распаханные угодья тут же возьмут на учет царские писцы и обложат население тяжелыми натуральными поборами. Кроме того, военизированные условия жизни казаков, требовавшие частых перемещений, исключали их сколько-нибудь основательную привязку к земле и крестьянскому труду. Отсюда и строжайший (под страхом смертной казни) запрет войскового круга (собрания казаков. — Авт.), решавшего все важнейшие вопросы, заводить пашню.

Хлеб на Дону был привозной. Свой почти не высевался. Казаки за службу ежегодно получали от государства, помимо денежного жалованья, пороха, сукна, свинца и прочего, хлебные запасы. Все необходимое обычно доставлялось на Дон весной по водному пути из Воронежа. Нередко торговые караваны подвергались нападениям калмыков, черкесов, крымцев, иногда привоз продовольствия не поспевал за притоком населения, в результате чего немало донцов оставалось без хлеба. Отчасти их выручали подсобные промыслы — рыбная ловля, охота, скотоводство, но это не могло предотвратить неизбежное: наступал голод. Казаки писали в Москву: «Помираем голодною смертью, наги и босы, и голодны».

Обиженные и обездоленные, познавшие лютую нужду, несправедливость и жестокость люди надеялись обрести на Дону привольную жизнь. Здесь действительно не было ни лиха боярского, ни утеснений воевод, но и тут они сталкивались с размежеванием на богатых и бедных. Всякий, кто приходил на Дон, втягивался в своеобразные существовавшие там социальные отношения и в соответствии со своим имущественным положением или оказывался в лагере зажиточных — «домовитых» донцов, или (в большинстве случаев) попадал в число голутвенных казаков, которых нужда заставляла идти к «дюжим» и «добрым» людям в работники, пасти их конские табуны, приглядывать за пчельниками и мельницами и т. п. «Домовитым» нечего было опасаться голода: получая большие доходы со своего хозяйства, скупая за бесценок имущество беглых и вдобавок занимаясь ростовщичеством, они могли платить за хлеб любую цену, тогда как голутвенные жаловались, что одни из них «кормятся рыбою и кобылятиной», многие «розно поразошлись в запольные речки, а иные и неведомо куды, для того ести нечего».

Ключевые позиции на Дону держала казацкая старшина, выражавшая интересы богатой части населения. И хотя в войсковом кругу голутва нередко теснила зажиточных станичников, иногда даже смещала неугодных ей атамана с есаулами, с течением времени «домовитые» все больше забирали власть в свои руки. Характерно, что сам круг собирался в Черкасске — городке на Нижнем Дону, где в основном жили состоятельные, не знавшие нужды казаки. Голутвенные же сосредоточились в «верховых» городках.

«Кормит нас, молодцев, — не без горечи говаривали казаки, — небесный царь в степи своею милостью, зверем диким да морскою рыбою. Питаемся, словно птицы небесные: не сеем, не пашем, не сбираем в житницы. Так питаемся подле моря Синего».

Только государевым жалованьем и побочными промыслами на Дону прожить было нельзя. Как естественное подспорье казаки расценивали выкуп пленных, военную добычу, за которой периодически совершали походы в Персию, Константинополь, Трапезунд, Крым, Анатолию. Эти рейды не были только разбойно-пиратскими. Во-первых, они являлись ответной мерой на набеги крымцев, во-вторых — служили демонстрацией силы донцов перед лицом угрожавшего российским рубежам противника, в-третьих, почти всегда преследовали и чисто торговые цели: казаки возвращались с чужеземных берегов с восточными товарами, пользовавшимися на Дону большим спросом. Подобные экспедиции снаряжала старшина, выделяя средства на оружие, боеприпасы, струги — подвижные удлиненные лодки, на которых ходили на веслах и под парусом. Само собой, львиная доля воинских трофеев доставалась казацким верхам, хотя во время «дуванов» — специального раздела добычи — свою часть получали все участники похода. В народной песне по этому поводу говорится:

Голова ль ты, моя головушка,

К бою, ко батальице ты наипервая,

На паю-то, на дуване ты последняя.

Особую славу донское казачество стяжало взятием в 1637 году турецкой крепости Азова. А четыре года спустя донцы выдержали длительную осаду огромного войска, подступавшего к Азову. В известной повести об Азовском осадном сидении, в которой изложение ведется от лица самих казаков, описывается попытка султана Ибрагима I овладеть Азовом: «И собирался на нас и думал за морем турецкий царь ровно четыре года. А на пятый год он пашей[11] своих к нам под Азов прислал… Пришли к нам паши его и крымский царь[12], и обступили нас турецкие силы великие. Наши чистые поля ордою ногайскою[13] усеяны. Где была у нас прежде степь чистая, там в одночасье стали перед нами их люди многие, что непроходимые леса темные. От той силы турецкой и скакания конского земля у нас под Азовом погнулась и из Дона-реки вода на берег выплеснула, оставила берега свои, как в полноводье… Непостижимо было уму человеческому… и слышать о столь великом и страшном собранном войске, а не то чтобы видеть своими глазами!»

Невзирая на численное превосходство, туркам не удалось взять крепость. Они понесли урон в 70 тысяч человек, причем один из главных военачальников противника — крымский хан был серьезно ранен и вскоре умер. Однако, несмотря на победу, положение казаков было тяжелым, силы их были истощены. Московское правительство, от которого они с надеждой ждали помощи, боясь осложнений с Турцией, в категорической форме потребовало от донцов под угрозой невыплаты жалованья и запрета торговли с Доном покинуть Азов. Отважным сидельцам не оставалось ничего иного, как оставить крепость, предварительно разрушив ее до основания.

Азовская героическая эпопея 1637–1642 годов не только подняла военный ореол донцов, но и приумножила славу русского оружия.

Не каждому была по плечу суровая казацкая доля. Например, московский дворянин Ждан Кондырев, человек служилый, пообвыкший в военных походах, посланный на подмогу казакам на Дон, оказался «жидковат» в деле. Он участвовал в вылазках против крымцев, но, не обладая такой физической выносливостью, как его товарищи, стал для них форменной обузой. Они даже жаловались в Москву, что Кондыреву с ними «быть невозможно», потому что он жил при государевом дворе и успел изнежиться. Донцы подходили к Кондыреву с той же меркой, что и к себе. «Мы, — писали казаки царю, — … бежим наспех от пристани до села день и ночь пешие». Для них такие нагрузки были в порядке вещей, а Кондырев после подобных кроссов чуть не испускал дух.

Сызмала приобщались донцы к воинскому ремеслу, к бивачной жизни. Не случайно в народной песне говорится, что казака воспитали и взлелеяли не семья, не отец, не мать, а кормилец Дон-Иванович да чужа-дальня сторона. О неприхотливости казаков, о беспокойной, оторванной от домашнего очага жизни их свидетельствуют старинные донские поговорки: «Казаки обычьем собаки», «Казак из пригоршни напьется, на ладони пообедает», «Хоть жизнь собачья, да слава казачья» и др.

Не все пришлые люди приживались на Дону, не все могли вынести тяготы походов, жизнь в отрыве от дома, от семьи. Были случаи, когда беглые из центральных уездов России, так и не пообвыкнув на Дону, подавались в поисках более спокойного пристанища в другие края. К примеру, холоп князя Щербатого, «сшедший» на Дон из Москвы, оставался там недолго: после участия в казачьем морском походе он счел за лучшее уйти восвояси. Да казаки и не терпели в своей среде слабых телом и духом — такой подведет в трудную минуту, дрогнет в критический момент кровавой схватки, оставит в беде товарища.

Иного склада был выходец с воронежского посада и выбившийся на Дону в «домовитые» казаки Тимофей Разя. В злой сече он всегда был среди первых, труса в бою не праздновал. Лицо и тело его были покрыты шрамами и рубцами, как воды Дона рябью в ветреную погоду. Крутой нрав уживался у Тимофея с широтой натуры, размахом в работе и веселье. Любил он побалагурить, умел острое словцо сказать. А уж за столом как сидел! Шутки, прибаутки, присказки. Рубаха красная, брови черные, широкие, глаза жгучие, так огонь в них и играет. Истинный казак, хотя и не коренной донец. В отца пошли и три сына Тимофея — Иван, Степан и Фрол. Слыли они станичными молодцами и радовали удалью сердце старого казака. Мечтал Тимофей Разя, что его старший — Иван станет со временем войсковым атаманом и будет всему Войску Донскому голова. Но не суждено было сбыться этим надеждам. Пал Иван жертвой боярского деспотизма. В 1665 году, уже после смерти отца, был он старшиной отряда донцов в войсках князя Ю. Долгорукого. Однажды явился он к воеводе и от имени всех просил отпустить его и других казаков на Дон. Долгорукий отказал. Тогда Иван Разин ушел самовольно. Его догнали, судили и казнили.

Тяжело переживали в семье Разиных эту утрату. Степан, на плечи которого легли теперь заботы о близких, поклялся отомстить за брата.

Хотя имя Степана Тимофеевича Разина — одно из самых громких в отечественной истории, его жизнь до крестьянской войны, предводителем которой он стал, известна лишь в отдельных и подчас очень скупых чертах. Трудно точно установить, когда он родился. Предположительно — около 1630 года. Остается открытым вопрос о том, кто была его мать. Есть гипотеза, что пленная турчанка, но определенными данными на этот счет историки не располагают. Названой[14], или крестной, матерью ему приходилась русская женщина Матрена, по прозвищу Говоруха. Она жила в городе Цареве-Борисове на Слободской Украине. Возможно, у нее и у семьи Разиных была общая родня в Воронеже. Как и многие казаки, Степан рано женился. Уцелевшие документы, проливающие кой-какой свет на биографию С. Т. Разина, не содержат, однако, никаких сведений о его жене. Мы не знаем также, был ли Разин грамотным. Грамотность, к которой в тогдашней России был причастен один из десятков тысяч, была в глазах народных масс особым, почти мистическим даром, чем-то недосягаемым, возвышенным, неприступным. Оттого в старинной песне пелось:

Восходила туча сильна, грозная,

Выпадала книга голубиная…

…Никто ко книге не приступится,

Никто ко божьей не пришатнется.

Однако тот факт, что Тимофей Разя вышел из посадской среды, может служить косвенным доказательством того, что он грамотой владел. Ведь на посаде читать, писать и делать подсчеты умели многие. Следовательно, Степан мог всему этому обучиться у отца. Кроме того, Разин от природы был наделен недюжинными способностями. Если достоверны отзывы современников, согласно которым он знал калмыцкий, татарский и польский языки, понимал персидский, думается, имея такие задатки, он вполне мог освоить грамоту. В пользу этого свидетельствует и включение С. Т. Разина в состав станиц[15], которые от имени донцов вели переговоры с московскими властями и калмыцкими правителями: от людей несведущих в грамоте толку было бы немного. Принадлежность Разина к «домовитым», близость его семьи к самому войсковому атаману Корниле Яковлеву, приходившемуся Степану крестным отцом, также свидетельствуют о том, что будущий предводитель повстанцев, быть может, и не шибко, но грамоту разумел. И все же однозначно ответить на этот вопрос пока трудно.

Мужеством, сметливостью, военной сноровкой Степан еще юношей выделился в казацкой среде, что само по себе было непросто, ибо редкий донец не обладал удалью молодецкой, отвагой беззаветной, перенятыми от дедов и отцов ратными навыками. Рано получив боевое крещение и проявив себя в сражениях и походах как человек дерзкий, умный и предприимчивый, Разин в 1663 году — уже не рядовой станичник, а один из руководителей казацкого отряда, отправившегося под Перекоп против крымцев и вернувшегося с победой.

В начале 60-х годов Степан Разин — заметная фигура на Дону. О нем идет слава не только ратного умельца и лихого рубаки, но и большого знатока тактики казацкого боя.

На своем коротком веку С. Т. Разин испытал и повидал немало: пережил утрату отца, расправу со старшим братом, в жарких сражениях не раз был на волосок от смерти, познал тяготы и невзгоды полукочевой казацкой жизни, половина которой проходила на стругах, а другая — в седле. Он прошел Русь от Азовского до Белого моря, путь его пролегал через Валуйки и Воронеж, Елец и Тулу, Ярославль и Тотьму, Великий Устюг и Архангельск. Трижды побывал Разин в Москве, причем в первый раз — вскоре после Соляного бунта и принятия Соборного уложения, а в третий — за год до восстания 1662 года.

Столица поразила молодого казака сказочной красотой Кремля, прочностью и затейливостью искусно возведенных боярских хором, множеством окон и изукрашенных узорами колонн. В городе, особенно в центре, возвышались выстроенные на европейский лад каменные и кирпичные здания.

В одном из переулков Китай-города Степан увидал нарядную пятиглавую, украшенную тремя рядами кокошников церковь. Он дивился и не мог надивиться на великолепные изразцы, на орнамент с изображением диковинных птиц, растений. Проходивший мимо стрелец объяснил, что это церковь Троицы, построенная переселившимся в Москву из Ярославля купцом Никитниковым. А внутри церкви взгляду Степана предстали удивительные фрески и иконы. Вместо привычных замытых ликов — живые человеческие черты. Не знал Разин, что одним из создателей этой живописи был знаменитейший художник столетия Симон Ушаков, которому предстояло в 1672 году, после поражения второй крестьянской войны, написать знамя для карательного полка, оккупировавшего Дон. На знамени среди святых был изображен в компании ангелов «человек божий Алексей» — царь Алексей Михайлович.

Не знал Разин и другого. Что пройдут столетия, и большую, шумную Варварку — улицу, по которой он только что проходил, назовут его именем…

В столице довелось увидеть молодому казаку крутую расправу с дюжим стрельцом из царской охраны. Степану рассказали, что решил удалой караульщик меткость свою испытать и пальнул из пищали по сидевшей на дереве галке. Закон жестоко карал любого, кто посмеет учинить шум на территории Кремля, а уж того, кто без нужды пускал в ход оружие, — и подавно. За нарушение государева спокойствия стрельцу по приговору боярского суда отсекли руку.

В далеких Соловках, куда ходил Разин, по казацкому обычаю, на богомолье, и в златоглавой Москве, на родном Дону и на Слободской Украине, где жила названая мать Степана вдова Матрена Говоруха, — везде, где приходилось ему бывать, он сталкивался с одним и тем же — со злом, несправедливостью, гнетом и насилием, которые богатые и власть имущие чинили по отношению к тем, кто был от них в зависимости и, терпя нужду, голод, лишения, работал на них до седьмого пота. Насмотрелся Степан на народные страдания, наслушался стонов, жалоб и обид запоротых до полусмерти за недоимки, иссеченных до костей на правеже, обманутых и ограбленных воеводами и приказными, незаконно — без очереди и сроку — взятых в даточные люди (в войско), оставшихся из-за господского произвола без кормильца вдов и сирот, больных и калек, заезженных и изувеченных в прошлом непосильной работой. Часто натыкался Разин на бродяг — людей, хлебнувших лиха и некогда снявшихся с насиженного места, но так никуда и не приткнувшихся. Как перекати-поле скитались они с места на место, держась подальше от дорог, пробираясь рощами, перелесками да опушками.

Тридцатые — сороковые, а затем пятидесятые — шестидесятые годы — мятежные десятилетия, полные разнообразных проявлений классовой борьбы. Это конкретный исторический фон, который, разумеется, не мог не наложить отпечаток на личность Степана Разина, на формирование его взглядов по мере взросления и возмужания. Предания об Иване Болотникове, Хлопке, Илейке Муромце и других бесстрашных заступниках народа, память о которых была еще свежа, молва о Соляном и Медном бунтах в Москве, о восстаниях в десятках городов в середине века должны были произвести на будущего предводителя крестьянской войны столь же сильное впечатление, как рассказы о легендарном Азовском сидении и о дерзком походе казачьего атамана Василия Уса летом 1666 года в центральные районы страны. Первоначальная цель похода была — определиться к царю на службу и просить жалованья, так как на Дону из-за русско-польской войны возникли перебои с продовольствием, казакам нечем было «похарчиться».

Самовольный уход с Дона уже сам по себе насторожил царскую администрацию. Когда же к Усу примкнула группа солдат и драгунов Белгородского полка, а затем, забросив государеву и господскую пашню, в казачий отряд влились многочисленные дворцовые и помещичьи крестьяне, власти не на шутку всполошились. Воронежский воевода В. Уваров, получив из Москвы предписание вернуть Уса на Дон, пытался воздействовать на казаков, но безуспешно — круг под Воронежем принял решение продвигаться к Москве. Вскоре отряд В. Уса пополнился крестьянами крупных земледельческих уездов — Козловского, Скопинского, Дедиловского, Каширского, Московского, Серпуховского и др. К Туле приближалось уже не 500 человек, как в начале похода, а вдвое больше. Правительство приняло спешные меры: против казаков и крестьян к Туле стягивались войска. Чтобы не допустить вооруженного столкновения и объясниться с «государевыми людьми», Ус во главе небольшой станицы с челобитной на имя царя отправился в Москву. В Разрядном приказе, ведавшем ратными силами государства на южной границе, в том числе казаками, царские дьяки учинили Василию Усу и его товарищам долгий допрос. Напрасно Ус убеждал приказных в мирных намерениях участников похода — вся казацкая депутация была задержана, самого атамана и еще двух казаков под конвоем направили в ставку воеводы Барятинского. Последний во главе карательных сил должен был следовать в район Тулы, где на берегу реки Упы стояли лагерем пришедшие с Усом донцы и присоединившиеся к ним крестьяне. К концу июля их общая численность превышала 3 тысячи человек. Это наверняка внушало царю и боярам немалую тревогу: давно ли Тула была опорным пунктом болотниковцев, давно ли боярский царь Василий Шуйский хитростью и вероломством склонил повстанцев сдать город? Все эти события начала столетия были грозным напоминанием феодалам о необъятной силе восставшего народа.

Князь Барятинский, очевидно, рассчитывал получить от Василия Уса необходимые ему сведения, чтобы без осложнений провести операцию по разгрому лагеря на Упе. Однако Усу с товарищами удалось ночью бежать. Они сумели предупредить всех, кто был в лагере, о грозящей опасности. Было принято единодушное решение о возвращении на Дон. Парламентер Барятинского, подоспевший в этот критический момент, попытался заставить казаков выдать примкнувших к ним беглых крестьян и холопов, но встретил гневный отказ, и, поскольку ему пригрозили смертью («тебе быть убиту»), если он не уберется подобру-поздорову, предпочел побыстрее унести ноги.

Василий Ус, предвидя преследование, разделил оказавшуюся под его началом огромную массу людей на три отряда, которые по разным дорогам должны были идти на Дон. Шли ускоренным маршем, не останавливаясь на привалы, продолжая движение даже в ночное время, ели и кормили лошадей на ходу. Эти меры позволили выиграть время — попытка правительства догнать отряды потерпела неудачу.

Василий Ус привел на Дон не одну тысячу крестьян и холопов из центральных уездов России. Наотрез отказавшись выдать беглых, отстаивая их право стать вольными казаками, донской атаман завершил свой поход, начатый с невинного намерения «подкормиться» на государевой службе, открытым и дерзким неповиновением властям. Таким образом, Ус попал в царские «непослушники», за что, по сообщению К. Яковлева, был наказан «без пощады», но на деле все в основном ограничилось невыплатой ему и прочим ходившим с ним казакам казенного жалованья за пограничную службу. В Москву для объяснения и успокоения властей старшина снарядила специальную станицу, в состав которой был включен Фрол Разин — младший брат Степана Тимофеевича, тоже рано выделившийся в казацкой среде доблестью и смекалкой. Миссия этой депутации прошла успешно: в столице инцидент с Усом сочли исчерпанным, получив соответствующие извинения и заверения донцов не допускать впредь подобного.

