Вячеслав Никонов

1612-й. Как Нижний Новгород Россию спасал

© Никонов В., 2021

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2021

* * *

800-летию Нижнего Новгорода посвящается

От автора

В 2021 году Нижнему Новгороду — 800 лет.

Несмотря на столь солидный возраст, город наполнен динамизмом молодости. И на этой земле все пропитано историей.

Она уходит корнями очень далеко — во времена мезолита. Радует глаз неповторимый Городец — первый оплот Руси на Нижегородской земле.

Основание Нижнего Новгорода неразрывно связано с именем святого князя Юрия (Георгия) Всеволодовича, которому выпала тяжкая судьба главы Великого княжества Владимирского в дни татаро-монгольского нашествия. С мечом в руках и он сам, и его сыновья сложили головы в неравных схватках с беспощадными ордами захватчиков.

Нижегородское великое княжество заявляло о себе как о самостоятельном центре силы, готовом поспорить за первенство с Москвой в возрождавшемся, встававшем с колен государстве.

Оплот на восточных рубежах страны, Нижегородская земля стала и форпостом расширения российского влияния на Восток. На берегах Волги и Оки вознеслись каменные стены кремля, который оказался неприступным для захватчиков.

Драма церковного раскола связана с могучими фигурами нижегородцев патриарха Никона и протопопа Аввакума. Здесь Русь Святая — место духовных подвигов преподобного Серафима Саровского.

Крупнейшие в стране Макарьевская, Нижегородская ярмарки не только превратили Нижний в «карман России». Это была и та биржевая площадка, на которой устанавливались мировые цены на многие виды продукции. И надгробный памятник великому инженеру и архитектору Бетанкуру был установлен в Санкт-Петербурге не поспешившими его забыть петербуржцами, а благодарными за архитектурный ансамбль ярмарки нижегородскими купцами.

Здесь развернулся технический гений «нижегородского Архимеда» Ивана Кулибина, отсюда мир получил неевклидову геометрию блестящего Николая Лобачевского.

Здесь прокладывали всей стране путь в небо нижегородцы Петр Нестеров и Валерий Чкалов. Из Нижегородской радиолаборатории радиосвязь пришла на территорию всей страны.

Нижегородский регион был единственным, четыре руководителя которого — Лазарь Каганович, Вячеслав Молотов, Анастас Микоян, Андрей Жданов — стали членами Политбюро ЦК. Нижний долгие годы носил имя земляка Максима Горького, безусловно, самого знаменитого писателя страны того времени.

Город стал столицей советского автопрома и сохранил этот статус в современной России.

Нижегородцы грудью защитили Родину в Великой Отечественной войне. На этой земле были выкованы щит и меч нашей страны, позволившие сокрушить гитлеровскую Германию — здесь произвели почти половину советской артиллерии, треть танков и самолетов.

И после войны здесь обеспечивался военно-стратегический паритет: в Сарове была сделана ядерная бомба, на самых высокотехнологичных предприятиях области создаются многие из тех вооружений, которые обеспечивают нам качественное превосходство над любым потенциальным противником.

Нижегородская область и нижегородцы играют огромную роль в политических процессах современной России. И не случайно Владимир Путин в 2018 году объявил о начале своей президентской избирательной кампании именно в Нижнем Новгороде, на прославленном ГАЗе.

Всего не перечислить…

Что может сделать к 800-летнему юбилею депутат Государственной думы от Нижегородской области, руководитель Нижегородского отделения Российского исторического общества, доктор исторических наук?

Не в последнюю очередь, написать Историю Нижегородскую.

Конечно, поколения нижегородских историков и краеведов уже разведали едва ли не все о своем прошлом. Однако, должен заметить, что нижегородцы слишком скромны в оценке роли своей земли в российской и мировой истории. А россияне мало осведомлены о том, чем они обязаны Нижегородской земле.

Постараюсь это немного исправить. Как человек, не родившийся на этой земле, но судьбой с нею связанный.

В нижегородской истории есть события, о которых люди не только слышали, но и отмечают каждый год. Как 4 ноября, когда Россия празднует День народного единства.

Именно Нижнему Новгороду Россия обязана своим существованием и суверенитетом, когда Смута сделала страну легкой добычей для иностранных агрессоров. Город не только отбил войска интервентов и узурпаторов, но и подвигом Кузьмы Минина и Дмитрия Пожарского поднял народ наш на спасение страны в 1612 году.

За свою почти 1160-летнюю историю наша страна четыре раза терпела подлинные Крушения. Когда разрушались традиционные формы государственности, страна превращалась из субъекта в объект международной политики, становилась полем боя гражданских войн и/или интервенций, несла колоссальные человеческие жертвы, теряла огромные территории, отбрасывалась назад в экономическом развитии. Когда вставал вопрос о выживании ее как государства и нации.

Первое Крушение было вызвано внешним завоеванием: в XIII веке раздробленные русские княжества стали добычей монгольского войска.

Однако со времен свержения ордынского ига Россия справлялась с вызовами извне, никому было не под силу ее завоевать. Но она оказывалась уязвима изнутри. Все последующие Крушения объяснялись почти исключительно кризисом общества, которое переставало верить в себя. Это порождало революционные взрывы, ставившие страну на грань существования.

Так было в 1917 году и во время последовавшей Гражданской войны, которая унесла миллионы жизней, а государственность была восстановлена методами большевистской диктатуры. Так было в 1991 году, который принес развал СССР.

И так было в начале XVII века, когда Россия захлебнулась в братоубийственной Смуте.

В тот момент буквально стоял вопрос о продолжении существования России как государства. Это не преувеличение.

Огромную, беспрецедентную, бесценную роль в спасении страны тогда сыграли Нижний Новгород и его граждане. Да, Россию в итоге спасала вся страна.

Но без Нижнего могла и не спасти.

Автор выражает искреннюю благодарность за помощь в работе над книгой блестящим нижегородским знатокам Средневековья Борису Моисеевичу Пудалову и Андрею Александровичу Кузнецову, моим незаменимым помощникам — Татьяне Борисовне Суховой, Светлане Алексеевне Трубниковой, а также Владиславу Дмитриевичу Толкачеву.

Глава 1. Разлом

Нижний Новгород перед Смутой

Нижний Новгород, которому предстояло сыграть столь важную историческую роль, тогда вовсе не был мегаполисом. Но он был одним из крупных городов Московского государства.

Англичанин Джильс Флетчер, посетивший нашу страну в 1588 году, причислил Нижний к числу «главных городов России», назвав его после Москвы, Великого Новгорода, Ростова, Владимира, Пскова, Смоленска, Ярославля, Переяславля, но до таких городов, как Вологда, Устюг, Холмогоры, Казань, Астрахань, Каргополь и Коломна.

По вкладу в общероссийскую казну — 7 тысяч рублей в год — Нижний Новгород был шестым, как зафиксировал тот же Флетчер. Он уступал по этому показателю только Старой Руссе, которая давала пошлин на 18 тысяч рублей, Москве и Пскову (по 12 тысяч), Казани (11 тысяч) и Смоленску (8 тысяч). Даже в конце Смутного времени, в 1612–1613 годах, когда экономика всей страны и Нижнего была разорвана в клочья, было собрано свыше 6.5 тысяч рублей (а в 1614–1615 годах — 12 тысяч, в 1619–1620 годах — более 17 тысяч).

Город еще не сильно поражал взор приезжей публики. Урух-бек, путешествовавший с персидским посольством из Астрахани в Архангельск в 1599 году, писал о весьма унылом виде речных берегов и города. Два страшных пожара, случившиеся в последнее пятилетие XVI века, уничтожили чуть не треть домов, повсюду попадались пустыри с остовами обгоревших печных труб.

Дятловы горы, на которых расположился Нижний, Урух-бек вообще счел малопригодными для городского строительства из-за глубоких оврагов с речушками: угрозы оползней заставят жителей перенести свои дома в более безопасные места.

Это мнение путешественника не было умозрительным. Как зафиксировали летописи, 18 июня 1597 года «в Нижнем Нове-Граде в Печерском монастыре оползла гора от матерой степи и прошла вниз под холмы, где монастырь стоит… Вышла та земля на Волгу сажен на 50, а инде и больши… И явились на Волге бугры великие: суды, которые стояли под монастырем на воде, и те суды стали на брегу на сухе, сажен двадцать от воды и больше. И после того, как поникла гора, пошли из горы ключи великие».

В XVII веке Нижний Новгород делился на четыре части. Три из них — кремль, Верхний и Нижний посады — расположились высоко над излучиной, образованной устьем Оки и дальнейшим плавным течением Волги. А Канавино (или, как тогда говорили, Кунавино) смотрело на них с левого берега Оки.

В кремле тогда размещалось более 400 зданий: монастыри, соборы, церкви, съезжая (приказная) изба — орган управления уездом, более 200 боярских и дворянских осадных дворов и всего 20 дворов посадских людей. «Главная магистраль кремля — Большая мостовая улица — начиналась возле ворот четырехугольной Ивановской башни и, круто изгибаясь, уходила в гору на главную площадь, — писал ведущий историк Смуты из Петербурга Руслан Григорьевич Скрынников. — Посреди площади высился белокаменный Спасо-Преображенский собор. Его окружал хоровод деревянных церквушек. С запада к кремлю примыкали обширные посады. Их защищал острог с бревенчатыми башнями и рвом. Посады были заполнены множеством рубленых изб. На богатых дворах стояли терема с шатровым верхом».

Большинство горожан обитали на Верхнем посаде, который примыкал к кремлю со стороны Волги. Ближе к Оке, на Нижнем посаде, размещались и жилые дома, и торговые ряды. В Кунавинской слободе проживали в основном посадские люди и государевы каменщики и кирпичники.

Точно установить численность населения Нижнего Новгорода в начале XVII века невозможно. Дон Хуан Персидский оценивал его в 1600 году в 8 тысяч человек. По данным источников, городской посад насчитывал несколько сот «тяглых» дворов, а всего в Нижнем проживало 3–3,5 тысячи мужчин. Относительно высокая по тем временам численность нижегородцев была результатом усилившегося во второй половине XVI века переселения людей из центральных районов страны на восток вследствие природных бедствий и эксцессов опричнины.

Свидетельством размера города и его населения может служить и такой факт: «во время двух пожаров в середине 1670-х годов на посаде выгорело 1013 дворов». Писцовая перепись 1621 года определит в Нижнем Новгороде около 2 тысяч дворов и не менее 12 тысяч жителей. Почти сто лет назад нижегородские архивисты отметили, что вряд ли в начале XVII века город был значительно меньше, чем в начале 1620-х.

Нижегородский посад, организованный в десятки и объединенный в земский мир с двумя старостами во главе, являлся самой влиятельной силой в городе.

Основными занятиями нижегородцев были ремесла и торговля.

В писцовой книге 1620–1622 годов можно найти названия более ста ремесел. Наиболее массовыми профессиями были плотники и кузнецы, занятые в судостроении, сапожники и кожевники.

