Александр Терехин

Архитектор Андрей Воронихин

О жизни Андрея Никифоровича Воронихина известно очень немного, дошедшие до нас сведения о нем часто противоречивы и неполны.

Даже в наше время, когда техника позволяет сохранять облик человека на фотографии, пленке, а мысли и дела его распространяются в тысячах изданий, когда голос его может звучать в каждой квартире, биографы все же много спорят о душевных качествах, привычках и особенностях таланта.

И чем дальше уходит от нас человек в прошлое, тем слабее и изменчивее его образ: стираются детали, исчезают документы, письма, иногда переделываются или утрачиваются творения его мысли, его рук.

Ни дневников, ни записей Воронихин потомству не оставил, его эпистолярное наследие невелико: несколько писем Ж. Ромму и А. С. Строганову.

Свидетельства современников скудны и односторонни. Люди, знавшие Воронихина, больше пишут о его работах, чем о человеческих качествах.

Неожиданности подстерегают исследователя на каждом шагу. Ведь даже год рождения Воронихина не известен доподлинно. Странные сообщения о его происхождении, необыкновенно быстрое возвышение придавали и придают его биографии некоторую таинственность. Пожалуй, он единственный из русских архитекторов, вокруг имени которого сложено так много нелепых «легенд».

Значительно больше известно о его трудах и удивительной универсальности как художника и зодчего.

Андрей Никифорович Воронихин — один из создателей стиля русского классицизма, строитель зданий «пушкинского» Петербурга, академик миниатюрной и перспективной живописи, а впоследствии и архитектуры.

Наследие Воронихина изучено довольно подробно. Имеющиеся графические материалы, документы, дошедшие до наших дней постройки описаны и проанализированы — творчество зодчего занимает достойное место в истории русской культуры. Кажется, что найти новые, доселе неизвестные чертежи, письма, рисунки теперь не представляется возможным (случайные находки, конечно, не исключаются!).

Но, несмотря на капитальные труды о Воронихине, есть период жизни великого зодчего, назовем его уральским, который известен явно недостаточно. Между тем этот период — время становления таланта и начало формирования мировоззрения Воронихина. Как важно хорошо знать его, говорить не приходится.

К сожалению, документальных данных, связанных с уральским периодом жизни зодчего, очень мало, а имеющиеся материалы отрывочны и не всегда бесспорны.

Поэт, живописец, скульптор, создавая книги, полотна, скульптуры, изображая мысли и чувства людей, используют свой жизненный опыт. И поэтому нередко удается воссоздать духовный облик человека по его творениям.

Не так обстоит дело с архитектурой. Это искусство не изобразительное, а созидательное. Что может изображать собою дом кроме того, что он дом? Ничего.

Но здания, построенные по проектам Воронихина, могут рассказать нам о большом таланте человека, творения которого совершенны, о великолепном понимании архитектором пространства и перспективы, о высокой степени инженерных знаний, о выдающихся математических способностях и осведомленности во многих науках.

Они могут рассказать и о том, что архитектор продолжил лучшие традиции В. И. Баженова и М. Ф. Казакова, что гениальный Баженов имел только одного, не менее гениального ученика — Воронихина.

Наша страна — величайшая стройка, поэтому вполне естественно, что работы выдающихся мастеров русской архитектуры привлекают к себе самое пристальное внимание. Их творческое наследие становится необходимым и практическим работникам.

Личность зодчего, его одаренность, его упорство в достижении цели, новаторство в художественных приемах и инженерных решениях вызывают интерес все более широких кругов людей, знакомящихся с историей своей страны, путями развития ее экономики, науки и культуры.

Деятельность Воронихина многогранна. Он и выдающийся архитектор-мыслитель, воплотивший передовые идеи своего времени в архитектуре, и смелый инженер, ломавший установившиеся приемы создания конструкций, и практик-строитель, решавший вопросы исполнения тех или иных работ на строительстве.

Творения Андрея Никифоровича Воронихина известны всему миру, они представляют не только узкоспециальный интерес, они слава и гордость нашего народа.

Сын Урала и Камы

Реки — единственные дороги, которые вели в те далекие времена на Урал. По ним и устремлялись русские люди в неизведанный край.

Дивились вековечной тайге, глухим, необжитым местам. Тяжелые тучи, цепляясь за верхушки елей, медленно ползли над лесами. Было хмуро, серо и молчаливо.

Оседали на заимках, в деревнях-однодворках, небольших городках.

Хоронились от чужого взгляда: боялись посланцев московских бояр и их наветов.

Приживались, заводили промыслы: плавили железо и медь, хлебушко сеяли, добывали по лесам «мягкую рухлядь». Жили хоть и голодно, но свободно.

А от избушки к избушке, от заимки к заимке ползла молва о диком крае:

«И стянул бог землю каменным поясом. И вздыбилась земля хребтом, стала выше неба. И овраги глубокие пошли морщинами по земному лику, и побежали реки могучие и полноводные, и поросли те увалы-горы лесом, и пришло тут видимо-невидимо зверя и налетело птицы. А внутри гор завелась медь, да и железо тоже родилось…

И жила в лесах чудь, нехристи-идолопоклонцы. Привечали их, в христову веру обращали. Да плохо верили они в жестокого бога — бежала в глухомань чудь. Лесом жили, лесу поклонялись. Украшали коньки изб звериными головами, священным деревьям и рощам да уродливым деревянным идолам жертвы приносили, чтобы была удача, чтобы злой дух не мешал жить.

На высоких мысах, по берегам рек поднимали свои островерхие шатры деревянные церкви; вокруг частоколом городили острог — защиту от пришлых людей. И стояла неприступная твердыня, вселяя страх и ужас огненным боем да строгим богом. И хоронилась чудь по лесным ямам и завалам…»

Издавна платили дань новгородцам, а потом попали под «высокую руку» московского царя.

Шагнул с жалованной грамотой на «пустующие» уральские земли сольвычегодский промышленник Строганов. Бухнул в землю кованым сапогом: «Моя земля!»

Города новые поставили и промыслы разные заводили.

В Усолье и Соликамске землю буравили, качали рассол соляной, варили его в дымных избах-солеварнях. Баржи рубили — соляные караваны от Дедюхинской пристани каждый год на Макарьевскую ярмарку в Нижний Новгород бежали вниз по Каме, и расходилась соль по всей Руси.

Соляные владыки не зевали, самовольно захватывали новые земли. Обрастала земля прикамская заводами да промыслами со странными, необычными для русского слуха названиями: Ленва, Пыскор, Чуртан.

И люди вольные становились крепостными да кабальными.

Белыми островами казались дома воевод и богатеев среди прокопченных хибарок «людишек». Боялись именитые простого народа, прятались от него за толстыми стенами домов-крепостей с потайными ходами внутри и верстовыми подземными галереями-спасительницами.

Сверкали на солнце золотые кресты и маковки церквей, а с иконостасов грозили угодники с темными строгими лицами: «Покорись!»

Но не сильно уповали власть имущие на бога — устраивали в храмах бойницы, секретные ходы, закрывали окна и двери чугунными ставнями и дверями: «Береженого бог бережет! Народишко здесь темный и разбойный, прости господи!»

Солью, церквами и хоромами, всем богатейшим краем владели промышленники, занимавшиеся торговлей, именитые люди Строгановы, Всеволожские, Лазаревы, Яковлевы и другие, помельче.

Стремясь прославить свое богатство и могущество, Строгановы художества разные заводили. Выбирали из крепостных людей поспособнее и искусствам их обучали.

Строили иконные избы. Работали там художники-иконописцы, по старинному чину писали образа, мастерицы шили золотом и серебром узорчатые ткани.

В монастыре, что на высоком пыскорском бугре стоял, вырезали деревянных спасителей, грозного бога, летящих в облаках ангелов, распятия.

Из камня и дерева, чугуна и меди делали безвестные крепостные удивительные вещи, и шла по Руси слава об уральских умельцах.

И в заморских странах дивились люди красоте, вышедшей из рук далекого мастера.

Этот край, славный своими земными богатствами и делами простых людей, и есть родина Андрея Никифоровича Воронихина.

Он родился в крепостной неволе, в семье строгановского канцеляриста Никифора Степановича Воронихина. Место рождения — большое село Новое Усолье — центр «соляного царства» Строгановых.

Метрическая книга новоусольского Спасо-Преображенского собора свидетельствует о том, что у «домового Никифора Степанова Воронина родился сын Андрей» (как установлено, «Воронин» — это очевидная описка) 28 (17) октября 1759 года. Но сам А. Н. Воронихин в официальном документе, поданном в Петербургскую консисторию 20 сентября 1801 года (просьба дать разрешение на брак с иностранкой Марией Лонд), писал, что ему 41 год, то есть он считал, что родился в 1760 году. Эта дата вырезана и на кольце, принадлежавшем А. Н. Воронихину.

Из исповедальных росписей того же Спасо-Преображенского собора за 1764 год известно, что брат архитектора Илья родился в 1758 году. Но поскольку А. Н. Воронихин был моложе его на два года, то следует, что датой рождения надо считать 1760 год.

В усольских ревизских документах за 1763 год еще раз упоминается имя будущего зодчего и дата, приведенная в них, позволяет утверждать, что год его рождения — 1759-й.

Биографические сведения о Воронихине, помещенные в год его смерти в «Некрологии» (журнал «Сын отечества», 1814, № 12) указывают, что родился он в Новом Усолье 28 (17) октября 1759 года.

Длительное время не было точно установлено и место рождения архитектора.

Метрическая запись и «Некрология» указывают на Новое Усолье. Сам Воронихин в документе, поданном в консисторию, писал, что родился в Перми. В отпускной А. С. Строганова архитектору говорится, что А. Н. Воронихин записан «в подушной оклад Московской губернии Воскресенской округи, при сельце Давыдкове».

Не вызывает сомнения, что упоминание Воронихиным Перми как места рождения следует истолковать как указание на край, где он родился, так как населенного пункта с таким названием в 1759 году на Урале не было (поселение Егошихинского завода переименовано в город Пермь только в 1780 году). Сельцо же Давыдково тем более не может считаться родиной Воронихина: в нем он только «числился».

На наш взгляд, самыми убедительными документами следует считать записи в метрической книге Спасо-Преображенского собора и биографические сведения, помещенные в «Некрологии». Следует отметить, что все факты, приведенные первым биографом Воронихина, в дальнейшем получили документальное подтверждение.

Анализ и сопоставление этих документов, а также работ разных исследователей жизни и творчества выдающегося зодчего позволяют теперь с уверенностью сказать, что А. Н. Воронихин родился в Новом Усолье 28 (17) октября 1759 года.

Семнадцатилетним юношей вместе с братом Ильей Воронихин приезжает в Москву учиться живописи и архитектуре, сначала у В. И. Баженова, а потом у М. Ф. Казакова.

Каким образом никому не известный молодой человек сразу становится учеником прославленных зодчих?

Трудно поверить, что они стали бы обучать его первоначальным навыкам в рисунке, колорите, композиции. В. И. Баженов писал в одной из деловых бумаг: «Угадать дарование ребенка трудно, а подчас и невозможно. В Академию следует принимать подростков и юношей, когда ясно уже определятся их склонности к различным искусствам».

Видимо, еще до приезда в Москву Андрей Воронихин был достаточно подготовленным в живописи и архитектуре и нуждался только в углублении и шлифовке своего мастерства.

Но где, когда и у кого мог он научиться рисованию, развить способности, избрать пример для подражания?

Как бы отвечая на этот вопрос, первый биограф зодчего пишет в «Некрологии» о том, что Воронихин еще на Урале «обучился грамоте и начальным правилам рисования и живописи».

Несомненно, этому способствовало несколько привилегированное положение родителей, хотя и крепостных, но грамотных людей. В распоряжении Андрея были бумага и грифели — вещи недоступные для большинства крепостных. Через отца-канцеляриста будущий зодчий мог познакомиться с книгой, гравюрами, живописными полотнами.

Строгановы, как и другие промышленники-меценаты, накапливали в своих вотчинах произведения искусства, созданные не только крепостными, но и другими русскими и зарубежными художниками. Новое Усолье длительное время было центром строгановских владений в Прикамье, и там сосредоточились большие художественные ценности. Оно только называлось селом, на самом же деле это был крупный промысел, горный городок. О размерах поселения может дать представление такая цифра: во время пожара 1737 года здесь сгорело 700 домов, но летопись не сообщает, что Усолье выгорело целиком.

Впечатления детства очень часто определяют жизненный путь, профессию. Юношеские годы оставляют в памяти наиболее красочные и запоминающиеся картины, которые на долгие годы становятся мерилом, эталоном в деятельности людей. Природа, здания, скульптура, полотна живописцев — все, что окружает человека, помогает развитию его способностей, формированию знаний, характера. Вот что писал по этому поводу немецкий поэт-коммунист Иоганнес Бехер:

«Для образования нужен образец. Чтобы наглядно пояснить это, обращусь к собственной юности. Я вырос в среде, проникнутой любовью к Баху, Бетховену, Шиллеру, Гете. Во всех комнатах висели шедевры Тициана, Микеланджело, Рембрандта — хотя и в копиях, — я с детства восхищался ими. Я постоянно посещал картинную галерею, каждую неделю у нас дома составляли трио, и я слушал классическую музыку…

И что я позднее ни делал, чтобы забыть и погасить в себе эти сияющие образы, это, к счастью, удалось мне лишь частично: там, где моя поэзия еще несла в себе что-то истинное и подлинное, она обнаруживала следы тех красок, звуков и слов, что с детства запечатлелись в моей душе».

Уральская природа! Суровая и приветливая, могучая и лиричная, она поражает своим разнообразием и живописностью. Кто побывал в Прикамье хоть раз, не сможет забыть дикой, девственной тайги, полной жизни и необыкновенного приволья, увалов с зубчатой стеной леса, подернутого синей дымкой, эпически спокойных рек.

Уральская природа — источник вдохновения многих писателей и ученых, художников и архитекторов. Человек, соприкоснувшись с ней, не может не испытать ее благотворного влияния. Не избежал этого и Воронихин: ведь до семнадцати лет жил он в окружении этого буйного могущества жизни.

Человек с рождения связан с архитектурой, этим изобретением его мысли. Защиту от холода и зноя, работу и отдых; наслаждение для чувства и ума — все это дает архитектура.