Сравнительно мягкие меры правительства по отношению к Усу и его товарищам объясняются нежеланием Москвы осложнять отношения с Войском Донским — надежным оплотом южных границ России. Не случайно приезжавшим в столицу с Дона казакам оказывались те же почести, «как чужеземным нарочитым людям», то есть послам зарубежных стран. При конфликтных ситуациях царская администрация была вынуждена воздерживаться от прямого вмешательства в донские дела, ограничиваясь общими порицаниями на манер дипломатических нот. Г. Котошихин, характеризуя эту известную самостоятельность и независимость казаков от Москвы, свидетельствует: «И дана им на Дону жить воля своя, и начальных людей меж себя атаманов и иных избирают, и судятся во всяких делах по своей воле, а не по царскому указу». Мало того, казаку с Дона, совершившему в столице какое-либо преступление, «царского наказания и казней не бывает, а чинят они (казаки. — Авт.) меж собою сами ж».

В случае с Усом московские власти проявили терпимость и по той причине, что опасались вызвать новую волну народных волнений. Выступление Уса и без того всколыхнуло огромную массу угнетенных, подготовив почву для крестьянской войны под предводительством С. Т. Разина. Оно стало ее прологом.

Заветная вольница

Скопление на Дону в середине 60-х годов XVII века массы беглых давало о себе знать: хлеба не хватало. В Москву шли отписки такого содержания: «И во многие-де донские городки пришли с Украины беглые боярские люди и крестьяне з женами и з детьми, и от того-де ныне на Дону голод большой»; «Все казаки, и русские и хохлачи[16], говорят, что на Дону им жить не у чего». Царское правительство, которое не могло не беспокоить сосредоточение на российском южном рубеже «горючего» человеческого материала, не только не спешило с подвозом продовольствия, но и умышленно сокращало его.

Бывалым казакам было не привыкать к такому положению. Поход Василия Уса, предпринятый в надежде найти у государя жалованье и пропитание, показал донцам всю тщетность подобных намерений. Им не оставалось теперь ничего другого, как прибегнуть к старому испытанному способу поправить свои дела — пуститься «за зипунами»[17]. У казаков были свои изведанные маршруты. Они плавали на Волгу и Яик, выходили в Черное и Каспийское моря. В 1649–1650 годах станичный удалец Иван Кондырев с отрядом в 200 человек нападал на Хвалыни[18] на торговые суда, предпринимал вылазки на богатые кизилбашские (персидские) села, зимовал на Яике. Потом, явившись с повинной в Астрахань и получив полное прощение, он с большими трофеями вернулся на Дон.

Но год от года обстановка менялась. Если на рубеже 40— 50-х годов московские власти мирились с пиратскими рейдами донцов, с помощью которых осуществлялось сдерживание агрессивных соседей Московского государства, то в 60-х годах, в период длительной войны с Польшей и Швецией, правительство Алексея Михайловича, стремясь избежать обострения отношений с Турцией и Крымом, всячески пресекало походы в их владения «за зипунами». Выход в Черное море с Дона был к тому же заперт вновь отстроенной неприступной крепостью — Азовом, где был сосредоточен пятитысячный турецкий гарнизон, а река перегорожена цепями. Во внешнеполитические планы российского самодержавия не входило и столкновение с Персией. Между тем кизилбашский посол в Москве не переставал обращаться к «Тишайшему» с жалобами такого рода: «С вашей государевой стороны всякие набродные, худые люди, безыменные, беглые, приходят на Гилянские и Мазандеранские места, воюют, людей бьют, грабят, в полон берут; то же делают и над торговыми людьми, которые ходят по морю». Царские власти позаботились перекрыть Переволоку — привычный путь казацких отрядов, где они по суше перетаскивали свои суда с верхних притоков Дона на Волгу. Донцам по пути к Каспию никак нельзя было миновать город Царицын, а здесь-то и стали круглосуточно нести охрану специально направленные сюда для этого государевы сторожевые люди. Причем даром времени они не теряли и свою службу несли исправно. Германский дипломат Адам Олеарий, как раз тогда проплывавший вниз по Волге, пишет, что он видел на высокой горе недалеко от Царицына виселицу, на которой, как ему объяснили, вешали пойманных казаков.

Перенаселенность Дона, скученность там массы беглого элемента, бедственное положение голутвенного казачества толкали недовольных выступить, несмотря на все препоны и преграды, в большой поход. Доброхоты (добровольцы. — Авт.) стали группироваться вокруг слывшего удачливым головщиком (казачьим командиром. — Авт.) Степана Разина. Старшина, с одной стороны, косо смотрела на это происходившее помимо нее формирование казачьей ватаги, с другой — ее вполне устраивал отток с Дона лишних ртов и голов, будораживших весь край. Однако она отнюдь не безучастно наблюдала за приготовлениями Разина и решительно воспрепятствовала попытке его отряда пробиться к Азовскому морю. «Домовитые» понимали, что такие действия могут нарушить мир с Турцией, а следовательно, привести к новым осложнениям, а то и разрыву с Москвой, что вовсе не входило в их планы. Но когда в начале мая 1667 года Разин, собравший под своим началом более 600 человек, обосновался близ Паншина городка, между реками Тишиной и Иловлей, на высоких буграх, окруженных водой, старшина ему не препятствовала, хотя богатеи-донцы потерпели от разинцев немалый урон, поскольку те, снаряжая поход, запасаясь продуктами, одеждой, оружием, порохом и свинцом, силой взяли у «домовитых» немало добра и провизии. Не выступила старшина против, и когда в первой половине мая Разин направился к Волге, где для него и его отряда открывался гораздо больший простор, чем на запертом у устья Дону. У казачьей верхушки был свой прямой расчет, который заключался вовсе не только в том, чтобы сбагрить беспокойную голытьбу, но и в ожидании своей половинной доли добычи, ибо многие «домовитые» именно на этих условиях снабдили разинцев оружием, амуницией, предоставили свои речные суда и т. п.

Во второй половине мая 1667 года флотилия Разина по реке Камышенке вышла на Волгу:

Что пониже было города Саратова,

А повыше было города Царицына,

Протекала река-матушка Камышенка,

Что вела-то за собой берега круты,

Круты красны берега, луга зеленые.

Она устьицем впадала в Волгу-матушку.

Как по той ли по речке по матушке по Камышенке

Выплывают стружечки ясаульские.

Крестьянская война начиналась как традиционный поход «за зипунами». Разве что на казачьих стругах следовало не 150–200 человек, как обычно во время таких рейдов, а около 1500.

В народной песне С. Т. Разин обращается к своим товарищам с такими словами:

Ой вы, ребятушки, вы братцы,

Голь несчастная,

Вы поедемте, ребята,

В сине море гулять,

Корабли-бусы[19] с товарами

На море разбивать,

А купцов да богатеев

В синем море потоплять.

Совершавшие прежде пиратские налеты на суда и караваны донские казаки не отличались особой социальной разборчивостью. Иное дело — разинцы. Хоть у них и был лихой клич: «Мы веслом махнем — караван собьем», им уже на первых порах было далеко не все равно, на кого нападать, у кого брать «зипуны». Обогащение, стремление к наживе — для них не главное. Об этом свидетельствуют не только приведенные строки старинной песни, но и конкретные факты.

Севернее Царицына повстанцы взяли на абордаж торговые струги[20] и насады[21] гостя Василия Шорина, других именитых купцов, патриарха Никона, а также самого царя. В атакованном разинцами караване были и суда с кандальниками — ссыльными, которых везли в Астрахань и на Терек. В короткой схватке донцы одолели сопровождавших корабли государевых стрельцов, расправились с начальными чинами и купеческими приказчиками. Разин да и другие казаки хорошо знали богатея Шорина как одного из тех, против кого был направлен Медный бунт в Москве в июле 1662 года. Сборами пятой деньги (поимущественного налога) этот финансовый магнат вызвал жгучую ненависть народа. В разгроме разинцами стругов Шорина, думается, правомерно без натяжки усматривать мотив социальной мести купцу-душегубу. Ссыльных восставшие не только не тронули, но и тотчас освободили. Им, как и ярыжкам (судорабочим), дали волю, «кто куда хочет», и «пошло в казаки работных людей человек со сто» с патриаршего насада, а с шоринского — шестьдесят. Раскованные кандальники не преминули воспользоваться возможностью проучить свой бывший конвой. Как говорится в документах, они набросились на государевых ратных людей «пуще прямых донских казаков».

Интересно, что восставшие не покусились ни на царев хлеб (он был потоплен), ни на казенные деньги («начальный человек» Кузьма Кореитов, возглавлявший охрану каравана, был нагишом высажен на берег с нетронутой государевой казной).

Отобрав из захваченных стругов наиболее легкие и ходкие и численно пополнив свой отряд, повстанцы в конце мая благополучно миновали Царицын. Город был подвергнут предупредительному обстрелу. Царицынский воевода А. Унковский, видя, что со своим небольшим гарнизоном ему не только не преградить путь повстанцам, но и в случае их приступа не удержать город, счел за лучшее распорядиться пальнуть им вслед из пушек, дабы не давать повода московской администрации обвинить его в том, что он позволил казакам беспрепятственно пройти вниз по Волге. Несшие службу в Царицыне ратные люди еще менее, чем воевода, склонны были оказывать сопротивление разинцам. Выполняя приказ Унковского, они для отвода глаз открыли огонь вслед разинской флотилии холостыми зарядами. Залп со стен крепости не причинил повстанческим стругам никакого вреда, целые и невредимые они продолжали свой путь. Этот эпизод мгновенно оброс новыми фантастическими подробностями и стал достоянием широкой гласности: пошли слухи о том, что Разин — кудесник, маг и чародей, умеющий заговаривать пушки. Слава об атамане отряда, которого ни сабля, ни пищаль не берет, тотчас распространилась по Волге и легла в основу народной песни:

И вы палите не палите,

И своей силы не губите,

Меня пушечка не вобьет,

Мелка ружечка не возьмет.

Изображая Разина неуязвимым, народ переносил на него черты любимых героев, популярных в своей среде. Так, тут очевидна, например, аналогия с Егорием Храбрым — персонажем эпического духовного стиха, известного многим угнетенным и обездоленным в России XVII столетия. Егория мучают муками различными, его рубят топорами и пилят пилами, бросают в кипящую смолу и закапывают в погреба, но он остается невредимым. Преодолев все препятствия и невзгоды, Егорий Храбрый идет по светло-русской земле, возрождая ее.

Встает вопрос, почему повстанцы, зная о том, что могут легко завладеть Царицыном и перетянуть защищавших его стрельцов на свою сторону, этого не сделали. Объяснение простое: Разин спешил. Задержка в Царицыне не входила в его планы. Ближайшей целью отряда были захват Яицкого городка — опорного пункта на Каспии и выход в море. Разин поддерживал связь с жившими в этом городке донскими казаками, рассчитывал на их помощь.

Затем струги повстанцев достигли крепости Черный Яр. Здесь их поджидали два отряда стрельцов общей численностью более тысячи человек. Высадившись на берег, разинцы на виду у царских ратников стали готовиться к приступу на город. Стрелецкие головы Б. Северов и В. Лопатин стянули все свои конные и пешие силы к стенам Черного Яра. Казалось, непокорные донцы сами шли в руки государевым людям, навстречу своей гибели. Чтобы уж наверняка решить исход сражения в свою пользу, стрелецкие командиры были намерены бросить в бой все резервы и с этой целью сняли с судов весь наличный состав. А Разину только того и надо было! По его приказу повстанцы мгновенно откатились к реке, прыгнули в лодки и отчалили. Прибегнув к этому чисто казачьему маневру, С. Т. Разин сумел уклониться от боя и продолжить движение вниз по Волге.

Вы гребите, не робейте, белых ручек не жалейте,

Нам бы Астрахань город ополночь побежати…—

с такими словами в песенной передаче обращается атаман к своим сотоварищам. Но на подступах к Астрахани повстанцам пришлось вступить в сражение. Чтобы блокировать казакам выход из дельты Волги на Каспий, астраханские власти послали навстречу Разину стрелецкий отряд во главе с воеводой С. Беклемишевым. Повстанцы сразу же захватили инициативу в свои руки. Царевы ратники под их натиском дрогнули и ударились в бегство. Часть их перешла на сторону разинцев. С. Беклемишев, попав в плен, был высечен плетьми и с тем отпущен восвояси. Несмотря на попытки астраханских воевод организовать «со многими государевыми ратными служилыми людьми с стрельцы и с солдаты» погоню за казачьей флотилией, повстанцы продолжали свой путь. 2 июня они разгромили у Красного Яра еще один стрелецкий отряд и по одному из волжских протоков вышли в открытое море, взяв курс вдоль северного побережья Каспия к Яицкому городку.

Укрыв в камышах основную часть отряда, Разин в сопровождении всего 40 человек неспешно приблизился к мощным, выложенным из камня крепостным стенам. На вопрос стражи, за какой надобностью направляются казаки в городок, Разин ответил: «К церкве помолиться». То же самое он повторил стрелецкому голове и начальнику местного гарнизона И. Яцыну. Тот, не усмотрев в этой «смиренной» просьбе ничего необычного, велел отпереть входные ворота. Неоднократно в Яицкий городок группами и поодиночке приходили на богомолье разные люди, в том числе и промышлявшие в этих местах казаки. И хотя Яцын получил накануне из Астрахани наказную память об усилении охраны вверенной ему крепости, появление Разина со спутниками не вызывало у него подозрений. Между тем впущенные в город «богомольцы» тотчас завладели воротами, а тут подоспел и весь повстанческий отряд. Эпизод взятия Яицкого городка, хитрость, на которую пустился Разин, обыграны в песенном фольклоре:

Я приехал к вам не пить, не гулять,

Не баталище с вами заводить,

А святым храмам помолиться,

Помолитеся и молебен отслужить.

Воротички отворились и пустили

Степанушку с ватагою.

Воины яицкого гарнизона в большинстве своем поддержали Разина. Расправе подверглись только те, кто оказал сопротивление. Массовый переход стрельцов на сторону повстанцев объясняется тем, что Разина здесь ждали. В Яицком городке было немало выходцев с Дона, с которыми он состоял в переписке и которые к его прибытию хорошо подготовили почву. У военного населения городка был ярко выраженный антиправительственный настрой. Ратных людей тяготили государева служба, притеснения и злоупотребления начальных чинов, задержка жалованья, обременительные казенные работы от смоления лодок до починки дорог и мостов. Сыграло свою роль и то обстоятельство, что на Нижней Волге и в Яицком городке среди стрельцов было много участников Медного бунта, беглых крестьян и холопов, сосланных на южные окраины страны отбывать «вины свои».

При известии, что донские казаки и приставшая к ним голытьба захватили Яицкий городок, астраханского воеводу И. Хилкова охватила настоящая паника. Он знал, что ему не поздоровится, когда посылал в Москву отписку такого содержания: «Стрельцы с казаками не бились и по воровских казаках из пушек и из ружья не стреляли». Определение «воровские», которое употребил в отношении разинцев царский воевода, позднее будет встречаться почти в каждом вышедшем из правительственного лагеря документе, где идет речь о действиях восставших. Этот термин был пущен в ход не случайно: слово «вор» в официальных бумагах того времени было равнозначно понятиям «бунтовщик», «мятежник». Тот факт, что представители царской администрации уже летом 1667 года называют Разина и разинцев «воровскими» людьми, свидетельствует о том, что власти быстро распознали за традиционной для донских казаков разбойной оболочкой разинского похода опасную социальную подоплеку.

Стремясь оправдаться перед Москвой, Хилков силится хоть как-то исправить положение. Один за другим отряжает он к Яицкому городку новые отряды государевых ратников, но тщетно. Между ними нет согласованности, к тому же они с большой неохотой выступают против разинцев и подчас участвуют в карательной экспедиции только с одной целью: перейти при удобном случае к восставшим.

Все это побудило правительство Алексея Михайловича сместить нерадивого Хилкова с воеводства и назначить ему на смену братьев Прозоровских и князя Львова. В сопровождении четырех приказов (так тогда назывались полки) московских стрельцов, «служилых пеших людей» из Симбирска, Самары, Саратова, «с пушки и з гранаты и со всеми пушечными запасы», новые воеводы двигались в Нижнее Поволжье, исполненные решимости искоренить занявшийся мятеж и установить во вверенной им территории должный порядок. Рассадником «воровства» в глазах властей был Яицкий городок. Туда и намечено было нанести главный удар и разом покончить с разинской вольницей. Чтобы действовать наверняка, тем силам, с которыми ждали воевод, было решено придать еще 1600 астраханских стрельцов и солдат. Кроме того, делались подстрекательские попытки местной администрации склонить к выступлению против разинцев татар и калмыков.

Одновременно, пока основное государево войско находилось в пути, из Москвы на Дон для Разина была прислана «милостивая» царская грамота, сулившая повстанцам монаршье прощение с условием «отстать от воровства». Земляки-казаки доставили ее по назначению в Яицкий городок. Степан Тимофеевич на собранном по этому случаю кругу выказал полную готовность повиноваться царской воле, но усомнился в подлинности полученной им бумаги. Он потребовал из Москвы повторного документа, дабы уже твердо удостовериться, что здесь нет обмана. Опять Разин с помощью нехитрой казацкой уловки вышел из затруднительной ситуации и тем самым выиграл время.

Между тем войско стягивалось медленно, и пока суть да дело, Разин с ноября 1667 по февраль 1668 года еще дважды получал предложения «вины свои принести». И каждый раз ответом Разина была крутая расправа с присланными парламентерами. Это вовсе не проявление бессмысленной жестокости: донцов, прибывших к нему с царской грамотой, он принял с уважением и почетом. Идти же на переговоры с ненавистными ему воеводами и сановными боярами он не желал и, предавая казни их посланцев, подчеркивал свою непримиримость к ним, заклятым врагам голутвенных казаков, крестьян, всего простого люда. Вступив в поединок со своими классовыми противниками, восставшие должны были быть тверды и непреклонны. Они слишком хорошо понимали, что за снисхождение и слабость им потом придется расплачиваться чересчур дорогой ценой. Они вынуждены были быть беспощадными, так как знали: их, попади они в руки царских палачей, не пощадят. На пути борьбы с имущими, на который встал Степан Разин, у него был только один выбор: или самому чинить суд над ними, или пасть жертвой их суда. И он решительно и бесповоротно сделал свой выбор. Поступить иначе значило для него предать своих товарищей, обмануть ожидания и надежды угнетенных, веривших, что придет час возмездия мучителям-феодалам. Поступить иначе Разин не мог и потому, что слишком хорошо знал, как живется людям труда, какие беды и невзгоды выпадают на их долю. Где бы ни приходилось бывать Разину в необъятной России, везде он слышал отдававшиеся болью в его сердце свист бича и стоны истязуемых крестьян, посадских, холопов.

Отчаявшись утихомирить непокорного атамана увещаниями и уговорами, царские власти вновь уповают на силу, но предпринять активные боевые операции в зимний период было непросто. Поэтому большой карательный поход к Яицкому городку откладывался на весеннее время, тем более что посланный против разинцев с трехтысячным отрядом в феврале 1668 года Я. Безобразов потерпел сокрушительное поражение, а попытки расправиться с восставшими руками калмыков успеха не имели: Разин и раньше, ведя от имени Москвы в качестве посла переговоры с калмыцкими тайшами[22], легко находил с ними общий язык. Без труда нашел он его и теперь.

23 марта 1668 года, упредив подход к Яицкому городку из Астрахани крупного карательного войска, Степан Тимофеевич Разин начал свой легендарный, воспетый в народных песнях и сказаниях поход на Каспий. Его маршрут проходит от устья Терека к Дербенту, из Дербента — к Ширвану и Баку, затем — к Свиному острову с заходом по реке Куре в «Грузинский уезд», далее через города Решт, Фарабат, Астрабат — к полуострову Миян-Кале, где флотилия останавливается на зимовку.