Нижний был крупным торговым центром, чему способствовало пересечение важнейших водных — по Волге и Оке — и сухопутных путей, помноженное на немаленькое внутреннее производство. Ока связывала Нижний Новгород с Рязанским краем и — через Москву-реку от Коломны — со столицей. Туда ездили и посуху — через Муром, Владимир и Суздаль, до которых можно было тоже добраться и по воде — по той же Оке, Клязьме и Нерли. Волга была самой удобной дорогой в Ярославль, от которого шел путь к Вологде, и вниз по течению — к Казани и Астрахани. На Ярославль и Казань от Нижнего был и сухопутный путь, главным образом зимний, вдоль берега Волги. Через Казань, а затем и через Яранск и Котельнич Нижний Новгород имел сообщение с Вятскою землею, с Пермью Великою и с Сибирью.

Город замыкал на себя многие внутрироссийские и зарубежные товарные потоки: соль из Балахны, с Камы и Астрахани, волжская рыба, кожи, ткани, хлеб из приокских мест, российские и европейские товары из Москвы и Ярославля, бухарские, персидские и индийские товары из Астрахани, меха из Сибири.

Торговали в основном русские купцы и их коллеги из Персии, Бухары, Хивы, Закавказья, которые нередко прибывали в составе посольств, сопровождавшихся охраной из стрельцов. Торговали в Нижнем со второй половины XVI века и англичане.

Да и сам Нижегородский уезд был богат и хлебом, и рыбой, и пушниной (наиболее ценился мех бобра), медом и воском, лесом.

Торговая жизнь города была сосредоточена в основном возле Гостиного двора и на Нижнем посаде, где стояли сотни амбаров и лавок вдоль торговых рядов — железного, рыбного, мясного, сапожного и прочих. Сколько? В пожарах 1613 и 1614 годов сгорело 725 лавок и амбаров с товарами. Даже в самый разгар Смуты в Нижнем Новгороде продолжали бизнес и «люди Строгановых», и купцы из Москвы и Ярославля, которым предстояло внести свою лепту в освободительную борьбу.

«Нижний Новгород обладал превосходной системой обороны, — пишет Скрынников. — Лишь несколько русских городов имели каменные крепости, по мощности равные нижегородскому кремлю. Его толстые стены, крытые тесом, то поднимались уступами в гору, то опускались к воде. В уязвимых пунктах оборонительной линии возвышались башни, числом более десятка».

Нижний, возникший в 1221 году как крепость-форпост Владимиро-Суздальской Руси на ее восточной окраине, во второй половине XVI века, после покорения Казани и постройки все новых крепостей в татарских, мордовских, черемисских и чувашских местах, постепенно утрачивал свое военное значение. К началу XVII века город имел большой и хорошо вооруженный крепкий «каменный город», Верхний и Нижний посады его были защищены деревянными острогами с башнями и рвом.

Но гарнизон города был достаточно небольшим. В нем жило примерно 500 стрельцов. Причем они не только охраняли город и Нижегородский уезд, но и привлекались правительством к полковой службе в прилегающих уездах земель Казанского дворца. В 1550–1580-е (с перерывами) годы Поволжье было охвачено огнем «черемисских войн», в которых участвовали марийцы (черемисы), татары, чуваши, чьи отряды нередко разоряли Нижегородский уезд. Опасаясь возобновления конфликтов, правительство держало в боеготовности кремль Нижнего и войска в Курмыше.

Кроме русских служилых людей «по прибору» (стрельцы, пушкари, затинщики, воротники, казенные кузнецы) и «по отечеству» (дворяне и дети боярские) в Нижнем Новгороде служило и около 200 иноземцев, проживавших в «старой немецкой слободе» и в уезде. Служилые иноземцы в Нижнем появились еще при Иване Грозном в 1560-е годы, и они делились на «кормовых», получавших, как и стрельцы, государево довольствие, и на «поместных», наделенных землею в уезде. Эти иноземцы сыграют важную роль в обороне города в Смутные годы.

Таким образом, нижегородский гарнизон в начале XVII века состоял приблизительно из 750 человек — стрельцов, кормовых иноземцев и крепостной прислуги.

Дворяне, дети боярские и поместные иноземцы Нижегородского уезда не были постоянным населением Нижнего Новгорода. Мало кто из них имел в Нижнем свои дворы, они жили в основном в своих поместьях и несли государеву службу по различным городам или приказам.

Нижегородское дворянство было в массе своей мелкопоместным. Земельные владения часто были лоскутными, и из-за нехватки рабочих рук далеко не вся земля обрабатывалась. Самым крупным помещиком нижегородского уезда был Борис Иванович Доможиров. Он «при окладе в 600 четей имел 545 четей пашни и собирал 600 копен сена; в поместье его было несколько мелких озер, на поместном же праве (в 30 четей) была за ним мельница, но и у него пашни в живущем в 7116 г. считалось только около 142 четей, т. е. немногим больше четверти его поместья. Ждан Петрович Болтин, также принадлежавший к верхам нижегородского дворянства, имел в двух станах из 400 четей оклада всего 200 четей пашни в поле, из которых паханой было около 80 четей; сена собирал 92 копны».

При таком состоянии поместий большое значение приобретало государево денежное жалованье. Но и оно не превышало 14 рублей и «выдавалось смотря по службе, а если служб не бывало, то в известные сроки, раз в 3–5 лет и даже реже». В 1607 году из 316 нижегородских дворян и детей боярских только 14 получали жалованье ежегодно.

Родовитые семьи были редкостью. Во всем уезде была лишь одна княжеская семья Болховских, захудалая и переведенная на службу в Нижний из Владимира во второй половине XVI века. Жедринские — одна из родовитых дворянских семей — предположительно были переведены в Нижний из Новгорода великим князем Василием Васильевичем. Оттуда же, вероятно, появились в Нижнем и Доможировы, а также, возможно, Клепальницыны, Княжегорские и некоторые другие. «Никто из нижегородцев не попал в избранную „тысячу“ царя Ивана, очевидно, по „непригодности“, ни один и позже — до царя Михаила — не дослужился до дворянства московского. Нижегородское дворянство не играло ключевой роли в жизни уезда и по своему влиянию уступало нижегородскому посаду», — замечал Павел Григорьевич Любомиров, профессор в Санкт-Петербурге, Томске, Саратове, завершивший свой трудовой путь в Государственном историческом музее. Он написал историю Нижегородского ополчения в 1917 году, ее переиздали в 1939 году, перед Великой Отечественной войной.

Нижний Новгород в начале XVII века находился в патриаршей церковной области, у него по неизвестной причине не появилось своей архиепископии, как это было предрешено соборным постановлением 1589 года. В самом городе было до 30 приходских церквей и соборных храмов. Их здания до нас не дошли, самые старые храмы Нижнего, которые сейчас радуют наш глаз, были построены уже после Смуты.

Большую роль в жизни города и его окрестностей играли пять мужских монастырей — Печерский, Благовещенский патриарший, Духов, Симеоновский, Успенский — и один женский — Зачатейский. Монастырь Благовещения Богородицы стоял за чертой города на правом берегу Оки. Печерский Вознесенский монастырь, разрушенный оползнем в 1597 году, но пользовавшийся наибольшим духовным авторитетом, восстанавливался на правом берегу Волги.

В кремле главными являлись построенные в XIV веке Спасо-Преображенский и Михаило-Архангельский соборы (после Смуты их разберут и восстановят в новом облике). Настоятель Спасо-Преображенского собора обладал властью над причтами остальных церквей.

По данным писцовой книги 1621 года, в Нижнем Новгороде было 85 дворов, принадлежавших духовенству. Монашеская братия была немногочисленной. В монастырях насчитывалось всего 88 келий, включая апартаменты настоятелей, из них 36 были в Зачатейском монастыре. Население келий вряд ли вдвое превосходило их количество. Люди духовного чина по условиям жизни стояли ближе к посадским, чем к служилым людям, рассчитывая больше на добровольные приношения прихожан и плату за требы.

Но при этом торговый дух Нижнего Новгорода не обошел своими веяниями и церковь. Монастыри, церкви, даже отдельные члены клира и братии имели свои лавки, соляные амбары, владели кузницами, а в уезде и мельницами.

В городе жили и представители администрации: воеводы, дьяк с подьячими, сторожа, находились подворья и дворы не нижегородских монастырей (в писцовой книге всего 18 дворов), дворы дворян и детей боярских Нижнего Новгорода и других низовых городов и иноземцев (около 150 дворов), около 160 дворов ямщиков, более 150 дворов, заселенных монастырскими трудниками и бобылями, и несколько келий нищих.

По меркам того времени Нижний в начале XVII века был городом не только крупным, но и растущим, динамичным.

Он был центром Нижегородского уезда, который в начале XVII века насчитывал порядка шестисот селений с 30 тысячами дворов и со 150 тысячами крестьян мужского пола.

Крестьяне уезда делились на монастырских, дворцовых, черносошных, а также на частновладельческих, принадлежавших двум боярам и четырем сотням «служилых по отечеству» помещиков.

Уезд состоял из Березопольского, Закудемского, Стрелицкого станов и Терюшевской, Толоконцевской и Белогородской волостей. На западе и юго-западе он по реке Кишма граничил с Муромским уездом. На юге Нижегородского уезда лежал Закудемский стан. Чтобы попасть туда из Нижнего Новгорода, надо было пересечь приток Волги — Кудьму.

Население распределилось весьма неравномерно. Северная, заволжская часть, лесная и болотистая — была заселена слабо. Восточнее реки Ватомы на левом берегу Волги не было, похоже, ни одного поселения. К югу от Волги, в Стрелице, самом западном стане, население концентрировалось на берегах Оки и Волги, не заходя в глубь лесов. За Окой более густо был заселен западный — Березопольский — стан, чем обширный Закудемский. В этих двух станах рядом с русскими починками, деревнями располагалось немало мордовских сел и деревень. Но мордовское население в начале XVII века составляло уже меньшинство в уезде.

Арзамас, Балахна, Курмыш, Гороховец сами были центрами уездов, формально равными Нижнему. Однако, конечно, и по политической традиции, и по фактическому положению Нижний Новгород был для них первым среди равных.

Границы между уездами постоянно менялись. Некоторые пограничные территории, формально оставаясь в одном уезде, управлялись властями другого уезда и в этом случае назывались «приписными». Кроме того, в курмышских, арзамасских, балахнинских и гороховецких землях располагались владения нижегородских монастырей — Благовещенского, Печерского, Дудина.

Основу экономики Нижегородского уезда составляли промыслы — рыболовство, бортничество, промысловая охота и лесные промыслы, животноводство — и торговля их продукцией.

Актовая и писцовая документация пестрит упоминаниями о пустошах, то есть заброшенных землях в уезде.

Под пашню была расчищена относительно небольшая территория. Центрами земледелия выступали главным образом северная часть Березопольского стана, приокские и приволжские районы Стрелицкого, приволжская полоса и восточная Княгининская волость Закудемского стана. Плодородная почва щедро вознаграждала земледельцев, о чем свидетельствовали и более шестидесяти только водяных мельниц в уезде, и отзывы заезжих иностранцев.

Мордовское население занималось земледелием мало, сосредоточив свои усилия на зверином и бортном промыслах в бескрайних лесах. Особенно богат был зверем Закудемский стан. По берегам Оки и Волги было много лугов, заготовка сена повсеместно не была проблемой. И по всему уезду на реках и озерах были богатые бобровые гоны и рыбные ловли, о чем свидетельствовали суммы оброков.