Имела ли в то далекое время прикамская архитектура образцы высокого искусства, заставляющие трепетать сердца? Избегло ли уральское зодчество мертвящего налета провинциализма? Могло ли, наконец, это древнее искусство стать эталоном для Воронихина?

Эмоциональное воздействие архитектуры огромно, но чрезвычайно своеобразно. Святослав Рихтер с присущей ему глубиной играет сонаты Бетховена в Москве или Перми; картины Сарьяна могут быть выставлены в любом музее. Музыка, живопись, литература воздействуют на чувства и мысли независимо от места. А творения архитектуры невозможно воспринимать в отрыве от природы, города или другого места, где они созданы. «Строения вбирают в себя окружающие их природные формы, обогащаются и одновременно становятся частью ландшафта», — писал известный историк архитектуры Д. Е. Аркин.

Приходилось ли вам обращать внимание на северный храм-башню? Он удивительно похож на вековую ель. Такие церкви с шатровыми кровлями стояли по берегам уральских рек. Ha юге подобных построек не встретишь, но там нет и разлапистых елей.

Прикамские плотники-умельцы веками создавали свою рукотворную сказку. Храмы и часовни, избы и хоромы, крепости-остроги и сторожевые башни, мосты, кузницы и солеварни, рассолоподъемные башни и соляные амбары — все это создано руками трудолюбивых мастеров. Работа их славилась на всю Россию. Недаром Петр I специальным указом вытребовал плотников с Верхней Камы для строительства Петербурга.

С детства Андрея Воронихина окружали громадные, даже по современным представлениям, деревянные строения Усольских соляных промыслов. Солеварни, рассолоподъемные башни, амбары для хранения соли — все эти здания были удивительными сооружениями деревянного зодчества.

Искусство солеварения пришло на Каму с русского Севера — из Тотьмы и Соли Вычегодской, древних центров добычи соли. Еще в 1430 году купцы Калинниковы заложили первые скважины на месте нынешнего Соликамска. Соляные промыслы в районе Дедюхина, Усолья, Ленвы, Веретьи возникли в XVI–XVII веках, с приходом на Урал именитых людей Строгановых.

Обнаружение соляных мест, бурение скважин, продолжавшееся нередко годами, выварка соли были делом многотрудным. Поэтому соль считалась крайне дорогим продуктом.

Солеварение, естественно, требовало возведения ряда сложных сооружений-построек для добычи и хранения соли. Наиболее пригодным материалом для них оказалась древесина, которая после пропитки соляным рассолом могла служить долгие годы. Интересным зданием была солеварня. Происхождение ее от жилой избы не представляет сомнения. Первоначально она так и называлась: «соляная изба». К названию «варница» (то же, что и солеварня) часто прибавлялся эпитет «черная» (вспомним: черная, курная изба).

Итак, первоначальная форма — изба. Но, возводя солеварню, прикамские плотники убирали поперечную (пятую) стену, так как она мешала размещению ямы-печи. Они удлиняли продольные стены до 16 метров (при диаметре бревен в верхнем отрубе 30–32 сантиметра) — это редчайший случай, когда для рядовых построек были взяты стволы такой длины. Подобные бревна, например, использованы при строительстве знаменитой Преображенской церкви погоста Кижи.

Стены имели высоту 5–7 метров. Для сохранения вертикальности, «чтобы не искосило или не выпучило», поверху у каждого угла делались «переклады» (то есть в каждом углу создавался треугольник). Одновременно стены усиливались «стоячими с боков бревнами или иглами, также к перекладам прикрепленными».

Крышу делали на два ската (впоследствии на четыре), из двух слоев теса, между которыми в качестве тепло- и гидроизоляции укладывали бересту (скалье). Посредине крыши делали два отверстия для выхода дыма и пара.

Внутри варницы рыли квадратную яму-печь, над которой подвешивали цирен (металлический противень) для варки рассола. Сушили соль на полатях, укрепленных выше.

В XVI веке, когда для качания рассола из земли стали применять насос, над скважинами появились башнеобразные здания — рассолоподъемные сооружения. Они были необходимы для создания напора в рассолопроводных трубах, идущих к солеварням (наверху башни устанавливался деревянный ларь, куда и сливался добытый рассол).

И здесь прообразом для рассолоподъемной башни мастер взял проверенное временем сооружение — крепостную башню.

Кремли Чердыни, Верхотурья, Соликамска, укрепления Орла-городка были деревянными острогами с «вежами», то есть башнями. Стало быть, конструкции таких сооружений в Прикамье были хорошо известны. Рассолоподъемные башни даже в деталях повторяют крепостные: квадратные в плане, 5–6 метров на сторону, они имели 10—12-метровую высоту; вверху на выпускных консолях из бревен часто устраивалась обходная галерея.

Крыша была четырехскатной, а иногда и шатровой.

Устойчивость таких больших по вертикали сооружений достигалась за счет междуэтажных перекрытий, конструкция которых состояла из балок, врубленных в стены, и тесового пола (сообщение между этажами по стремянкам через люки). Перекрытия — это также и защита здания от ветров (промыслы, как правило, располагались по берегам рек, на открытых местах). Усилению устойчивости башни несомненно способствовали и выпуски бревен (по типу контрфорса), делаемые в нижней части.

Заметим, что конструкция, найденная на путях многовековой эволюции (подобные башни были присущи и городским укрепленным усадьбам Новгорода Великого), сохранилась в Прикамье до сих пор. Примером может служить водонапорная башня в деревне Огурдино Усольского района, построенная несколько лет назад.

Амбары для хранения соли наиболее внушительные по своим размерам постройки промыслов. При ширине 16–18 метров, они имели высоту от пола до конька крыши 25 метров, а длину — более 80 метров, достаточную для установки баржи под погрузку соли. Амбар строили «на ряжах» (бревенчатых клетках размером 1,5 метра на сторону), что предохраняло соль от увлажнения во время разлива Камы и позволяло подводить баржи к зданию. Чтобы наружные стены могли противостоять боковому давлению от засыпанной соли, их делали из двух рядов бревен. Со стороны реки, для облегчения погрузки соли на суда, амбары имели галереи, устроенные на выпусках бревен.

При решении конструкций амбара мастера использовали приемы, найденные при возведении солеварен (вертикальные бревна — «иглы»-сжимы и ряжевое основание). Прообразом ряжевого основания мог быть и подклет, который нередко имели церкви Прикамья. Этот подклет зимой служил для хозяйственных целей, а весной предохранял здание от полой воды.

Сооружение солеварен, рассолоподъемных башен, соляных амбаров — это новый шаг в развитии человеческих представлений о дереве как материале для построек.

Но не только деревянное зодчество было широко распространено на Верхней Каме. Приход сюда московских мастеров привел к расцвету каменного зодчества Прикамья. Вспомним белые храмы и строгановские палаты в Усолье, церковь в соседнем Орле-городке.

…Вдоль Камы-дороги, лицом к ней, выстроились невысокие, словно вырубленные из камня, сооружения. Вот палаты Строгановых — приземистое, длинное здание, украшенное затейливыми наличниками окон. Тонкие декоративные колонки разнообразят его фасадные плоскости; изящные карнизы, тяги, наложенные как аппликация, только подчеркивают монолитность, незыблемость постройки.

Вытянутость линии домов берегового ансамбля логично завершена колокольней Спасо-Преображенского собора. Палаты, вертикаль колокольни, пятиглавие собора — сдержанность, простота, выразительность — гармонируют с суровой природой Севера, где нет ничего лишнего, где выживает только сильный, деятельный, где нет изнеженной пышности, а есть необходимость. Это и наложило свой отпечаток на архитектурные формы построек.

В сороковые годы прошлого века П. И. Мельников-Печерский, побывав на Верхней Каме, так в своих «Дорожных записках» говорил об усольских постройках: «Перед нами широко раскинулось Усолье: на обоих концах его дымятся варницы, и густой дым клубом развевается над всем селением. Ряд красивых каменных домов, которые не были бы лишними даже и в столице, тянулся по берегу Камы».

А дальше на Север? Соликамск, город в буквальном и переносном смысле слова выросший на соли. Когда-то он был центром Прикамья, здесь проходил московский тракт в Сибирь.

На кремлевском холме, словно алебастровые, теснятся колокольни, многочисленные соборы — сказочное богатство народной фантазии, запечатленное в камне. Удивление и радость вызывают они.

Восьмигранная башня колокольни, увенчанная граненым шпилем, поднялась на 60-метровую высоту. Это колоссальное сооружение построено на «каменных палатах» — двухэтажном здании. Вблизи приткнулся дом воеводы, дом-крепость. Узкие окна, бойницы, длинные коридоры внутри двухметровых по толщине стен, соединенные с подземными галереями, по которым осажденные могли ускользнуть от врага. Дом, овеянный тайнами и легендами.

На веселом пригорке, взметнув ввысь свои главы, разбежался узорчатыми крыльцами Троицкий собор, жемчужина Соликамска.

Открытый, радостный характер этой постройки, тонко прорисованные декоративные элементы стен, ритм нарастающих объемов от низких крылец к приделам и далее к центральному кубу, увенчанному пятью главами на вытянутых барабанах-фонарях, говорят о высоком мастерстве прикамских зодчих.

Маленькая, словно вышедшая из сказки «избушка на курьих ножках», виднеется одноглавая Введенская церковь. Ее маковка, покрытая «лемехом», небольшая высота, подслеповатые оконца уводят мысль в седую старину.

Их много, этих построек, трогающих душу красотой, величием, гармонией. Соликамск с его архитектурными памятниками можно поставить в один ряд с Суздалем и Владимиром, Ярославлем и Вологдой.

Было где молодому Андрею Воронихину увидеть и испытать на себе силу архитектуры, выразительнейшего из искусств!

Недаром его учитель крепостной живописец Гаврила Юшков писал из села Ильинского в Усолье управляющему строгановскими вотчинами: «…препровождаю… двоих наилучших из наших мастерских учеников — Карташова Павла да Воронина Андрея. Особливо сей последний имеет пристрастие к архитектурному делу. Оба они пишут изрядно». И Далее: «Андрей Воронин прибрал с собою слепок (модель! — Авт.) нашего Ильинского храма. Оный слепок из смеси назьму коровьего да сеяной глины, купола позолотил, а в прочем повапил белилами. С натурою вышло то дивно. Но мыслю: Довезет ли в Усолье без лому…».

Значит, еще в ранней юности Воронихин проявил склонность к пространственному мышлению, одному из наиболее сложных. Мышлению, которым должен обладать каждый архитектор.

Заметим, что внимание Воронихина привлек именно Ильинский храм, один из древнейших в крае.

К сожалению, до наших дней эта церковь не сохранилась. Фотография конца прошлого века помогает нам представить ее, но в несколько измененном виде: была пристроена колокольня и частично реконструировано само здание.

В Ильинском Андрей Воронихин жил с 1765 по 1772 год. После этого с приведенным выше сопроводительным письмом его отправили в Усолье. Затем он несколько лет продолжает «выучку» в Пыскорском монастыре.

Известно, что строгановская иконописная мастерская в Пыскоре служила своего рода примером и даже законодателем для прикамских художников-иконописцев и резчиков деревянной скульптуры.

Строгановская школа живописи — это своеобразный комплекс приемов и условностей в русской иконописи, ведущей свое начало от древнего новгородского письма.

Поддерживаемая Строгановыми, иконопись широко распространилась на русском Севере, в Сольвычегодске, а затем в Прикамье. Иконы прикамских мастеров отличаются реалистичностью и тщательностью прорисовки изображений, яркой и радостной цветовой гаммой. Нередко они писались с нарушением всех канонов и напоминают скорее светскую, а не религиозную живопись.

Скульптурные изображения святых и бога в православии явление необычное. Но их довольно часто можно было увидеть в храмах Прикамья. Местные пастыри, учитывая поклонение коренного населения деревянным идолам, священным рощам, деревьям, даже через много лет после официального принятия христианства, вероятно, разрешали помещать в церквах «резных богов».

Коллекции деревянной скульптуры, икон «строгановского письма» в Пермской художественной галерее красноречиво говорят о высоком мастерстве крепостных живописцев и резчиков, создавших своеобразное, оригинальное искусство.

Некоторые исследователи творчества Воронихина стороной обходят уральский период его жизни, считая, видимо, что Урал — это медвежий угол, в котором не было примеров большого искусства, где нельзя было получить навыков в живописи и архитектуре, развить художественный вкус, фантазию, мастерство. Но они ошибаются.

Искусство Урала нельзя считать «второсортным». Оно в высокой степени самобытно. Благодаря хорошо развитому прикладному искусству (камнерезный промысел, чугунное литье и т. д.), передаче по наследству мастерства в местной художественной среде, а также совместной работе столичных и уральских художников искусство Прикамья сумело избежать провинциальности.

Теперь мы можем сказать: Андрей Воронихин был достаточно подготовленным и уже частично проявившим свой талант человеком, когда начал учиться в «архитектурной команде» В. И. Баженова.

Ученик великих зодчих

Итак, в 1777 году Андрей Воронихин вместе с братом Ильей приезжает в Москву. Сам факт его появления в столице иногда приписывается какому-то особому отношению А. С. Строганова к крепостному художнику: например, тому, что будущий зодчий якобы был внебрачным сыном вельможи. А между тем все объясняется очень просто.

Ежегодно с соляным караваном из строгановских вотчин отправлялись в Нижний Новгород, а затем в Москву и Петербург десять-пятнадцать подростков, способных к наукам и искусствам. Их, получивших предварительно подготовку в местных школах и мастерских, определяли учиться в столичных заведениях.

Строгановы не в состоянии были одни управлять громадными владениями. Они вынуждены были создавать свою крепостную интеллигенцию. Многие из крепостных, получивших образование, работали на строгановских промыслах и заводах, другие становились мастерами-художниками.

Можно назвать достаточно известные имена архитекторов И. И. Свиязева и С. И. Тунева, столичного оперного певца И. А. Мельникова, лесовода А. Е. Теплоухова, академика-гравера А. А. Пищалкина и других строгановских крепостных, судьба которых очень похожа на судьбу зодчего Воронихина.

В Москве, по словам автора «Некрологии», у Андрея Воронихина «развились способности и склонности к архитектуре, здесь положил он первое основание знаниям своим в сем важном искусстве, пользовавшись наставлениями знаменитого в то время российского зодчего Баженова и трудами своими обратил на себя внимание известного архитектора Казакова, предусматривавшего таланты Воронихина и будущую славу в искусстве строительном».