На Каспий повстанцы вышли многочисленным отрядом, насчитывавшим около двух тысяч человек. В его первоначальный состав влились несколько сотен донских, яицких и терских казаков под предводительством своих атаманов. Они спешили на соединение с Разиным, чтобы действовать с ним заодно. Например, известный на Волге дерзкими налетами на купеческие караваны Сергей Кривой привел к западному каспийскому побережью, где был в это время Разин, 700 удальцов, разгромив преградивших ему путь стрельцов под командованием головы[23] Г. Авксентьева. Значительно пополнились силы восставших и за счет переходивших на их сторону ратных людей, крестьян, по весне покинувших свои оголодавшие зимой деревни, чтобы наняться в бурлаки, городской бедноты, жившей судовой работой.

Разинцы плыли на десятках легкоманевренных, удобных на каспийском мелководье стругов, у них были свои и захваченные у стрельцов пушки, запас пороха и провианта. В целом они были неплохо экипированы для длительного похода.

На персидских берегах стремительные действия разинского отряда вызвали настоящий переполох. Молниеносно высадив с судов казачий десант, удалая дружина опустошала шахские дворцы в городских предместьях и склады кызылбашских купцов в рассыпанных от Дербента до земли туркмен населенных пунктах. Разинцы брали большой «ясырь» — пленных, чтобы потом обменять их на попавших в свое время в персидский «полон» русских. «…Имали за одного кызылбашенина» от двух до четырех соотечественников. Стараниями разинского отряда немало русских невольников обрело свободу и вернулось на родину.

Документы свидетельствуют, что повстанцы не обращали оружия против низов местного населения. Это немедленно снискало симпатии к справедливым россиянам среди персидской бедноты. Известно даже, что к отряду Разина «пристали… иноземцы скудные многие люди». Сочувствие и поддержка угнетенных масс Персии — вот одна из основных разгадок того, почему персидский шах, располагающий огромной армией, сильным флотом, почти в течение двух лет не мог сокрушить отважных разинцев.

Участники каспийского похода добывали «зипуны», не брезговали никакими попадавшими к ним в руки восточными товарами, но захват всякого добра, обогащение для них — скорее не цель, а средство, которое они традиционно избрали, чтобы обеспечить существование своему отряду, чтобы сохранить его на будущее. Как в России, так и в Персии Разин не желает мириться со всесилием аристократии, с не знающими удержу в обирании и обмане простого люда толстосумами-купцами и по своему разумению стремится защитить народ и наказать виновников его бед.

С плаваньем к персидским берегам Разин связывал надежду отыскать «вольную землицу». Он посылает к шаху трех своих товарищей с просьбой «указать ему место, где им жить и питатца». Правитель Персии, ища способ положить конец хозяйничанью казаков в своем государстве, велел выделить им зону для поселения, но с явным расчетом заманить их в ловушку и расправиться с ними. Заподозрив это, Разин «на то место прийти не похотел, а просил себе… крепкого острова, на котором взять было ево… не мочно».

Сейчас трудно сказать, как устроили бы жизнь разинцы, если бы шах все-таки выделил им подходящую территорию для колонизации. Вероятно, эта область стала бы чем-то вроде второго Дона. Однако главными помыслами Разин оставался на родине. Ряд фактов позволяет судить о том, что повстанческий атаман одно время вынашивал план собраться в Персии с силами и, учитывая напряженность русско-персидских отношений, давнее соперничество двух стран в восточной торговле, поссорить шаха с Москвой, а затем в союзе с ним двинуться вверх по Волге к центру России. Политическая наивность этих иллюзий была очевидна: устоявшиеся экономические связи с Москвой, опасность союза с казачьей ватагой против могущественного северного соседа, полное несовпадение классовых интересов и многое другое удерживали правительство Персии от совместных действий с разинцами. К тому же от царя Алексея Михайловича пришла грамота, в которой «шахову величеству» предлагалось «своей персидской области околь моря Хвалынского велеть остереганье учинить», позаботиться о том, чтоб «воровским людем пристани бы нихто не давал и с ними не дружился, а побивали бы их везде и смертью уморяли без пощады».

Получив такие «рекомендации», шах не только немедленно прервал всякие переговоры с Разиным, но и распорядился одного его посла отдать на растерзание голодным псам, а двух других заковать в кандалы. Эта расправа ожесточила участников похода. Они больше не пытаются дипломатическим путем склонить шаха на свою сторону, а отправляются «воевать многие кызылбашские городы и уезды». Опять в ход идет уже не раз выручавшая разинцев казацкая хитрость. Понимая по-персидски, Степан Тимофеевич, переодевшись в старое платье, неоднократно самолично отправлялся в Исфагань — богатейший персидский город послушать, о чем там говорят. Благодаря такой разведке он хорошо знал, что творится в неприятельском стане, и упреждал действия противника. В крупный торговый город Ферабат разинцы проникли под видом купцов. Поскольку у них были полные трюмы самых завидных товаров, они в течение пяти дней продавали их по умеренным ценам и за это время узнали наперечет всех местных богатеев. Обобрав их до нитки, мнимые купцы покинули Ферабат, а в городе еще долго рассказывали о том, как Разин обвел вокруг пальца тех, кто столько лет обирал и обманывал других.

Персидский поход вошел в историю как победоносный. Действительно, поразительные успехи повстанческого отряда ошеломили не только персов, но произвели сильное впечатление и на царские власти. Разин чувствовал себя уверенно в сражениях как на суше, так и на море. Огромную славу ему принес бой у Свиного острова весной 1669 года. Опытный персидский флотоводец Мемед-хан, бросивший против разинцев 50 кораблей с почти четырьмя тысячами человек на борту, потерпел тогда катастрофическое поражение. У него уцелело всего три судна с жалкими остатками воинства. В плен попал сын Мемед-хана Шабын-Дебей, а по преданию — также и его дочь, девушка необычайной красоты, широко известная из фольклора как персидская княжна. Вопрос о том, была ли эта прекрасная дева, позднее якобы принесенная Разиным в дар матушке-Волге, реальным историческим лицом или вымышленной фигурой, остается открытым. Домыслов на этот счет более чем достаточно, факты же крайне недостоверны и противоречивы. Образ прекрасной полонянки, погибающей по воле и от руки Разина в волжской пучине, как бы символизирует его готовность во имя страдающего народа отказаться от своих пристрастий и привязанностей, принести всего себя на алтарь борьбы с угнетателями. Ведь в изображении легенды, бросая за борт струга молодую девушку, к которой он успел прикипеть всем сердцем, атаман жертвует самым дорогим и любимым, что есть у него в жизни, и такой ценой доказывает, что он весь, безраздельно, без остатка принадлежит боевому казачьему братству.

Как бы удачно ни складывались действия разинцев на кизилбашских берегах, сколь блестящие и внушительные победы они ни одерживали, представлять каспийский поход как цепь сплошных триумфов — значит грешить против истины. Чтобы выдержать те лишения и испытания, которые выпали на долю разинского отряда, чтобы перенести все невзгоды, преодолеть все препятствия, встретившиеся им на пути, нужны были суровая казацкая закалка и выучка, недюжинная сила духа. Разинцы знали не только сладость побед, но и горечь поражений. Неблагоприятным для них исходом завершилась, например, кровопролитная схватка с крупными силами персов под Рештом. Сам Разин во время этого жаркого боя был ранен, его отряд лишился многих пушек, ружей, стругов и всяких запасов.

Тяжелой утратой была гибель соратника С. Т. Разина атамана Сергея Кривого. Он был убит на восточном побережье Каспия, отправившись с небольшой группой казаков пополнить запасы продовольствия для отряда.

Потери были не только в сражениях. Людей косили болезни, они страдали из-за нехватки воды, тяжелого и непривычного климата. Некоторые, чтобы утолить жажду, пили соленую воду и от этого неимоверно распухали. Ряды участников похода редели, силы таяли. Пора было возвращаться на родину. В народной песне Разин вопрошает своих товарищей:

Не пора ли нам, ребята, со синя-моря

Что на матушку, на Волгу, на быстру реку?

И повстанческая флотилия берет курс к дельте Волги. Молва о сказочно богатой добыче разинцев, об их неслыханной воинской доблести и торжестве над ратями шаха, о вызволении русских пленных опережает прибытие легендарного отряда на родные берега. В свою очередь, участникам похода неожиданно становится известно, что в Астрахани их ожидает царская грамота, в которой им гарантировано прощение при условии мирного возвращения на Дон.

У истощенных, измотанных долгим, изнурительным плаваньем разинцев, среди которых многие едва держались на ногах из-за жестокой лихорадки, не было другого выхода. Во время переговоров с воеводой С. И. Львовым они заверили его, что выполнят все требования властей, если им предоставят возможность беспрепятственно проследовать на Дон. В знак своей покорности повстанческий атаман на глазах у всех поцеловал бумажный свиток с объявлением монаршьей милости и как государева наместника щедро одарил Львова. Конечно, царская администрация, располагая большим войском, вынашивала планы расправы со «смутьянами» и государевыми ослушниками, но вся Астрахань — огромный город с многочисленным населением был взбудоражен вестью о прибытии разинского отряда из заморских краев и с нетерпением ждал героев каспийского похода. Опасаясь, что астраханцы переметнутся к Разину, воеводы И. С. Прозоровский и С. И. Львов сочли за лучшее, отобрав у казаков пушки и главные военные трофеи, пропустить атамана с отрядом на Дон.

За те несколько дней, которые Разин и его товарищи провели в Астрахани, они стали безраздельными властителями дум местных жителей. «Казаки были одеты, как короли, в шелк, бархат и другие одежды, затканные золотом, — свидетельствует очевидец событий голландский парусный мастер Я. Стрейс. — Стеньку нельзя было бы отличить от остальных, ежели бы он не выделялся по чести, которую ему оказывали». В старинной песне подробно описан поразивший не только простой народ, но даже видавших виды иностранцев наряд участников персидского похода:

На них шапочки собольи, верхи бархатны,

На камке у них кафтаны однорядочны.

Канаватные бешметы в нитку строчены,

Галуном рубашки шелковые обложены,

Сапоги на молодцах на всех сафьяновые.

Но куда большее впечатление, чем одежда, на астраханцев произвело то, с каким достоинством держали себя Разин и его сподвижники. Объединенные заветной мечтой найти вольную волюшку, они называли себя князьями казачьей вольницы и держались на равных с воеводами и боярами, словно и впрямь принадлежали к сановным князьям. Стрейс оставил выразительный словесный портрет С. Т. Разина: «Вид его величественный, осанка благородная, а выражение лица гордое; росту высокого, лицо рябоватое. Он обладал способностью внушать страх и вместе любовь. Что б ни приказал он, исполнялось беспрекословно и безропотно».

Короткое пребывание участников каспийского похода в Астрахани произвело ошеломляющее впечатление на население города. Неведомый иностранец, англичанин по национальности, воочию видевший, как восторженно встречали разинцев, не преминул отметить в своих записках, какой огромной популярностью они пользовались у местных жителей, однако этот автор недвусмысленно утверждает, что Разин попросту купил расположение астраханцев: «Когда ходил он по улицам, то бросал в народ золотые и другие награбленные им монеты, и оттого народ встречал его приветственными кликами…» Но другой иностранный очевидец — голландец Л. Фабрициус свидетельствует иное. Разин, пишет он, «сулил вскоре освободить всех от ярма и рабства боярского, к чему простолюдины охотно прислушивались, заверяя его, что все они не пожалеют сил, чтобы прийти к нему на помощь, только бы он начал». Вот чем, а вовсе не золотом завоевали князья казачьей вольницы симпатии астраханцев!

Астраханские власти пустили разинскую флотилию в город на условии, что казаки сдадут пушки и другое оружие, освободят именитых персидских пленников, вернут имущество шаха, в том числе чистокровных скакунов из его конюшен, а также всю остальную добычу. Частично Разин выполнил требование астраханских воевод, но настоял на том, чтобы казакам были оставлены 20 легких пушек и то добро, которое было добыто в персидском походе, так как пушки потребуются для обороны от нападений крымцев и ногайцев при возвращении на Дон, а что касается захваченной в Персии добычи, то она, по словам Разина, была уже вся поделена между казаками. Чтобы воеводы были посговорчивее, повстанческий предводитель оделил их богатыми подарками: И. С. Прозоровскому как главному наместнику была пожалована баснословной цены соболья шуба, а С. И. Львову, как сообщает Л. Фабрициус, «куча ценных вещей, в особенности жемчугов, прекрасных конских сбруй, усыпанных жемчугом и бирюзой, а также куча серебра и золота». Фабрициус свидетельствует, что Львов после этого принял Разина в названые сыновья и по русскому обычаю подарил ему икону в золотом окладе искусной работы. «В надлежащем месте, однако, к этому отнеслись весьма неодобрительно», — пишет тот же автор, имея в виду реакцию боярского правительства и самого «Тишайшего» на поступок сиятельного князя. Трудно сказать, чем руководствовался Львов, решив столь коротко сблизиться с Разиным. В принципе казацкие атаманы с Дона не считались в глазах столичной знати худородными людьми. Учитывая ту важную миссию, которую выполняли они по охране южных границ, в Москве их принимали по высокому чину. И все же поведение князя Львова не может не вызывать удивление, ибо он, разумеется, понимал, что, став нареченным отцом Разина и этим выказав ему свое явное благоволение, он одновременно рисковал накликать на себя монаршью немилость, что, кстати, и произошло. Принимая Разина в названые сыновья, князь Львов, конечно же, пускался в тонкую игру, в результате которой рассчитывал снять царившее в связи с пребыванием в Астрахани участников каспийского похода социальное напряжение, но чересчур переусердствовал. Однако, приобретя расположение Разина, Львов, сам того не ведая, сберег себе жизнь. Но об этом позднее.

Принимая все меры, чтобы побыстрее выпроводить разинцев на Дон, астраханская администрация во многом пошла им на уступки и не стала чинить препятствий, хотя они выполнили далеко не все ее предварительные требования. В начале сентября отряд Разина беспрепятственно покинул Астрахань.

Дальнейшие действия казачьего атамана красноречиво свидетельствуют о том, что и целование милостивой государевой грамоты, и переговоры с воеводами, и обещания впредь против царской воли не идти, и другие авансы, которые получили власти от Разина, были лишь имитацией покорности. Он не желал вступать в компромисс с власть имущими и был далек от классового примирения с ними. Сделав по пути следования остановку в Царицыне, Степан Тимофеевич приказал сбить замки с острога и выпустить тюремных сидельцев. С городовым воеводой А. Унковским, о должностных преступлениях которого и насилиях, чинимых им простому люду, Разин был наслышан, он поговорил по-казацки круто: бранил и грозился убить, если тот опять возьмется за старое, а один из повстанческих командиров, дабы слова атамана лучше дошли, отодрал царицынского правителя за бороду, что по тем временам было неслыханным унижением чести и мужского достоинства, а для дворянина — тем более. Начальному человеку Л. Плохово, явившемуся к повстанческому атаману с жалобой на то, что чуть ли не половина находившихся под его командованием стрельцов переметнулась к разинцам, он ответил: «У казаков-де того не повелось, что беглых людей отдавать». А полковнику Видеросу, которому воевода Прозоровский поручил склонить Разина к возвращению астраханцев, присоединившихся к повстанческому отряду, Разин заявил: «Должен я предать своих друзей и тех, кто последовал за мной из любви и преданности? Добро же, передай твоему начальнику Прозоровскому, что я не считаюсь ни с ним, ни с царем, что в скором времени явлюсь к ним предъявить свои требования».

В фольклоре о плавании разинцев в Персию события заметно романтизированы. Степан Тимофеевич и его «детушки» неизменно одолевают всех недругов, не знают поражений. В былинном эпосе «по морю синему, по Хвалынскому» «добры молодцы донские казаки» плывут вместе с самыми любимыми и популярными на Руси богатырями Ильей Муромцем и Добрыней Никитичем. В этом нашли воплощение вера народа в силу своего нового заступника — Разина, стремление «подкрепить» его ряды могучими героями, которых вовеки веков не одолеть никому. Наделение «батюшки» Степана Тимофеевича былинными чертами началось еще при его жизни. При объяснении секрета его успехов и в стане врагов, и в лагере друзей на первом плане непременно была военная удача. Долгое время победы участников персидского похода в освещении современников и потомков оставались не более чем цепью счастливых для Разина и его сподвижников случайностей. Но факты позволяют со всей определенностью говорить о воинском искусстве Степана Разина, об умении решительно и тактически неожиданно для противника действовать на суше и на море. Казацкие приемы боя, которые испробовал донской атаман в столкновениях с правительственным войском, оказались очень результативными и непостижимыми для царских воевод.

Персидский поход — начальный этап крестьянской войны, когда в непосредственные действия против класса феодалов еще не втянута огромная народная масса. Объясняется это тем, что первая проба сил разинцев осуществлялась в основном вне России. Кроме того, в 1667–1669 годах при всей остроте социального противоборства между восставшими и власть имущими первые были еще не готовы вступить в решительную схватку со своим классовым противником. У них были побочные цели — взять «зипуны», захватить «ясырь», поискать «вольную землицу». Но мало-помалу обогащение, интерес к добыче отступают на задний план перед жгучей потребностью наказать обидчиков народа, стать им неумолимыми судьями. Князья казачьей вольницы считают, что восстановить справедливость, защитить задавленных гнетом людей — их естественное призвание. Оттого повстанческий атаман не склоняет головы перед царскими сатрапами, оттого гордо ответствует князьям и боярам, оттого считает себя вправе чинить суд над воеводами и стрелецкими командирами, о которых идет недобрая молва.

Стала Волга река казачья

В лучах славы вернулись князья казачьей вольницы на родной Дон. Овеянное легендами, имя Степана Разина становится социальным магнитом, притягивающим к нему сотни и сотни обездоленных. Весть о народном заступнике «батюшке» Степане Тимофеевиче разнеслась далеко по России. Простому люду не столько кружила голову молва о несметных богатствах, привезенных разинцами с персидских берегов, сколько согревала сердце мысль о том, что нашелся человек, посмевший спорить с боярами и вельможами, предъявлять им свои требования, а если надо, то и способный примерно их наказать, чтоб другим неповадно было обижать беззащитных.

На Дону участники каспийского похода и его предводитель сильно потеснили казацкую старшину, поколебали ее авторитет и власть войскового атамана. Городок Кагальник, близ которого встал лагерем полуторатысячный отряд Разина, быстро затмил старую столицу казачьего края Черкасск. Обычно собранные тем или другим атаманом для похода за «зипунами» ватаги по возращении быстро распадались, — численность разинского воинства, напротив, неуклонно росла. В ноябре 1669 года оно насчитывало уже 2700 человек, к весне 1670 года достигло 4000.

В Кагальнике шла оживленная торговля заморскими товарами, оттуда поступали известия о строительстве новых судов, больших закупках оружия и боеприпасов. Все это не оставалось без внимания царских властей. Сообщения о масштабных приготовлениях Разина поступали в Москву. Там не на шутку встревожились: что еще замышляет своенравный атаман и так доставивший правительству немало беспокойства? «Тишайший» и его ближние бояре еще в 1667 году поняли, что предприятие Разина выходит далеко за рамки разбойно-пиратского похода и представляет прямую угрозу господствующему классу. Не случайно 19 июля, спустя неполных, три месяца после переправы казачьей флотилии с Дона на Волгу, царь с целью принятия мер против разинцев созвал Боярскую думу. Не случайно в Астрахани произошла смена воевод. Не случайно на мятежный Яик было направлено огромное карательное войско.