Светских вотчинников в числе землевладельцев было всего два на весь Нижегородский уезд: боярин Федор Иванович Шереметев, которому принадлежали в Закудемском стане село Кадницы на реке Кудьме и деревня Медведково, и боярин князь Иван Михайлович Воротынский, владевший в том же Закудемском стане селом Княгининым (которое станет городом Княгинин) с деревнями.

Монастырское землевладение не было масштабным. Документы говорят только о небольших вотчинах и разного рода угодьях нижегородского Печерского монастыря и приписанного к нему Толоконцевского, нижегородских Зачатейского, Благовещенского, Николы Дудина, а также Троице-Сергиева, суздальского Спасо-Евфимьева.

Остальные частновладельческие земли представляли собой около 480 поместий, которые в начале XVII века принадлежали четырем сотням дворян, детей боярских и иноземцев, в основном Нижегородского уезда. Владельцами около сорока поместий были свияжские, казанские, кузьмодемьянские, чебоксарские жильцы. Спецификой Нижегородского уезда было почти полное отсутствие в нем перед Смутой поместий московских чинов: было зафиксировано только небольшое поместье дьяка Петра Микулина.

До критической массы насыщения помещиками, как в тогдашней Центральной России, в Нижегородском уезде было еще далеко. Существовало большое количество государевых дворцовых селений, к которым относились, похоже, все наиболее крупные села (кроме Княгинина), такие, как Павлово с сотней торговых и ремесленных заведений, рядом мельниц, Ворсма и некоторые другие.

В отличие от дворцового крестьянства значительная часть мордовского населения, недовольного расселением русских, помещичьи крепостные крестьяне, а также холопы, которых, впрочем, было немного в Нижегородском крае, представляли взрывоопасную среду. Почувствовав слабину государственной власти, они были способны восстать за землю или свободу. Такая ситуация и возникнет в Смутное время.

Бунташный век

Семнадцатый век войдет в историю России как «бунташный». И вначале была Смута. Откуда она взялась?

Выдающийся историк академик Сергей Федорович Платонов был краток: «Начальным фактом и ближайшей причиной смуты послужило прекращение царской династии. Совершилось это прекращение смертью трех сыновей Ивана Грозного: Ивана, Федора и Дмитрия».

Ничуть не уступавший Платонову предшественник, учитель Николая II Василий Осипович Ключевский утверждал: «Почвой для нее послужило тягостное настроение народа, общее чувство недовольства, вынесенное народом из царствования Грозного и усиленное правлением Б. Годунова. Повод к Смуте дан был пресечением династии со следовавшими затем попытками искусственного ее восстановления в лице самозванцев. Коренными причинами Смуты надобно признать народный взгляд на отношение старой династии к Московскому государству, мешавший освоиться с мыслью о выборном царе, и потом самый строй государства с его тяжелым тягловым основанием и неравномерным распределением государственных повинностей, порождавшим социальную рознь: первая причина вызвала и поддерживала потребность воскресить погибший царский род, а эта потребность обеспечивала успех самозванства; вторая причина превратила династическую интригу в социально-политическую анархию».

После смерти Ивана Грозного в 1584 году возник конфликт по поводу того, кого ставить на царство — «слабоумного ли Федора или малолетнего Дмитрия». Боярская дума голосами служилых людей разрешила спор, отдав первенство Федору, что создало большое преимущество его тестю, отцу царицы Ирины Борису Годунову, поднявшемуся в годы опричнины. Царь Федор Иоаннович, не воспитанный для трона (предполагалось, что править будет его старший брат Иван, трагически погибший, вероятно, по вине отца), обладал скорее иноческим, чем державным мировосприятием.

При Федоре «худородные» любимцы покойного царя за два-три года были вытеснены могущественными аристократами. Но не им было суждено править. Оттеснив и отправив в почетную и реальную ссылку куда более родовитых Шуйских, Мстиславских, Романовых-Захарьевых-Юрьевых, на первый план вышел Борис Годунов, которому царь Федор, по свидетельству его биографа, на девять десятых передал бразды правления. Все царствование Федора пройдет под знаком острейшего соперничества бояр по вопросу о том, кто из них сменит бездетного монарха (царевич Дмитрий, брат Федора, многими не считался легитимным, поскольку был сыном Ивана Грозного в шестом-седьмом браке, тогда как церковь допускала не более трех).

При Федоре Иоанновиче произошло несколько важнейших событий в российской истории, сыгравших очень большую роль и в истории Смуты.

Прежде всего, это усиление крепостного права через введение заповедных и урочных лет, что, по логике правительства Годунова, должно было помочь преодолеть разрушительные экономические последствия 25-летней Ливонской войны. Поначалу считалось, что заповедные годы, запрещавшие крестьянские переходы, — мера временная, но нет ничего более постоянного, чем что-то временное.

Лишившись легальных возможностей покинуть хозяев, крестьяне начали бегство нелегальное. В сельской местности все чаще и не без оснований говорили о появлении в лесах разбойников, об избиении слугами и холопами их господ. Массы крестьян и холопов устремились на южные окраинные земли, быстро пополняя ряды казачьей вольницы.

Другим важнейшим событием стало утверждение патриаршества. Это явилось следствием многоходовой интриги, которую с успехом осуществили Федор и Борис Годунов.

Вселенский Константинопольский патриарх Иеремия II, занявший престол после свержения его предшественника Феолипта турецким султаном, застал полное разорение, османы даже забрали под мечеть патриарший собор. В этих условиях патриарха, наслышанного о щедрых дарах Федора восточным иерархам, не сложно было заманить в Москву. Там царь и Годунов ему указали на неправильность положения, при котором Русская церковь увенчана лишь митрополичьей кафедрой. Иеремия начал торг: столь драгоценный товар можно было продать лишь один раз. После подчеркнуто любезного официального приема патриарха отпустили на обед и… «забыли» о нем — на несколько месяцев, запретив покидать столицу. Он не выдержал ожидания и согласился… стать патриархом Русской церкви. Федор Иванович и Годунов идею вроде бы одобрили, но… предложили ему обосноваться во Владимире, поскольку в Москве-де уже есть митрополит Иов. Наконец, Иеремия дал себя уговорить.

26 января 1589 года в Успенском соборе был поставлен первый русский патриарх — Иов (даты в книге приведены по старому стилю, для вычисления нового стиля применительно к XVII веку надо прибавить 10 дней). В Соборной уставной грамоте, узаконившей патриаршество, объявлялось, что «ветхий Рим пал от ереси», новый Рим — Константинополь — порабощен безбожными племенами агарянскими (т. е. мусульманами), поэтому третий Рим есть Москва.

Наконец, в 1591 году произошло еще одно — роковое для российской истории — событие: в Угличе при крайне загадочных обстоятельствах погиб 8-летний царевич Дмитрий, страдавший эпилепсией. Народная молва, которую с усердием распространяли и отодвинутые в сторону аристократы, сразу заговорила об убийстве, якобы организованном Годуновым, прокладывавшим себе путь к престолу.

В 1598 году, когда умер царь Федор Иоаннович, пресеклась правившая династия. Это событие само по себе вызвало острейший общенациональный шок и кризис. Как справедливо подчеркивал Ключевский, узлом, связывавшим все отношения в Московском государстве, было «лицо известной династии, и государственный порядок признавался возможным только при государе именно из этой династии. Потому, когда династия пресеклась и, следовательно, государство оказалось ничьим, люди растерялись, перестали понимать, что они такое и где находятся, пришли в брожение, в состояние анархии… Пришлось выбирать царя Земским собором. Но соборное избрание по самой новизне дела не считалось достаточным оправданием новой государственной власти, вызывало сомнения, тревогу».

С этого момента власть перестала быть богоданной. Она теряет прежнюю легитимность и начинает искать новую. В борьбе за освободившийся трон столкнулись Боярская дума, расколовшаяся на сторонников бояр Романовых (родственников первой жены Ивана Грозного) и Бориса Годунова, и Земский собор. На Соборе, собравшемся на патриаршем подворье, Годунов получил поддержку. Боярская дума считала, что лишь она как высший государственный орган может вынести решение о престолонаследии. Не договорившись о конкретной кандидатуре, Дума предложила самому красноречивому своему члену дьяку Щелканову выйти к народу и предложить принести присягу на имя Думы, вводя тем самым боярское правление взамен монархии. Народу эта идея явно не понравилась. Тем временем Собор отправил шествие к Борису в Новодевичий монастырь, где он дал уговорить себя занять престол.

Монархия стала выборной, чего, кстати, в Западной Европе не наблюдалось. Борис Годунов стал первым, но не последним царем, избранным «всей землей».

Правление Годунова, драма которого столь талантливо описана пером Александра Сергеевича Пушкина, было несчастным. Как писал «наш Тацит» (слова Пушкина) Николай Михайлович Карамзин, «Годунов не имел выгоды быть любимым, ни уважаемым, как прежние монархи наследственные. Бояре, некогда стояв с ним на одной ступени, ему завидовали; народ помнил его слугою придворным. Нравственное могущество царское ослабело в сем избранном венценосце». Годунов, выходец из второстепенной ветви старинного московского боярства, так и не сможет изменить восприятие его аристократической элитой — выскочка, недоцарь, «низкий по отечеству».

«Если бы царь Борис Федорович принадлежал к московской династии, любовь подданных, известная ему при жизни, никуда бы не исчезла, а времена его правления хвалили бы за „тишину и благоденствие“», — справедливо замечает современный биограф людей Смутного времени Вячеслав Николаевич Козляков.

«Борис в своей деятельности был преимущественно умным администратором и искусным дипломатом, — отмечал Платонов. — Одаренный мягкой натурой, он не любил военного дела, по возможности избегал войны и почти никогда сам не предводительствовал войском». Борис много времени проводил во дворце, редко выходил к людям, не принимал челобитных. И его власть разрушала стоустая молва, которая заметно оживилась после смерти Федора Иоанновича: Годунову приписывали и его отравление.

«События первого периода Смутного времени, когда в столице и на далекой Украйне шла борьба за московский престол, непосредственно не затрагивали Нижнего Новгорода. Вначале он только видел некоторых потерпевших поражение в этой борьбе. Так, по воцарении Федора Ивановича в Нижний был сослан затеявший какую-то смуту в столице Богдан Бельский, при царе Борисе в 1602 году с июля по октябрь прожили здесь под надзором возвращенные из ссылки кн. Ив. Бор. Черкасский и Ив. Ник. Романов.

Затем начавшееся в 1604 г. волнение среди приволжских казаков, потом поход по Волге самозванца Петра-Илейки уже должны были отразиться на торговых оборотах Нижнего, затрудняя и, может быть, даже временно прекращая торговое движение на Волге», — писал Любомиров.

Дмитрий Николаевич Смирнов, видный нижегородский краевед, представитель известного рода нижегородских купцов и предпринимателей, справедливо замечал: «Годы от 1601 и по начало 1612 были для Нижегородского края, как и вообще для всей страны, длительной порой глубоких потрясений». Первым пришел голод.