В мастерской В. И. Баженова и М. Ф. Казакова Воронихин провел (предположительно) два года.

Но начинал будущий зодчий как живописец. Так, известно, что в 1778 году он вместе с братом Ильей обратился с предложением расписать сени трапезной Троице-Сергиевской лавры.

Пребывание живописцев в «архитектурной команде» было традиционным еще со времен Д. В. Ухтомского, при архитектурной школе которого начинал свое учение и сам В. И. Баженов, тоже как художник.

Несомненно, пребывание в среде даровитых архитекторов — к тому же В. И. Баженов и М. Ф. Казаков были незаурядными рисовальщиками — помогло Воронихину приобщиться к столичному искусству, познакомиться с идеями, питавшими творчество, и попробовать свои силы в архитектуре, которой «оный Воронихин обучался с превеликим рачением».

Василий Иванович Баженов, этот выдающийся человек своего времени, гениальный фантаст, имел, пожалуй, самую неудачную творческую судьбу среди всех великих русских архитекторов: ему так и не удалось довести до конца ни Большой Кремлевский дворец, ни Царицынский ансамбль; Михайловский замок в Петербурге был достроен уже после его смерти.

Этот замечательный зодчий, крупный строитель, в то время, когда в его мастерской появился Воронихин, еще был полон сил, энергии, творческих планов. Годы учения в Московском университете и в Петербургской академии художеств, где его наставником был архитектор С. И. Чевакинский, получение звания «архитектурии гезеля помощника», поездка за границу, учение в Париже у королевского архитектора Шарля де Вальи — все, все было позади.

Баженов возвратился на родину со званием профессора Римской академии святого Луки; Флорентийская, Клементинская и Болонская академии искусств избрали его своим членом. Отказавшись от соблазнительных предложений в Париже, Баженов в 1765 году приезжает в Петербург.

Через три года он уже в Москве: составляет проект перестройки Кремля, создает «экспедицию по строению» Большого Кремлевского дворца, одновременно готовит молодых архитекторов. В это время он приглашает М. Ф. Казакова в качестве своего заместителя.

Баженов не копировал известные ему произведения зарубежных мастеров или русской архитектуры. В своем творчестве он искал новые пути, переосмысливая все лучшее, что было создано мировой и русской архитектурой.

Учение и работа под началом архитектора-новатора, человека передовых взглядов, друга известных русских просветителей Н. И. Новикова и Ф. В. Каржавина имели исключительное значение для развития Воронихина.

Задача переустройства русских городов, которую выдвигал Баженов, требовала усилий не одного поколения архитекторов. Поэтому гениальный зодчий предпринял попытку создания и воспитания национальных кадров. Вокруг Баженова начинают группироваться будущие мастера, преимущественно из разночинцев и крепостных. Воспитывая зодчих на конкретных примерах проектирования и возведения зданий, Баженов умело сочетал практику с теорией. Он, неоднократно говоривший о необходимости широкого образования архитекторов, ввел для своих учеников, кроме занятий скульптурой и рисованием, лекции по физике, механике и другим наукам.

В 1775–1785 годах Баженов создавал один из самых поэтичных ансамблей в русской архитектуре — дворцовый комплекс в Царицыне, под Москвой. Это был новый взлет фантазии зодчего, необыкновенный творческий подъем после недавно перенесенного тяжелого удара: Екатерина II приказала прекратить строительство Большого Кремлевскрго дворца.

В работе над дворцовым комплексом в Царицыне Баженов увидел возможность воплотить свои идеи, показать пути создания нового архитектурного направления, использующего приемы древнерусского зодчества. Создавая этот проект, он стремился к тому, чтобы отразить в новых зданиях величие Родины, пробудить чувство гордости и достоинства.

В 1775 году начал самостоятельно работать и Матвей Федорович Казаков, второй учитель Воронихина.

Воспитанник школы Д. В. Ухтомского, талантливейший архитектор, Казаков особенно известен постройками в Москве, выполненными в духе строгого классицизма. Благодаря работам Казакова в древней столице России появилось много прекрасных архитектурных произведений. «Казаковская Москва» поразила даже выдающегося французского писателя Стендаля, увидевшего ее в 1812 году. Он писал: «Меня охватило удивление, смешанное с восхищением, потому что я ожидал увидеть деревянный городок, как многие говорили, но, напротив, почти все дома оказались кирпичными и самой изящной, самой современной архитектуры. Дома частных лиц были похожи на дворцы, настолько они были богаты и красивы».

Как и Баженов, Казаков много времени и сил отдавал воспитанию архитектурной смены. Говорили, что он «наводнил не только столицу, но и провинцию хорошими архитекторами».

Воронихина окружали в Москве здания древнего русского зодчества, пышного и затейливого, простого и строгого в своем величии: Кремль с его соборами, храм Покрова, «что на рву» (храм Василия Блаженного), коломенская церковь Вознесения, Новодевичий монастырь и многие другие постройки.

Нет сомнения в том, что Андрей Воронихин, обучаясь в архитектурной мастерской Баженова, познакомился с идеями русских просветителей XVIII столетия. Он, конечно, встречался с ближайшим другом Баженова Ф. В. Каржавиным, который работал секретарем великого зодчего.

Крупный русский просветитель, лингвист, библиограф, большой знаток искусств, литератор и переводчик, Каржавин даже после ареста А. Н. Радищева и Н. И. Новикова продолжал печатать свои сочинения, искусно обходя рогатки цензуры. Им впервые была переведена на русский язык работа Витрувия «Десять книг об архитектуре» и книга К. Перро «Сокращенный Витрувий или совершенный архитектор» (к последней был приложен «Словарь архитектурных речений»).

Таковы были учителя Воронихина, такой была обстановка в «архитектурной команде», где он очутился. И наставники, и время, и покровительство со стороны А. С. Строганова — все это способствовало гармоническому развитию личности зодчего.

Но вновь приближались события, знаменующие повороты в судьбе Андрея Воронихина: ему было приказано покинуть архитектурную мастерскую.

Путешествующий живописец

Петербург… Сюда в 1779 году вернулся из-за границы граф А. С. Строганов. Услышав о даровитом живописце (первые опыты Воронихина, как уже говорилось, были в живописи), он вызвал его в столицу.

Участие Строганова в судьбе талантливого крепостного художника вполне понятно: граф был довольно незаурядным человеком, получившим хорошее образование за границей, имел неплохой вкус к художествам, который Г. Р. Державин в одной из од назвал «изящным и нежным».

Отличаясь широтой взглядов, знаний и совершенно независимым положением, Строганов был достаточно демократичен; и в его дворце можно было встретить не только людей, богатых золотом, но и тех, у кого все богатство заключалось в уме и таланте. У Строганова бывали крупные русские художники С. С. Щукин и В. Л. Боровиковский, скульптор И. П. Мартос, композитор Д. С. Бортнянский, писатель Д. И. Фонвизин, академик П. С. Паллас, совершивший несколько больших экспедиций по России, а также всемирно известный математик Л. Эйлер и многие другие замечательные люди.

Строганов длительное время был почетным членом, а впоследствии президентом Академии художеств, директором Публичной библиотеки. Он широко приобретал произведения искусств для коллекций, которые начал собирать его отец. В петербургском дворце им была создана большая галерея фламандской, французской и итальянской живописи; хранилось много эстампов, медалей. Его коллекция монет и собрание минералов не имели себе равных.

Но вернемся к Воронихину. Строганову, видимо, импонировал талантливый крепостной из дворовых, и он поощрял его занятия искусством и наукой. Но в то же время художник «состоял» при молодом Павле Строганове, то есть был его слугой. Воронихину, кроме обязанностей слуги у молодого графа, пришлось исполнять и многочисленные обязанности по хозяйству Строгановых. «Наш живописец Андре» — так с оттенком барской пренебрежительности звали Воронихина в доме старого графа.

«Заслуга Строганова, безусловно одного из культурнейших людей дворянского общества России того времени, — писал Г. Г. Гримм, самый крупный советский исследователь творчества Воронихина, — именно в том, что, заметив дарование в своем крепостном… он поддержал его и дал ему возможность проявить свои способности».

Общение молодого Воронихина с художниками и учеными несомненно подняло на новую ступень его знания, расширило возможности его таланта.

А Петербург, «полнощных стран краса и диво»? Построенный под свист флейты и бой барабана, как он выглядел? Здесь все было необычным для крепостного художника: молодая столица и строилась по-новому.

Разграфленный параллельными улицами на равные квадраты, город поражал своей геометрической правильностью. Нева разрывала его неровной свинцовой полосой. А за рекой грозою для всех непокорных воткнулась в небо стальная шпага-башня Петропавловской твердыни. Напротив — главы Смольного монастыря, Александро-Невской лавры; ближе — стройные контуры Зимнего дворца закрыли всю набережную.

Пылают в закатном зареве окна палаццо вельмож. Дворцы «зело украшены и расписаны ярко»; фасады покрыты колоннами, пилястрами, нишами, украшениями в виде раковин и пухлых младенцев с крылышками; гроздья винограда, листья растений покрывают стены зданий. Страдая от тяжести, держат атланты на своих плечах груз балконов и выступов. Изящные кариатиды прильнули к наличникам окон, и совсем не грозные львы сторожат чугунные решетки ворот. Вычурные крыши блестят золотом и серебром. Усадьбы тонут в зелени деревьев, подстриженных то квадратом, то треугольником, то шаром. Одетые камнем каналы уводят куда-то в таинственную глубь города…

Сочное, живописное и необыкновенно пластичное барокко Растрелли!

Это было ново и непохоже на то, что встречал Воронихин раньше. Архитектор времен барокко смотрел на дом как на скульптуру, отягощая стены выступами, впадинами, разрывая карнизы, очерчивая окна по затейливым кривым. Здания производили впечатление массивности, силы и одновременно пышной декоративности. Во всем было видно стремление к грандиозности. И не только в отдельных постройках, но и в ансамблях, объединяющих в единое целое дома, фонтаны, беседки, зелень. Такие дворцово-парковые комплексы возникли тогда вокруг новой столицы: Петергоф, Царское Село, Ораниенбаум. А в самом Петербурге — Аничков и Воронцовский дворцы-усадьбы, палаццо Строгановых, Зимний дворец, Смольный монастырь.

В работах о Воронихине обходится молчанием вопрос об эмоциональном воздействии архитектурных творений на складывающийся талант. А оно несомненно.

Воронихин был хорошо знаком не только с архитектурой обеих столиц, но и с постройками Украины и Крыма, русского Севера и Урала. Нельзя недооценивать четырех путешествий Воронихина по России, которые он проделал вместе с молодым графом Павлом Строгановым и его воспитателем французом-эмигрантом Шарлем-Жильбером Роммом. Такие путешествия были тогда в моде. Считалось, что они являются необходимым завершением воспитания молодого аристократа.

В 1781 году путешественники побывали в Москве и Нижнем Новгороде, а отсюда вниз по Волге отправились в Казань. В 1783 году они совершили вояж в Выборг и на Иматру. Затем последовал ряд других маршрутов. Путешествовали все теплое время года, а зиму посвящали научным занятиям, осмотру и изучению собранных в экспедициях материалов.

В следующем году выехали в Олонецкую губернию и посетили железоделательные заводы в Петрозаводске. Затем через Ладожский канал и Мариинскую систему направились в Нижний Новгород. Далее путь лежал в Прикамье. Посетили Очер и другие прикамские места, побывали в Усолье — на родине Воронихина. Во время этой экспедиции путешественников сопровождал знаменитый ученый, академик П. С. Паллас.

В тот же год увидели Белое море, Архангельск. Только после этого возвратились в Петербург.

Во время путешествий Жильбер Ромм вел подробный дневник, а Воронихин делал зарисовки пейзажей и выдающихся архитектурных сооружений.

В июле 1785 года Ромм, молодой Строганов и Воронихин едут в Тулу для осмотра знаменитого оружейного завода. Вскоре после возвращения в Петербург отправляются в длительное путешествие по югу России. Оно продолжалось почти год — до июня 1786 года.

Самая большая остановка была в Киеве. Здесь путешественники не только осматривали город и его окрестности, но много времени посвятили изучению документов и книг по истории России. Из Киева — через Кременчуг, Кривой Рог и Херсон — приехали в Крым. Побывали в Карасубазаре, Судаке, Феодосии и Керчи. Вернувшись в Карасубазар, направились в Акмечеть (Симферополь). Затем, посетив Алушту, Ялту и Балаклаву, прибыли в Севастополь. На обратном пути, недалеко от Перекопа, повернули на северо-запад и вдоль берега Черного моря добрались до Очакова.

Путешествия, безусловно, расширили кругозор Воронихина, помогли узнать Россию во всей ее широте и многообразии. Он увидел и на всю жизнь запечатлел в памяти строгую, горделивую красоту русского Севера, скромные и неброские, но берущие за сердце картины глубинной России, пышную и яркую природу юга, синь моря и солнечные горы Крыма. Все это не забывается.

В дороге Воронихин много рисовал. Рисовал все: и эпические постройки северных плотников, и чумы жителей тундры, и каменное кружево сольвычегодских церквей. Восхищался древним новгородским кремлем и Печерской лаврой в Киеве. Разглядывал в синем мареве южного неба тонкие минареты и купола мечетей… К сожалению, рисунки, сделанные Воронихиным во время этих путешествий, не дошли до нас.

Неповторимо-прекрасно искусство архитектуры. Теремные дворцы и башни Москвы, златоверхие церкви Киева, приземистые белые соборы Новгорода и Пскова, деревянная северная Русь — все это было глубоко прочувствовано Воронихиным. И поэтому неудивительно, что, пожалуй, никто из представителей русского классицизма не знал так хорошо древнего зодчества своей страны, как Воронихин.

Обладая тонкой душой художника, Воронихин трепетно и бережно вобрал в себя совершенство, простоту и монументальность народного искусства. Об этом говорит все его творчество.

Но только знакомства и восхищения произведениями архитектуры мало. Для создания полноценных сооружений зодчему необходимо много знать о грунтах и почвенных водах, о различных минералах и их свойствах; нужны глубокие познания в математике и физике, химии и металлах, истории и литературе, живописи и скульптуре. Он должен быть широко образованным человеком.