Когда повстанческий отряд, несмотря на попытки задержать его, покинул пределы России, царское правительство приняло это известие с определенным облегчением: его куда больше устраивало, что Разин устремился к чужеземным берегам, чем если бы он действовал внутри страны. На первый раз социальная опасность, исходившая от князей казачьей вольницы, благополучно для класса феодалов миновала. Сравнительно быстро улеглись волнения и в связи с возвращением разинцев с Каспия через Астрахань и Царицын на Дон.

Однако администрация Алексея Михайловича получала все новые и новые подтверждения тому, что после плаванья за «зипунами» его участники и не думали возвращаться к прежней жизни на Дону. У властей были серьезные основания для опасений. Разин слишком явно продемонстрировал, что свободно может стать хозяином на Нижней Волге и Москва будет не в состоянии тягаться там с ним силами.

И вот предприимчивый «батька», как уважительно называли казаки своего атамана, опять что-то затевал. Но что именно? Куда и с какой целью снаряжает он новый поход? Эти вопросы не давали покоя царю и его окружению. Ответ на них должен был привезти в Москву специально посланный ранней весной 1670 года в Черкасск дворянин Г. Евдокимов. Ему же надлежало позаботиться о том, чтобы «закрыть» Дон: «учинить заставы крепкие» и прекратить доступ в казачий край людей и товаров.

В Черкасске государев посланец, официально прибывший якобы для того, чтобы объявить станичникам монаршье «благоволение», был с почетом принят старшйной во главе с К. Яковлевым. Собрался круг, на котором казакам прочли милостивую царскую грамоту. «Домовитые» донцы клятвенно заверили Евдокимова, что будут верой и правдой служить царю, в подтверждение чего в Москву должна была быть отправлена специальная казачья депутация. Но на другой день в Черкасск вихрем ворвался Разин с отрядом. Он потребовал собрать новый круг и велел цареву гонцу держать ответ перед ним. Разгневанный атаман уличал Евдокимова в том, что тот — боярский лазутчик. Сколько-нибудь убедительных опровержений Евдокимов представить не мог и за то, что вздумал на Дону шпионить, поплатился жизнью. Та же участь постигла другого посланца из Москвы — воеводу И. Хвостова. Расправе подверглись и те представители старшины, которые пытались противодействовать разинцам. Крайне обострились отношения между С. Т. Разиным и К. Яковлевым — новым и старым властителями Дона. Первый все более утверждался в казачьей среде как признанный лидер, второй, напротив, утрачивал былой авторитет, но не желал с этим мириться. Разин, хотя и чтил Яковлева как войскового атамана и как своего крестного, не хотел терпеть никакого вмешательства с его стороны в свои дела. Однажды, вскипев, он на него «с ножем метался», а когда Яковлев принялся поучать крестника, что, мол, не следовало убивать Евдокимова и, дескать, не сносить теперь ему за это головы, Разин резко ответил: «Ты де владей своим войском, а я де владею своим…»

О разделении донцов на два стана свидетельствует широко известная народная песня:

Степан Тимофеевич

В войсковую канцелярию

Он совсем не хаживал…

С казаками-то во кругу

Дум горьких он не думывал…

…Степан Тимофеевич

Думал думушку со своей голью,

Он голью голытьбою…

«Ты голытьбушка ли моя,

Голь моя разбессчастная,

Голь моя несчастная!

Собирайся-ка ты, голытьбушка…

…Побываем мы, погуляем На Волге широкой реке».

Существование на Дону двух социально противоположных лагерей было состоявшимся фактом, но ни одна из сторон не решалась вступить в открытую борьбу против другой: «домовитые», группировавшиеся вокруг К. Яковлева, сочли за лучшее выждать, так как перевес сил был явно не в их пользу, а голутвенные, шедшие за Разиным, не сомневались в том, что их главный враг за Доном, на Руси. Готовясь выступить в новый поход, они не подозревали, что оставляют у себя за спиной не надежного союзника, каким издавна привыкли донцы считать своего брата казака независимо от его достатка и положения, а вероломного противника. Разинцы слишком поздно отсекли от себя казачью верхушку, и это запоздалое прозрение дорого им обошлось.

Поскольку Евдокимов был разоблачен и убит, а Хвостов также не преуспел в своей шпионской миссии, царскому правительству пришлось воздержаться от посылки на Дон новых лазутчиков. Оно довольствовалось теми сведениями о разинском воинстве, которые поступали из южных уездов страны. Основным информатором московских властей был тамбовский воевода Я. Хитрово, с тревогой следивший за скоплением «мятежных» сил под Кагальником, так как полагал, что маршрут Разина вполне может лежать через Тамбов. Хитрово сообщал, что повстанцы пойдут «на Волгу или вверх Доном в Русь», ссылался на намерение Разина «з бояры повидатца». По словам тамбовского воеводы, вопрос о том, куда идти, несколько раз обсуждался на кругу. Большинство выкрикнуло «любо!», когда атаман призвал своих единомышленников «всем итти з Дону на Волгу, а с Волги итти в Русь против государевых неприятелей… чтоб… из Московского государства вывесть изменников бояр и думных людей и в городех воевод и приказных… и чорным людям дать свободу».

Подтверждались опасения господствующего класса: Разин замахивался на его власть, привилегированное положение, право безнаказанно угнетать народ и пользоваться плодами его труда. Если лейтмотив плаванья на Каспий — «зипуны», пожива, то цель второго похода — иная, и сообразно этому клич плаванья на Каспий «Мы веслом махнем — караван собьем» теперь звучал иначе: «Веслом махнем — Москвой тряхнем».

Правительство по полученным вестям спешно стягивало силы к Царицыну, в районе которого, как и три года назад, ожидался выход разинцев с Дона на Волгу. Сборный стрелецкий отряд численностью в 1200 человек под командованием головы Лопатина и воеводы Шереметева должен был преградить путь восставшим. Однако Разин, зная, что мешкать не в его интересах, опередил царских ратников и в середине мая берегом и водой вместе с атаманом Василием Усом подошел к Царицыну, имея под началом семитысячное войско. С тремя сотнями казаков Ус пытался присоединиться к повстанческой флотилии еще в 1668 году, но донской войсковой атаман М. Самаренин во главе отряда станичников предусмотрительно замкнул путь с Дона, в результате чего Усу не удалось осуществить свой план. Но следующие вехи его жизни тесно связаны с крестьянской войной, с именем С. Т. Разина.

Василий Родионович Ус был старше, искушеннее, опытнее Разина. Да и сил ещё хватало для большого атаманства. Как и всякий удалой донец, отличался он гордым нравом и не любил делиться с кем-либо славой — сам хотел быть первым. Но старшинство Разина сразу и безоговорочно признал, поверил в его живой казацкий ум, неистовую силу воли, упорную стойкость в делах, в его военную удачу и счастливую звезду.

Перед персидским походом, минуя Царицын и Астрахань, повстанцы были озабочены лишь одним: без помех пройти мимо этих городов и достичь дельты Волги, а затем выплыть на Каспий. Тогда в планы Разина не входил захват гражданских населенных пунктов и военных крепостей. Теперь же у него была именно такая цель. Он и его сподвижники хорошо понимали, что города — это стратегически важные опорные центры, заняв которые, они получат не только большие запасы оружия, боеприпасов, продовольствия, но и обеспечат при дальнейших боевых действиях безопасность своего тыла, смогут контролировать основные водные и сухопутные пути.

Задача, стоявшая перед восставшими, была сложной. Тогдашние города были укреплены по всем правилам фортификационного искусства: обнесены высокими и надежными стенами, защищены выдвинутыми вперед башнями, что позволяло встречать идущего на приступ противника губительным огнем из пушек и пищалей. Как бы искусен ни был Разин в военном деле, каким бы мужеством и боевой выучкой ни обладали казаки — ядро его воинства, все же и ему и им было ясно, что штурмовать города под силу только большой, хорошо обученной и обеспеченной всем необходимым армии. Разин и не собирался терять силы и время на затяжную осаду и кровопролитный штурм крепостных стен. Он обоснованно рассчитывал на поддержку городовых гарнизонов и местных жителей, так как уже знал, что они настроены при приближении повстанцев перейти на их сторону. Население Астрахани еще во время двухнедельного пребывания в городе участников персидского похода бурлило и было готово по знаку Разина подняться против воевод и других начальных людей. Царицынцы, астраханцы, жители других городов даже торопили восставших с приходом. Что ни день шли к Разину и Усу натерпевшиеся от лиха боярского, от неправого воеводского суда, от бесконечных казенных поборов посадские, бездомовный, мыкавшийся век свой промеж чужих дворов люд, наймиты, работавшие на судах, на рыбных и соляных промыслах, сплавщики леса, смолокуры… Русские и нерусские. Крещеные и некрещеные. И все они звали «батюшку» Степана Тимофеевича к себе, в свой город: кто в Астрахань, кто в Самару, кто в Царицын, кто в Саратов. Все просили его поспешить заступиться за них, наказать их обидчиков — сильных людей, приказных, богатеев.

Первым делом Разин был намерен взять Царицын — «ключ» от Волги, открывавший путь как вверх, так и вниз по ее течению. Многоопытный Василий Ус быстро нашел общий язык с местными жителями, и пока по приказу нового городового воеводы Т. Тургенева, сменившего Унковского, караульщики в знак того, что стряслось какое-то чрезвычайное событие, били в колокола, царицынцы расправились с оказавшими сопротивление стрельцами и открыли ворота, впустив разинское войско. Тургенев с десятком верных ему людей едва успел скрыться в башне, где надеялся отсидеться до подхода отрядов Лопатина и Шереметева, но не продержался там и трех дней: восставшие ворвались в убежище воеводы. В короткой, но ожесточенной схватке нашли смерть почти все, кто был с Тургеневым. Самого воеводу утопили в Волге.

По образу и подобию привычной им донской вольницы разинцы ввели в Царицыне казацкое устройство: жители собрали круг, выбрали из своей среды городового атамана, а Разин выделил ему в помощники одного из своих людей. Отныне все дела царицынцы должны были решать сообща. Первый опыт они приобрели при разделе имущества воеводы, приказных, ростовщиков-толстосумов и прочих представителен городской верхушки. Добро и деньги распределили всем миром по традиционным правилам казачьих дуванов: каждый получил равную долю, никто не был обделен и обижен.

В Царицыне Разин собрал свое достигшее уже 10 тысяч человек войско на круг. Предстояло решить, какое избрать направление: «вверх по Волге под государевы городы и воевод из городов выводить, или б де итти к Москве против бояр». Однако в силу непредвиденных обстоятельств единодушно был одобрен третий вариант — движение на юг. К этому разинцев побудили перехваченные у неприятеля сведения, во-первых, о приближении к Царицыну упомянутых карательных сил под командованием Лопатина — Шереметева, во-вторых — о подходе из Астрахани крупного отряда во главе с князем С. И. Львовым.

Взвесив ситуацию, Разин принял оптимальное тактическое решение повернуть на юг, а уж затем, «быв… под Астраханью, итить… вверх по Волге под Казань и под иные государевы города». Это свидетельствует о том, что предводитель восставших умел всесторонне и нескоропалительно оценить создавшееся положение, не склонен был полагаться на волю случая, не был рабом единожды принятого решения и в полной мере обладал дальновидностью и гибкостью, чтобы отказаться от уже одобренного плана действий в пользу более разумного и удачного.

Стрельцов Лопатина разинцы опрокинули, внезапно атаковав их с берега и суши. Часть из них была вовсе не расположена сражаться против повстанцев и тотчас перебежала к ним, другие в надежде найти укрытие за крепостными стенами устремились к Царицыну, так как не знали, что его население присоединилось к восстанию. Залпы артиллерии, которые вдруг грянули из города, поистине были для царских ратников подобны грому среди ясного неба. Победа разинцев была блистательной и полной.

Вторым населенным пунктом, где закрепились восставшие, был расположенный южнее Царицына Черный Яр. Гарнизон и жители этого военного городка добровольно сдали его подошедшему разинскому войску. Вскоре после этого на волжском просторе показались десятки стругов. То плыли на расправу с восставшими стрельцы под командованием воеводы князя Львова, которому был предоставлен шанс искупить вину за то, что он ранее столь опрометчиво якшался с повстанческим атаманом.

Разин подготовил своему названому отцу достойную встречу. Каждому, у кого не было огнестрельного оружия — а таких было большинство, он приказал взять обожженную на конце палку, к которой сверху был прикреплен лоскут или полоска материи. Издали разинское войско благодаря такой нехитрой уловке производило устрашающее впечатление: ряды повстанцев грозно ощетинились не то стволами ружей, не то пищалей — на расстоянии было не разобрать. Самодельные штандарты развевались на ветру. Боясь, что его ратники дрогнут, князь Львов пытался их подбодрить, и они ринулись в атаку, но, к негодованию воеводы, на бегу побросав на землю оружие и знамена, стали перебегать к разинцам. Напрасно Львов взывал к своим воинам, напоминал о присяге. По словам очевидца событий Л. Фабрициуса, стрельцы начали целоваться и обниматься с восставшими и «договорились стоять друг за друга душой и телом, чтобы, истребив изменников-бояр и сбросив с себя ярмо рабства, стать вольными людьми».

Львов решил было укрыть жалкие остатки своего войска, в основном офицеров и начальных людей, в Черноярской крепости, но тут повторилась та же история, что под Царицыном: из города ударили пушки, и охваченным смятением и паникой незадачливым карателям не оставалось ничего другого, как сдаться на милость победителей. Участь пленных решил повстанческий круг. Поскольку все они, по отзывам опрошенных стрельцов, отличались жестоким обращением с ними, жизнь была сохранена только князю Львову, за которого Разин сам лично «бил челом, что его в воду не сажать…», и Фабрициусу, неожиданно для себя нашедшему среди восставших заступника.

Человек крутой и властный, Разин спас Львова, конечно, вовсе не из-за того, что некогда стал его «приемным сыном». Это обстоятельство сыграло как раз второстепенную роль. В первую же очередь повстанческий атаман руководствовался другим соображением: использовать громкое имя князя — крупного сановника и воеводы в агитационных целях. И он не замедлил сообщить, что «идет под Астрахань вскоре со князем Семеном Львовым». Дезинформация Разина выглядела вполне убедительно: если у Львова в свое время были причины стать названым отцом атамана, почему бы теперь, год спустя, ему не найти основания перейти под знамена своего приемного сына? Тот факт, что Разин и Львов ранее сблизились и поладили, был широко известен. Повстанческий предводитель умело сыграл на этом и не ошибся. Победоносное и стремительное продвижение разинцев, сдача «батюшке» Степану Тимофеевичу Царицына и Черного Яра, переход на его сторону целых воинских соединений, тот факт, что сам сиятельный князь Львов заодно с восставшими, поразили современников, произвели на них огромное впечатление. В народе только и говорили об успехах Разина, о том, что собрал он на бояр-воевод силу несметную и подступает с ней к Астрахани, а потом пойдет по другим государевым городам и на Москву.

К Астрахани повстанцы подошли 19 июня 1670 года. Иностранец Я. Стрейс не преувеличил, утверждая, что Астрахань могла бы оказать сопротивление миллионному войску: две каменные стены и земляной вал опоясывали город, черные жерла пушек зияли по всему периметру мощной крепости, стволы орудий выступали из бойниц. Город производил впечатление незыблемой и неприступной твердыни.

Астрахань издавна славилась своим богатством и размахом торговли, являясь перевалочным пунктом, где пересекалось множество морских, речных и сухопутных караванных путей, она была также крупнейшим рынком для сбыта восточных и западных товаров. На многолюдных астраханских базарах стоял разноязычный говор, пестрая тесная толпа была здесь уже с раннего утра и не убывала до захода солнца. Здесь можно было видеть и татар в шелковых халатах, с золотыми тюбетейками на бритых головах, и армян в высоких бараньих шапках, и русских купцов с широкими окладистыми бородами, и негоциантов из Скандинавских стран. Каждый предлагал и нахваливал свой товар, каждый норовил отбить покупателей у конкурента.

В ночь с 21 на 22 июня разинцы с заранее приготовленными лестницами в руках устремились к городским стенам на приступ. «Ночь-полночь» — излюбленное время для особо важных боевых действий донцов. Недаром луну называли на Дону казацким солнышком. Ночные переходы, дерзкие вылазки во вражий стан в кромешной тьме — непременная составная часть военной тактики казаков. К ним разинцы прибегали еще перед персидским походом, стремясь выйти с Волги на Каспий. Это зафиксировала и приметливая народная песня, отрывок из которой уже приводился:

Нам бы Астрахань-город

ополноче бы пробежати,

Черноярский городочек —

что на утренней на зоре,

Чтоб никто нас не увидел и

никто бы не услышал.

Для отвода глаз повстанцы инсценировали, что главные их силы подступают со стороны мощных Вознесенских ворот. На деле основное войско шло с другого конца города. Эта часть Астрахани утопала в садах и виноградниках. Уже начало светать, но буйная зелень скрадывала разинцев. Впрочем, им незачем было особо таиться: сопротивление, которое пытались оказать штурмующим отдельные группы воинов гарнизона, иностранные офицеры, дворяне, купцы, начальные люди, было подавлено изнутри. Фабрициус пишет, что лестницы, подставленные снизу к стенам, были сверху «с радостью приняты осажденными». Русский очевидец событий Петр Золотарев, худородный дворянчик, исполнявший какую-то службу при митрополите — церковном владыке края, оставил полное ненависти к восставшим, но тем не менее интересное и обстоятельное описание «падения» Астрахани. По сообщению Золотарева, местные жители «дворян и сотников, боярских людей и пушкарей начали сещи, прежде казаков сами». Поддержка трудового населения города была полной и единодушной. Никто из простого люда не сомневался: быть Астрахани под Разиным. И эта уверенность оказалась не напрасной. К утру весь город был в руках восставших. У главного собора на кругу захваченные в плен воевода Прозоровский с братом и старшим сыном, приказные, военные чины, все, кто обратил оружие против восставших, держали теперь ответ перед ними. Общий приговор был единодушен: смертная казнь. Он был приведен в исполнение, и это дало классу феодалов повод обвинять восставших в звериной кровожадности, дикой жестокости и тому подобных грехах. Между тем Разин первоначально собирался мирно, избежав напрасных жертв, войти в Астрахань. Но двух посланных им для переговоров с городской администрацией парламентеров воевода приказал схватить и пытать накрепко. Потом одного из них с кляпом во рту заточили в каменный мешок (темницу), а другого казнили (на высокой крепостной стене на виду у разинцев ему отсекли голову). Фабрициус свидетельствует, что это вызвало большое ожесточение среди астраханских низов, «они сразу начали роптать и открыто говорить, что власти бояр скоро наступит конец и тогда уж они сумеют отомстить за невинно пролитую кровь». Став хозяевами положения, восставшие осуществили свою угрозу. Но смерти были преданы далеко не все власть имущие и богатеи. Те, о ком не было дурной славы в народе, кто не был уличен в противодействии восставшим, остались живы. Немало из них, подобно князю Львову и митрополиту Иосифу, были скрытыми, затаившимися до времени врагами повстанцев. Однако это выявилось не сразу, поскольку свое истинное лицо они умело скрывали. К Разину, правда, приходили астраханские жители и говорили, что многие дворяне и приказные люди попрятались и остались в живых. Астраханцы просили, «чтоб он позволил им, сыскав их, побить», потому что в случае прихода царских войск они «… будут первые неприятели». Атаман, вероятно, желая избежать лишнего кровопролития, удержал восставших горожан от расправы. Он лишь потребовал от всех жителей присяги «в том, что им за великого государя стоять и ему… Стеньке, и всему войску служить, а изменников выводить». И все поголовно население прикладывалось ко кресту и клялось верой и правдой служить «батюшке» Степану Тимофеевичу.