Летом 1601 года дожди лили так часто, что, по словам Авраамия Палицына, «все человецы в ужас впадоша». Хлеб не зрел, стоял зеленый, «аки трава». После «Успеньего дня» — 15 августа — ударил «мраз велий» и погубил все посевы. Осенью и зимой люди питались «с нуждою» остатками от предыдущего урожая.

Весною 1602 года семян хватило на посев, но опять залитые дождями они не взошли. Осенью начался «глад великий» и «мроша людие, как и в поветрие моровое не мроша». К следующей весне люди «ядоша всякую листву, траву и мертвечину, и пси, и кошки».

Осенью 1603 года нечем оказалось сеять, цены на зерно взлетели за три года в сто раз. Правительственные меры поддержки не могли спасти многих: государевы закрома быстро пустели и в Нижнем.

Жители били челом царю Борису, который даже назначил расследование положения в уезде, к нему были привлечены и духовные власти Печерского монастыря, выявившие злоупотребления казенным хлебом.

«Впрочем, и малая зависимость нижегородцев от продуктов земледелия, и возможность компенсации дефицита хлеба продуктами рыболовства, охоты, собирательства и бортничества делали проблему голода не такой острой, как в других землях, — писали известные нижегородские историки Алексей Владимирович Морохин и Андрей Александрович Кузнецов. — Видимо, по этой причине в Нижегородском и соседних уездах деструктивные проявления начального этапа Смуты — голодные бунты, первый Самозванец — не прослеживаются».

Вместе с тем трехлетний голод породил самые невероятные слухи, виделись самые мрачные предзнаменования. Что в лесах взбесились волки и перекусали друг друга, а по городам бегали разноцветные лисицы. Что ураганы будто бы опустошили половину уезда, в реках и озерах исчезла рыба, а в лесах птицы. В довершение всех бед летописец сообщает: «Пришла мышь малая из-за леса тучами». Это было редкое в нижегородских краях нашествие саранчи. В конце 1604 года на небе появилась яркая комета, которая была видна в Нижнем даже днем. На Руси кометы всегда рассматривались как самое зловещее знамение. Люди ждали худшего, вплоть до конца света. И они были близки к истине в своих опасениях.

Самозванщина

Еще в 1600 или 1601 годах, как сообщал французский капитан на русской службе Жак Маржерет, появился слух, что царевич Дмитрий жив. Все историки согласны в том, что в появлении самозванца важнейшую роль сыграло московское боярство, враждебное Годунову. Немецкий наемник Конрад Буссов, тоже хорошо информированный очевидец событий, в своей «Московской хронике» о Смутном времени несколько раз повторял, что Лжедмитрий был поставлен боярами, что об этом было известно Годунову, и он прямо говорил это боярам в лицо.

Ключевский был прав, утверждая: «В гнезде наиболее гонимого Борисом боярства с Романовыми во главе, по всей вероятности, и была высижена мысль о самозванце. Винили поляков, что они его подстроили; но он был только испечен в польской печке, а заквашен в Москве».

Но и роль «польской печки» ни в коем случае не следует преуменьшать. В начале XVII века на сцене истории решался вопрос: какая страна станет великой державой Центральной и Восточной Европы. Претендентов было трое — Польша, Швеция и Россия. Причем Россия выглядела наиболее слабым претендентом — и по численности населения, и по экономическим параметрам, и по военной мощи. В Смутное время вполне мог реализоваться сценарий интеграции России в европейскую систему через превращение в польскую или шведскую провинцию.

Польские монархи и шляхта на протяжении веков претендовали на всю территорию бывшей Киевской Руси. В этом они неизменно пользовались поддержкой Ватикана, никогда не оставлявшего попыток упразднить Православную Церковь. К началу XVII века под властью Польши и Литвы уже оказались земли по правому берегу Днепра, а также Черниговщина, Полтавщина и Запорожье. Жителям Юго-Западной Руси внушалось, что земли, которые теперь называются Украиной и Белоруссией, никогда не принадлежали Руси, и Россия не имеет к ним ни малейшего отношения.

Когда в книге пойдет речь о польских или польско-литовских войсках, то эти термины будут относиться к войскам Речи Посполитой, которая объединяла Польшу, Литву, Украину, Белоруссию. Поэтому в отрядах интервентов были не только этнические поляки, но и литовцы, белорусы, украинцы, наемники едва ли не из всей Западной Европы и даже русские. В религиозном отношении свою волю диктовали католики, но немало было и православных, и протестантов. Речь Посполитая имела очень серьезные виды на Россию, которые должен был помочь реализовать Лжедмитрий II.

Чтобы не быть заподозренным в антипольских измышлениях, предоставлю слово многолетнему директору Библиотеки Конгресса США Джеймсу Биллингтону: «Польша Сигизмунда III являлась авангардом европейской контрреформации… Сигизмунд фактически превратил свое королевство в позднейший оплот испанских фанатиков-крестоносцев — ордена иезуитов Игнатия Лойолы… Орден иезуитов долго пытался заинтересовать Ватикан возможностью частично восполнить на Востоке потери, понесенные в результате развития протестантства в Западной и Северной Европе. Но к началу столетия иезуиты преуспели в подчинении восточноевропейской политики Ватикана интересам тесного рабочего партнерства с польским Сигизмундом III. Поскольку Сигизмунд установил полный контроль над Литвой и заявил серьезные притязания на Швецию, постольку он, естественно, предстал истинным поборником католицизма в Северо-Восточной Европе; к тому же он укрепил свои отношения с Римом двумя успешными габсбургскими браками… Использовав сумбурные надежды Московии на то, что „настоящий царь“ еще где-нибудь отыщется, иезуиты помогли полякам в свите претендента на престол Дмитрия прийти к власти».

В отношении личности Лжедмитрия I до сих пор нет полной ясности. Ограничусь выводом автора последних жизнеописаний Лжедмитрия I Вячеслава Козлякова (у которого можно прочесть и обо всех других версиях): «Многие хотели бы узнать, на самом ли деле самозванец был Григорием Отрепьевым. Однако похоже, что тайна происхождения царя Дмитрия Ивановича навсегда останется неразгаданной. Самозваному царевичу поверили на слово и приняли все детали его рассказа о чудесном спасении как достоверные.

Тот, кого называли Григорием Отрепьевым, скорее всего, им и был».

Профессор Фордхэмского университета Оскар Халецки рассказывал о начале интриги. «Его завораживающая история началась на самом деле в Польше, где он нашел себе убежище в 1603 году и преуспел в том, что разбудил к себе интерес и короля, и папского нунция, так как обещал сотрудничество с Польшей и религиозное объединение с Римом, если ему будет оказана помощь в осуществлении его целей. Он действительно внушил к себе достаточно доверия, чтобы получить любую официальную помощь. Когда на следующий год Лжедмитрий вторгся в Россию, это произошло лишь с ограниченным участием отдельных польских магнатов, включая некатоликов и противников королевской власти, а также некоторого числа украинских казаков, взволнованных такой авантюрой и последовавших примеру русских донских казаков, которые тоже восстали против Москвы».

Авантюра с продвижением Лжедмитрия I на русский престол была затеяна в Польше не только иезуитами, но и как инициатива некоторых крупных магнатов во главе с Мнишеками. Они во многом и профинансировали поход Лжедмитрия, к которому присоединились и силы внутрироссийской Смуты.

Борис Годунов объявил о мобилизации всего дворянского ополчения, как только узнал о первых успехах самозванца. Но дальше… «Разрядный приказ получил распоряжение собрать полки в течение двух недель, — писал Скрынников. — Царское повеление было повторено трижды, но выполнить его не удалось. Потребовалось не менее двух месяцев, чтобы вызвать дворян из их сельских усадеб в места формирования армии. Осенняя распутица затрудняла мобилизацию… Дворянское ополчение не привыкло вести войну в зимних условиях, среди заснеженных лесов и полей… После утомительной зимней кампании царские полки стали таять. Не спрашивая „отпуска“ у воевод, дворяне толпами разъезжались по своим поместьям».

Самозваный царевич Дмитрий побеждал только потому, что, как казалось многим, у него было преимущество «прирожденности». «Воскресший» Дмитрий стал могильщиком и самого Бориса Годунова, и спокойствия в России. Чего хотели русские люди? «Ясного государственного порядка, нарушенного воцарением Бориса Годунова и особенно голодом, „межениной“ начала века, благочестиво воспринятыми как наказание за собственные грехи и „за безумное молчание всего мира“ перед грехами царей… Но, главное, людям, как всегда, хотелось правды. И они соблазнились легким ответом, явлением на свет царевича Дмитрия, который олицетворял саму преемственность с понятным прошлым и грозил покончить с выборным царем Борисом Годуновым, отодвинувшим от царской власти Рюриковичей», — отмечает Козляков.

В разгар схватки с нашествием самозванца 13 апреля 1605 года Борис Годунов внезапно умер. Боярская дума и население Москвы принесли присягу на имя 16-летнего наследника Федора Годунова и его матери. Казна раздала людям много денег на помин души Бориса, была объявлена всеобщая амнистия. Но это не добавило Годуновым шансов удержаться на троне. Заполнившая Думу родня Бориса не имела ни авторитета, ни поддержки, а около Федора не оказалось никого, кто мог бы твердой рукой удержать штурвал власти. В семье Годуновых царили страх и растерянность. Она теряла почву под ногами и все больше отступала перед призраком законного царя.

Федор даже не успеет короноваться на царство, а дела самозванца резко пошли в гору. Крестьяне, холопы, посадские люди, бежавшие на южные окраины и пополнявшие казачьи станицы, рассчитывали, вступив в ряды самозванца, вернуться вольными людьми. Восстание казаков и стрельцов в Цареве-Борисове привело к крушению системы обороны южной границы. Власть Лжедмитрия признали Оскол, Воронеж, Белгород, Елец, Ливны. Новый воевода Басманов со всем войском перешел на сторону Дмитрия. Его признавали подлинным царем боярские роды, и самозванец начал триумфальное шествие к Москве.

Первого июня 1605 года в столице объявились посланцы Лжедмитрия — Плещеев и Пушкин — и в одной из слобод зачитали грамоту, где рассказывалась история царевича и его спасения, обещались все мыслимые льготы… Народ привел Плещеева и Пушкина на Красную площадь, где вновь читали грамоту. Люди были в смятении, развеять которое попросили Василия Шуйского, который вел следственное дело об убийстве царевича Дмитрия. Шуйский публично отрекся от прежних выводов собственного следствия и уверил, что Годунов намеревался убить царевича. Чтобы его спасти и спрятать, был убит поповский сын.

Тогда толпа бросилась в Кремль, царя Федора с матерью и сестрой перевели в прежний боярский дом Годуновых. Вскоре появились и новые посланцы от самозванца — князь Голицын и Масальский. Они распорядились сослать патриарха Иова в Старицу, убить царя Федора и его мать. Так произошел первый в истории России случай цареубийства (князей в домонгольское и монгольское время убивали нередко). Впрочем, далеко не последний. В мартирологе жертв цареубийств окажутся имена Василия Шуйского (вряд ли он умер своей смертью в польском застенке), императоров Иоанна Антоновича, Петра III, Павла I, царя-освободителя Александра II, Николая II и всех членов его семьи. Должность самодержавного монарха в России была весьма опасной.