Возьмите современного архитектора. В самом деле, ему, для того чтобы построить лабораторию Бруно Понтекорво, надо знать, что такое нейтрино, и обладать достаточными знаниями о строении материи. Проектируя стадион, архитектор должен хорошо представлять «технологию» спортивных упражнений, игр и соревнований, гигиенические требования, уметь так распределить места, чтобы зрители хорошо видели происходящее и им было удобно, а в случае необходимости большое количество людей легко и быстро могло бы покинуть трибуны и т. д.

К счастью, Воронихин, не окончив учебного заведения, получил систематическое образование. Жильбер Ромм, один из самых образованных людей своего времени, знаток естественных наук, передавал свои знания большей частью не Павлу Строганову, который был еще ребенком (он родился в 1772 году), а Воронихину.

Положение подневольного человека, конечно, угнетало Воронихина, но надо было терпеть: иного выхода не находилось. И наконец А. С. Строганов понял, что крепостные оковы мешают дальнейшему совершенствованию таланта. Он решил дать вольную «нашему живописцу Андре». И вот 25 июня 1786 года в руках у художника появляется документ: «Александр Сергеевич Строганов, в роде своем не последний, отпустил я крепостного своего дворового человека Андрея Никифорова сына Воронихина, который достался мне по наследству…»

Воронихин получил свободу. Он — вольноотпущенник. Куда пойти? Что делать? Ему понятно, что без поддержки графа он не получит ни заказов, ни работы. И Воронихин не порывает с ним.

Историограф Строгановых Ф. А. Волегов написал в их родословной: «В 1786 г. июля 4 граф Павел Александрович по воле родительской отправился за границу путешествовать на 4 года. Для сопутствия и услуги ему даны были учитель француз Ром, камердинер швейцарец Клеман и служители Андрей Воронихин (разрядка наша. — Авт.) и Андрей Мясников». Будучи свободным, Воронихин по-прежнему занимал место слуги!

Путешественники едут в Швейцарию и Францию, проездом через всю Европу.

Воронихин, как и во время первых путешествий, занимается рисованием пейзажей, зданий, надгробий. Часть его заграничных рисунков сохранилась. Самый ранний датирован 1787 годом. Он изображает один из швейцарских замков.

В Женеве (где пробыли почти год) и Париже путешественники слушали лекции по химии, минералогии, математике, астрономии, ездили на заводы, посещали музеи, театры, народные гуляния. В 1788 году они проехали всю среднюю Францию — Риом, Лион и другие города. На родине Ромма, в Оверни, Воронихин написал несколько портретов его родных. Эти живописные работы-миниатюры и сейчас украшают музей Оверни.

Волна революции 1789 года подняла Жильбера Ромма на самый верх событий. В Париже ой организовал знаменитый клуб «Друзья народа», принимал самое деятельное участие в работе клуба якобинцев. Впоследствии Ромм был избран в Законодательное собрание Франции, а затем — в Конвент. Есть сведения о том, что он в качестве члена Горы подписал смертный приговор Людовику XVI. С именем Ромма связано введение во Франции революционного календаря. Погиб Шарль-Жильбер Ромм в 1795 году (покончил самоубийством в тюрьме), когда после падения Робеспьера был арестован и приговорен к смертной казни.

Был ли Воронихин причастен к политической жизни в бурные дни революции, мы не знаем: сведений об этом нет. Но известно, что в Якобинский клуб вместе с Роммом был принят и Павел Строганов, взявший себе псевдоним Очер (по названию одного из прикамских заводов, принадлежавших Строгановым). «Гражданин Очер» вместе с Роммом посещал заседания Национального собрания, как многие другие, носил фригийский колпак, призывал: «Долой тиранов!»

Екатерина II, узнав о том, что молодой граф, владелец многих тысяч крепостных, является активным участником революции, приказала А. С. Строганову немедленно вернуть сына домой. Вскоре в Париж приехал двоюродный брат Павла Строганова Н. Н. Новосильцев; и в декабре 1790 года молодой граф, а вместе с ним и «служитель Андрей Воронихин» покидают Францию.

Пребывание за рубежом обогатило духовный мир Воронихина. В Париже он имел возможность хорошо познакомиться с древней и современной архитектурой; более основательными стали знания по ботанике, физике, анатомии, естественной истории и математике. Свидетель грозных общественных событий, он в какой-то степени, конечно, обогатился идеями французских просветителей.

Воронихин в одном из писем называет Жильбера Ромма другом человечества. И француз-воспитатель платит будущему великому архитектору пламенной дружбой, человеческой теплотой. В ответе на письмо, посланное из России в 1792 году, Ромм писал: «Вы мне доставили очень большое удовольствие, мой дорогой Воронихин, давая мне свидетельства вашей памяти обо мне». И в конце письма такие слова: «Прощайте, мой дорогой Воронихин, продолжайте оставаться всегда самим собой… Прощайте, я обнимаю вас так же, как я вас люблю».

Мастер архитектуры

Каменная книга архитектуры бесконечна. Она хранит труд и мысли людские. Человек вкладывал в строения, возводимые им, все самое лучшее, что он знал, мог и умел. Полистаем эту книгу.

Давящие своей массивностью каменные горы-пирамиды и похожие на прибрежные террасы храмы, возведенные древними египтянами; пышные громады форумов Рима, слышавшие тяжелый шаг легионов; огромные готические соборы, скрывшие под своими сводами площади, равные городским; дворцы в стиле барокко, утомляющие глаз обилием украшений; редчайшая по своей гармоничности и соразмерности с человеком архитектура Древней Греции, названная классической, ставшая на многие годы примером для архитекторов…

Но наступило время — пышное барокко с обилием аллегорических фигур стало уходить в прошлое. Все это уже не волновало, казалось искусственным. Новый, девятнадцатый век требовал и новой архитектуры: зданий, выражавших простоту, сдержанность, величие.

Обновлялся град Петров, Новая Пальмира. Повсюду в русской столице строили храмы, правительственные здания, пристани, гавани. Сверкали под низким свинцовым небом взморья белые дворцы и башни, окруженные зеленью садов.

Русские зодчие, обогатившись опытом греческих и римских архитекторов, создавали свой русский классицизм… Используя те же колонны, портики, аркады, декор, изображающий победы русского оружия или «наукам и искусствам посвященный», те же благородные пропорции частей здания, а также лиричность и пластичность построек древних русских мастеров, они вырабатывали свой стиль.

Творения зодчих Петербурга отмечены своеобразием планировочных, объемных решений. Для многих из них характерна незначительная небрежность в линиях и деталях, очень похожая на небрежность гениального пушкинского стиха. Кажется, мастер только что ушел от здания, а колонны, карнизы, стены еще сохраняют тепло человеческих рук…

Писатель К. Г. Паустовский писал об архитектуре Ленинграда: «Снова открылись передо мной торжественные ансамбли его площадей и пропорциональных зданий. Я подолгу всматривался в них, стараясь разгадать архитектурную тайну. Она заключалась в том, что эти здания производили впечатление величия, на самом же деле они были не велики… Разгадка была простая. Величественность зданий зависела от их соразмерности, гармонических пропорций и от небольшого числа украшений».

В самом деле, как за какие-нибудь восемьдесят — сто лет Петербург превратился в один из красивейших городов мира? Мы этим во многом обязаны В. И. Баженову, А. Н. Воронихину, А. Д. Захарову, К. И. Росси, И. Е. Старову, В. П. Стасову и другим выдающимся архитекторам русского классицизма.

Возникнув во Франции, классицизм распространился по Европе и нашел свою вторую родину у нас.

Несомненно, этот стиль был отражением идей французской буржуазной революции в архитектуре. Мысли энциклопедистов Вольтера и Руссо о простоте и естественности, близости к природе находили последователей и среди художников, писателей, зодчих.

Но почему именно в России новый стиль нашел благоприятную почву для развития? В стране, где ни о какой революции, даже буржуазной, в то время не было и речи, где у власти стояли дворяне? И, что очень характерно, классицизм бурно развивался не только в архитектуре, но и в литературе, живописи, скульптуре.

Все это объясняется тем, что внутри феодально-крепостнического организма России конца XVIII и начала XIX века уже стали появляться элементы капитализма. Они-то и вызвали большие культурные и общественные сдвиги.

Крестьянская война под руководством Е. И. Пугачева, революция во Франции, деятельность русских просветителей Н. И. Новикова, Д. И. Фонвизина, Ф. В. Каржавина, появление работ первого революционера-демократа А. Н. Радищева заставили дворянство пойти на некоторое переустройство внутри страны. Ход истории дал «новое направление веку».

Сложная обстановка и расчистила дорогу для проникновения и развития вначале «просветительных идей», а затем и классицизма.

Новый стиль сохранил лучшее, что имела русская архитектура: связь с природой и градостроительными приемами, существовавшими раньше, простоту и ясность форм, хорошо уживающихся со старинными постройками, возможность создавать не только дворцы, но и обычные жилые дома, сельские усадьбы из привычных материалов — камня и дерева и, наконец, свободную, живописную компоновку здания.

Само здание решалось как объемно-пространственная, а не плоская композиция — постройку надо было смотреть со всех четырех сторон. Благодаря самостоятельности приемов русский классицизм стал выразительным и своеобразным стилем. По своему значению он перерос национальные границы.

Этот стиль позволил русским архитекторам и художникам отразить в своих творениях передовые взгляды того времени, идеи гражданственности и гуманизма, подъем национального самосознания. В лучших зданиях и ансамблях мастера русского классицизма сумели показать триумфы отечественного оружия, патриотические подвиги народа, мысли и чувства, волновавшие современников.

Объездив половину России и побывав за границей, Воронихин, уже в тридцатилетием возрасте, возвращается в Петербург.

Он вновь живет в доме А. С. Строганова. Дошедшие до нас три письма Воронихина говорят о его крайне зависимом положении и разрушают легенду о том, что старый граф относился к нему, как к родному. «Всепокорнейший слуга милостливого государя моего» — так подписывал Воронихин свои письма Строганову. И нельзя не согласиться с Г. Г. Гриммом, что «это в данном случае вовсе не только условная форма обращения».

Архитектору приходилось выполнять множество разнообразных поручений Строганова. Здесь и наблюдение за строительными работами, и закупка материалов, и продажа ненужных карет и лошадей, и подыскание помещения для лошадей Павла Строганова. Бывали поручения и совсем иного рода. Так, в одном из писем сыну Павлу старый граф сообщает, что для него было приготовлено «небольшое театральное представление, составленное… добрым и чудесным Андреем».

Вскоре после возвращения в Петербург, в 1793 году, судя по письму самого Воронихина, он впервые получает возможность попробовать свои силы в архитектуре.

Первой архитектурной работой была отделка после пожара Строгановского дворца в Петербурге, на набережной Мойки.

Уже эта работа говорит о незаурядном таланте Воронихина. Оставив нетронутыми фасады дворца, выстроенного знаменитым архитектором В. В. Растрелли, он интерьеры помещений создает вновь. Особенно интересным решением внутреннего пространства отличаются так называемый минеральный кабинет и картинная галерея. За акварель, изображающую галерею, Академия художеств присвоила Воронихину звание «назначенного живописца перспективы и миниатюры».

В 1796–1797 годах Воронихин возводит дачу А. С. Строганова на Черной речке и пишет вид-пейзаж этой дачи. Проделанная работа позволила ему получить звание академика перспективной живописи.

Деятельность Воронихина как зодчего приобретает более широкий размах. В марте 1800 года он был избран преподавателем архитектуры Академии художеств. Не без помощи А. С. Строганова он получает от Павла I заказ на постройку петергофских колоннад.

Заручившись подписью царя на чертеже, Строганов вносит его на утверждение совета Академии художеств, который и утверждает «высочайше конфирмованные рисунки академика Воронихина».

Зодчий блестяще справился с порученным ему делом. Стройные колоннады у «ковша» Самсона в Петергофе (Петродворце), так гармонично дополнившие ансамбль Большого каскада, и в наши дни вызывают восхищение. Выполнение этого проекта поставило Воронихина в один ряд с лучшими архитекторами.

В том же 1800 году Воронихин получает утверждение своего проекта Казанского собора. Вслед за утверждением последовал указ: «Для построения Казанской церкви по конфирмованному нами плану предлагаю составить особую комиссию, в которой присутствовать президенту Академии художеств действительному тайному советнику графу А. С. Строганову, генерал-от-инфантерии и генерал-прокурору Обольянинову, тайному советнику Кародыгину, вице-президенту Академии художеств действительному статскому советнику Чекалевскому, а производить строение архитектору Воронихину».

Ни утверждение чертежей, ни заказ на постройку Казанского собора, как теперь известно, не обошлись без участия А. С. Строганова. Увлекшись идеей сооружения монументального здания, он продолжал покровительствовать своему вольноотпущеннику. Благодаря председательству в комиссии по строительству собора граф многое мог сделать и делал для осуществления грандиозного проекта.

Начавшаяся стройка полностью захватила Воронихина, отнимая у него все время и энергию. Сооружение Казанского собора стало делом всей его жизни.

К этому времени происходит перемена в личной жизни архитектора. В 1801 году он женится. Его женой стала Мария Федоровна Лонд — англичанка, служившая гувернанткой в доме Строгановых. Молодожены покидают Строгановых и переезжают в собственную квартиру, которая находилась при строительстве Казанского собора.

Семейная жизнь Воронихина протекала счастливо. Но это, пожалуй, и все, что о ней можно сказать. Например, ничего неизвестно о взаимоотношениях в семье, о материальных затруднениях (а они, вероятно, были), о том, как воспитывались дети — шесть сыновей: Александр (1805–1835), Павел (1806–1836), Владимир (1808–1828), Константин (1810–1869). Двое сыновей умерли в детстве, остальные, за исключением Константина, тоже прожили очень немного. Дети Воронихина не оставили после себя потомства.

Очень мало конкретного известно нам о духовной жизни зодчего — его политических устремлениях, интересах, взглядах, пристрастиях. В мемуарах тех лет обо всем этом почти не говорится. Но современники отмечают, что по своему характеру Воронихин был человеком замкнутым, напряженно-сосредоточенным на своей работе, семье, что он никогда не искал многолюдного общества, ограничивая свои привязанности кругом близких ему людей.