Образ действий восставших в Астрахани принимает тот же характер, что и в Царицыне: вместо ненавистного воеводского управления вводится казачье устройство; местное население, на манер Донского Войска, разбивается на тысячи, сотни, десятки во главе соответственно с выборными атаманами, сотниками и десятниками; деньги и имущество бояр, дворян, воеводских подручных, начальствующих военных чинов равномерно распределяются на дуване (свою долю получает даже Фабрициус); тюремные узники обретают свободу; приказные бумаги, долговые письма, вся найденная в домах и казенных палатах обширная документация сжигаются на костре — неграмотная людская масса слишком хорошо знает: от бумаг исходит неволя. Запишут на листке на человека за долги и недоимки «кабалы» и «крепости», и он уже больше собой не располагает, переходит в зависимое состояние. По достоверным данным, «Разин не токмо в Астрахани в приказной полате дела велел драть», но и грозился, что «вверху де у государя дела все передерет».

Сохранились составленные рукой врагов разинцев описания того, что делалось в Астрахани в ту пору. Со страниц сочинений этих авторов народовластие предстает как затяжная полоса дикого разгула и произвола «бунтующей черни». По их словам, в городе царил полный хаос и беспорядок, человеческая жизнь не стоила и копейки, любой «мятежник» якобы мог безнаказанно ограбить, изувечить или убить кого угодно из мирных жителей, если тот ему почему-либо не приглянулся. Нагнетание обвинений разинцев во всех тяжких грехах, чередование по нарастающей жутких сцен насилия, смакование жестокости восставших — вот характерные черты освещения событий в Астрахани классовыми недругами поднявшихся на борьбу угнетенных масс. Однако и сквозь ненависть к восставшим, предвзятость и пристрастность по отношению к ним проглядывает истина. К примеру, неоднократно упомянутый Л. Фабрициус, который не скупится на отборные бранные эпитеты в адрес разинцев и называет их то подлыми канальями, то бессовестными кровавыми собаками, то убийцами, то разбойниками и тиранами, все же вынужден в своих записках признать, что Разин «хотел установить полный порядок», старался искоренить в повстанческих рядах воровство, аморальное поведение, строго пресекал употребление нецензурных слов. «… Если кто-либо, — свидетельствует Фабрициус, — уворовывал у другого что-либо хоть не дороже булавки, ему завязывали над головой рубаху, насыпали туда песку и так бросали его в воду. Я сам видел, как одного казака повесили за ноги только за то, что он походя ткнул молодой бабе в живот».

Тот же Фабрициус, который чуть ли не на каждой странице своего сочинения толкует о неуправляемости повстанческого войска и бесчинствах, им творимых, вдруг приводит факты, доказывающие как раз обратное. «… Этот жестокий казак, — пишет он о Разине, — так почитался своими подчиненными, что стоило ему только что-либо приказать, как все мгновенно приводилось в исполнение. Если же кто-либо не сразу выполнял его приказ, полагая, что, может, он одумается и смилуется, то этот изверг впадал в такую ярость, что казалось, он одержим. Он срывал шапку с головы, бросал ее оземь и топтал ногами, выхватывал из-за пояса саблю, швырял ее к ногам окружающих и вопил во все горло: «Не буду я больше вашим атаманом, ищите себе другого», после чего все падали ему в ноги и все в один голос просили, чтобы он снова взял саблю и был им не только атаманом, но и отцом, а они будут послушны ему и в жизни, и в смерти. Столь беспрекословное послушание привело к такому почитанию этого злодея, что все перед ним дрожало и трепетало и волю его исполняли с нижайшей покорностью».

Резкое неприятие и осуждение Разина и разинцев автором проявляется и в намеренном стремлении представить их в карикатурном свете, и в именовании повстанческого предводителя извергом и злодеем. Но, хотя острая враждебность и жгучая неприязнь к восставшим переполняют Фабрициуса, злоба не настолько застилает ему глаза, чтобы не подметить в разинском стане неукоснительного подчинения атаману, выполнения приказов, строгого спроса за неблаговидные поступки и т. п. Конечно, не стоит впадать в крайность и преувеличивать степень централизации и организованности сил восставших, однако элементы единоначалия и дисциплины в их лагере налицо, и даже враги разинцев не могли это не констатировать.

Домыслы по поводу того, что, захватив власть, восставшие оказались не в состоянии ею распорядиться, красноречиво опровергают события в Астрахани. Астрахань стала крупнейшим опорным пунктом восстания. Больше того — ее даже можно назвать столицей разинской вольницы. Нигде так долго, как там, не продержалась народная власть: полтора года город находился в руках повстанцев.

Заканчивавшаяся на Средней Волге страдная пора — уборка урожая заставляла Разина спешить. Он крепко рассчитывал на освободившиеся крестьянские руки: нужно было наращивать силы, чтобы противостоять большому карательному войску, которое собирало против разинцев правительство.

Разин покинул Астрахань 20 июля, добрая половина жителей ушла с ним, но зато для усиления оставшихся атаман выделил из донских казаков по два человека с десятка во главе со своим испытанным сподвижником Василием Усом. Ус верховодит в Астрахани вместе с двумя другими разинцами — Федором Шелудяком и Иваном Терским, а также с выборными горожанами. Ему, понаторевшему военачальнику, приходится заниматься не столько ратными, сколько гражданскими делами. Атаману были переданы городовые печати, в его руках было сосредоточено все делопроизводство. Ус распорядился переписать всех, кто был здоров, крепок и гож к оружию, велел учесть весь хлеб на житном дворе, столовый харч и прочие запасы продовольствия. Он должен был обеспечить строгий повстанческий порядок и решать повседневные вопросы жизни большого города — от распределения продуктов до восстановления прекращенной в дни бурных июньских событий в Астрахани рыночной торговли. Со своей нелегкой задачей Василий Ус и его помощники хоть и с переменным успехом, но справлялись.

Ус жил в отдельной избе в деловой части Астрахани — Белом городе. У этой избы постоянно толпился народ — люди шли к главе повстанческой власти со своими советами, просьбами, заботами, обидами. И всех Ус принимал, старался оказать помощь. Ему приходилось даже регистрировать браки, выдавая молодоженам свидетельства, заверенные трофейной печатью с изображением короны и меча. Деньги за эту процедуру не взимали, что очень устраивало женихов и невест, ибо свадебная церемония обошлась бы весьма дорого. О состоянии дел в Астрахани Ус периодически писал С. Т. Разину и сам часто получал от него грамоты и распоряжения.

Ни крупные поражения, которые терпели разинцы на фронтах крестьянской войны, ни угрозы царских властей огнем и мечом восстановить «законный порядок» в городе не поколебали решимость защитников астраханской вольницы продолжать борьбу. Государевы полки занимали город за городом — Астрахань стояла. Пылали подожженные карателями села и деревни, жители которых участвовали в восстании, — Астрахань держалась. Долгое время город оставался несокрушимым бастионом народной власти. Когда в мае 1671 года повстанцам стало известно, что оставленные ими в свое время в живых представители астраханской феодальной верхушки — митрополит Иосиф и князь Львов тайно переписываются с царскими воеводами, замышляя в городе переворот, в Астрахани незамедлительно собрался круг, который после тщательного публичного разбирательства (его вел сам Ус) вынес обоим обвиняемым, а также прочим замешанным в заговоре против восставших лицам смертный приговор.

Казнив Львова и могущественного церковного иерарха, Ус и его сподвижники вырвали таким образом два ядовитых зуба, которые то и дело пускала в ход в Астрахани тайная антиповстанческая группировка, нанося тем самым немалый вред разинцам.

Однако пора вернуться назад, к событиям конца июля 1670 года, когда Разин, покинув Астрахань с 11-тысячным войском, отправился вверх по Волге. Поход повстанцев от Царицына до Астрахани, а затем от Астрахани и Царицына через Саратов, Самару, мелкие населенные пункты и остроги (крепости) до Симбирска можно поистине назвать триумфальным. Жители сами брали под стражу местную администрацию и с крестами, иконами и хлебом-солью выходили навстречу «батюшке» Степану Тимофеевичу. В занятых разинцами городах с теми или иными вариациями повторялись события Царицына и Астрахани, воспроизводились те привычные казацкому ядру повстанческого войска формы управления и социальных взаимоотношений, которые были распространены на Дону.

Период наиболее бурного и активного выступления масс начинается в разгар лета 1670 года. В августе рабочая страда самая тяжелая: два поля надо убрать да третье засеять. Не случайно конец уборки урожая совпадает с невиданным накалом классовой борьбы крестьянства. В течение очень короткого срока поднялось крепостное население Симбирского и Нижегородского уездов. Волны движения докатились до Рязани, охватили Заволжье и районы русского Севера, достигли Белого моря, где сомкнулись с Соловецким восстанием. Последнее вспыхнуло в 1668 году как протест монахов-старообрядцев против церковной реформы патриарха Никона, однако с проникновением в Соловки отдельных групп разинцев сквозь религиозную оболочку все явственнее и острее проглядывают те же мотивы борьбы, которые объединили участников крестьянской войны: недовольство боярским произволом, социальным и имущественным неравенством в монастырской среде, неудержимым натиском крепостничества.

В Симбирском уезде крестьяне разных национальностей — русские, татары, мордва, марийцы вместе с присоединившимися к ним конными и пешими стрельцами, как пишет один из представителей лагеря феодалов, «дворян и детей боярских побили с женами и детьми и дома их все разграбили, да и ратных людей, жильцов и дворян и детей боярских многих по слободам и по деревням и по дороге побили и переграбили».

Поднялось крепостное население вотчин боярина Морозова в Арзамасском уезде, в селах Лысково и Мурашкино. Летят от воеводы к воеводе в разные концы тревожные сообщения о том, что от Арзамаса по Нижний Новгород крестьяне «забунтовали, помещиков и вотчинников побивают, а которые поместья и вотчины московских людей, и их в тех поместьях и вотчинах нет, и в тех местах побивают прикащиков их с женами, с детьми и поместья и вотчины их разоряют». Из ряда деревень и сел отряды восставших крестьян направились к Нижнему. Официальная переписка тех лет между центральной и местной администрацией свидетельствует, что и «в нижегородских жителях была к воровству шатость».

Это было время, когда, по словам самих повстанцев, Волга — великая русская река, о которой народная поговорка гласит: «Матушка Волга и широка и долга», — «стала их, казачья», когда независимо от главного войска Разина и отдельных его отрядов в центрах феодального землевладения энергично действовали распыленные группы крестьян, когда островками воли становились села и деревни, где дела «всем миром» вершили расправившиеся с помещиком или его приказчиком крепостные. И таких островков было много — пламя крестьянской войны разгоралось и охватывало все новые и новые территории.

Чтоб всяк всякому был равен

Венценосную голову царя Алексея Михайловича переполняло много забот и тревог. Большое беспокойство «Тишайшему» доставил раскол русской церкви. Основным проводником нововведений в толковании канонов веры и в вопросах богослужения был патриарх Никон, ставший главой церкви в 1652 году. В лице нового патриарха, взявшегося твердой рукой привести нормы церковной жизни в России в сообразие с греческими, царь рассчитывал найти опору трону. На первых порах Алексей Михайлович всецело поддерживал Никона и проводимые им реформы. В затеянном Никоном исправлении русских богослужебных книг в строгом соответствии с греческими, в обрядовых преобразованиях боярское правительство Алексея Михайловича видело инструмент, с помощью которого Россия могла бы существенно усилить свое церковно-политическое влияние на Балканах.

Однако непомерно властный и честолюбивый Никон не только не стал оплотом царского престола, но и повел дело так, что чуть не пошатнул самые его основы.

Происходивший из простых мордовских мужиков, патриарх посмел утверждать, что церковь стоит выше светской власти, а стало быть, он, верховный церковный иерарх, выше государя. Так «Тишайший», собиравшийся с помощью церковной реформы обуздать все еще чрезвычайно сильную и строптивую феодальную знать, нежданно-негаданно столкнулся с оппозицией там, где вовсе не предвидел, и мало того вынужден был призвать боярскую аристократию в союзники в борьбе с исступленно отстаивавшим свой приоритет патриархом. Схлестнувшись в яростном споре с царем о месте церкви в государстве, дерзнув усомниться в царском величии, Никон сам вынес себе приговор.

Поместный собор[24] 1667 года осудил его за оскорбление государя и самовольные и своекорыстные действия по управлению церковью. Никон кончал жизнь в ссылке в Белозерском крае простым монахом Ферапонтова монастыря. Но он не смирился и причинял царю немалое беспокойство своими эпистолярными обличениями. «… Если и умертвить прикажет, — писал с беспощадной откровенностью новый чернец Ферапонтовой обители о всесилии «Тишайшего», — то умерщвляют, если прикажет погубить — губят, сокрушить — сокрушают, прикажет строить — строят, прикажет резать — режут…»

Немало треволнений доставили «Тишайшему» и ярые противники никонианской (реформированной при Никоне по греческим образцам. — Авт.) церкви — раскольники, или старообрядцы. В их лагере оказались как низы, так и верхи тогдашнего общества. Темные, забитые крепостным строем люди под воздействием таких страстных проповедников старой веры, как протопоп Аввакум или Капитон, выступали против нового издания православия, по невежеству и неведению связывая с ним пришедшиеся на тот же хронологический период резкое ухудшение своего положения, усиление крепостнического зажима и даже свирепствовавшие в то время эпидемии. Однако среди староверов были и представители титулованной феодальной знати. Что же общего было между посадским тяглецом или перебивавшимся с хлеба на воду крестьянином и, например, знаменитой боярыней Феодосией Прокопиевной Морозовой — героиней одноименной картины В. И. Сурикова? Пожалуй, только одно — использование раскола как формы выражения своего недовольства. Чем были недовольны угнетенные массы, пояснять не надо. Но встает вопрос: а что же не устраивало верхушку господствующего класса? Во-первых, в новшествах, за которые ратовал Никон, она усматривала ущемление своих интересов, видела угрозу утраты былого влияния в государственных делах, поскольку церковная реформа изначально должна была во многом содействовать усилению самодержавия и, если бы властолюбивый патриарх не повернул по-своему, она бы этому всецело и послужила. Во-вторых, русская аристократия вообще крайне туго, неохотно, а часто враждебно воспринимала что-то новое, предпочитая жить по освященной традициями старине. Особую неприязнь у князей и бояр вызывали какие-либо установления, заимствованные за рубежом, будь то у греков или у немцев. Столь болезненная реакция на проникающие в Россию иностранные элементы опять-таки объясняется устойчивым нежеланием перемен.

Но ни раскольничье движение с его массовым бегством в далекие скиты — своего рода лесные монастыри, ни происки низложенного Никона, ни другие потрясения не шли в глазах «Тишайшего» ни в какое сравнение с разинским восстанием. Даже само имя Разин внушало всему классу господ и царю как верховному феодалу страх и смятение, ибо в имени этом слышалось им что-то грозное, неотвратимое, разящее.

Разин поднимался против ревностно оберегаемого боярами, дворянами, религией, официальной моралью порядка вещей и уклада жизни. Безропотность, покорность — вот качества, которые желали с молодых ногтей видеть господа в зависимых от них людях. Церковь прилагала огромные усилия, чтобы с малых лет воспитывать прихожан в рабском смирении и нестроптивости. Ребенку внушали «бесстрастие телесное имети, ступание кротко, глас умерен, слово благочинно, пищу и питие немятежно». Детям усердно и многажды вдалбливали две истины — молчание и послушание.

Но люди противились рабской участи, не притерпевались к своей неволе. Их вынужденное повиновение могло в любой момент обернуться открытым протестом, сопротивлением, бунтом. И как боярам и дворянам было не бояться «крамольника» Разина, если он будил в людях веру в свои силы, надежду на то, что всем миром нельзя не одолеть мучителей и недругов народа. Деятельная натура предводителя крестьянской войны, его общественный темперамент и оптимизм привлекали к нему взоры огромной массы угнетенных. Но главным социальным магнитом для них была, конечно, утверждавшаяся там, где прошли разинцы, вольница.

Враги восстания не прочь были упростить личность Разина, изобразить его этаким лихим и бесшабашным рубакой, который наудачу пускается в опасные авантюры. Но совершенно иным предстает «батюшка» Степан Тимофеевич в народном эпосе. Это вовсе не примитивный смутьян, которому все нипочем и море по колено, а сильный, духовно непоколебимый и стойкий человек с богатым внутренним миром, но сомневающийся, мятущийся, часто погруженный в крепкую, иногда кручинную думу.

Таким виделся он угнетенным массам, таким был близок и дорог им.

Щедро наделяемый народом былинно-богатырскими чертами, исполинской силой, невероятным хитроумием, Разин в жизни вовсе не был сверхчеловеком. И именно потому, что он таким не был, его изображали сказочно неуязвимым и всемогущим. Ибо сотни тысяч людей, как бы оберегая молвой своего героя, заступника и защитника от бед и напастей, хотели видеть его только таким.

Разин был свой, земной, близкий, понятный массам — другого бы они не приняли, не пошли за ним. Социальная типажность, житейская узнаваемость предводителя крестьянской войны — это очень важная составляющая его личности.

Беспокойное чувство справедливости, обостренная совестливость движут Разиным. Активной жаждой добра, деятельной любовью и состраданием к угнетенным, жаждой справедливости переполнено его сердце. Но и полно ненависти ко всякой человеческой нечисти, подлости, произволу.

Все это зорко разглядел народ в «батюшке» Степане Тимофеевиче и оттого поверил ему, оттого с такой неистребимой верой и надеждой обращал к нему свои взоры.

Если в связи с походом Василия Уса правительство Алексея Михайловича предпочло наказать виновных руками казачьей старшины, то перед лицом колоссального народного движения во главе с Разиным московские власти прибегают к жестокой политике экономической блокады Дона: под страхом смертной казни прекращают подвоз туда хлеба и другого продовольствия, стремятся изолировать изначальный очаг восстания от других районов.

Размах крестьянской войны, пламя которой перекинулось с Дона на северо-восточную Слободскую Украину, полыхало в Поволжье и подбиралось к центру страны, ужаснул правительство. В составленном неведомым придворным летописцем несколько десятилетий спустя после событий 1667–1671 годов хронографе, заключающем «в себе российские происшествия» со времен Киевской Руси и до последней четверти XVII века, прямо говорится, что «немалый страх государю всея Россия учинил бунтовщик казацкой атаман Стенька Разин, которой, собрав казаков и других збродных (от слова «сброд». — Ред.) людей, городы все низовые по реке Волге по самую Рязань и с уездами под свою власть прия и намерен итить к Москве…».

Историки часто задумываются над тем, что нес на своих знаменах Разин, чем мыслил заменить боярское государство, что предполагал построить на его месте. Политические идеалы повстанческого предводителя при всей их расплывчатости и туманности довольно рельефно проступают сквозь наслоения царистских иллюзий, утопическую веру в добрых и злых государевых советников и т. п.

В разинском войске был хорошо налажен выпуск «прелестных» листов. Их назначение — склонять («прельщать», как говорили враги восставших) на свою сторону население. Сам Разин и его атаманы, по-видимому, высказывали общую идею содержания будущих грамот, а составляли их примкнувшие к движению площадные подьячие, жившие написанием челобитных разным просителям, а также попы и пономари, многие из которых бедовали не меньше, чем большая часть их прихожан. На местах с «прелестных» писем снимали копии, и они имели дальнейшее хождение. В лагере феодалов к разинским призывам был повышенный интерес, так как правительству приходилось как-то на них реагировать, давать им отповедь в царевых и патриарших грамотах. По распоряжению властей воеводы, в руки которых попадали «прелестные» письма, отправляли их в московские приказы, где те подвергались внимательному изучению. По тому факту, что в столицу эти прокламации поступали чуть ли не мешками, можно судить об их неимоверном количестве. Но до наших дней в подлиннике дошла всего одна:

«Пишет вам Степан Тимофеевич всей черни. Хто хочет богу да государю послужить, да и великому войску, да и Степану Тимофеевичю, и я выслал казаков, и вам бы заодно измеников вывадить и мирских кравапивцев вывадить. И мои казаки како промысь (промысел. — Авт.) станут чинить и вам бы итить к ним в совет и кабальныя и апальныя шли бы в полк к моим казакам».