20 июня 1605 года Дмитрий въехал в столицу.

«Немногие из государей бывали столь усердно приветствуемы народом, как Лжедмитрий в день своего торжественного въезда в Москву: рассказы о его мнимом, чудесном спасении, память ужасных естественных бед Годунова времени, и надежда, что Небо, возвратив престол Владимирову потомству, возвратит благоденствие России, влекли сердца в сретение юному монарху, любимцу счастья», — замечал Карамзин.

Через четыре дня был поставлен новый патриарх, грек Игнатий, одним из первых признавший самозванца. Псевдопатриарх венчал Лжедмитрия I на царство в Успенском соборе Кремля 30 июля. Более того, Лжедмитрий I по иронии судьбы оказался первым, кто короновался как «Божьей милостью император».

Народ и значительная часть элиты приняли нового самодержца. В числе присягнувших был и стольник Дмитрий Михайлович Пожарский. По городам и селениям полетели грамоты, призывавшие к крестному целованию — знаку верности новому государю. Не стал исключением и Нижний Новгород. В венчанном на царство Дмитрии видели законного правителя, волю которого надлежит исполнять.

Руководитель комитета по делам архивов Нижегородской области Борис Моисеевич Пудалов, наиболее глубоко знакомый с ее архивным наследием, установил: «Судя по сохранившимся документам, в 1605 г. при Лжедмитрии I в Нижнем Новгороде не было воевод (распоряжения правительства адресованы губному старосте Андрею Бардину сыну Глядкову), а в Арзамасе прекращение деятельности местной администрации (в лице городового приказчика Юмшана Лобанова) наблюдается между сентябрем 1606 г. и январем 1607 г.». Кузнецов и Морохин добавляют: «Никаких признаков игнорирования или саботажа воли „царя Дмитрия Ивановича“ в Нижнем Новгороде не наблюдалось».

Лжедмитрий I за время своего короткого правления оставил по себе долгую память, если считать по числу драматических и исторических произведений, ему посвященных. «На престоле московских государей он был небывалым явлением, — писал Ключевский. — …Он совершенно изменил чопорный порядок жизни старых московских государей и их тяжелое, угнетательное отношение к людям, нарушал заветные обычаи священной московской старины, не спал после обеда, не ходил в баню, со всеми обращался просто, обходительно, не по-царски. Он тотчас показал себя деятельным управителем, чуждался жестокости, сам вникал во все, каждый день бывал в Боярской думе, сам обучал ратных людей. Своим образом действий он приобрел широкую и сильную привязанность в народе, хотя в Москве кое-кто подозревал и открыто обличал его в самозванстве».

Однако не все было столь однозначно. Если Лжедмитрий и был образован и воспитан, то не на московский лад. Он не держал себя в соответствии с царским саном, не признавал традиционный церемониал, мог пешком пройтись по городу. Игнорировал он и многие православные обычаи, не усердствовал с посещением церквей, одевался в соответствии с польской модой и так же одел свою охрану, жаловал «литву», как чаще называли поляков. «От него пахло ненавистным Москве латинством и Польшей», — замечал Платонов.

Прибывшие с Лжедмитрием поляки возмущали москвичей своей наглостью, бесцеремонностью и высокомерием, открытым издевательством над российскими обычаями, над православным духовенством. В Смуту подвергнутся истязаниям и погибнут архиепископы Феоктист Тверской, Иосиф Коломенский, Сергий Смоленский, митрополит Исидор Новгородский.

Но главная причина стремительного падения Лжедмитрия была даже не в этом. В глазах правившего боярства он исполнил свою роль, когда помог убрать Годуновых. И элите уже не нужен был самозванец.

В то самое время, когда мать настоящего царевича Дмитрия инокиня Марфа, возвращенная из ссылки, признав подлинность самозванца, утверждала его на престоле, Василий Шуйский с коллегами уже ему изменил, в очередной раз поменяв показания и фактически объявив его самозванцем. Измена была раскрыта новым царем, и Шуйского с братьями отдали на суд специально собранного Земского собора. Смертный приговор, вынесенный этим собором, Лжедмитрий заменил ссылкой. Но вскоре опрометчиво вернул Шуйских и возвратил им боярство. Лжедмитрий был самоуверен: действительно, какой клеветы от каких-то бояр мог бы бояться настоящий сын Ивана Грозного, за которого выдавал себя самозванец.

В центре заговора против Лжедмитрия I и шляхтичей из его окружения окажутся князья Шуйские, Мстиславский, Голицыны, бояре Романовы, Шереметев, Татищев. На собрании заговорщиков накануне восстания Шуйский откровенно заявил, сообщал Ключевский, что «признал Лжедимитрия только для того, чтобы избавиться от Годунова. Большим боярам нужно было создать самозванца, чтобы низложить Годунова, а потом низложить и самозванца, чтобы открыть дорогу к престолу одному из своей среды. Они так и сделали».

По поводу пышной свадьбы воцарившегося в Кремле Лжедмитрия и Марины Мнишек столицу наводнила ее многочисленная польская свита, это явилось одной из причин острого недовольства москвичей, не оценивших также прозелитского рвения иезуитов, воспринимавшегося как святотатство.

Конрад Буссов справедливо замечал, что Лжедмитрия погубили два порока — беспечность и тщеславие: «Беспечность приняла у него такие размеры, что он даже гневался на тех, кто говорил об измене московитов и о том, что они намереваются убить его вместе с поляками. Тщеславие ежедневно возрастало и у него, и у его царицы, оно проявлялось не только в том, что во всякой роскоши и пышности они превзошли всех других бывших царей, но он приказал даже именовать себя „царем всех царей“».

17 мая 1606 года Василий Шуйский, еще недавно исполнявший самую почетную обязанность тысяцкого на свадьбе царя Дмитрия Ивановича, направил действия толпы. Тем ранним субботним утром на Красную площадь побежали люди с криками:

— В город! В город! Город горит!

Во всех кремлевских храмах ударили в колокола. Стрелецкая охрана у ворот Кремля была сметена. Около двухсот заговорщиков, в основном — дворян, побежали к дворцу, где находилась царская чета. Внутренняя охрана из эффектных немецких алебардщиков оказалась беспомощна перед людьми с саблями и ручными пищалями. Дневавший и ночевавший у царских дверей боярин Петр Басманов был убит вместе с оставшимися верными царю Дмитрию охранниками. Самозванец безуспешно искал свой меч, хранителем которого был мечник князь Михаил Васильевич Шуйский. Схватка у дверей царских покоев позволила самозванцу бежать через другой выход, крикнув в окно Марине Мнишек:

— Сердце мое, измена!

Лжедмитрий выпрыгнул из окна во двор с высоты 7–8 метров и упал, потеряв сознание.

Тем временем в Кремль уже ворвалась толпа, влекомая криками:

— Литва бояр бьет! На помощь боярам!

Лжедмитрий попал в руки стрельцов, которые привели его в чувство, облив водой. Царь умолял защитить его от изменников Шуйских, привести его на Лобное место, где он мог бы обратиться к народу, обещал пожаловать стрельцов за это дворами бояр-предателей и женить на боярских женах. Стрельцы было начали защищать Лжедмитрия от натиска заговорщиков. Но скоро отступили из-за угроз со стороны дворян перебить стрелецких жен и детей. Стрельцы «опустили свои пищали».

«Видно, так угодно было Богу, не хотевшему долее терпеть гордости и надменности этого Дмитрия, который не признавал себе равным ни одного государя в мире и почти равнял себя Богу», — заключили послы Николай Олесницкий и Александр Гонсевский, составившие по горячим следам донесение о госперевороте. Бояре обвинили царя в том, что он «не действительный Дмитрий, а Гришка Отрепьев». Князь Василий Голицын объявил от имени Марфы Нагой, что «она сознается и говорит, что он не ее сын, что ее сын Дмитрий действительно убит, и тело его лежит в Угличе». Лжедмитрий настаивал на своем царском происхождении.

Препирательство могло продолжаться долго, но тут свой приговор вынес дворянин Григорий Валуев. Он протиснулся через толпу и выстрелил «из-под армяка» в царя из ручной пищали. Толпа бросилась терзать мертвое тело.

«Истинный царевич» в момент сделался «расстригой» и «еретиком». Во время переворота был низвергнут патриарх Игнатий и убито от двух до трех тысяч русских и поляков. Марину Мнишек взяли под стражу и выслали в Ярославль. Сдавшихся сторонников Лжедмитрия изгнали из Москвы.

Убийство Лжедмитрия I, считал Карамзин, «имело ужасные следствия для России; могло бы иметь еще и гибельнейшие. Самовластные управы народа бывают для гражданских обществ вреднее личных несправедливостей или заблуждений государя. Мудрость целых веков нужна для утверждения власти: один час народного исступления разрушает основу ее, которая есть уважение нравственное к сану властителей. Московитяне истерзали того, кому недавно присягали в верности: горе его преемнику и народу!»

Глава 2. Под властью Шуйского

Царь не настоящий

Москва осталась без царя. По удачному выражению члена-корреспондента Императорской Санкт-Петербургской академии наук Николая Ивановича Костомарова: «Дмитрий уничтожил Годуновых и сам исчез, как призрак, оставив за собой страшную пропасть, чуть было не поглотившую Московское государство».

После убийства Лжедмитрия I зазвучали требования созыва нового Земского собора для избрания царя. В грамоте, разосланной от имени бояр и «разных чинов людей», было сказано, что, по низложении Гришки Отрепьева, Освященный собор, бояре и всякие люди избирали государя «всем Московским государством» и избрали князя Василия Ивановича Шуйского, всея Руси самодержца. То есть акт говорил о соборном избрании царя, но такого избрания в реальности не было. Василий Шуйский, как писал историк земских соборов Иван Дмитриевич Беляев, «был провозглашен царем всей России только своими ближайшими сторонниками, бывшими при дворе, так что и не все москвичи ведали о его избрании».

Почему так? Ключевский объяснял это тем, что «князь Василий боялся городовых, провинциальных избирателей и сам посоветовал обойтись без земского собора. Его признали царем келейно немногие сторонники из большого титулованного боярства, а на Красной площади имя его прокричала преданная ему толпа москвичей, которых он поднял против самозванца и поляков». Кроме того, соборное избрание в ту минуту было явно нежелательным прецедентом для всей боярской среды, получавшей всю власть в свои руки.

Дело было так. Ранним утром 19 мая народ собрался на Красной площади. Бояре и духовные лица предложили избрать патриарха, который бы разослал грамоты для созыва «советных людей» на избрание царя. Но из толпы обученные люди закричали, что нужнее царь и им должен быть Шуйский. Возражений из толпы не последовало, как и не было никакого голосования. Поэтому обошлись без собора, что резко снизило легитимность власти Шуйского. Он воцарился на четыре года, взяв перед тем обязательство не лишать никого жизни без приговора Думы и не подвергать гонению вместе с виновными в преступлениях их невинную родню. Этого обычая — преследовать целый род за проступок одного его представителя в делах политических — придерживались все предшествовавшие московские государи.