Он был лишен корыстолюбия и честолюбия. Никто из современников не говорит о его желании выделиться или занять выгодное место.

Выходец из самой гущи народной, Воронихин хорошо понимал, как тяжела дорога талантливого человека, особенно крепостного. Известно, что он поддерживал материально молодых талантливых архитекторов. Среди них были крепостные И. Ф. Колодин, П. С. Садовников и другие.

Архитектор бережно относился и к своим родственникам. Став свободным и знаменитым человеком, он не порывал с ними связей. Так, Воронихин помог получить художественное образование своему племяннику Алексею, сыну брата Ильи, работавшему впоследствии модельмейстером на государственном фарфоровом заводе.

Отношение Воронихина к людям всегда было доброжелательным. Автор уже упоминавшейся «Некрологии» пишет, что «кротость нрава, трудолюбие и семейные добродетели доставили ему уважение и любовь почти всех». Другие отмечают его «кротость, ласковость, скромность, нежность, но одновременно и силу характера». О доброте, честности, порядочности архитектора говорил и Жильбер Ромм.

Современники Воронихина единодушны в том, что только трудолюбие и сила характера помогли ему стать широко образованным человеком.

Время, когда Воронихин приступил к созданию Казанского собора, можно считать началом нового этапа в деятельности зодчего. К мастеру пришла зрелость.

В последующие годы, одновременно со строительством собора, Воронихин выполняет другие большие работы. Все свои знания, умение, вкус отдает он созданию новых проектов и зданий.

Учение в Ильинском и Пыскоре, пребывание в Москве у В. И. Баженова и М. Ф. Казакова, поездки по России и за рубежом, лекции, прослушанные в Женеве и Париже, общение с Жильбером Роммом — все это, умноженное на талант, помогало совершенствовать мастерство.

Вероятно, нет нужды анализировать все творения великого архитектора, о его работах существует довольно обширная литература. Но нельзя, хотя бы очень коротко, не остановиться на некоторых сторонах архитектурного творчества Воронихина: приемах организации пространства, инженерном решении, применяемых материалах. В этом его самобытность и своеобразие как зодчего, сказавшего свое слово в развитии русской культуры.

Воронихин был занят возведением Казанского собора, тем не менее в начале 1806 года его назначают архитектором на строительстве Горного кадетского корпуса (Горного института). Постройка этого здания была закончена за очень короткий срок — всего за пять лет.

«Корпус горных инженеров» возводился не на пустом месте. Учебное заведение занимало к моменту реконструкции несколько разных по этажности и планировке зданий, неприспособленных к ведению учебного процесса. Корпуса располагались на участке, ограниченном набережной Невы и линией Васильевского острова. И здесь Воронихин показал себя тонким знатоком перспективы, крупным градостроителем.

Проектируя здание как главные ворота порта — морские пропилеи, архитектор «растягивает» фасад по горизонтали, срезая при этом угол участка. Получив большую плоскость, он украшает ее мощным двенадцатиколонным портиком, выполненным в дорическом стиле. Сам портик резко противопоставлен боковым частям фасада, которые прорезаны довольно однообразными рядами окон и совершенно лишены декоративного убранства. Использовав так любимый им прием контрастности, Воронихин добился усиления звучания входной колоннады, увенчанной треугольным фронтоном. Детали портика — крупные и «грубые» — лишены тонкой, изящной прорисовки, то есть все убранство здания приспособлено для восприятия с дальних просторов реки.

Здесь, как и в других проектах, зодчий прежде всего думает об ансамбле — логичном завершении торжественных набережных Невы таким архитектурным акцентом, который, указывая выход в море, одновременно говорил бы о величии и значении всего города.

Любопытно отметить одну интересную подробность: архитектором-смотрителем Горного кадетского корпуса многие годы был другой известный уральский самородок — академик архитектуры И. И. Свиязев.

Хорошо известны постройки Воронихина в пригородах Петербурга: Стрельне, Пулкове, Павловске, Петергофе.

Так, в Павловске по проектам зодчего были возведены знаменитый Розовый павильон (арсенал), Висконтьев мости и мост через речку Славянку, в Стерельне — садовая терраса, в Пулкове — придорожный фонтан. В Петергофе Воронихин перестроил Большой и возвел Львиный каскад.

Хотелось бы привлечь внимание читателя к одной малоизвестной работе зодчего — ферме в Павловском парке. К сожалению, невозможно сделать подробный анализ постройки: она не сохранилась, а дошедшие до нас чертежи не дают представления о всем комплексе ее зданий. Самое любопытное заключается в том, что все помещения этой фермы были выполнены из дерева. Имеющиеся разрезы и планы ледника и молочной позволяют сказать, что Воронихин обладал незаурядным «чувством древесины», хорошо представлял себе ее возможности как материала, знал технику исполнения подобных сооружений. Особенно характерен в этом отношении проект ледника, длинного здания, увенчанного шестиугольной башней. По нашему мнению, понимать дерево зодчий мог научиться только на Урале, где из этого материала возводились капитальные и большие по размерам строения.

Воронихин-архитектор неоднократно обращался к дереву. Взять хотя бы одну из самых поэтических его работ — Розовый павильон. Он был деревянным.

Деятельное участие Воронихин принимал в перестройке зданий Военно-медицинской академии. По его проекту был возведен так называемый дом Лаваля на Английской набережной. В этом доме бывали А. С. Пушкин, И. А. Крылов, Н. И. Гнедич, В. А. Жуковский. Здесь 16 мая 1828 года в присутствии А. С. Грибоедова и Адама Мицкевича А. С. Пушкин впервые читал запрещенного тогда цензурой «Бориса Годунова».

Конечно, как всякий крупный зодчий, Воронихин не может быть охарактеризован только своими работами. Необходимо сказать и о передаче им опыта, знаний своим последователям-ученикам.

Воронихин, как известно, преподавал в архитектурном классе Академии художеств. В то же время он имел достаточно много и частных учеников. Но выработать в русской архитектуре определенное направление, создать свою школу зодчему не удалось. Это, по-видимому, можно объяснить тем, что Воронихин всегда чрезвычайно напряженно работал над строящимися зданиями. Надо помнить и то, что жизнь его оборвалась в самом расцвете.

Многие его ученики, как и он сам, в прошлом были крепостными: И. Н. Мичурин, П. А. Шаров, П. С. Садовников, впоследствии академик архитектуры.

Большой известностью пользовались воронихинские воспитанники М. П. Коринфский, много строивший в городах Поволжья, и И. Ф. Колодин, один из помощников зодчего на стройке Казанского собора.

Известно, что Воронихин покровительствовал талантливому архитектору А. Л. Витбергу. К ученикам зодчего причисляют и К. А. Тона, строителя Большого Кремлевского дворца, друга и единомышленника И. И. Свиязева.

Работы А. Н. Воронихина — громадный шаг вперед в развитии русской архитектуры. Они знаменуют развитие идей, заложенных В. И. Баженовым и М. Ф. Казаковым. Восприняв принцип своих учителей, А. Н. Воронихин значительно развил прием, построенный на основе тектоники, то есть разделения несущих и несомых частей. Его здания — это поэтичный рассказ о преодолении человеком силы тяжести.

Несмотря на различное назначение возведенных им построек, они отличаются ясностью и логичностью образа, который изящно подчеркнут чистотой выполнения деталей.

В работах А. Н. Воронихина воедино слились умение выполнять сложные конструкции, использовать возможности материала и одновременно монументальность, большой гуманизм и своеобразность его мышления как зодчего.

Казанский собор

Человек в своей жизни должен уметь делать тысячу всяческих дел: пахать землю, воспитывать детей, сажать деревья, варить обед… Но одно из них он должен делать лучше, чем другие.

Для Воронихина таким делом была архитектура, умение строить. Здесь он был не просто лучшим, а гениальным мастером. Свидетельство тому — выстроенные им здания. Они дошли к нам сквозь длинную череду лет и не потеряли своего очарования.

Каждый писатель мечтает о своей Главной книге, каждый архитектор — о Главном здании.

Не всем удается сделать это. А. Н. Воронихину удалось. Вершина его творчества — Казанский собор.

Вдохновленный традициями древнерусской архитектуры, творениями своих учителей, зодчий думал не только о храме, когда сооружалось его Главное здание. Он думал, скорее, об общественном сооружении, в основе которого была бы заложена гуманистическая, демократическая мысль, понятная и близкая большинству народа. Не случайно впоследствии собор был превращен в памятник Отечественной войны 1812 года.

Казанский собор — любимое детище зодчего. Ему Воронихин посвятил последние четырнадцать лет своей жизни.

Конкурс на проект собора был объявлен в 1799 году. В нем, кроме Воронихина, приняли участие видные архитекторы того времени П. Гонзаго, Ч. Камерон, Тома де Томон, Д. Кваренги, Н. А. Львов. Но из всех проектов был «утверждения удостоен план архитектора Воронихина, где он подражал фасаду церкви св. Петра в Риме, но только в уменьшенном виде». Последнее — сходство с собором Петра в Риме — было одним из требований Павла I, которому чрезвычайно понравилась эта постройка во время путешествия по Европе.

Заранее связанный таким условием, а также довольно незначительным по размерам и неудобным по конфигурации участком и очень коротким сроком исполнения чертежей, Воронихин тем не менее великолепно решил поставленную задачу.

Вспомним, что собор был заложен раньше, чем Адмиралтейство А. Д. Захарова и Фондовая биржа Тома де Томона, не говоря уже о работах К. И. Росси, так блистательно завершивших перспективы улиц и площадей Петербурга.

Воронихин был первым, кто нашел новые приемы организации городского ансамбля.

Казанский собор имеет в плане форму креста, вытянутого с запада на восток. Здание повернуто боковым фасадом к главной улице города. Чтобы придать храму парадность, Воронихин скрыл его за полукружьем колоннады.

Здесь необходимо отметить одну особенность: складывавшиеся в то время площади Петербурга, как правило, были открыты в сторону Невы — главной водной магистрали города. Воронихин заметил, повторил и закрепил этот прием, открыв площадь перед собором в сторону главной сухопутной дороги — Невского проспекта.

Колоннада, окружающая свободное пространство, не замыкает его, а, наоборот, раскрывает, связывая с простором улицы, города. Благодаря этому собор становится центром какой-то части Невского проспекта и прилегающих площадей и улиц: пространство магистрали и площади, «переливаясь» сквозь колоннаду, переходит в небольшие, уютные уголки позади собора. Впоследствии такое решение неоднократно повторялось. Взять, к примеру, хотя бы площадь перед Александринским театром, выполненную К. И. Росси.

Крылья колоннад «закреплены» по концам большими порталами проездов; бесконечный ряд колонн сверху опоясан глухим и тяжелым аттиком; вход в собор, со стороны Невского, подчеркнут шестиколонным портиком с треугольным фронтоном.

Купол, облегченный зрительно круглыми проемами (люнетами), опирается на цилиндрический барабан, поверхность которого разбита пилястрами и окнами, что тоже уменьшает массивность объема. Барабан купола несколько вытянут и непропорционален. Человеку, идущему вдоль Невского проспекта, он всегда виден под каким-то углом. Чтобы при перспективном, зрительном уменьшении барабан купола казался пропорциональным по отношению к зданию, Воронихин, тонкий знаток перспективы, и придал ему увеличенно-негармоничные размеры.

Стоя под колоннадой собора, трудно отделаться от впечатления, что находишься в сосновом бору, где видно далеко-далеко между стволами деревьев, где сухо, мшисто и тепло. Так и кажется, что корабельная роща с берегов Камы переехала в центр Петербурга. Бурливая людская толпа, непрерывно текущая по Невскому проспекту, только усиливает это впечатление.

Здание одноэтажно, но, благодаря разбивке окон по высоте на удлиненную часть — внизу и короткую — вверху, кажется высоким. В то же время размеры его таковы, что не вызывают чувства протеста: собор не давит своей грандиозностью, он гармоничен и масштабен по отношению к человеку.

Чрезвычайно интересно решено здание и целиком — сразу вспоминаются древнерусские постройки, решенные как единый объем, как трехмерие.

Главный вход в собор — с западной стороны. Перед ним зодчий создал довольно внушительных размеров полукруглую площадь, отделенную от улицы решеткой. Своей выразительностью и красотой решетка соперничает со всемирно известной оградой Летнего сада. По наблюдениям архитектора Л. Капицы, это единственный случай в практике строительства, когда решетка выгораживает, а не огораживает пространство перед собой.

Решетка состоит из отдельных звеньев чугунного литья, вставленных между массивными дорическими колоннами с шарами наверху. В центре каждой из частей — украшения ромбовидной формы, а поверху — бегущий фриз, изображающий цветы. Все это покоится на массивном гранитном подножье. Ограда построена по принципу контраста прозрачной решетки и мощных гранитных колонн и цоколя.

Воронихин и во время строительства собора продолжал работать над проектом, непрерывно совершенствуя его. Так, на чертеже, помеченном 1810 годом, появляется колоннада и с южной стороны собора, симметричная построенной. К сожалению, она не была возведена.

По-новому решил зодчий здание и в инженерном отношении. Вот несколько цифр. Длина собора 72,5 метра, поперечный размер несколько меньше — 56,7 метра, высота с куполом 71,6 метра. Купол (диаметр его — 17,7 метра), как уже было сказано, опирается на цилиндрический барабан, который в свою очередь поддерживается подпружными арками и парусами, передающими вес на четыре опорных пилона (столба).

Внутреннее пространство собора разделяют на три части (нефа) 56 колонн из красного полированного гранита, каждая высотой 10,7 метра. На спаренные ряды колонн оперты полуциркульные своды.

Южный и северный входы имеют 20-колонные портики, а западный — 12-колонный. Общее же число колонн снаружи здания достигает 136.

Под будущее здание строители вырыли котлован глубиной 8,5 метра, объемом 32 500 кубических метров. Для укрепления болотистого грунта под фундамент было вбито 1800 деревянных свай длиной от 6 до 13 метров.

Все эти цифры говорят о том, что Казанский собор — громадное здание. Сооружение его потребовало больших и сложных работ.

Стены собора, выложенные из кирпича, были облицованы пудожским камнем (по названию деревни Пудость вблизи Гатчины, где были каменоломни). Этот камень привлек внимание зодчего тем, что он легко пилится и колется, а после пребывания на воздухе затвердевает и приобретает необходимую прочность. Чтобы предохранить камень от разрушения во влажном и холодном климате, поверхность его для закрытия неровностей и пор затиралась алебастром.