Под изменниками и мирскими кровопийцами разумелись все лица, воплощавшие в глазах угнетенного люда крепостное право: душевладельцы (помещики, вотчинники), их приказчики, воеводы, приказные, верхи посада, ростовщики.

В распоряжении историков лишь единичные вышедшие из повстанческого лагеря документы. Сказанные под пыткой и запротоколированные в стане врага расспросные речи участников крестьянской войны в расчет принимать можно лишь с большой осторожностью, ибо эти добытые стараниями палачей показания очень часто весьма далеки от истины.

Содержание «прелестных» писем Разина и его сподвижников в основном известно в пересказе и интерпретации их классовых врагов, включая и находившихся на службе в России иностранных подданных. Вот как звучат в передаче Я. Стрейса призывы повстанческого предводителя. «За дело, братцы! Ныне отомстите тиранам, которые до сих пор держали вас в неволе хуже, чем турки или язычники. Я пришел дать всем вам свободу и избавление, вы будете моими братьями и детьми, и вам будет так хорошо, как и мне, будьте только мужественны и оставайтесь верны». Примерно так же передают основную мысль разинских воззваний другие зарубежные очевидцы крестьянской войны: «Повсюду обещал он народу вольность и избавление от ига… бояр и дворян, которые, как говорил он, держат страну под гнетом».

«Прелестные» грамоты, насколько можно о них судить по отрывочным и, как правило, весьма тенденциозным (пристрастным) сообщениям, писались отнюдь не по одному и тому же трафарету. У них разный как по сословному (посадские люди, стрельцы и солдаты), так и по национальному (русские, украинцы, татары, чуваши, мордва) составу адресат. Были даже прокламации с наказом к восставшим массам не трогать и не разорять тех дворян, которые поддерживают движение. Все это свидетельствует об определенной тактической гибкости разинцев, умении их нешаблонно, творчески мыслить.

Боярское правительство, конечно, стремилось всячески извратить и исказить социальный смысл крупнейшего классового выступления народа и, надо сказать, весьма в этом преуспело. Но не до конца. Иначе в деловой документации, в другого рода источниках не было бы столь откровенно воспроизведено содержание повстанческих грамот. К примеру, в уже упоминавшемся хронографе более позднего времени читаем: «И тако той Стенько Разен пойде с тем намерением чтоб ему прийти во град в Москву, и всех князей и бояр и знатных людей и все шляхетство (дворянство. — Авт.) российское побить, искоренить всякое чиноначалие и власть, и учинить то, чтоб всяк всякому был равен. И на то, — говорится в хронографе, — писал письменные листы, и послал наперед себя по городам, селам и деревням, возвещая то свое злое намерение».

Конечно, приведенные слова, говоря современным языком, не передают всей глубины и сущности социально-политических установок предводителя движения, других его руководителей. Однако не исключено, что Разин и разинцы формулировали свою конечную цель именно так прямо и конкретно. Ведь по сути дела разве не эту идею сам атаман и его «вольное сбранье», как именует народная песня разинских сподвижников, стремились упорно и последовательно реализовать на местах? Вопреки старинной пословице «В лесу лес не ровен, в миру — люди», разинцы передавали всю полноту власти восходившему к древнему вече кругу, вводили выборное управление, равные имущественные права, учреждали казачье народовластие с одинаковым спросом со всех и каждого, отменяли налоги и поборы и т. п.

И все же нельзя не заметить неоднозначности лозунгов и призывов, с которыми выступает Разин, непоследовательности его действий, парадоксов и противоречий в линии поведения этого народного бунтаря. То он нападает на караван судов, где в числе других плывут и государевы струги, открыто насмехается и потешается над царевой милостью, и это не укрывается от внимания многих современников, в частности Фабрициуса, то целует милостивую царскую грамоту и призывает «за великого государя стоять». То гордо заявляет, что не намерен считаться с царем, собирается предъявить ему свои требования и грозится передрать «вверху… у государя все дела», то подчеркивает в «прелестных» грамотах, что идет «по указу великого государя» под Москву и противопоставляет бояр-злоумышленников и изменников обманутому ими царю. То, бросая вызов самому «Тишайшему» и царской семье, распространяет слух, что с ним находится старший сын царя Алексей (который умер в январе 1670 года), то, будучи в Астрахани, пышно празднует с сотней есаулов и казаков день именин здравствующего государева сына Федора Алексеевича…

Видимо, нужно проводить определенную психологическую грань между Разиным-человеком, частным лицом и Разиным — предводителем огромного войска, каких никогда не было под началом даже у самых знаменитых донских атаманов. На Дону царская особа не пользовалась особым почтением, отношение станичников к государю было куда сдержаннее, чем у других групп населения страны. Это объяснялось, во-первых, тем, что, в отличие от других российских подданных, казаки были сравнительно независимы от центральной власти и царя; во-вторых, они привыкли своими действиями навлекать на себя монарший гнев, каяться и затем получать высочайшее прощение; в-третьих, в памяти у донцов еще были свежи события Смутного времени, когда на российском троне началась калейдоскопическая смена царей, когда народ ошеломило самозванчество, замешанное на авантюрах с постоянно воскресающим царевичем Димитрием, когда в острой и беззастенчивой борьбе именитых бояр, честолюбивых дворян и безродных проходимцев решалось, кому быть, а кому не быть на престоле. Разин, родившийся и выросший на Дону, подобно большинству казаков, не благоговел перед царем, хотя и не был избавлен от царистских иллюзий и веры в «доброго» государя. Если к персидскому шаху, по достоверным сведениям, Разин обращался в письмах как к равному, то свое место по отношению к российскому самодержцу он обозначил в «прелестной» грамоте на две ступеньки ниже: после самого государя и великого (то есть повстанческого. — Авт.) войска. Как истинный донской головщик Разин после успешного единоборства с кызылбашским правителем, возможно, не раз задумывался о том, не пришло ли время открыто помериться силами и с государем «всея Великая и Малая и Белая России». Но как человек своего времени и как вождь крестьянской войны, за которым шли огромные массы, он вовсе не был заинтересован отказываться от такого надежного и безотказного средства воздействия на умы, как государево имя.

Неразвитое политическое мышление угнетенных традиционно искало причины своих бед в злой воле отдельных лиц, не связывая эти беды с самим царем. В России XVI–XVII веков заботливо поддерживалась сверху иллюзия личного управления монархом своим государством. Фигура царя заслоняла в глазах современников и громоздкую бюрократическую машину с нескладной системой приказов, часто дублирующих друг друга, со знаменитой московской волокитой, мздоимством, кумовством и т. п. Все бумаги, поступавшие в приказы от частных лиц, подавались на имя самого государя, все грамоты и указы, исходившие из самых разных тогдашних учреждений и канцелярий, также обнародовались от царева имени, хотя составляли их подьячие, а в лучшем случае — дьяки.

Благообразная внешность Алексея Михайловича, подобающая царственная осанка, ровная поступь, приятного тембра голос заметно способствовали созданию в воображении народа монаршьего портрета по привычному трафарету: царя наделяли теми качествами, которые позволили бы любому простому человеку найти объяснение беззаконию, неправде, злоупотреблениям, творящимся в Московском государстве. Внутренний облик «царя-батюшки» в народе виделся в бледно-розовых тонах. Он представлялся добрым и смирным, но безвольным, благочестивым и не слишком умным, но беспомощным перед окружением злых советников-бояр — виновников всех бедствий народа.

Разин не мог не считаться с массовым общественным мнением, согласно которому все хорошее исходит от царя, а все плохое — от изменников-бояр. Повстанческий предводитель и сам был отчасти подвержен этому привычному представлению, что нашло воплощение в пущенной в народ им и его сподвижниками легенде о якобы нашедшем убежище в лагере восставших царевиче Алексее Алексеевиче. «… Стенька, — сообщает иностранный очевидец, — пустил слух, будто царевич, бежав от злодейских рук бояр и князей, укрылся у него…» Для вящей убедительности Разин, по словам того же свидетеля, держал у себя «отрока лет 16, потомка одного из пятигорских черкесских князей, которого захватил в плен… Сей юный князь… принуждаем был… выдавать себя за высокую особу…». Он плыл в разинском караване на специальном судне, выложенном изнутри красным бархатом.

Однако инсценировка с «царевичем» — не только дань монархическим настроениям, но и тонкий расчет: «воскрешенный» повстанческим атаманом Алексей Алексеевич был того же корня, что и царствующий самодержец, приходился ему законным наследником. Следовательно, переход на сторону Разина, защищавшего интересы чуть было коварно не изведенного боярами царевича, не был со стороны народа нарушением крестоцелования на верность государю, а со стороны служилых людей — изменой присяге. В церквах примкнувшие к разинцам попы молились за царевича Алексея Алексеевича. Боевой клич восставших «Нечай!» толкуется иногда как имя, под которым подразумевался чудесно (нечаянно) спасшийся сын «Тишайшего».

Гипнотизирующее воздействие царского имени на умы миллионов людей — характерная черта политической идеологии того времени. Она восходит к гораздо более ранней эпохе, когда великие русские князья возглавляли праведную борьбу против ордынцев, немецких и шведских рыцарей.

Как и весь народ, Разин не был избавлен от наивного монархизма и искренне мечтал о крепком, справедливом и милосердном царе. Он не столько замахивался на самодержца, сколько хотел оградить его от лихих, злокозненных бояр, поправить сложившееся положение дел, стать верным царевым советником. Как свидетельствует хорошо информированный, но оставшийся неизвестным англичанин, Разин «был обольщаем надеждой, что будет говорить с самим великим государем и перед ним изустно защитит дело свое».

Столь же часто, как царево имя, Разин использовал в своих воззваниях еще одну устоявшуюся официальную формулу — стоять за веру православную, «за дом пресвятые богородицы и за всех святых».

Разин не был человеком набожным, но в молодости он исправно исполнял обеты, ходил на богомолье. Как и большинство казаков, он не проявлял особой щепетильности в вопросах веры и тем не менее не был «нехристем», как пытались его представить правительство царя Алексея и предавшая повстанческого атамана анафеме (проклятью) официальная церковь во главе с патриархом Иосафом. Военно-полевые условия казачьей жизни, малое число церквей и священнослужителей на Дону заставляли на многие вопросы религии, на обрядовые стороны смотреть гораздо проще, чем в центре России. Думается, к Разину и его есаулам в полной мере относится поговорка «Гром не грянет — мужик не перекрестится». Чтоб проникнуть в Яицкий городок, предводитель восставших, не колеблясь и не боясь прогневить бога, выдает себя и своих казаков за богомольцев. Не находит он зазорным венчать молодых не в церкви, а вокруг вербы, как делали на Руси в языческие времена. Освобождая во время персидского похода из мусульманского плена русских невольников и считая это выполнением христианского долга, Разин в то же время с готовностью заявляет шаху, с которым пытается вступить в союз:

«Мы-де будем служить, обасурманимся (то есть примем ислам. — Авт.) и донских казаков приведем к себе».

Будет неверным осовременивать Разина и приписывать ему понимание того, что религия, атрибуты веры — мощное идеологическое оружие. Восставшие вовсе не отказались от привычного, естественного для тогдашнего русского человека образа жизни и мыслей. Поэтому было бы странно, если бы в их войске не было своего православного духовенства, исполнявшего все необходимые требы и обряды: молебны, исповедание умирающих и отпущение им грехов, поминание умерших по специально составленным «синодикам» и т. д. У повстанческого атамана был даже личный духовник — поп Феодосий, который, как известно, «всякие… Стеньки Разина замыслы ведал». Среди низшего духовенства, стоявшего по своему материальному положению довольно близко к трудящимся массам, нередко встречались церковные служители, которые не только сочувствовали бесправному народу, но и становились на его сторону. Жалуя своих попов, предводитель восставших был беспощаден к тем, кто выступал и проповедовал против него. «А которые де священники его, вора Стеньку, обличали, — зафиксировано в переписке царской администрации, — и тех он одного посадил в воду, а другому велел отсечь руку да ногу». Вместе с тем с авторитетными «отцами церкви» Разин расправиться не спешил. Так, он не только сохранил жизнь злейшему врагу восстания астраханскому митрополиту Иосифу, но и счел необходимым даже попировать у него в гостях. Вряд ли Степан обольщался надеждой обратить старца в свою веру. Скорее он преследовал цель дать пищу слухам о своем единодушии с церковным владыкой всего Нижнего Поволжья. Тот же подход был у Разина к опальному патриарху Никону. Весной 1668 года в келью к низложенному реформатору в Ферапонтовом монастыре явились три донских казака в монашеских одеяниях. От имени Разина они звали Никона идти с собой. «Если захочешь, — говорили они, — мы тебя по-прежнему на патриаршество посадим…» Отказ осторожного Никона последовать в лагерь восставших не помешал разинцам использовать образ гонимого патриарха в своих агитационных целях. Ведь падение главы русской церкви в народе приписывали проискам и интригам тех же изменников-бояр, на которых пошел войной Разин. Имя низверженного Никона, еще недавно вызывавшее всеобщую ненависть, теперь привлекало внимание, а сам он и его участь вызывали широкое сочувствие, ибо массы готовы были поддержать любую оппозицию против феодального государства. Кроме того, бывший патриарх был близок народу своим простым крестьянским происхождением. Пошли слухи, что Никон хотел «черным людям» добра и послаблений, но злые бояре возвели на него неправду и упекли в монастырь.

Все эти толки хорошо были известны повстанческому атаману, и он их не преминул обыграть и обратить в свою пользу: в разинской флотилии наряду со стругом «царевича» плыло и обитое изнутри черным бархатом судно, на котором будто бы находился незаслуженно обиженный Никон.

Такова в общих чертах идеологическая подоплека крестьянской войны, таковы своего рода «пропагандистские рычаги», которые умело и искусно применяли Разин и разинцы, привлекая к себе народные массы. И конечно, эти факторы нельзя недооценивать, ища объяснение тому исполинскому размаху событий, который приняло движение.

Охватив Алатырский, Свияжский и Симбирский уезды, пламя восстания распространилось на запад и северо-запад.

Правительство принимает все меры, чтобы блокировать «мятеж», не допустить его проникновения из районов развитого вотчинного землевладения в центральные уезды страны. 1 августа 1670 года, в то время, когда повстанческое войско победоносно шло вверх по Волге, в Москве была объявлена мобилизация столичных дворян. В обязательном порядке они должны были записываться в рати, чтобы постоять «за великого государя и за свои домы». Командующим был назначен боярин князь Ю. А. Долгорукий — тот самый, по вине которого был казнен старший брат С. Т. Разина. Но ни московское, ни провинциальное дворянство не спешило помериться силами с восставшими. Начавшееся в июне формирование карательных полков растянулось до осени. Помещики крайне неохотно оставляли свои имения, медлили, раскачивались, в результате чего комплектование войска шло очень и очень медленно. Особенно ощутимый недобор был по Москве: столичные баре предпочитали отсиживаться по своим деревням. Чтобы с грехом пополам собрать воинство, правительству пришлось посылать по дворянским гнездам специальных гонцов. Времена, когда служилое сословие являлось «конно, людно и оружно» по первому зову государя, бесповоротно миновали. Получив с принятием Соборного уложения право передавать земельные владения по наследству, дворянство стало всячески уклоняться от службы, от выполнения своих обязанностей. Даже когда ополчение было, наконец, из-под палки собрано в Москве, оно отнюдь не спешило покидать столицу. Сначала развернулись приготовления к торжественному смотру войска. Потом состоялся сам смотр, который был очень пышно обставлен и проходил в присутствии иностранного дипломатического корпуса. 60 тысяч дворян в блестящих доспехах и дорогих одеяниях прогарцевали по Москве. За каждым всадником свита холопов вела под уздцы разукрашенных коней. Это была демонстрация силы правящего класса, отправлявшего отборное воинство на расправу с повстанцами. Но одно дело — показывать военное превосходство, участвуя в парадах, и другое — в боевых схватках.

Положение на театре военных действий принимало для класса феодалов все более серьезный характер, а когда Разин подошел к стратегическому узлу целого комплекса военных укреплений в Среднем Поволжье — Симбирску, ситуация сложилась поистине критическая. Ведь Симбирск был ключом от центральных районов России, уже захваченных крестьянскими волнениями, а также открывал путь на Казань и Москву.

Власти постарались стянуть ратные силы ко всем основным очагам восстания: в Поволжье мощные заслоны были близ Казани (полки воеводы П. С. Урусова) и Саранска (войско князя Ю. Н. Барятинского), в Черноземном Центре сдерживающим разинское движение плацдармом служил район Тамбова (здесь карателями командовал старый и опытный служака Я. Хитрово).

В столице было неспокойно. Время смотров ратей миновало. Для бояр и дворян, для самого царя настали дни беспокойств и тревожных ожиданий, а для трудового люда столицы пришла пора надежд. Несколько москвичей «низкого звания», по сообщению нидерландского дипломата Н. Гейна, были схвачены и казнены за попытку уйти к разинцам. Другой иностранный свидетель, находившийся в период крестьянской войны в столице России, писал, что обещаниями свободы «от тяжелого ига бояр, которых он называл притеснителями населения», Разину «удалось… достигнуть того, что даже в Москве нашлись лица, которые с похвалою о нем говорили как о человеке, стремящемся к свободе и благополучию. Дело дошло до того даже, что некий старик на вопрос, что следует делать, если Стенька подойдет к Москве, неосторожно ответил: его следует встретить с хлебом и солью». За свои слова этот человек заплатил жизнью. Тот же иностранец приводит сведения еще об одном неизвестном, который открыто призывал народ не повиноваться боярам. Его повесили, предварительно отрубив ему ноги и руки.

Царь Алексей получал известия о том, что «мятеж» дает о себе знать и в Замосковном крае. Всполохи народной борьбы ярким пламенем пробивались на подступах к Коломне и в Скопине, в Муроме и в Шуе, близ Тулы и в Костроме, в десятках сел и деревень, опоясывающих Москву в радиусе немногим более ста километров. «Тишайший» счел за лучшее перебраться из многолюдного Кремля в изолированное от города и хорошо защищенное село Коломенское, где охрану царской особы несли несколько стрелецких полков.

А Разин между тем вел свои отряды на штурм Симбирска. Симбирские укрепления состояли из двух частей: крепости, находившейся на венце — вершине горы, и острога, зубчатым деревянным частоколом окружавшего посад. Кроме того, первую оборонительную линию города составляли высокий земляной вал и глубокий ров. В распоряжении воеводы И. Милославского, подчиненного ему гарнизона и подкрепления из московских стрельцов было 25 железных и медных пушек, 7 пищалей, установленных в бойницах мощных деревянных башен и в крытых проемах, внутри стен. Хватало у защитников города ядер, пороху и продовольствия.

Разин очень искусно вел осаду Симбирска, применял ночной бой и сумел при активной поддержке местного населения овладеть посадом. Но кремль взять не удавалось. Восставшие начали его осаду, однако это сковало ядро их войска под симбирскими стенами. Правда, оттуда Разин разослал в разные концы своих людей с «прелестными» письмами. Диапазон их распространения чрезвычайно широк. «Подметные» листы находили в Москве и Костроме, в Арзамасе и Казани, они доставлялись в десятки самых отдаленных городов, сел и промышленных местечек. Эта агитация возымела самое широкое воздействие. Под ее влиянием массы поднимались на борьбу. По зову повстанческих прокламаций «воевод и всяких чинов приказных людей и в уездах детей боярских до смерти побивали и домы их разоряли», громили приказные избы, жгли крепостные и ссудные документы.