В города, в том числе и в Нижний Новгород, была отправлена оповестительная грамота, где говорилось: «…праведным судом Божиим за грехи всего крестьянства (т. е. всех православных. — В.Н.) богоотступник, еретик и чернокнижник беглый монах Гришка Отрепьев, назвавшись царевичем Димитрием Углицким, прельстил московских людей, был на московском престоле и хотел попрать христианскую веру и учинить латинскую и люторскую. Но Бог объявил людям его воровство, и он кончил жизнь свою злым способом».

Нижегородцы приняли присягу новому правительству, которое, как казалось, сможет обеспечить стране спокойствие и мир. Тем более что род Шуйских восходил к князьям нижегородским, а сам новый царь искал подкрепления своих прав на престол в совершенствовании своей родословной.

Морохин и Кузнецов установили: «Царь Василий Иванович для придания законности восхождения на трон и утверждения на нем использовал прямое родство с „зарекомендовавшими в истории“ Рюриковичами для укоренения на престоле. Историкам известен факт возведения Шуйским родословной к сыну Александра Невского — Андрею Александровичу (он был князем и Городецким, и Нижегородским. — В.Н.), и тем самым отрицание традиционной версии о ее восхождении к брату Александра Невского — Андрею Ярославовичу… В Нижнем Новгороде в начале XVII в. была создана генеалогическая легенда, возводящая Шуйских… через Константина Юрьевича к дяде Александра Невского — Юрию (Георгию) Всеволодовичу (основателю Нижнего Новгорода. — В.Н.). Константину Юрьевичу — „потомку“ Юрия (Георгия) Всеволодовича — в Нижегородском летописце приписаны реальные деяния Константина Васильевича».

Но шаткость позиций царя Василия была очевидной.

«Переворот 17–19 мая 1606 года случился так неожиданно для всей страны и произошел так быстро, что для земли должны были казаться совсем необъяснимой новостью и самозванство Дмитрия, и его свержение, и выбор Шуйского, — указывал Платонов. — Много было обстоятельств, мешающих народу относиться доверчиво к новому правительству. Личность нового царя далеко не была так популярна, как личность Бориса. Новый царь захватил престол, не дожидаясь земского собора, а многие помнили, что Борис ожидал этого собора шесть недель. Новый царь очень сбивчиво и темно говорил как о самозванстве, так и о свержении Дмитрия, про которого сам же прежде свидетельствовал, что это истинный царевич. Наконец, необычайность самих событий, разыгравшихся в Москве, способна была возбудить много толков и сомнений. Все это смущало народ и лишало новое правительство твердой опоры в населении. Силой самих обстоятельств Шуйский должен был при своем воцарении опереться на боярскую партию и не мог опереться на весь народ, в этом и заключалось его несчастье. Народ, признавая Шуйского царем, не был соединен с ним той нравственной связью, той симпатией, которая одна в состоянии сообщить власти несокрушимую силу».

Шуйский, вступив на престол, своеобразно попытался восстановить историческую справедливость. В июне 1606 года он организовал прославление мощей убиенного царевича Дмитрия, озвучив недвусмысленные обвинения в адрес Бориса Годунова. А в сентябре распорядился организовать почетное перезахоронение Годуновых в Троице-Сергиевом монастыре «по царскому чину». Вскоре в Москву вернули из ссылки патриарха Иова, чтобы он дал «миру» прощение от греха клятвопреступления Годуновым.

Все эти маневры понадобились Шуйскому для того, чтобы хоть как-то противостоять слухам об очередном чудном спасении — на сей раз уже не царевича, а законного царя Дмитрия.

С расправой над Лжедмитрием ясно все было москвичам, да и то не всем. Остальная Россия осталась в недоумении. На этом фоне появление слухов о спасшемся в Москве «царе Дмитрии» вызвало мощное брожение в народе и стало поводом для серьезных антиправительственных выступлений.

«В Перми явилась смута между войсками, набранными для царя; они начали побивать друг друга и разбежались со службы, — писал Платонов. — В Вятке открыто бранили Шуйского и сочувствовали Дмитрию, которого считали живым. Во многих местностях поднимались крестьяне и холопы. Смутами пользовались инородцы, обрадованные случаем сбросить с себя подчинение русским. Они действовали заодно с крестьянскими шайками. Мордва, соединясь с холопами и крестьянами, осадила Нижний Новгород. В далекой Астрахани поднялся на царя народ и казаки. В самой Москве было заметно брожение в народе, хотя не доходившее до возмущения, но очень беспокоившее Шуйского».

Первым настоящее восстание против Шуйского организовал князь Григорий Шаховской, которого современник-летописец назвал «всей крови заводчиком». Приближенный Лжедмитрия, сосланный за это на воеводство в Путивль, Шаховской объявил, что Дмитрий жив, чем сразу поднял против Шуйского весь город. К движению охотно потянулось провинциальное дворянство, а за ним в Смуту втягивалось и простонародье.

Ближайшим сподвижником князя Шаховского стал Иван Болотников, человек отважный и бывалый. Боевой холоп-«послуживец» князя Телятевского, он попал в плен к татарам, несколько лет провел рабом на турецких галерах. Неизвестно, как он бежал, оказался в Венеции, а затем — в Польше. Там люди, готовившие уже спецоперацию со вторым Лжедмитрием, нашли его весьма перспективным для своего дела. Болотникова отправили в Путивль к Шаховскому, который сразу дал ему под командование целый отряд.

Болотников быстро нашел средство увеличить численность своего войска, призвав под знамена гулящих людей, беглых крестьян и холопов и обещав им именем царя Дмитрия прощение и свободу. В своих грамотах он возмущал низы не только против Шуйского и за Дмитрия, но и против высших классов. «Движение, поднятое дворянами, Болотников повел в глубь общества, откуда сам вышел, набирал свои дружины из бедных посадских людей, бездомных казаков, беглых крестьян и холопов — из слоев, лежавших на дне общественного склада, и натравлял их против воевод, господ и всех власть имущих», — писал Ключевский.

С десятитысячным войском из крестьян, посадских людей и казаков Болотников из Путивля двинулся на Москву. При первой же встрече с царскими войсками у Ельца и Кром мятежники одержали победу и заняли эти города. Ничто так не ведет к успеху, как успех. За Болотниковым пошли Тула, Венев, Кашира, Орел, Калуга, Вязьма, некоторые тверские города. С особенной силой и энергией движение развернулось в Рязани, где его возглавили дворяне Григорий Сунбулов и братья Ляпуновы — Прокопий и Захар, которые привели на сторону восставших рязанское ополчение. Сотник Истома Пашков из Венева возглавил тульское, каширское и веневское ополчения. Овладев Калугой, Каширой, Серпуховом, войска Болотникова разбили царские войска под Коломной и приближались к Москве.

Именно в это время впервые в события Смуты был широко и необратимо вовлечен Нижегородский уезд, как и все Поволжье, где в октябре 1606 года развернулось движение сторонников еще даже не пришедшего в Россию Лжедмитрия II.

Любомиров зафиксировал: «Как только при царе Василье началась социальная смута, она захватила в свой район и Нижегородский край. „Воровские листы“ Болотникова достигли и приволжских мест. Получив известия, вероятно, еще преувеличенные, о размерах движения, давно таившие недовольство народы Поволжья сочли момент подходящим для того, чтобы сосчитаться с русскими, и восстали… С ними же соединились также имевшие полное основание быть недовольными своим положением и общественным устройством „боярские холопи и крестьяне“».

К восстанию примкнула и некоторая часть нижегородского дворянства. Записки арзамасца Баима (Сидора) Федоровича Болтина сохранили указание, что «за воеводы место» у восставших был Иван Борисович Доможиров, вероятно, прямо с государевой службы — он был стрелецким головою в Царевококшайске. Грамота царя Василия в Свияжск называла в числе лидеров бунтовщиков и брата Доможирова — Матюшку. В грамоте в Муром крупным деятелем восстания в Нижегородском уезде выступает нижегородский «четвертчик из выбора» князь Иван Дмитриевич Болховской. В той же грамоте упоминался как «государев изменник» и еще один нижегородец — Баженко Есин из детей боярских. «Нижегородское дворянство, не чувствовавшее, как мы видели, невыгодной конкуренции льготного боярского землевладения, было увлечено к восстанию, вероятно, не опасением боярской политики боярского царя, как это могло иметь место на юге России, но именем спасшегося будто бы царя Дмитрия, который в свое короткое царствование успел поверстать и наделить денежным жалованьем между прочим и нижегородцев», — считал Любомиров.

Восстание в Поволжье охватило обширный регион. На Нижний Новгород мятежники первоначально идти не решались: отпугивали и каменный кремль, и его сильный гарнизон. Поэтому сперва захватили Алатырь, где утопили воеводу Сабурова, и Арзамас. К середине октября обширная территория к югу от Нижегородского уезда контролировалась повстанцами, признавшими «воеводу царя Дмитрия» Ивана Исаевича Болотникова и координировавшими действия с его штаб-квартирой в Путивле. В Муроме тоже временно торжествовали «изменники», целовавшие крест «царю Дмитрию». В конце октября — начале ноября осмелевшие бунтовщики во главе с Доможировым начали осаду Нижнего Новгорода, сохранившего лояльность царю Василию. А в Нижнем войск почти не было, потому что еще весной 1606 года многие отряды нижегородских и арзамасских дворян во главе с боярином Ф. И. Шереметевым были отправлены Лжедмитрием I в Астрахань на службу и для замены тамошнего воеводы Ивана Дмитриевича Хворостинина.

«Собралась мордва и… боярские холопы, и крестьяне, и, придя под Нижний Новгород, осадили. А Нижний Новгород стоял за царя Василия Шуйского от воров… был в осаде, а осаждали Нижний русские люди и мордва, а с ними был за воеводу Иван Борисов сын Доможиров, нижегородец, да с ним заодно два выбранных мордвина Варгадин да Москов». Доможиров в 1601–1603 годах был воеводой в Касимове, при Лжедмитрии I — в Арзамасе.

Нижний был обложен со всех сторон. «Для одних этот город был местом, где находили защиту и помощь поселившиеся в крае русские и куда собирали с них оброки за охоту и бортничество в их же собственных лесах, — писал Любомиров. — Для других он был опорой и вместе олицетворением порядка, лишавшего их не только собственности, но и свободы. И тех и других могли привлекать и богатства города. И, вероятно, лишь немногие из осаждавших стремились завоевать Нижний для царя Дмитрия».

Кремлевские стены позволяли долго выдерживать осаду, тем более что вели ее в основном плохо вооруженные и не обученные военному делу бунтовщики. Впрочем, осада не затянулась. Прежде всего, из-за неудач болотниковского войска, которое стояло уже под стенами Москвы в селе Коломенском. В лагере повстанцев пошло брожение.

Насмотревшись на эксцессы русского бунта, выливавшегося в массовые грабежи и убийства имущих, Болотникова стали покидать служилые люди. Рязанские и тульские дворяне переметнулись на сторону Шуйского, который все-таки воспринимался как воплощение государственного порядка. Первыми с повинной в Кремль явились Сунбулов и Прокопий Ляпунов, за ними потянулись и другие дворяне со своими отрядами. Лишившись профессиональных военных, ополчение стало уязвимой мишенью для правительственных войск.