Для отделки интерьеров были широко использованы мрамор, рижский известняк, гранит, шокшинский камень, бронза, чугун.

Нельзя не отметить пристрастия зодчего к металлу и камню. Это пристрастие, вероятно, результат знакомства с уральскими постройками, особенно во время путешествия вместе с академиком П. С. Палласом.

Наружные колонны Казанского собора имеют базы из чугуна. Чугунные плиты квадратной формы подложены и под наружные колонны Владимиро-Богородской церкви в Новом Усолье (построена в 1757 году). Для уральских строителей использование металла при сооружении промышленных, церковных, жилых зданий — традиционный прием.

Чугунные балки, стропила фабричных зданий появились на Урале в XVIII веке. Металлические тяги между продольными стенами (они играли роль жесткостей) были поставлены в церкви Орла-городка еще в 1735 году.

Металл на Урале очень часто применяли и для плит пола (Ленвенская церковь, что напротив Усолья), оконных ставней (Соликамские соборы). Поразительные по красоте чугунные двери и сейчас украшают Пермский краеведческий музей (бывший архиерейский дом, возведенный в конце XVIII столетия). Купола церквей, шпили колоколен тоже выполнялись нередко из металла.

Воронихин пошел дальше: конструкцию купола собора он создает из ковкого железа. Не считая маленьких по своим размерам куполов церквей, это была первая в России подобная пространственная металлическая конструкция. Отметим и еще одно нововведение: для сборки купола была сделана модель, которая служила образцом.

Смелым решением было и перекрытие боковых проездов горизонтальной перемычкой длиной около восьми метров.

Новшество всегда вызывает возражения, а иногда и непонимание. Даже такой опытный архитектор, как И. Е. Старов, видимо испугавшись необычности конструкций, усомнился в устойчивости здания. Пользуясь правом контролера постройки, он 10 июня 1804 года подал в комиссию по строительству свой знаменитый рапорт, в котором обвинял Воронихина в незнании строительного искусства, и в частности указывал на слабость несущих пилонов купола и перемычек проездов.

Разразился грандиозный скандал. Комиссия, напуганная не менее, чем И. Е. Старов (начатый-то собор ломать придется!), немедленно потребовала объяснений у автора проекта. Воронихин в ответе защищался убедительно. На примере существующих знаменитых построек он доказал право на жизнь подобных конструкций.

Но И. Е. Старов остался неудовлетворенным и потребовал более тщательного расследования дела о «сумнительной прочности строения».

Строительная комиссия пошла ему навстречу и решила выполнить модель проезда в одну треть натуральной величины, а затем испытать ее. В августе 1805 года экспертная группа в составе инженер-генерала П. К. Сухтелена, товарища министра внутренних дел П. А. Строганова, товарища министра юстиции Н. Н. Новосильцева, математиков Н. О. Крафта и Ф. У.-Т. Фусса, а также профессора архитектуры строителя Адмиралтейства А. Д. Захарова одобрила решение, предложенное Воронихиным. Эксперты пришли к выводу, что «прочность укрепления (конструкций. — Авт.)… не может уже подлежать ни малейшему сомнению».

Прав оказался Воронихин, а не Старов. Казанскому собору уже более 150 лет, и за это время не наблюдалось каких-либо признаков неустойчивости здания, даже в годы Великой Отечественной войны, когда бомбежки и обстрелы города давали значительное увеличение динамических воздействий.

Когда говорят о Казанском соборе или работах по его возведению, то часто вспоминают эпитеты большой, громадный, значительный. И в самом деле, это самое крупное сооружение того времени. Сил и энергии одного человека, каким бы он деятельным ни был, конечно, мало, чтобы возвести такое здание.

В подчинении Воронихина на сооружении собора работала довольно большая группа помощников. Архитектор А. А. Михайлов отвечал за исполнение чертежей. Д. Филиппов и Гирше наблюдали за производством всех работ и качеством поставляемых материалов; первый из них, когда Воронихин отлучался, замещал его. Контроль за исполнением каменных работ был поручен мастерам М. Руджи и Д. Руска. М. Чижов ведал земляными работами, подмастера Железняков и Попков — отливом воды из котлована и плотничными делами; подмастер Кормалев занимался приемкой железных поковок.

Помощь в строительстве оказывал и один из любимых учеников Воронихина архитектор И. Ф. Колодин, тоже бывший строгановский крепостной.

В 1804 году президент Академии художеств издал специальное распоряжение о посылке на строительство собора для обучения воспитанников архитектурного класса. Еще раньше, в 1801 году, сюда был послан воспитанник академии А. Протопопов для «употребления при производимых строениях». Все это говорит о превращении строительства собора в своеобразную школу для будущих архитекторов.

Архитектура XVIII века — это преимущественно дворцы царской фамилии и сановников. В XIX веке началось возведение общественных зданий: Адмиралтейства, Фондовой биржи, театров, но главным образом соборов — Казанского, Измайловского, Исаакиевского. Решение новой задачи и породило новые приемы в архитектуре, о чем было сказано выше.

И в это время, в период наивысшего расцвета русского классицизма, архитектура приобретает себе союзников — скульптуру и живопись.

В отличие от времен барокко, когда изобразительные приемы играли решающую роль, в эти годы искусства представляют необычайно равновесное, гармоничное соединение. В этом синтезе ни одно из искусств не умаляется, все сохраняют самостоятельность.

Наиболее полно это, пожалуй, выражено в ансамбле Казанского собора, который недаром считается памятником славы русских художников.

Задолго до окончания строительства А. С. Строганов обратился в совет Академии художеств с письмом, в котором предложил распределить живописные и скульптурные работы для собора между достойными художниками. К этим работам были привлечены лучшие силы.

Так, иконы для собора писали В. Л. Боровиковский, В. К. Шебуев, О. А. Кипренский, С. А. Бессонов, Г. И. Угрюмое, А. Е. Егоров, А. И. Иванов. Исполнение икон в манере светской живописи было необычным и вызвало нападки на художников и автора собора. Критики говорили, что иконы, «хотя их писали и лучшие живописцы эпохи… не особенно удачны, рассматривать ли их как иконы или как картины». Эти люди вряд ли понимали, что сохранение стилевого единства требовало исполнения и живописных работ на религиозные темы в духе классицизма, а не в традиционных приемах.

Но живопись все-таки не играет значительной роли в оформлении интерьеров собора. Более интересны и важны скульптурные работы. Статуи и барельефы для собора выполняли и маститые мастера Ф. Г. Гордеев, И. П. Мартос, И. П. Прокофьев, Ф. Ф. Щедрин, Ж.-Д. Рашет, и молодые ваятели, для которых этот заказ был дебютом, — С. С. Пименов, В. И. Демут-Малиновский, Н. 3. Кащенков и другие.

Совместная работа скульпторов и архитекторов, начатая Воронихиным, впоследствии стала обычной. Позднейшие постройки русского классицизма не мыслились без подобного содружества.

Казанский собор, как уже говорилось, позднее был превращен в памятник Отечественной войны 1812 года. Здесь стали размещать знамена, штандарты, захваченные у неприятеля, ключи от сдавшихся крепостей и городов. Кронштейны и золоченые доски для этих «экспонатов» сделаны по рисункам Воронихина.

В 1813 году в соборе был погребен прах фельдмаршала М. И. Кутузова. Позднее, в 1837 году, перед проездами колоннад были установлены монументы М. И. Кутузову и М. Б. Барклаю де Толли. Скульптуры, выполненные Б. И. Орловским, отлиты в бронзе мастером В. П. Екимовым. Пьедесталы спроектированы архитектором В. П. Стасовым, а вырублены каменных дел мастером С. Сухановым.

Ни один исследователь или литератор, пишущий о Петербурге и русской архитектуре, не обходит вниманием Казанский собор. Ему посвящено много статей, исследований, воспоминаний. Но, конечно, не все эти свидетельства равноценны в научном отношении, объективны.

Один из современников Воронихина, крупный чиновник Ф. Ф. Вигель, так, например, писал в своих «Записках» о зодчем и его гениальном творении: «Этот копиист в архитектуре, который ничего не мог сделать, как самым скверным почерком переписать нам Микель-Анджело. Непонятно, как, имея в своем распоряжении Гваренги и Камерона, можно было что-нибудь великое поручить Воронихину?»

Обвинение, дышащее злобой, очень серьезное, но прав ли Вигель, хотя бы в небольшой степени?

Римский собор святого Петра, созданный Микеланджело, имеет и купол и колоннаду (построенную архитектором Бернини). Кстати, она не одинаковой высоты со зданием, как в Казанском соборе, а ниже. Все перечисленные элементы есть и в работе Воронихина. Формально сходство есть, но тогда почему только с римским собором, а не с другими постройками, имеющими подобные формы?

Присмотримся внимательнее к композиции. Собор святого Петра замыкает собой улицу, завершает ее перспективу. Колоннада выхватывает, как щипцами, овальное пространство площади и отрывает его от города, играя роль кулис при пышных театральных католических процессиях. Площадь — продолжение собора, место богослужения под открытым небом, где скапливаются десятки тысяч людей.

Человек, попавший в этот громадный храм без крыши, чувствует никчемность и слабость своего существования. Здание и ряды колонн вызывают почти физическую потребность уйти, спрятаться, вырваться из каменных объятий.

Купол, размеры которого выбраны без учета перспективного сокращения, напоминает голову богатыря, втянутую в плечи. Пышность, помпезность барокко вызывает скорее живописный эффект — богатую игру света и тени, чем четкое выявление облика. Основа выразительности здания в многословии и разнообразии приемов, а не в строгости и простоте.

Собор очень немасштабен по отношению к человеку, то есть здание кажется одноэтажным, несмотря на свои громадные размеры.

Казанский собор, в противовес описанному, имеет открытый характер, четкость и ясность образа, гармоничность членений.

Разницу в толковании пространства и формы у Микеланджело и Воронихина знали и чувствовали уже многие современники.

Вигель, конечно, неправ, да, видимо, и понимал он архитектуру поверхностно. Надо сказать и о крайней необъективности «Записок», на что неоднократно указывали советские исследователи.

Познакомимся с тем, что писали другие современники зодчего. Известный литератор П. П. Свиньин, автор описания «Достопримечательности Санкт-Петербурга», изданного в 1816 году, так рассказывает о Казанском соборе: «Прежде чем приступить к рассмотрению сего изячного произведения искусств, порадуемся, что оно вышло из рук российских художников без всякого содействия иностранцев — равно, как и все материалы, на сооружение сего храма употребленные, заимствованы из недр нашего отечества… Воспоминание о сем перейдет в потомство и послужит, конечно, уликою завистникам, утверждающим, что русские лишены творческого гения, что им в удел осталось подражание».

А вот слова другого автора, скрывшегося под псевдонимом «В», из статьи, помещенной в 1826 году в альманахе «Северные цветы»: «Воронихин известен сооружением Казанской церкви, Горного института, колоннады в Петергофском саду и др.

Он был в большой славе. Теперь его критикуют, особенно за Казанскую церковь. Однако храм сей, хотя и имеет некоторые несовершенства, может стать наряду с весьма хорошими церквями в Европе. Местное положение, не позволившее поместить колоннаду от главного входа, причиною тому, что она примкнута к боковой фасаде церкви». И далее: «Впрочем, рассматривая сию церковь беспристрастно, найдешь в ней много достоинств, детали (подробности) вообще прекрасны. У Воронихина нельзя отнять его дарования, он был весьма искусный художник и особенно отличался внутренним украшением домов».

Скажем и мы: несмотря на официальный заказ, Воронихин создал не подражание собору святого Петра, а нечто глубоко самостоятельное и непохожее на существовавшие ранее постройки.

Казанский собор дорог нам не только как один из памятников русской культуры, как здание, при сооружении которого выявились умение и талант нашего народа, не только как памятник воинской доблести в Отечественной войне 1812 года, но и как место значительных революционных событий.

В 1876 году на площади перед этим зданием была проведена первая в России политическая демонстрация. Впоследствии площадь неоднократно становилась местом митингов и выступлений, организованных революционно настроенными рабочими, студентами, интеллигенцией.

В наши дни в Казанском соборе размещен Музей истории религии и атеизма Академии наук СССР.

В 1951–1956 годах был проведен капитальный ремонт внутренних помещений собора, кровли, венчающей части. В 1963 году начата реставрация фасадов: поверхность камня очищается от позднейших наслоений, восстанавливаются утраченные части, для лучшей сохранности облицовка «консервируется» специальным составом.

Проект и строительство Казанского собора — это поворот в творчестве А. Н. Воронихина. От небольших работ, которым была свойственна «интимность, утонченность и известная камерность», архитектор перешел к созданию ансамбля, созданию монументального стиля.

Последние годы

Все, все отдает Воронихин архитектуре — своему любимому делу. Он много проектирует, не меньше строит.

Создавая архитектурные ансамбли, зодчий не гнушается выполнять проекты светильников и дарохранительниц, мебели и драпировки, изделий из камня, металла, хрусталя. Немногие архитекторы того времени могли похвастаться такой многогранностью.

Работоспособность Воронихина просто поразительна. За последние четырнадцать лет жизни, посвященные в основном архитектуре, им было выполнено около четырехсот чертежей и рисунков!

Почти одновременно возводились Казанский собор и Горный институт, велись работы по переустройству Павловского дворца и парка, создавались многие другие сооружения, и сейчас украшающие Ленинград и его пригороды.

Параллельно с практической работой Воронихин продолжал преподавать в Академии художеств.

Еще в 1802 году совет Академии постановил: «Академиков Воронихина и Михайлова, отправляющих должность при архитектурном классе адъюнктов профессорских и получающих то же жалование, именовать адъюнкт-профессорами». А через несколько дней зодчему было присвоено звание «архитектурии профессора». После смерти А. Д. Захарова в 1811 году Воронихина назначают руководителем архитектурного класса Академии художеств.

Работая в Академии художеств, кроме преподавательских обязанностей, Воронихин исполнял и много других поручений: например, давал экспертные заключения о проектах и живописных работах, занимался осмотром аварийных зданий, писал предложения.

И в это время, полное всевозможных обязанностей и забот, творческие замыслы не оставляют зодчего.