В свою очередь крестьяне сами направляли в разинский стан «посыльщиков», торопя прибыть в ту или иную вотчину и расправиться с ненавистными феодалами. Жители дворцовых сел Лысково и Мурашкино напали на сильно притеснявший их богатый Макарьево-Желтоводский монастырь, но, не в силах взять его, послали за подмогой к находившемуся поблизости повстанческому атаману Максиму Осипову. Тот с трехтысячным отрядом пришел на помощь — монастырь был взят.

Отряды во главе с ближайшими сподвижниками Разина Максимом Осиповым, Михаилом Харитоновым, Василием Федоровым заняли ряд острогов по Симбирской оборонительной черте (Тагай, Аргаш, Сурск, Урень), а затем города Атемар, Саранск, Пензу, Алатырь, Курмыш и другие. Подчас есаулы Степана Тимофеевича были настолько уверены в поддержке местных жителей, что решались войти в тот или иной населенный пункт крайне малочисленными группами. Так, М. Харитонов пришел в начале сентября 1670 года в Карсун, «а с ним… казаков 4 человека». Этого тем не менее оказалось достаточно, чтобы в городе вспыхнуло восстание: воевода, подьячие, а также воины гарнизона, не пожелавшие принять сторону повстанцев, были «побиты и перерублены насмерть…», из местных жителей были избраны атаманы.

О продвижении повстанческих эмиссаров можно было судить по тому, как бушует сельская округа: поджог помещичьей усадьбы и дележ барского добра нередко возвещали о скором приближении разинцев.

Сражение за Симбирск длилось почти месяц — с 5 сентября по 4 октября. Оно стоило больших жертв и показало упорство и выносливость пестрого по составу и неровно вооруженного воинства разинцев в столкновении с карательной армией. В ночном сражении восставшие одержали верх над конницей полкового воеводы Ю. Н. Барятинского, заставив его отступить к Тетюшам, овладели большей частью Симбирска. Но далее развить успех им не удалось. Четыре раза Разин вел свои отряды на штурм симбирского кремля, и каждый приступ кончался безрезультатно. Были применены и стрельба зажженной соломой и горящими дровами, и возведение вровень с крепостной стеной земляного вала длиною в 40 сажен, с которого велся обстрел города, и другие хитрости, но тщетно. А за то время, что восставшие простояли под стенами симбирского кремля, противник успел сконцентрировать в районе города мощный ударный кулак. И хотя Разину удалось искусным маневром заставить отойти пополнившиеся новыми силами рати Ю. Барятинского, благоприятный момент для захвата крепости был упущен, враги повстанцев все больше брали стратегическую инициативу под Симбирском в свои руки. И не случайно, что именно здесь в ночном бою с 3 на 4 октября 1670 года Разин терпит свое первое крупное поражение. Повстанцы бились как одержимые. Сам атаман молнией метался на коне среди врагов, сокрушал их не знающим пощады клинком. В той схватке он был «ранен тяжелою раною»: «сечен саблею по голове, да нога правая пробита из пищали». Лежащий на земле и истекающий кровью, Разин едва не попал в плен, но верные есаулы на руках вынесли его с поля битвы. Ряды восставших были смяты натиском противника. Лишь незначительная их часть вместе с ослабевшим от потери крови и впавшим в забытье Разиным сумела погрузиться на струги и отплыть вниз по Волге. Наседающий враг упорно теснил разинцев к реке. К утру 4 октября все было кончено. Те, кто остались живы после бойни, устроенной карателями на волжском берегу, — в основном раненые, — были казнены. Страшный лес виселиц навис над рекой. По широкой водной равнине заскользили плоты с зловещими столбами, на которых корчились повешенные на крючья за ребра участники восстания.

Разин залечивал раны на родном Дону, но его отсутствие, хотя и ощутимо сказывалось, не привело к затуханию народной борьбы, к свертыванию боевых действий против класса феодалов. Разина не было в гуще событий, но были его «прелестные» письма, были посланные им по городам и весям сподвижники-атаманы, и сам он все время как бы незримо присутствовал в повстанческих рядах. День ото дня множились слухи о том, что «батюшка» Степан Тимофеевич вот-вот придет со свежими силами, и это придавало уверенность восставшим, поднимало их дух.

Но крестьянская война далеко не исчерпывалась действиями войска под непосредственным руководством С. Т. Разина. Ход борьбы зависел прежде всего не от волеизъявления отдельной личности, а от движимых праведным гневом масс против класса эксплуататоров. Огонь восстания полыхал и там, где прошли разинцы, и там, где они даже близко не бывали, где читали «прелестные» письма, и где о Разине и его «детушках» знали лишь понаслышке. Движение было настолько сильным, настолько глубоко затронуло народную стихию, что приобрело необратимый характер и, конечно же, не замыкалось на фигуре своего признанного и талантливого предводителя, не ограничивалось замыслами и «директивными установками» как самого Разина, так и его ближайшего казацкого окружения. Разгар антипомещичьего движения, широкое участие в нем крестьян из народов Поволжья приходится как раз на тот период, когда наиболее боеспособная часть разинского войска была разбита, а сам повстанческий атаман, тяжело раненный, не мог возглавить борьбу. Но ему было на кого опереться.

Вторая крестьянская война в России, как и первая, выдвинула целый ряд талантливых предводителей движения, поднимавших на борьбу народные массы. В этих бесстрашных людях преломились лучшие черты трудового народа: стойкость и ненависть к угнетателям, независимость и сила духа, мужество и упорство.

Василий Ус, Федор Шелудяк, Михаил Харитонов, Максим Осипов, Василий Федоров, Никифор Черток, Фрол Разин, Илья Пономарев — вот далеко не полный перечень испытанных соратников С. Т. Разина, которые делили с ним и радость побед, и горечь поражений. В. Ус и Ф. Шелудяк возглавляли повстанческую вольницу в Нижнем Поволжье, в Астрахани. Действия М. Харитонова, М. Осипова, В. Федорова обеспечили успех разинцев на Средней Волге. Никифор Черток — дядя С. Т. Разина по отцу, родом воронежец, развернул активную вооруженную борьбу в Черноземном Центре России, под Тамбовом. Ф. Разину принадлежит видная роль в руководстве крестьянской войной на Слободской Украине, а на Дону он стремился обеспечить широкую поддержку движения донцами и нейтрализовать враждебных разинцам «домовитых» с К. Яковлевым во главе. И. Пономарев с отрядом прошел из восставшего Козьмодемьянска по северным волостям, взял город Унжу и способствовал подъему крестьянского движения в лесном Заволжье.

Каждый повстанческий атаман достоин отдельного рассказа. Своим героизмом, готовностью отдать жизнь, сражаясь за волю, они стяжали добрую и долгую славу в народе. Можно назвать еще десятки и десятки замечательных разинцев. В любой географической точке, где занялся огонь восстания, были свои предводители, свои признанные вожаки, которые в правительственных документах обычно названы «пущими ворами» или «заводчиками», то есть подстрекателями, зачинщиками.

У них были русские и нерусские имена. У них были разные судьбы. Но все они полны были решимости стать заступниками угнетенных и обездоленных, не дать в обиду вдов и сирот, призвать к ответу богатеев и власть имущих, дьяков и подьячих — червей приказных, жадно сосущих из народа соки.

На Слободской Украине параллельно с Фролом Разиным успешно действовал крупный руководитель восставших Леско (Алексей) Григорьев по прозвищу Черкашенин (черкасами и черкашенами в XVII веке часто называли украинцев). Физические способности этого человека были ограничены: в одном из сражений пуля раздробила ему ногу, в другом он потерял глаз. Но возможности его духа, степень его отваги в бою были поистине беспредельны. Недаром с Леско побратался сам Разин.

В мужестве не уступала Леско легендарная русская крестьянка Алена. Когда занялся пожар разинского восстания, она покинула стены монастыря, послушницей которого до этого была, и во главе отряда в 600 человек вступила в смертельный поединок с царскими карателями. В Шацком, Касимовском и особенно в Темниковском уездах крестьяне хорошо знали отважную воительницу. Взяв Темников, Алена вместе с другим повстанческим атаманом Федором Сидоровым более двух месяцев управляла городом и командовала большим разноязычным повстанческим войском. Когда каратели воеводы Юрия Долгорукого схватили ее и предали страшной казни — сожжению заживо, она до конца сохранила присутствие духа, не выказала ни слабости, ни страха. Это нашло отражение в народной песне «Девица-атаман», сложенной, вероятнее всего, именно об Алене. Героиня песни обращается к своим палачам:

Судите, судьи, меня поскорее,

Раскладывайте огни на соломе,

Вы жгите мое белое тело…

Есть свидетельства, что уже из пламени донеслись ее последние слова. Алена воскликнула, что если б сыскалось поболее людей, которые поступали бы, как им пристало, и бились так же храбро, как она сама, тогда, наверное, поворотил бы князь Юрий вспять.

Среди предводителей восставших чувашских крестьян выделялись Пахтемей Ахтубаев, Байдул Искеев, Тойдемир Емайдин, Изылбай Кабаев, Алгилд Атимов и другие.

Татары Асан Карачурин и Ахпердя Килдибяков были близкими к Разину людьми, пользовавшимися его полным доверием. Они распространяли среди татарского населения «прелестные» письма повстанческого вождя и были его видными сподвижниками.

Одним из замечательных героев крестьянской войны был мордвин Акай Боляев. Основное, место действия возглавляемого им отряда — восточные районы Мордовии. Наибольшую боевую активность этот отряд, состоявший из мордовских и русских крестьян, проявил в октябре — ноябре 1670 года, сдерживая напор карательных сил, постоянно беспокоя неприятеля дерзкими рейдами, неожиданно переходя от обороны к наступлению.

Мариец Мирон Мумарин из Козьмодемьянска стал старшиной в отряде видного разинского сподвижника И. Пономарева. Сотником в том же отряде был другой мариец — Никита Новокрещенов. С декабря 1670 года М. Мумарин действует самостоятельно. По поручению Пономарева он во главе двух десятков повстанцев отправляется на реку Вятку поднимать местное население…

Сегодня мы не очень ясно представляем себе те невероятные сложности, с которыми сталкивались руководители восставшего народа. Ведь им приходилось вести в бой разобщенных, не обученных военному делу крестьян. Да и сами они в большинстве своем учились военному делу и вождению ратей в процессе боевых действий.

И в таких условиях разинские атаманы со своим как и чем попало вооруженным войском вступали в сражения с царскими стрельцами и с прошедшими специальную выучку полками нового строя! И одерживали победы! Это на их плечи легла вся безмерная тяжесть и ответственность руководства огромными массами людей сначала — когда Разин был ранен, позднее — когда был казнен.

После симбирского поражения обезглавленное в самый разгар движение не захлебнулось, не пошло под уклон. В огне восстания пылал казанский район, на реке Ерыксе в Козьмодемьянском уезде, как сообщали в своих донесениях городовые воеводы, «по обе стороны засечены засеки[25], а в тех засеках сидели воровские люди, и чуваши и черемиса»[26]. В самом Козьмодемьянске жители убили воеводу и выбрали из своей среды новую власть.

До конца 1670 года продолжались волнения в районе Ядрина. Осенью же поднялся Ломовский уезд. Здесь разинцы «рубят помещиков и вотчинников… а черных людей, крестьян и боярских людей… никого не рубят и не грабят». Столь же социально избирательно действуют восставшие на обширной территории с нерусским населением: «поместных людей, дворян и детей боярских, и мурз[27] и татар, за которыми крестьяне есть, рубят и лошадей берут».

Горели барские имения. В Тамбовском, Керенском, Шацком, Пензенском уездах крепостной люд громил усадьбы помещиков, в Темникове, Верхнем Ломове восставшие чинили суд над приказными, уничтожали всю обнаруженную документацию.

В середине осени 1670 года многие стрельцы, несшие службу под Тамбовом, обратили свое оружие против властей. Вместе с «градскими и уездными всех слобод и сел и деревень всяких чинов со многими людьми» они 11 ноября подступили к Тамбову, «денно и ночно жестокими приступами и город зажигали беспрестанно, и острог взяли, и башню острожную, и острог и дворы многие пожгли». Но полками воеводы Я. Хитрово осада была отбита.

Огни восстания проникли и на север: на Унжу, Ветлугу, в Галичский уезд, к Соликамску и Хлынову (Вятке). Южным полюсом крестьянской войны была Слободская Украина, где по призывам Разина и его сподвижников всколыхнулась вся голытьба: крестьяне, батраки, работные люди с соляных озер. Как и в других местах, движение поддержал военный элемент. В Острогожске перешел на сторону повстанцев целый полк во главе со своим командиром полковником И. Дзиньковским. Огромное воздействие на население оказывали разинские агитационные письма. Восстание вспыхнуло, помимо Острогожска, в Ольшанске, Чугуеве, Змиеве, Цареве-Борисове… Разин пытался связаться и с известными своим свободолюбием и традициями вольницы запорожскими казаками. Знаменитое запорожское войско призывалось быть «в братском единомыслии с господином Стенькою». Но этот союз не заладился: в Сечи, как и на Дону, была своя старшина, которой вовсе ни к чему было, принимая сторону Разина, обострять отношения с Москвой.

Крестьянская война привела к разделу обширной территории европейской части страны на две зоны: в одной по-прежнему заправляла царская администрация, в другой вся полнота власти была в руках восставших. Оба эти региона очень трудно географически разграничить, поскольку обстановка чуть ли не каждодневно менялась, населенные пункты переходили из рук в руки. Почти весь уезд мог находиться в руках повстанцев, а его центр и отдельные города оставались за правительством. Бывало и наоборот. В общей сложности на разных отрезках крестьянской войны разинцы контролировали свыше 50 городов, некоторые из них, как Царицын, Астрахань, были очагами восстания более года, другие, подобно Пензе, Саранску, Темникову и др. — от осени до зимы, третьи — в их числе Алатырь, Козьмодемьянск и прочие — не больше месяца. Раздавленное в одном месте, восстание подымалось в другом. И все же к концу 1670 года в ходе затяжного классового единоборства произошел перелом в пользу правительственных сил. В декабре царские войска заняли Пензу. Жестокий бой, закончившийся поражением разинцев, разгорелся в районе Алатыря, под селом Тургеневом. «Они воры, — гласит воеводское донесение, — обоз и пехоту построя, и рогатками обметався, и конные их полки стали у их пехоты, и пушки постановили около обозу и около конных полков, и… ратные люди начали на них наступать, пехота на пехоту, а конные на конных, и учинился бой большой; побили воров наголову, пехоту их многую посекли и живых воров на том бою много, и… их велели всех казнить смертью». В последних числах января 1671 года восстание в Тамбовско-Пензенском районе, потопленное в крови, было подавлено.

Силы повстанцев были на исходе. Многие из них полегли на полях сражений, многие попали в плен к карателям. Немало было и таких, которые после разгрома своего отряда разуверились в движении и, считая дальнейшую борьбу бессмысленной, разошлись по домам.

Государевы войска захватывали местность за местностью, уезд за уездом. Один за другим под ударами правительственных ратей пали города, где долго держалась разинская вольница. Последними оплотами восстания стали Царицын и Астрахань. В Астрахани среди представителей повстанческой власти уже не было Василия Уса. Славный атаман умер от тяжелой болезни (предположительно — конского сапа), и основную роль в руководстве городом играл его товарищ и сподвижник Федор Шелудяк.

Оправившийся от ран Разин вынашивал планы начать новый поход и очень рассчитывал как на опорные пункты движения на Царицын и в особенности на Астрахань. Но события на Дону помешали повстанческому атаману осуществить свои намерения. 14 апреля 1671 года Кагальницкий городок, где находился Разин с несколькими сотнями казаков, был атакован многотысячным отрядом «домовитых» донцов во главе с К. Яковлевым. Они подожгли деревянные стены Кагальника, проникли в городок и захватили в плен отчаянно отбивавшегося Разина. Позднее в их руки попал и брат Степана Фрол. Ценой выдачи братьев Разиных казацкая старшина надеялась купить себе прощение за прежнее потворство грозному атаману, за то, что изрядно поживилась от его щедрот. Монаршья милость по отношению к Яковлеву и другим «добрым» донцам превзошла их ожидания: они не только были прощены, но и получили в благодарность от «Тишайшего» 100 золотых червонцев.

2 июня 1671 года Степана и Фрола под усиленным конвоем, в кандалах доставили в Москву. Ритуал ввоза пленников в столицу и порядок их следования по городу были заранее продуманы и обставлены так, чтобы унизить тех, кто еще недавно заставлял верхи общества переживать страх, растерянность и панический ужас. Англичанин Т. Хебдон, который, возможно, был очевидцем событий, в частном письме от 6 июня 1671 года писал: «Великий мятежник Разин был доставлен… таким образом: впереди шел конвой из 300 пеших солдат… Позади Разина тем же порядком шло почти то же число солдат… Окружал Разина отряд захвативших его казаков… А сам Разин на помосте под виселицей стоял с цепью вокруг шеи… От помоста тянулась еще одна цепь, которая охватывала шею его брата, шедшего в оковах пешком. Помост везли 3 лошади».

В застенках приказа Тайных дел, где обычно велось дознание по особо опасным государственным преступлениям, братьев Разиных допрашивали два дня, применяя жестокие пытки: били плетьми (каждый получал по 30 ударов), поднимали на дыбу, жгли раскаленным железом, лили по капле ледяную воду на их наголо обритые головы. Обоим задавали одни и те же вопросы, часть из них велел задать пленникам сам царь. Заплечных дел мастера в первую очередь силились выведать, где спрятана казна атамана и его бумаги — «прелестные» листы, переписка и т. д. Ни у Степана, ни у Фрола палачи так и не вырвали признания.

6 июня 1671 года Степан Разин при большом людском скоплении был казнен на Красной площади. Сказав по русскому обычаю «прости» и поклонившись на все четыре стороны народу, Разин мужественно принял страшную смерть — он был приговорен к четвертованию. Ему отсекли сначала правую руку, потом левую ногу у колена и лишь затем отрубили голову. По свидетельству иностранцев, которые по особому распоряжению были допущены к самому эшафоту, ибо, в отличие от ненадежных москвичей, власти не ждали от них никаких подвохов, повстанческий атаман «ни единым вздохом не обнаружил слабости духа».

Приводимые ниже строки из стихотворения известного русского поэта И. 3. Сурикова довольно точно воспроизводят последние мгновения жизни Разина:

С головы казацкой сбриты кудри черные, как смоль.

Но лицо не изменили казни страх и пытки боль.

Поклонился он народу, помолился на собор,

А палач в рубашке красной высоко взмахнул топор.

Казнь Фрола была отсрочена до 1676 года. Пять лет его продержали в заточении, подвергая истязаниям, очевидно, надеясь «вымучить» тайну клада. Но Фрол Разин проявил завидную стойкость и так ничего и не открыл палачам.

Народная скорбь нашла воплощение в песне:

… Нездорово на Дону у нас,

Помутился славный тихий Дон

Со вершины до черна моря,

До черна моря Азовского

Помешался весь казачий круг,

Атамана больше нет у нас,

Нет Степана Тимофеевича,

По прозванию Стеньки Разина.

Поймали добра молодца,

Завязали руки белые,

Повезли во каменну Москву

И на славной Красной площади

Отрубили буйну голову.