К Шуйскому меж тем подходило подкрепление. Ярко проявил себя племянник царя Василия — князь Михаил Васильевич Скопин-Шуйский — молодой и талантливый полководец. Он сумел настроить против мятежников москвичей, в том числе посадских людей. На всеобщее обозрение в столице был даже выставлен труп Лжедмитрия I, чтобы изобличить миф о его счастливом спасении.

Потерпев поражение в сражении под Москвой 2 декабря, Болотников отступил к Калуге, а затем к Туле. Это решило исход восстания и в других регионах страны. 11 декабря в Муром прибыли с отрядом верные Шуйскому дворяне и дети боярские, прочли царскую грамоту, и город целовал крест царю Василию. Изменников «переимали миром и в тюрьму посажали». Отослали в Москву и обнаруженного нижегородца Есина. Свияжск, наказанный за измену Шуйскому запрещением богослужений, в декабре добровольно бил ему челом.

В конце декабря — начале января царские воеводы Григорий Григорьевич Пушкин и Сергей Ододуров «поворотили царю Василью» Алатырь и Арзамас, откуда двинулись на Нижний Новгород. Осаждавшие город бунтовщики поспешили разбежаться. После этого нижегородские дворяне отправились вместе с Пушкиным и принимали участие в битвах с мятежниками при Серебряных Прудах и на реке Восме. Очевидно, именно за эти заслуги нижегородцы и были вознаграждены выдачей им вновь в 1607 году государева жалованья — кому в полном, кому в половинном размере.

Шуйский не мстил основным нижегородским изменникам. Князь Болховской и Доможиров перешли на службу царю Василию, получили полное жалованье и земельные пожалования, а Баженка Есин — половину оклада, 3 рубля с полтиною. Возможно, подобным великодушием царь Василий собирался нейтрализовать недоброжелателей и создать в нижегородском дворянстве опору на будущее.

Восстание Болотникова было подавлено. Самого его сослали в Каргополь и там убили.

«Болотников погиб, но его попытка всюду нашла отклик: везде крестьяне, холопы, поволжские инородцы — все беглое и обездоленное поднималось за самозванца… Настоящим царем этого люда был вор тушинский, олицетворение всякого непорядка и беззакония в глазах благонамеренных граждан».

Появился Лжедмитрий II.

Против Лжедмитрия II

Если о Лжедмитрии I мы не знаем почти ничего, то о Лжедмитрии II — еще меньше. Кто он — неизвестно. Говорили о нем разное: то ли попов сын из Северской стороны, то ли дьячок, то ли царский дьяк.

Хотя немецкий ландскнехт Конрад Буссов писал, что «всякому хорошо известно… что он был в Белоруссии школьным учителем и слугой у попа». Известно также, что это был польский проект.

Он объявился в то время, когда войска Шуйского окружили Болотникова.

«Мятежники, пораженные под Москвой царскими войсками, укрылись в Туле и оттуда обратились к пану Мнишку в его мастерскую русского самозванства с просьбой выслать им какого ни на есть человека с именем царевича Димитрия, — объяснял Ключевский. — Лжедимитрий II, наконец, нашелся…»

Впервые он заявил о себе в пограничном с Литвой городе Пропойске, где сидел в тюрьме. Он назвал себя родней Нагих и просил, чтобы его отпустили в Стародуб. Оказавшись там, объявил себя спасшимся Дмитрием. Стародубцы возрадовались такому счастью, стали помогать очередному самозванцу деньгами и рассылать о нем грамоты в другие города.

К Лжедмитрию II стал стекаться «бунташный люд», и он выступил в поход. Ряды воинства самозванца пополнялись казацкими отрядами. Приводили свои дружины польские шляхтичи, хотя король Сигизмунд формально не одобрял это предприятие. Среди польских военачальников выделялись князь Рожинский, Лисовский и Ян Петр Сапега. При Болхове они помогли разбить царское войско.

Лжедмитрий подошел к Москве и в селе Тушине основал свой укрепленный лагерь. Народ решительно не знал, кому верить. Самозванца немедленно признала своим супругом Марина Мнишек. Ему в разное время присягнули Владимир, Кострома, Углич, Ростов, Тверь, Ярославль, Кинешма и другие. Страна раскололась. Не случайно некоторые историки именуют Тушино в тот период «второй российской столицей». По оценкам современников, в Тушинском лагере периода его расцвета собиралось более 50 тыс. солдат.

У Шуйского оставалось не так много средств и людей для борьбы. Его положение было крайне шатким. Москвичи не испытывали к нему симпатий, впрочем, как и к самозванцу. Спасало царя лишь то, что у Тушина было мало сил для штурма Москвы, а еще меньше дисциплины.

Застряв на подступах к Москве, Лжедмитрий II приказал перекрыть дороги, ведущие в столицу, чтобы лишить ее население продовольствия. Юго-западные области уже были подконтрольны самозванцу, полякам и вольным грабителям. Яну Сапеге поручено было перекрыть пути на юго-восток и северо-восток — на Ярославль, Владимир, Коломну, Зарайск, Рязань. Войскам пана Хмелевского, стоявшим в Кашире, было приказано овладеть Коломной. Затем оба отряда должны были соединиться восточнее Москвы.

Однако данный стратегический план захватчиков был сорван. Отряд Хмелевского, не дойдя сорока верст до Коломны, у села Высоцкое был внезапно атакован конным отрядом под руководством ратного воеводы князя Дмитрия Михайловича Пожарского. Он прошел скрытным ночным маршем и, вступив в бой на утренней заре, захватил вражеский обоз и «многую казну и запасы, и многие языки поймал».

Пожалуй, самое время поговорить об одном из главных героев Смуты и командующем будущего Нижегородского ополчения.

Род князей Пожарских был издавна известен. Он происходил от младшего сына Всеволода Большое гнездо и дяди Александра Невского — Ивана. Но информация о Пожарском уделе — владениях первых князей Пожарских — скудна. Этот удел, говорят одни историки, располагался в Суздальском уезде. Другие с большим основанием — вслед за Михаилом Петровичем Погодиным — уверяют, что центром удела было селение в Стародубском княжестве, которое после пожара стало именоваться Погаром, или Пожаром. Возможно, это недалеко от современного Коврова, где сейчас расположено село Троицкое. В приходской церкви этого села, ныне разрушенной, сохранялась как минимум до 1911 года икона Николая Чудотворца, подаренная по преданию князем Дмитрием Пожарским.

Удел выделился из состава Стародубского княжества в конце XIV века. У князя Андрея Федоровича Стародубского было четыре сына, и каждый получил свой удел и свое прозвище. Старший — Василий Андреевич, ставший Пожарским, пал на Куликовом поле. Волость Пожар отошла к его сыну Даниилу Васильевичу, а продолжатель рода Пожарских Федор Даниилович стал последним удельным князем Пожарской волости.

Дед князя Дмитрия, Федор Иоаннович Пожарский-Немой, служил при дворе Ивана Грозного и считался столичным жителем, имея в Москве собственный особняк. Отец героя Смуты — Михаил Федорович Пожарский-Глухой — участвовал в походах Ивана IV на Казань и в Лифляндию, за что был отмечен вотчиной Мугреево.

В годы опричнины Иван Грозный, борясь с боярской оппозицией, сослал на поселение в Казанский край около сотни княжеских семей, в их числе оказались и пять князей Пожарских. Имущество и земли Пожарских были в годы опалы конфискованы и переданы сыну царя Ивану, а Пожар — князю Владимиру Андреевичу Старицкому. Позднее Иван Грозный вернул Пожарским свое благорасположение. Но их карьерные возможности оказались сильно ограниченными, а возвращенные вотчины пришли в упадок за время отсутствия хозяев.

По возвращении из Казани Федор Пожарский вновь оказался на московской службе, участвовал в завершающих кампаниях Ливонской войны в скромном чине дворянского головы. Незадолго до смерти он принял постриг в Троице-Сергиевом монастыре.

После этого до начала Смуты о князьях Пожарских история почти хранит молчание. Представители рода служили на третьестепенных должностях. «Опричь городничих и губных старост нигде не бывали», — расскажет князь Дмитрий. Он сам — даже после всех подвигов по спасению Отечества — вынужден будет уступать очень многим в местнических спорах. «Пожарские выглядели не столько как аристократы, сколько как знатные дворяне без особых перспектив в армии, при дворе, да просто в Москве, — пишет современный биограф князя Дмитрий Михайлович Володихин. — Высший слой провинциального дворянства — вот их уровень». В то же время князья Пожарские являлись заметными спонсорами Суздальского Спасо-Евфимиевского монастыря.

Князь Федор Иоаннович женил своего старшего сына Михаила на Марии Феодоровне Берсеневой-Беклемишевой, которая пережила мужа на два десятка лет. Князь Дмитрий Михайлович родился 1 ноября 1578 года в 12 км от Коврова в деревне Сергово, одной из вотчин Пожарских. Детские годы его прошли в родовом имении Мугреево (Богоявленское, Дмитриевское), где Дмитрий воспитывался вместе со старшей сестрой Дарьей и младшим братом Василием. Уже в наше время в селе был установлен памятный камень.

Отец умер, когда Дмитрию было 9 лет. Воспитывала мать. В 1587 году юный княжич Дмитрий вступил во владение Мещевским и Серпейским поместьями за рекой Угрой. Совладельцами были мать, сестра и брат. Женился Дмитрий на Параскеве (Прасковье) Варфоломеевне, девичья фамилия которой осталась невыясненной.

С малых лет Дмитрий Пожарский был хорошо обучен грамоте (дед его матери Иван Берсень был близок с известным писателем и мыслителем Максимом Греком, в семье была приличная библиотека), учился владеть оружием, познавал воинскую науку, а с пятнадцати лет приступил к службе при государевом дворе. Семья переселилась в Москву, в семейную усадьбу на Сретенке. Князь служил при царе Федоре Иоанновиче в невысоком придворном чине стряпчего.

При дворе стряпчих было несколько сот, жили они в столице по полгода, а остальное время проводили в усадьбах. В торжественные дни стряпчие носили скипетр и другие символы царской власти, в военных походах служили оруженосцами. В должности «стряпчего с платьем» Пожарский должен был под присмотром постельничего подавать и принимать различные предметы туалета царя при его одевании и раздевании.

Царь Борис Годунов пожаловал Пожарскому поместье на 80 четвертей (четей) в Подмосковье и в 1604 году перевел из стряпчих в стольники. Князь Дмитрий был отправлен на охрану юго-западных рубежей, которые часто тревожили крымские татары. В течение пяти лет Пожарский командовал отрядом стрельцов, в боях был серьезно ранен в ногу, после чего получил прозвище Хромой. Оставался он при дворе и при Лжедмитрии I, и при Василии Шуйском.

И вот теперь князь Пожарский встал на защиту Коломны. После битвы у этого города и победных действий у речки Пехорки, где был разбит отряд атамана-тушинца Салькова, Василий Шуйский поставит Пожарского воеводой Зарайска. Защищая его от поляков и тушинцев, Пожарский был ранен и уехал лечиться в одну из своих суздальских усадеб — в село Нижний Ландех. По излечении он опять вернулся в Зарайск.