В 1810 году Воронихин закончил чертежи Исаакиевского собора (к сожалению, этот проект не был осуществлен). Он работает над двумя проектами памятников в честь победы русского народа в Отечественной войне 1812 года.

Первый из них, так называемый храм Христа-спасителя, — это смелый замысел зодчего, использующего мотивы древнерусской архитектуры. Здесь он продолжил попытку своего учителя В. И. Баженова, так нелепо прерванную Екатериной II, приказавшей сломать ансамбль царицынских дворцов. Творческая переработка на фоне широкого распространения классицизма форм отечественной архитектуры была новаторством. Вторая работа — обелиск из пушек, отбитых у Наполеона. Жаль, что оба эти проекта остались незавершенными.

В годы расцвета деятельности Воронихина был написан его единственный портрет, изображающий зодчего на фоне купола Казанского собора. Племянник зодчего Алексей Воронихин создал скульптурные изображения архитектора и его жены — терракотовые бюсты, находящиеся сейчас в Академии художеств.

Хотелось бы остановиться еще на одной стороне деятельности зодчего. В некоторых уральских краеведческих изданиях имеются глухие упоминания об эскизах и планах, которые Воронихин присылал для строительства разных зданий на своей родине.

Подобно всем вольноотпущенникам Строгановых Воронихин, даже будучи известным зодчим, находился в прямой и постоянной зависимости от своих бывших хозяев, в частности во время получения заказов. Как и другие, он обязан был платить им своеобразную дань. Поэтому вполне можно допустить, что зодчий выполнял работы и для уральских строгановских вотчин.

Мы в настоящее время не располагаем сколько-нибудь убедительными чертежами, письмами или другими документами, которые подтвердили бы авторство зодчего на некоторые здания в прикамских селах Усолье и Ильинском. Трудно ожидать и находок, так как часть строгановских архивов, хранившихся в этих селах, была утрачена.

Но есть другой путь — путь сравнения построек, созданных зодчим, с приписываемыми ему. Сопоставляя наиболее характерные приемы и их совокупности, можно с большой долей достоверности предположить, что по проектам Воронихина в Прикамье возведены такие здания, как дом управляющего имениями в Ильинском, Ново-Никольская церковь и дом Голицыных в Усолье.

Познакомимся с первой из этих построек. В 1781 году управление уральскими вотчинами Строгановых было перемещено из Усолья в Ильинское. В конце XVIII и начале XIX века здесь возводится целая группа значительных по размерам построек: контора имения, так называемый вдовий дом, колокольня храма (не сохранилась), а также и дом управляющего, являвшийся одной из главных построек села.

Дом управляющего внешне поражает своей заурядностью: аморфность фасадов, плохо выбранные пропорции окон и отдельных частей дома, нечетко прорисованные детали. Все это — результат неоднократных перестроек здания в XIX веке (первая из них была проведена в 1824–1826 годах). Интерьеры, хотя и частично переделанные, сохранились значительно лучше.

Второй этаж здания разделен на три неравные помещения: центральное (продолговатое) и два угловых (квадратные). Подобное деление внутреннего пространства встречается в одной из ранних работ Воронихина — картинной галерее Строгановского дворца на Мойке.

Обратимся теперь к конструктивному решению, особенно перекрытиям. Здесь тоже полнейшая аналогия с галереей: центральная часть имеет коробовый свод пологой дуги, а угловое помещение перекрыто плоским куполом (второе угловое помещение переделано под сцену Дома культуры, занимающего теперь здание, и отделка интерьера там не сохранилась). Купол ложный, деревянный.

Поле стен центрального помещения разбито пилястрами ионического ордера, поддерживающими антаблемент с богато декорированным карнизом.

Полуциркульным наружным окнам соответствуют декоративные арки с тонкопрофилированным архивольтом. Арки опираются на изящную тягу, идущую по периметру зала.

Обращает на себя внимание почти полное сходство описанного интерьера еще с одной работой Воронихина — гостиной дома в селе Городня, близ Калуги. Отметим и совпадение деталей: расположение дверей, печи, полукруглых фронтонов над проемами и т. д. Отличие только в более пышном декоративном убранстве дома в Городне.

Другие помещения дома сильно перестроены. Пожалуй, только интерьер вестибюля, хотя и переделанный, сохранил часть первоначального вида (перекрытие его — цилиндрический кессонированный свод — конструктивный прием, также часто использовавшийся Воронихиным). Заметим, что постройка дома управляющего в Ильинском, дома в Городне и отделка внутренних помещений Строгановского дворца на Мойке по времени примерно совпадают.

Ново-Никольская церковь в Усолье — вторая постройка, которая может быть приписана Воронихину. Что позволяет утверждать авторство зодчего? На наш взгляд, следующие факты: церковь сооружалась в 1813–1820 годах, то есть была заложена при жизни зодчего; здание возводилось как памятник в честь Отечественной войны (об этом говорит надпись на бронзовой доске, укрепленной в алтаре).

Вспомним, что в последние годы жизни Воронихин много сил отдал делу увековечения народного подвига в войне против Наполеона: создание проекта храма Христа, проекта монумента из пушек, отбитых у французской армии, устройство золоченых досок для Казанского собора. Над проектом храма Христа зодчий работал как раз в 1813 году. И вот что особенно показательно: в эти же годы Воронихин создал проект другого храма, общая композиция плана и фасада которого (исключая только пятиглавие) чрезвычайно напоминает Ново-Никольскую церковь.

Церковь имеет ярко выраженный крестообразный план. С западной стороны к зданию примыкает двухъярусная колокольня, завершенная небольшим куполом со шпилем, отдаленно напоминающим адмиралтейский. Внизу колокольни — вход. Он подчеркнут четырехколонным портиком дорического ордера. Подобные же портики поставлены с двух сторон основного, почти кубического объема, с третьей, восточной, стороны — пилястры. Портики, включая и входной, увенчаны треугольными фронтонами. На тимпанах их помещены так называемые сияния. Здание имеет однокупольное завершение — невысокий цилиндрический барабан, прорезанный полуциркульными световыми проемами, купол — низкого подъема.

Обратимся к интерьерам. К сожалению, здание в современном состоянии мало чем может помочь нам: нерадивое отношение к постройке привело к разрушению не только колокольни и фасадов, но и исчезновению внутренней отделки. Однако сохранившаяся фотокопия чертежа продольного разреза церкви позволяет судить о решении интерьеров здания (негатив с чертежа сделан в двадцатые годы нашего столетия, хранится в фототеке Пермской художественной галереи). Предпринятые поиски самого чертежа не дали положительных результатов.

Помещение церкви в плане, внутри, имеет восьмигранное очертание. Такой прием вполне оправдан: восьмигранник — геометрическая фигура, ближе всего подходящая к кругу. Сверху на стены оперт цилиндрический барабан купола.

Переход от стен к барабану купола скрыт за большим выносом верхнего антаблемента. Ниже, по стенам, расположены декоративные полуциркульные фронтоны, опертые на второй антаблемент, покоящийся на пилястрах ионического ордера. На полях стен, очерченных декоративными арками, были размещены барельефы.

Внутренняя поверхность цилиндрического барабана купола разбита на отдельные поля световыми окнами. Между ними размещены квадратные барельефы, обрамленные ионическими пилястрами. Плоский купол кессонирован. Алтарь перекрыт цилиндрическим, тоже кессонированным, сводом.

Описанная композиция интерьера церкви — это почти повторение разработки внутреннего пространства, сделанной Воронихиным еще при перестройке минерального кабинета Строгановского дворца в Петербурге.

Об участии Воронихина в разработке проекта Ново-Никольской церкви могут говорить и некоторые особенности творческих приемов, разработке которых зодчий отдал последние годы жизни. Так, работа над проектами Исаакиевского собора и храма Христа привела Воронихина к плану здания в виде креста и однокупольному завершению. В решении фасадов да и объема здания можно уловить сходство с Розовым павильоном.

Несколько слов о выполнении здания в натуре. Несомненно, что детали отделки здания не имеют четкости и изящества, так присущих постройкам Воронихина. Но надо учесть, что здание строилось без участия зодчего, местными мастерами.

Дом Голицына в Усолье — наиболее спорная из работ, приписываемых Воронихину (возведен в 1818 году). Дом много раз переделывался, и теперь чрезвычайно сложно установить первоначальную планировку здания. О принадлежности постройки зодчему можно судить только по решению фасадов.

Вероятно, наиболее правильным путем будет сравнение дома Голицына с постройкой, выполненной Воронихиным в Городне для тех же Голицыных, близких родственников Строгановых.

Наиболее общим приемом в этих зданиях следует считать хорошо выраженное трехчастное деление фасада, в том и другом случае средняя часть уже крайних, увенчана треугольным фронтоном (в усольском доме фронтон утрачен).

Композиция фасада построена на контрасте тяжелого нижнего этажа с облегченным вторым. Первый этаж трактуется зодчим как подножье, очень устойчивое и тяжелое. Тяжесть нижнего этажа подчеркнута однообразной рустовкой стен, прорезанных небольшими окнами. Верхний этаж завершен хорошо прорисованным карнизом со значительным выносом.

Размышляя о предполагаемых постройках Воронихина на Урале, нельзя не задать себе такого вопроса: почему до сих пор об этих постройках ничего не было известно?

На наш взгляд, такое положение может быть объяснено малой изученностью архитектуры Прикамья.

И второй вопрос: не были ли авторами проектов этих построек ученики Воронихина? Тем более, что пропорциональность фасадов и объемов Ново-Никольской церкви не свойственна приемам Воронихина. Сейчас мы не имеем убедительных аргументов, подтверждающих исполнение учениками архитектора заказов для Урала или других мест. Кроме того, уже говорилось, что зодчий не создал школы, подобной «архитектурным командам» Д. В. Ухтомского, В. И. Баженова или М. Ф. Казакова. Сомнительно, чтобы Строгановы, имея широкую возможность распоряжаться делами академика, удовольствовались бы услугами его учеников. Едва ли и Воронихин считал возможным поручать выполнение проектов будущих зданий на своей родине ученикам. Скорее всего, он делал их сам.

Как объяснить несходство пропорций? Надо иметь в виду, что здания Усолья возводились без участия Воронихина. При исполнении проектов в натуре могли быть допущены переделки. Уральским мастерам всегда было свойственно желание все «переиначить» по-своему.

Деятельность Андрея Никифоровича Воронихина в последние годы его жизни была такой же напряженной, как раньше. Творческие планы не покидали его. Но новым замыслам не суждено было свершиться. Жизнь зодчего оборвалась внезапно. Он умер 5 марта (21 февраля) 1814 года.

Совет Академии художеств записал в протоколе заседания: «Старшего профессора архитектуры, надворного советника г. Воронихина, сего февраля 21 числа волею божию от апоплексического удара скончавшегося, из списков Академии исключить».

Пермское студенческое землячество в день похорон А. Н. Воронихина 25 февраля возложило на его могилу венок с надписью: «Студенты-пермяки сыну величавых Камы и Урала».

В Александро-Невской лавре на его могиле поставили обелиск в виде дорической колонны, рассеченной рустом, на котором помещен барельеф Казанского собора.

Так закончилась жизнь одного из величайших деятелей русской культуры — архитектора Андрея Никифоровича Воронихина, человека, которому благодаря уму, таланту, настойчивости и колоссальной работоспособности удалось подняться до вершин зодчества.

В памяти потомков

Личность, жизнь и творчество Андрея Никифоровича Воронихина не раз привлекали внимание ученых, писателей, краеведов, журналистов. Полный список печатных работ о зодчем насчитывает около трехсот названий.

Бережно относятся к памяти выдающегося архитектора и в Прикамье, на его родине.

В Ильинском, где учился будущий зодчий, имя А. Н. Воронихина носит одна из улиц поселка. Здесь, рядом с райисполкомом, сохранилось, правда частично перестроенное, одноэтажное каменное здание бывшей иконописной мастерской.

Значительное место А. Н. Воронихину отвел в своих экспозициях Березниковский краеведческий музей. В нем экспонируются фотографии знаменитых построек архитектора, его живописных работ, а также зданий, авторство которых приписывается зодчему. Есть и бюст А. Н. Воронихина (копия).

Прикамские музеи хранят малоизвестные работы А. Н. Воронихина-художника. Так, Кудымкарский музей обладает портретами-миниатюрами членов семьи Строгановых. Черные силуэты резко выделяются на латунном фоне небольших овальных пластинок. Подписаны портреты монограммой «А. V». Всего их было семь. В настоящее время три из них утрачены.

В Пермской художественной галерее хранится живописное полотно зодчего, изображающее внутренний вид костела. Картина имеет однообразный коричнево-красноватый колорит. Все грани архитектурных форм прописаны четкой черной линией. В левом нижнем углу на карнизе пьедестала хорошо читаемая подпись «Андрей Воронихин». И миниатюры и картина относятся, вероятно, к концу XVIII века.

Образ Андрея Никифоровича Воронихина занимает в памяти потомков достойное место. К сожалению, освещение его жизни и деятельности не всегда было правильным.

Некоторые неясности в тексте документов о рождении зодчего, почти полное отсутствие сведений о его частной жизни породили легенды о происхождении А. Н. Воронихина и некоторых сторонах его жизни и деятельности.

Не отнимая права ученого на догадку, а писателя — на домысливание, которое всегда правомерно (и особенно в историческом повествовании), видимо, следует признать, что при описании жизни и деятельности выдающегося человека надо сохранять в неприкосновенности основные события и факты, имеющие документальное подтверждение. На наш взгляд, в каждой биографии существуют «устойчивые точки», изменять положение которых нельзя даже при домысливании. Игнорирование подобного требования может привести к полному отрицанию очевидных событий истории или их искажению.

Неблаговидную роль в утверждении неправильного взгляда на происхождение А. Н. Воронихина сыграл смотритель Казанского собора архитектор А. П. Аплаксин.

В журнале «Зодчий» в 1914 году появилась его статья, утверждавшая, что строгановские архивы, портретное сходство зодчего с А. С. Строгановым, неточность записей в метрической книге Спасо-Преображенского собора в Новом Усолье якобы позволяют сделать вывод о том, что А. Н. Воронихин был незаконным сыном графа. Автор статьи пытался доказать, что от крепостного не мог родиться великий художник. По мнению Аплаксина, только родство с аристократами, наличие «голубой крови» дало А. Н. Воронихину возможность быть выдающимся человеком.