Со смертью Разина борьба восставшего народа не прекратилась. 9 июня 1671 года, три дня спустя после казни предводителя крестьянской войны, из Астрахани к Симбирску приплыли 370 стругов с 2500 повстанцами во главе с разинским атаманом Ф. Шелудяком. Одновременно берегом пешим и конным порядком к городу подошел отряд численностью около тысячи человек, предводительствуемый другим сподвижником Разина — И. Константиновым. Три приступа на симбирский кремль закончились неудачей, но саму попытку взять город, который до этого штурмовал Разин, можно, по-видимому, рассматривать как стремление продолжить его дело, одержать верх там, где повстанческий вождь потерпел поражение.

Однако накал крестьянской войны уже спал, силы восставшего народа к лету 1671 года были значительно подорваны, и если разинцам не удалось овладеть первоклассно укрепленным Симбирском в разгар движения, то овладеть им, когда восстание шло на спад, было во сто крат сложнее.

Повсеместно по стране вновь утверждалась ненавистная народу власть бояр и воевод, класс феодалов вновь занимал утраченные и поколебленные было позиции. Антиповстанческий переворот произошел в Царицыне, и только в Астрахани до 27 ноября 1671 года еще держалась разинская вольница.

Расправа царизма с восставшими была страшной.

Дворянские и буржуазные историки и литераторы нарочито выделяли и подчеркивали неимоверное количество жертв, понесенных классом феодалов в годы разинского движения. Восставшим приписывали многие тысячи невинно загубленных жизней, акцентировали внимание на их невероятной жестокости, лютом и свирепом нраве самого Разина. Число погибших от руки повстанцев, конечно, непомерно преувеличено, хотя буйство народной стихии, безусловно, сопровождалось крутыми расправами с помещиками и вотчинниками, воеводами и приказными, богатеями и ростовщиками, начальными военными людьми и т. д. Разин и другие повстанческие атаманы не всегда могли контролировать обстановку даже там, где они были непосредственно, а тем более — на местах.

Но странно было бы ожидать от поднявшихся на классовую борьбу угнетенных масс только воинственных кличей и бряцания оружием. Они вступили в смертельную схватку со своим давним врагом и не намерены были проявлять мягкосердие к тем, кто всегда был избыточно жесток и неумолим по отношению к ним. Восставшие не жаждали крови — об этом красноречиво свидетельствуют факты, однако в стремительном водовороте событий, когда их жизнь и судьба оказались на кону, они не могли быть излишне снисходительны к своему беспощадному противнику. Ни у самого Разина, пережившего казнь старшего брата, ни у поротых по воле душевладельцев крестьян, ни у нещадно битых за недоимки посадских, ни у замордованных начальными чинами стрельцов не было оснований церемониться со своими классовыми врагами. «Как аукнется, так и откликнется» — гласит народная мудрость. Крестьянская война была социальным возмездием. Феодалы получили то, что заслужили. «Благородным» сословиям жалость была неведома. За каждую малость провинившийся крестьянин по господскому указу бывал сечен кнутом или батогами. «Березовой кашей» тяглых людей щедро угощали, даже не особенно вдаваясь в их вину и проступок, а истязания на правеже были попросту обыкновением.

В России XVII столетия, как и во многих других странах, широко применялись изощренные, в духе мрачного средневековья, экзекуции: на торгу или в каком-нибудь другом людном месте в муках корчились несчастные жертвы, посаженные на кол; дознаваясь правды, государевы палачи выворачивали на дыбе плечевые суставы людям, подозреваемым в том или ином преступлении; ослушников и строптивцев публично секли на высоких козлах — деревянном помосте, чтобы всем было лучше видно. Казни устраивались при огромном скоплении народа и были таким же привычным явлением, как крестный ход по случаю того или иного религиозного праздника.

Число убитых и раненых в годы крестьянской войны феодалов не шло ни в какое сравнение с кровавой «работой» государевых карателей. Почти 100 тысяч оборванных на эшафоте, на виселицах, в пыточных застенках жизней — таков страшный итог победы угнетателей над угнетенными. А плюс к этому огромное количество участников восстания было отправлено в ссылку в Сибирь и другие дальние края.

Стародавнюю песню «Вы, леса наши, лесочки» можно считать настоящей народной эпитафией подавленному разинскому движению:

Вы, леса наши, лесочки, леса наши темные,

Вы, кусты ли наши, кусточки, кусты наши великие,

Вы, станы ли наши, станочки, станы наши теплые.

Вы, друзья ли наши, братцы-товарищи.

Леса наши все порублены,

А кусты наши все поломаны,

Все станы наши разорены,

Все друзья наши теперь передавлены,

Во крепкие тюрьмы товарищи наши посажены.

Резвы их ноженьки в кандалы заклепаны,

У ворот-то стоят грозные сторожа,

Грозные сторожа, бравые солдатушки.

Ни куда-то нам, добрым молодцам, ни ходу, ни выпуску,

Ни ходу, ни выпуску из крепкой тюрьмы.

Движение потерпело неудачу не только потому, что было обескровлено. Сочувствующих ему хватало. Во все времена на Руси доставало поборников справедливости, борцов за правое дело. Поражение восставших обусловлено более крупными историческими причинами. Неизбежные и губительные спутники крестьянских войн — стихийность, локальность, слабая организованность, отсутствие не только единого руководства, но даже единого направления удара.

Отмечая, что в тот период не было силы, которая спаяла бы воедино народные массы, В. И. Ленин указывал: «Когда было крепостное право, вся масса крестьян боролась со своими угнетателями, с классом помещиков, которых охраняло, защищало и поддерживало царское правительство. Крестьяне не могли объединиться, крестьяне были тогда совсем задавлены темнотой, у крестьян не было помощников и братьев среди городских рабочих, но крестьяне все же боролись, как умели и как могли»[28].

Действуя порознь, участники крестьянских войн сами ставили себя под удар класса феодалов, выступавшего по сравнению с повстанцами более монолитной силой. Согласованность, элементы централизации в среде восставших, как правило, не шли дальше войск, руководимых непосредственно Разиным или его ближайшими сподвижниками. Есаулы Разина, появляясь в разных пунктах, успешно агитировали, звали население на борьбу, но когда там вспыхивало восстание, организовать и направить его они не могли, и это не вина их, а беда. Им часто приходилось делать ставку на один конкретный день, вкладывать все силы в одно конкретное сражение. Всецело подчиненные решению тактических задач текущего момента, они не всегда увязывали интересы дня сегодняшнего и дня завтрашнего, слабо представляли себе ближайшую стратегическую перспективу. Впрочем, в условиях стихийности и скоротечности народного движения иначе и быть не могло. Преодолеть локальность и разорванность действий восставшего крестьянства его предводители при всей своей незаурядности, при всех способностях и талантах были не в силах. И это не просто их оплошность или недомыслие. Ведь они сами — плоть от плоти народа, носители традиционных крестьянских и казацких представлений. В их действиях, как и в действиях всей повстанческой массы, нашел отражение стихийный, импульсивный характер крестьянской войны.

Борцы за народное дело, и в первую очередь сам Разин, не были застрахованы от ошибок и просчетов. К примеру, повстанческий предводитель совершил серьезный промах, допустив за своей спиной сговор донской старшины с Москвой. Это роковым образом отразилось на судьбе крестьянской войны.

Нельзя не сказать о разладе и столкновениях в самом повстанческом лагере. Современник-иностранец свидетельствует, что на заключительной стадии движения взаимоотношения между разинцами необычайно обострились: «Когда их тут и там выслеживали, они оказывались разделенными, враждовавшими друг с другом, так как каждый старался иметь власть над другими».

Трагизм движения состоял в том, что его участники смешивали подчас своих друзей и врагов. Так, например, крестьяне из народов Поволжья, вынужденные с проникновением боярского и помещичьего землевладения терпеть гнет как местных, так и русских феодалов, зачастую склонны были в силу ограниченности кругозора обвинять в своих бедах и невзгодах всех выходцев из России, будь то дворяне, крестьяне или малоимущие посадские. Был в действиях восставших и другой крен. Это социально опрометчивые попытки привлечь на свою сторону классово чуждые им элементы. Тенденция преодолеть политическую несовместимость, найти точки соприкосновения с представителями противоположного стана, примирить идейно полярные платформы пагубно отразилась на судьбах крестьянской войны, приглушила изначальный социальный смысл движения, привнесла неразбериху в исходно четкое размежевание противодействующих сил.

Отдавая дань уважения и восхищения героям крестьянской войны, не стоит впадать в идеализацию и романтизацию участников движения в целом. Поднятые разинским походом за волей сотни тысяч людей — это не только огромная масса, одержимая классовой ненавистью к врагу, доведенная до предела угнетением и своим катастрофическим положением. Это еще и темная, плохо управляемая толпа, в которой было немало случайных элементов, проходимцев, примкнувших к восстанию не для социального возмездия феодалам, а в надежде поживиться богатой добычей. Именно таков был известный на Дону и на Волге удалец Алексей Каторжный. Искатель приключений и легкой наживы, он много лет промышлял откровенным разбоем и, судя по прозвищу, побывал на каторге, но, по-видимому, сбежал оттуда. Человек завидной храбрости, во время разинского восстания он ходит в атаманах, но авантюрный склад и бесшабашность натуры берут свое, и он из защитника угнетенных превращается в настоящего мародера. На него поступило столько жалоб от астраханского населения, что Василий Ус и Федор Шелудяк распорядились взять распоясавшегося горе-атамана под караул.

Масса восставших не была социально однородна. Она распадалась на множество групп, у каждой из которых были свои сословные и имущественные интересы. Их действия единым фронтом носили лишь временный, одномоментный характер. Это не была устойчивая общность, что приводило к рыхлости движущих сил восстания в целом.

Крестьянская война 1667–1671 годов потерпела поражение. Но это вовсе не означает, что она была напрасной. Народ не забыл страстных разинских призывов, не забыл короткую, но оставившую неизгладимый след вольницу «батюшки» Степана Тимофеевича, помнил, как содрогалось все Российское государство под могучими ударами грозных валов восстания. Люди жили этими воспоминаниями, они питали их надежды на избавление от крепостничества, они вновь поднимали их на борьбу в годы крестьянских войн под предводительством К. А. Булавина и Е. И. Пугачева.

Есть на Волге утес

По личному распоряжению царя Алексея патриарх Иосаф 12 марта 1671 года предал Степана Разина и его славных соратников анафеме — церковному проклятию. О, как хотел бы правящий класс предать имя Разина забвению, вытравить его из памяти народа! Но, пожалуй, ни одно имя человека из столь далекой эпохи не овеяно такой народной любовью, не воспето в таких прекрасных песнях, не окружено такой многовековой славой, как имя Степана Тимофеевича Разина.

Разина сравнивали с предводителями крестьянских войн в Англии и Германии — Уотом Тайлером и Томасом Мюнцером. Находя в нем черты благородных разбойников, называли русским Робин Гудом. Обнаруживали общее с Тилем Уленшпигелем — Разина роднят со знаменитым сыном Фландрии и свободолюбие, и ненависть к несправедливости, и жгучее желание поднять народ на терзающих его палачей. И подобно тому, как в сердце Тиля стучал пепел Клааса, в каждом ударе сердца Разина отдавались жалобы и стоны сотен тысяч запоротых, обиженных, обездоленных соотечественников, чьими страданиями была удобрена и чьими слезами обильно смочена русская земля.

Возможно, все эти аналогии правомерны. И все же лучше от них воздержаться, чтобы уяснить истинный смысл событий трехвековой давности, их подлинно человеческое содержание.

Разин, как и любая крупная человеческая личность, не вмещается в жесткие схемы, во всякие заготовленные для нее определения. Это самобытная, чисто русская историческая фигура. Поэтому он был дорог и близок своим современникам. Поэтому он не утратил притягательности и личностного обаяния и для нас, потомков. Не случайно А. С. Пушкин считал повстанческого атамана единственным поэтическим лицом русской истории.

На сегодня известно более 200 записей песен о Разине. Одну из них — «Не шуми ты, мати зеленая дубравушка», по преданию, сложил в тяжелую минуту, предчувствуя скорую свою смерть, сам Степан Тимофеевич, две записаны в 1824 году со слов нянюшки Арины Родионовны А. С. Пушкиным.

Эпос о Разине обширен и разнообразен. «Гениальное произведение о Стеньке Разине создал господин Народ — песни, предания, легенды», как образно заметил наш современник Василий Макарович Шукшин, посвятивший народному вождю немало страниц и написавший о нем с большой художественной силой, проявив нравственную и социальную зоркость.

Подлинно народными стали некоторые авторские песни о Разине прошлого столетия, например «Утес» («Есть на Волге утес…») А. А. Навроцкого и «Свадьба» («Из-за острова на стрежень»[29]) Д. Н. Садовникова. Из всего песенного цикла о Разине они наиболее популярные. «Утес» был одной из самых любимых песен нескольких поколений революционной интеллигенции России. Агент «Искры» М. М. Эссен, встречавшаяся с В. И. Лениным в эмиграции в Женеве в 1902 году, пишет: «Вспоминаются вечера, которые мы проводили у Ленина. Владимир Ильич обладал довольно приятным, несколько глуховатым голосом и очень любил попеть в хоре и послушать пение. Репертуар наш был довольно разнообразен. Начинали обычно с революционных песен — «Интернационала», «Марсельезы», «Варшавянки» и других… Нравились Владимиру Ильичу песни Сибири — «Ревела буря», «Славное море, священный Байкал» — и песнь о Стеньке Разине — «Есть на Волге утес». Особенно отчетливо пелся куплет:

Но зато, если есть на Руси хоть один,

Кто с корыстью житейской не знался,

Кто свободу, как мать дорогую, любил

И во имя ее подвизался, —

Пусть тот смело идет,

на утес тот взойдет,

Чутким ухом к вершине приляжет,

И утес-великан

все, что думал Степан,

Все тому смельчаку перескажет»[30].

Как всякий волгарь, В. И. Ленин хорошо знал о Разине не только из исторических сочинений, но и из старинных волжских былей. С легендарным народным героем были связаны многие места Симбирска — города, где родился и рос Володя Ульянов.

Когда уже при Советской власти решался вопрос, кому из борцов за свободу, пламенных революционеров победивший российский пролетариат должен поставить памятники, в список одним из первых был включен народный любимец Степан Тимофеевич Разин. Владимир Ильич горячо поддержал эту идею. А 1 мая 1919 года, в день открытия памятника предводителю крестьянской войны, Ленин счел необходимым выступить по случаю этого события.

Скульптор С. Т. Коненков, которому выпала честь воплотить образ Разина в камне, рассказывает о том памятном часе: «Красные кавалеристы с пиками красовались на чистокровных кончаках, как былинные герои — наследники славы Разина. И все это происходило там, где два с половиной века назад на черной плахе, установленной против Лобного места, стрельцы четвертовали народного героя.

Никогда не забыть мне, как шел Владимир Ильич к Лобному месту. Он был без пальто, в своем обычном костюме. Ликующая толпа… расступилась перед ним, образуя широкий коридор через всю площадь.

Владимир Ильич шел быстрой, деловой походкой. Вот приблизился к нам. Народ, собравшийся на митинг, аплодисментами и восторженными криками приветствовал вождя революции. Владимир Ильич дослушал оратора (выступал представитель оренбургского казачества) и взошел на Лобное место. Он оперся рукой на деревянный барьер трибуны, а потом… начал речь…»[31].

Вот что сказал тогда В. И. Ленин:

«Сегодня мы празднуем, товарищи, 1-е Мая с пролетариями всего мира, жаждущими свержения капитала. Это Лобное место напоминает нам, сколько столетий мучились и тяжко страдали трудящиеся массы под игом притеснителей, ибо никогда власть капитала не могла держаться иначе, как насилием и надругательством, которые даже и в прошедшие времена вызывали возмущения.

Этот памятник представляет одного из представителей мятежного крестьянства. На этом месте сложил он голову в борьбе за свободу. Много жертв принесли в борьбе с капиталом русские революционеры. Гибли лучшие люди пролетариата и крестьянства, борцы за свободу, но не за ту свободу, которую предлагает капитал, свободу с банками, частными фабриками и заводами, со спекуляцией. Долой такую свободу, — нам нужна свобода действительная, возможная тогда, когда членами общества будут только работники… И мы сделаем все для этой великой цели, для осуществления социализма»[32].

Митинг по случаю открытия памятника С. Т. Разину по тогдашней традиции завершился пением «Интернационала». Владимир Ильич с воодушевлением пел вместе со всеми.

Памятник, выполненный С. Т. Коненковым — «Степан Разин с ватагой», изображавший предводителя крестьянской войны в окружении соратников, был временный, не мог долго оставаться под открытым небом, а потому его скоро перенесли в музей.

Верится, что в наши дни в Москве и в других городах, имеющих историческую связь с именем вождя крупнейшего народного восстания, все же будет сооружен памятник Разину, который станет данью великой всенародной любви.

Примечания

1

См: Владимир Ильич Ленин. Биографическая хроника. — М., 1976.— Т. 7.— С. 148.

2

Бунтарь (стар.) — человек, призывающий к протесту.

3

Поташ — продукт получаемый из древесной золы. Употреблялся для производства пороха.

4

Окольничий — второй по значению после боярина придворный чин.

5

Стольник — придворный чин, отвечающий за обслуживание княжеского или царского стола.

6

Стряпчий — придворный чин, отвечающий за ведение хозяйственных дел царского двора.

7

Дворяне московские — столичные дворяне, которые несли службу в Государевом (царском) полку в Москве.

8

Жильцы — дворяне из провинции, временно находившиеся на военной службе при царе.

9

Четверть — русская мера объема сыпучих тел, равная 209,91 л.

10

Ленин В. И. Что такое «друзья народа» и как они воюют против социал-демократов? // Полн. собр. соч. — Т. 1.— С. 153–154.

11

Паша — полководец, военачальник в турецкой армии.

12

Крымский царь (хан) был союзником Турции.

13

Ногайская орда также была союзником Турции.

14

То есть Разин приходился ей приемным сыном.

15

Станица — отряд казаков.

16

Хохлачи — украинцы. Их отличительной чертой был обычай брить голову наголо, оставляя только длинную прядь волос — хохол.

17

Зипуны — (дословно) платье. Собирательное название военной добычи, которую захватывали казаки во время своих походов.

18

Хвалынь, Хвалынское море — старинные названия Каспия.

19

Бусы — плоскодонные корабли, приспособленные для плаванья по мелководью.

20

Cтруг — парусно-гребное плоскодонное деревянное судно с отвесными бортами и заостренными оконечностями (длиной до 45 м). Применялись в России для плавания по рекам в XI–XVIII вв.

21

Насады — плоскодонные суда с наращенными бортами, применявшиеся для плавания на реках и на море.

22

Тайша — по-калмыцки князь.

23

Голова — командир отряда.

24

Поместный собор — высший законодательный и административный орган русской церкви.

25

Засека — своего рода лесная баррикада из поваленных вдоль дороги деревьев, преграждавшая путь царским ратникам.

26

Черемисы (стар.) — марийцы.

27

Мурзами называли татарских феодалов.

28

Ленин В. И. К деревенской бедноте // Полн. собр. соч. — Т. 7. — С. 194.

29

Стрежень — судоходная часть реки.

30

Эссен М. М. Встречи с Лениным // Воспоминания о Владимире Ильиче Ленине. В 5 т. — М., 1984. — Т. 2. — С. 111.

31

Коненков С. Т. Ленин: «Я назвал бы это монументальной пропагандой» // Воспоминания о Владимире Ильиче Ленине. — М., 1984. — Т. 3. — С. 234.

32

Ленин В. И. Речь с Лобного места на открытии памятника С. Т. Разину // Поли. собр. соч. — Т. 38. — С. 326.

Content

Владимир Соловьев
Степан Разин и его время

Перекличка эпох

Путы крепостничества

Желанный Дон

Заветная вольница

Стала Волга река казачья

Чтоб всяк всякому был равен

Есть на Волге утес

Примечания