Более реакционной теорийки, кажется, нельзя и придумать.

Но, к сожалению, статья Аплаксина не одинока. Его мысль была повторена в работах А. Яцевича «Крепостные в Петербурге», С. Бессонова «Крепостные архитекторы», В. Панова «Архитектор Воронихин».

Удивительно то, что ни сам Аплаксин, ни его сторонники не приводят ни одного документа или печатного источника, подтверждающего их правоту. Все заключения основываются на более или менее остроумных предположениях и критике имеющихся несоответствий в биографических материалах.

Историки и мемуаристы XIX века, как неодобрительно относившиеся к зодчему, так и хвалившие его, единодушны в том, что он был крепостным.

Правда, еще при жизни А. С. Строганова в петербургских гостиных поговаривали о том, что А. Н. Воронихин — побочный сын старого графа. Подобное «свидетельство» заключено и в письме французского эмигранта-реакционера Жозефа де Местра. Подхватив сплетню петербургских великосветских салонов, он писал, что А. Н. Воронихин «состоял при особе графа Строганова и открыто считался его сыном». Но нельзя же всерьез принимать салонную болтовню. Надо иметь в виду и то, что Жозеф де Местр ненавидел страну, которая приютила его. Не кто иной, как он написал на проекте открытия лицея в Царском Селе, что «просвещение вредно русским».

Одной из работ, внесших на какое-то время путаницу в изучение наследия архитектора, была книга А. Крутецкого и Е. Лундберг «Зодчий Андрей Никифорович Воронихин». В этой книге на основании записанных «устных легенд» утверждалось, что будущий архитектор был сыном барона А. Н. Строганова и крепостной девушки из деревни Огурдино, что близ Усолья.

Записанные «легенды» книга дает в отрывках. Адреса и имена людей, рассказавших «легенды», в ней точно не указаны. Поиски материалов, послуживших А. Крутецкому и Е. Лундберг основой для книги, а также и людей, рассказавших «легенды» в деревне Огурдино, не дали желаемых результатов. Их не оказалось. Все это говорит о том, что выводы, сделанные авторами книги, крайне сомнительны. Они совершенно не согласуются с документальными материалами.

Многолетние и тщательные исследования Г. Г. Гримма, опубликовавшего большое количество работ о А. Н. Воронихине, и особенно его обширная монография, изданная в 1963 году, неопровержимо доказывают, что зодчий был сыном крепостного.

Казалось бы, что вопрос решен и не следует возвращаться на скользкий путь недомолвок и неясностей. К сожалению, этого не случилось.

Вызывает, например, удивление возрождение несостоятельной «легенды» о зодчем писателем К. И. Коничевым в его «Повести о Воронихине», изданной в 1964 году. Кстати, в книге довольно много вольностей в изображении Урала: искажений названий, обычаев, местоположения селений, не говоря уже о совершенно невероятных сведениях по истории архитектуры, в частности прикамской.

Создание художественных произведений, посвященных жизни и деятельности того или иного выдающегося человека, дело очень нужное. Но не следует забывать: оно требует не только художественного мастерства, таланта, но и бережного отношения к фактам биографии, исторической правдивости.

Наш рассказ о жизни и замечательных делах Андрея Никифоровича Воронихина подходит к концу. Закрывая книгу, еще раз взгляните на портрет зодчего, на это спокойное лицо простого русского человека, облагороженное творческим трудом.

В сердцах и умах людей всегда будет жить образ необыкновенно талантливого человека, создателя оригинальной архитектуры, патриота.

Быть творцом поистине неповторимых произведений архитектуры — это много. Чтобы достигнуть такого совершенства, нужно обладать чувством великой любви к родной природе, народу, иметь высоко развитый и целостный художественный вкус. Для этого надо быть проводником передовых идеалов своего времени.

Как большой мастер, зодчий находился все время в исканиях, в непрерывном движении вперед, в непосредственной связи с молодой сменой. Он был современен как архитектор-мыслитель, инженер, поэт камня.

«Кто был хорошим современником своей эпохи, — говорил А. В. Луначарский, — тот имеет наибольшие шансы оказаться современником многих эпох будущего».

Работы Андрея Никифоровича Воронихина не стареют. Они и теперь служат примером великого мастерства.

Приложения

Постройки, возведенные по проектам А. Н. Воронихина

Капитальная перестройка дворовых корпусов и отделка парадных залов дворца Строгановых в Петербурге. 1793 г.

Строгановская дача на Черной речке (Петербург). 1796–1797 гг.

Парк при даче Строгановых (декоративные строения). 1796–1797 гг.

Дом Голицыных в Городне (Калужская губерния). 1798 г.

Казанский собор. 1800–1811 гг.

Устройство больших ворот и ограды около Михайловского (Инженерного) замка. 1800 г.

Галереи у «ковша» Самсона в Петергофе. 1800–1803 гг.

Реконструкция Большого каскада в Петергофе (еще раз перестроен в 1860 г.). 1800–1803 гг.

Львиный каскад в Петергофе (разобран в 1853 г.). 1800–1803 гг.

Участие в установке памятника А. В. Суворову в Петербурге. 1801 г.

Работы по отделке помещений дворца в Стрельне (под Петербургом). 1802 г.

Реконструкция парковой террасы в Стрельне. 1802 г.

Отделка парадных комнат дворца в Павловске (под Петербургом). 1803 г.

Висконтьев мост в Павловском парке. 1803 г.

Мост через речку Славянку в Павловском парке. 1803 г.

Горный институт. 1806–1811 гг.

Клиники Военно-медицинской академии. 1806 г.

Розовый павильон в Павловске. 1807 г.

Молочная ферма и ледник в Павловске. 1807 г.

Мемориальная колонна в центре круглого двора Академии художеств. 1807 г.

Отделка Константиновского дворца в Павловске. 1807 г.

Здание министерства уделов. 1807 г.

Фонтан у Пулкова. 1807 г.

Надгробный памятник в Мартышкине (под Петербургом). 1807 г.(?)

Библиотека-кабинет Павловского дворца («Фонарик»). 1808 г.

Дом Лаваля в Петербурге. 1809 г. (?)

Отделка церкви в доме министерства двора в Петербурге. 1813 г.

Живописные работы А. Н. Воронихина

Вид замка Глене в Швейцарии. Тушь, акварель. 1787 г. Государственный Русский музей (ГРМ).

Портреты-миниатюры родных Ж. Ромма. Масло. 1787 г. Музей в Оверни (Франция).

Вид картинной галереи в Строгановском дворце. Перо, акварель, гуашь. 1793 г. Государственный Эрмитаж.

Вид углового зала в Строгановском дворце. Тушь, акварель, 1793 г. (?). ГРМ.

Внутренний вид собора Софии в Константинополе. Акварель, гуашь.1794 г. ГРМ.

Строгановский сад на Черной речке. Эскиз установки античного саркофага. Тушь. 1796–1797 гг. ГРМ.

Строгановский сад. Эскиз установки на пруде фигуры Нептуна на колеснице. Тушь. 1796–1797 гг. ГРМ.

Строгановский сад. Эскиз павильона-хижины на холме. Тушь. 1796–1797 гг. ГРМ.

Строгановский сад. Эскиз моста через проток и обелиска. Тушь. 1796–1797 гг. ГРМ.

Строгановский сад. Эскиз моста из больших камней. Тушь, акварель. 1796–1797 гг. ГРМ.

Строгановский сад. Эскиз мостика. Тушь, акварель. 1796–1797 гг. ГРМ.

Строгановский сад. Эскиз переходного через дорогу мостика с беседкой. Тушь, акварель. 1796–1797 гг. ГРМ.

Строгановский сад. Эскиз мостика через речку. Тушь, акварель. 1796–1797 гг. ГРМ.

Строгановский сад. Эскиз беседки над дорожкой. Тушь. 1796–1797 гг. ГРМ.

Вид строгановской дачи. Масло. 1797 г. ГРМ.

Портреты-миниатюры членов семьи Строгановых (семь силуэтных рисунков). Тушь. Латунь. 90-е годы (?). Кудымкарский окружной краеведческий музей.

Внутренний вид костела. Масло. 90-е годы (?). Пермская художественная галерея.

Прием турецкого посольства в большом зале Зимнего дворца. Акварель. 90-е годы (?). ГРМ.

Как известно, А. Н. Воронихин делал зарисовки пейзажей, памятников архитектуры, надгробий и т. д. во время путешествий по России и Европе. К сожалению, эти работы до сих пор не обнаружены.

В настоящее время выявлено и хранится в различных музеях, архивах и библиотеках 462 листа чертежей, выполненных зодчим. Чертежи сделаны тушью с отмывкой акварелью и представляют немалый художественный интерес.

Словарик архитектурных терминов

Ансамбль — группа зданий и сооружений, расположение и облик которых связаны единым замыслом.

Антаблемент — горизонтальный элемент, лежащий на колоннах. Включает три части: карниз, фриз, архитрав.

Арка — отверстие в стене, имеющее полуциркульное, стрельчатое или подковообразное очертание.

Аркада — ряд арок на отдельных опорах, которые создают галерею или портик.

Архивольт — наличник, сделанный по дуге арки.

Атлант — опора в виде мужской фигуры, заменяющая колонну.

Аттик — продолжение стены под карнизом или крышей здания.

База — нижняя часть колонны.

Барабан — цилиндр или многогранник, служащий опорой купола.

Декор — лепные украшения, мозаика, майолика, скульптура, размещенные на стенах здания.

Интерьер — внутренний вид здания или отдельного помещения.

Капитель — верхняя часть колонны или пилястры.

Кариатида — опора в виде женской фигуры, заменяющая колонну.

Кессон — углубление поверхности потолка в виде квадрата, ромба, круга и т. д.

Колоннада — ряд колонн, несущих общий антаблемент.

Контрфорс — вертикальный выступ, противодействующий опрокидыванию стены.

Лемех — деревянная черепица, напоминающая по форме лемех плуга. Применялась в древнерусских постройках для покрытия куполов и частей крыши.

Неф — часть помещения церкви, отделенная колоннадами или аркадами.

Ордер — архитектурно-конструктивная система. Состоит из вертикальных опор (колонн) и горизонтального элемента (антаблемента). Ордера: тосканский, дорический, ионический, коринфский и сложный.

Парус — часть поддерживающего купола в виде вогнутого сферического треугольника.

Перемычка — горизонтальная балка, перекрывающая дверной или оконный проем или проезд.

Пилон — столб-опора для купола, арки или другой какой-либо части здания.

Пилястра — прямоугольный в плане выступ стены. Внешне имеет форму колонны.

Пропилеи — монументальные ворота.

Портал — архитектурно обработанный вход в здание, проезд и т. д.

Портик — открытая колоннада у входа в здание.

Руст — способ обработки поверхности стены в виде отдельных камней-рустов.

Свод — перекрытие, имеющее снизу вогнутую кривую поверхность. Своды бывают: цилиндрические, коробковые, стрельчатые, пологие и т. д.

Тимпан — внутреннее поле фронтона.

Тяга — промежуточный карниз, отделяющий этаж от этажа, часть стены и т. д.

Фриз — средняя часть антаблемента. Ленточный орнамент вообще.

Фронтон — завершение портика, окна, фасада в виде треугольника, имеющего по периметру карниз.

Цоколь — подножье здания, сооружения, памятника.

Краткая библиография

Аплаксин А. П. А. Н. Воронихин. «Зодчий», 1914, № 11.

Аркин Д. Е. Захаров и Воронихин. М.—Л., Госстройиздат, 1953.

Бессонов С. В. Крепостные архитекторы. М., Изд. Акад. архитектуры, 1938.

Божеяров И. Н. А. Н. Воронихин — строитель Казанского собора в Санкт-Петербурге. «Русская старина», 1885, № 3.

Вигель Ф. Ф. Записки. Т. 2. Л., «Круг», 1928.

Волегов Ф. А. Документы и родословная Строгановых. «Пермский край», вып. 3. Пермь, 1895.

Воронихин Н. Н. По поводу некоторых версий о Воронихине. В кн.: «Архитектурное наследство», т. 9. М.—Л., Госстройиздат, 1959.

Грабарь И. Э. История русского искусства. Т. 1–6. М., Изд. Кнебель, 1909–1915.

Гримм Г. Г. Материалы для биографии Воронихина. «Архитектура Ленинграда», 1938, № 1.

Гримм Г. Г. А. Н. Воронихин и его проект Горного института. «Архитектура Ленинграда», 1938, № 3.

Гримм Г. Г. А. Н. Воронихин. «Архитектура Ленинграда», 1939, № 1.

Гримм Г. Г. Неопубликованные проекты А. Н. Воронихина. «Архитектура СССР», 1939, № 5.

Гримм Г. Г. А. Н. Воронихин. Чертежи и рисунки. М.—Л., Госстройиздат, 1952.

Гримм Г. Г. А. Н. Воронихин (биографический очерк). В кн.: «Труды Государственного Эрмитажа», вып. 1. Л., 1959.

Гримм Г. Г. Архитектор Воронихин. М.—Л., Госстройиздат, 1963.

Коничев К. И. Повесть о Воронихине. Л., 1964.

Крутецкий А. и Лундберг Е. Зодчий Андрей Никифорович Воронихин. Свердловск, 1937.,

Некрология Воронихина. «Сын Отечества», 1814, № 12.

О состоянии художеств в России. «Северные цветы» [Спб.], 1826.

Панов В. Архитектор Воронихин. М., 1937.

Рогов Н. Материалы для истории Пермского заповедного майоратного имения гр. Строгановых. Пермь, 1892.

Савинов А. Н. Архитектор Андрей Воронихин. «Прикамье», (Пермь), № 9, 1947.

Серебренников Н. Н. Урал в изобразительном искусстве. Пермь, 1958.

Чертежи А. Н. Воронихина. Коллекция музея архитектуры. М., 1938.

Шурыгин Я. Н. Казанский собор. Л., 1964.

Content

Александр Терехин
Архитектор Андрей Воронихин

Сын Урала и Камы

Ученик великих зодчих

Путешествующий живописец

Мастер архитектуры

Казанский собор

Последние годы

В памяти потомков

Приложения

Постройки, возведенные по проектам А. Н. Воронихина

Живописные работы А. Н. Воронихина

Словарик архитектурных терминов

Краткая библиография