Опорой для царя Василия стали города северо-востока. Как замечал Платонов, «не по симпатии к Шуйскому и не по уверенности, что тушинский Дмитрий самозванец и вор (этот вопрос они решают так: „не спешите креста целовать, не угадать, на чем свершится“… „еще до нас далеко, успеем с повинной послать“), — восстают они за порядок против нарушителей его».

Движение городов в поддержку законной — московской — власти началось, похоже, с Устюга, который вступил в переписку с Вологдой, убеждая ее не целовать креста Вору, как стали именовать Лжедмитрия II в официальном лексиконе. Города переписывались между собой, посылали друг другу ополченцев, чтобы вместе отгонять тушинцев. Таким образом против самозванца восстали Нижний Новгород, Владимир, Галич, Вологда. Во главе сопротивления стояли либо находившиеся там воеводы Шуйского, либо выборные предводители.

Еще одним важнейшим оплотом стабильности и российской государственности, который сыграет немалую роль в судьбе Нижегородского ополчения, был Троице-Сергиев монастырь. В течение полутора лет обитель, основанная преподобным Сергием Радонежским, выдерживала осаду чуть ли не тридцатитысячных войск Сапеги и Лисовского. Игумен монастыря архимандрит Иоасаф и келарь Авраамий Палицын вселяли веру в сердца защитников крепости.

Больше полутора лет после первой вспышки восстания Нижний Новгород и его уезд пребывали в мире.

Но осенью 1608 года рассеявшиеся повсюду тушинские отряды, а то и местные представители власти или населения под воздействием прелестных грамот самозванца приводили город за городом под контроль Дмитрия. На его стороне уже были Арзамас, Балахна, Городец, Муром, Гороховец. Овладение Нижним Новгородом дало бы Лжедмитрию II возможность контроля над Волго-Окским междуречьем и землями, где против власти Москвы поднялись чуваши, татары, марийцы, где сновали казачьи отряды.

В Нижегородской земле раскол на сторонников «боярского царя» Шуйского и Тушинского вора тоже был налицо. Но в целом Нижний Новгород и его дворянство остались верны Москве. И понятно почему. Отряды тушинцев, рассыпавшись по стране, сеяли смерть и хаос. В их рядах действовали и «литовские люди» — военные отряды из Речи Посполитой, и поволжские народы. Все это не прибавляло тушинцам симпатий нижегородцев, чье благополучие и торговля зависели от социальной стабильности и безопасности на торговых путях.

В Нижнем Новгороде собственных сил для отражения тушинцев было мало. Крупный отряд нижегородских дворян в составе войска боярина Федора Ивановича Шереметева был послан ранее в Астрахань, чтобы вернуть этот фактически отделившийся город в состав государства. Пудалов восстанавливал боевой путь войска: «После затяжных боев в Нижнем Поволжье в 1606 — первой половине 1608 г. эта рать выдвинулась из Царицына в Казань и Чебоксары, присоединив по пути несколько менее значительных отрядов (войско И. Н. Салтыкова, рать боярина кн. И. В. Голицына и окольничего кн. Д. В. Туренина, конвой кн. А. М. Львова, доставившего в феврале 1608 г. из Москвы в Царицын жалованье ратным людям). Судя по упоминаниям документов, в отрядах Ф. И. Шереметева видную роль играли нижегородцы Г. Д. Жедринский, С. Кузьминский, Т. Любятинский, В. Ф. Приклонский, М. И. Соловцов, М. Федоров, арзамасцы В. А. Мотовилов, М. Е. Товарищев; нижегородский и арзамасский „служилые города“ (наряду с московскими стрельцами и астраханскими казаками) принадлежали к наиболее боеспособной части рати. Боевые действия эти отряды начали уже на территории Казанского, Чебоксарского, Свияжского уездов. Так, осенью 1608 г. отряд во главе с нижегородцем А. Д. Хохловым разбил несколько небольших отрядов тушинцев под Свияжском, в том числе отряд курмышского сына боярского В. Ртищева».

Ну а пока рать Федора Шереметева воевала южнее, судьба Нижнего Новгорода оказалась исключительно в руках его жителей, властей и духовных лидеров.

Нижний Новгород вновь оказался фактически блокирован.

Лояльность города царю Василию, как ранее отмечалось, объяснялась еще и тем, что Нижний Новгород связывало с Шуйскими древнее родство. Кроме того, еще помнили, что Шуя (давшая имя роду) и земли вокруг нее входили ранее в состав Нижегородско-Суздальского великого княжества.

В те тяжелые дни, когда вся округа Нижнего Новгорода — от Курмыша до Арзамаса и Владимира — опять перешла на сторону Лжедмитрия II, для управления городом и уездом был впервые создан чрезвычайный орган — «Городовой совет». Это произошло совершенно самостоятельно, без каких-либо инструкций из Москвы.

В Совет вошли местные церковные власти, воеводы князь Александр Андреевич Репнин и Андрей Семенович Алябьев, дьяк Василий Семенов, дворяне, служилые иноземцы, а также «гости, и земские старосты, и целовальники, и посадские всякие люди». К сожалению, имена последних источники не приводят. Не исключено, что в их числе был и Кузьма Минин.

Решения Совета нижегородские грамоты сообщали таким образом: «Приговорили мы, Нижнего Новагорода власти (или, „архимандрит Иоиль, игумены, и протопопы, и попы, и дияконы всего освященного собору и церьковного причета“) и воеводы князь Александр Ондреевич Репьнин, Ондрей Семенович Алябьев, дияк Василей Семенов, дворяня (или: „и князи, и дворяня“) и дети боярские, и старосты, и целовальники и все земские люди (или: „и посадские всякие люди“), и литва, и немцы, и всякие иноземцы, и стрельцы (или: „и всякие служилые люди“)».

Самую влиятельную роль в этом Совете играли посадские люди. Служилые люди — стрельцы, иноземцы, даже многие дворяне — немного бы потеряли, перейдя на сторону Лжедмитрия II, а то и выиграли бы. Часть нижегородских стрельцов позднее и убежит к Вору, а в тушинском отряде под Нижним окажутся и местные дети боярские под руководством одного из них — Андрея Подбельского.

Но торговые люди и ремесленники сильно опасались перехода города в руки тушинцев, традиционно сопровождавших свой приход к власти резким повышением налогов, поборами и просто грабежами.

Нижегородцами для самообороны города было организовано ополчение, основу которого составили дворяне и дети боярские. Решением совета Алябьев, второй воевода в Нижнем, был утвержден руководителем военных сил города. Он впервые стал известен как дьяк Галицкой чети при царе Борисе Годунове и Лжедмитрии I, принимал участие в военных действиях 1605 года под Кромами. Алябьев мог рассчитывать на полную поддержку и первого воеводы — назначенного Шуйским в 1608 году князя Александра Андреевича Репнина, который происходил из рода князей Оболенских.

В помощь профессиональным воинским отрядам нижегородцы создали добровольческие отряды самообороны. Царь Василий в сентябре 1608 года распорядился вернуть из астраханского похода войско Шереметева — было не до удержания под контролем Москвы Нижнего Поволжья. Шереметев в Царицыне получил грамоту: идти с отрядом в Москву через Казань и Нижний Новгород. Но это оказалось не так легко исполнить. Пробиваясь к Казани, войско Шереметева не раз вступало в бой с лояльными самозванцу казацкими отрядами. Оттуда Шереметев двинулся на Чебоксары, приводя к верности царю Василию местные народы. К Нижнему Новгороду была направлена лишь часть войска, состоявшая из нижегородских дворян, стрельцов и казаков во главе с Андреем Андреевичем Микулиным и Богданом Агафоновичем Износковым. Они появятся очень кстати.

21 ноября в Нижний Новгород пришел ультиматум тушинцев из Балахны с требованием «целовать крест государю царю и великому князю Дмитрею Ивановичи всеа Руси» под угрозой наказания в противном случае.

Именно тогда нижегородцы и выступили открыто и последовательно за царя Василия. Их бескомпромиссная позиция четко выражена в отписке архимандрита Вознесенского Печерского монастыря Иоиля игумену Тихоновой пустыни Ионе для передачи жителям Балахны: в Нижнем Новгороде «и воеводы, и дворяня и дети боярские, и старосты, и целовальники, и все земские люди, и литва, и немцы, и всякие иноземцы, и стрельцы хотят за государево царево и великого князя Василья Ивановича всея Великая и Малыя России самодержец московское крестное целование помереть, на чом они ему, государю, крест целовали». Призывал, чтобы «крестьянская неповинная кровь не лилась, а были бы балахонцы и всякие люди, по-прежнему, во единой мысли с нижьгородцы… кто будет на Московском государстве Государь, тот всем нам и вам Государь. А то и всем людем Московского государьства и в иных землях ведомо вее, что царевич государь наш князь Дмитрей Иванович убит на Углече от Бориса Годунова; а ныне его государевы чюдотворные мощи лежат на Москве, в Архангиле».

При подходе тушинских отрядов к Нижнему Новгороду защитники города поторопились переместить внутрь кремлевских стен содержимое складов купцов и торговых людей. Михаил Ордынцев 22 ноября выступил с отрядом на Стрелку. «И на него, Михайла, приходили изменники из Болохны атаман Тимоха Таскаев, и хотели в Стрелку засесть, и Михайло царю Василью служил и запасы с Стрелки вывез в Нижний все сполна и Стрелку выжег для приходу воровских людей». Теперь город был готов к длительной осаде.

Дальнейшие события хорошо изучены нижегородскими историками и краеведами. «Этот бой открыл череду атак тушинцев на Нижний Новгород, — пишет, например, заведующий центром краеведческих исследований в ННГУ и глава нижегородских краеведов Федор Александрович Селезнев. — Основу войск Самозванца, двигавшихся на Нижний, составили принудительно мобилизованные крестьяне (в источниках их называют даточные и подымные люди). Начальниками (головами) у них были профессиональные военные. Так, отряд, шедший со стороны Мурома, включал в себя крестьян Стародубской волости Муромского уезда (ныне Вачский район). Возглавлял его суздальский сын боярский Степан Сурвацкий. Перед Нижним он соединился с мордвой под началом Воргодина и 25 ноября подошел к городу по Казанской дороге со стороны Печер. Воевода Алябьев увлек осажденных на вылазку, но сражение не выявило победителей.

29 ноября Сурвацкий, стремясь застать нижегородцев врасплох, приходил к городу уже по московской дороге, и Алябьев вновь выдержал с мятежниками жаркий бой. А из Балахны явился казачий атаман Тимоха Таскаев с присягнувшими Самозванцу детьми боярскими разных городов и даточными людьми. Этот отряд имел в своем распоряжении артиллерию. 30 ноября Таскаев начал штурм Нижнего Новгорода со стороны Волги (конечно, уже скованной в это время льдом). В тот же день Степан Сурвацкий и Воргодин повели свои войска на приступ деревянного острога, защищавшего городские посады». Тушинцы предприняли уже общий штурм: «к Нижнему был приступ в четырех местах: к Печерским, к Никольским, к Ильинским воротам, да от Балахны». И вновь бойцы Алябьева устроили вылазку и отогнали противника.

В осажденный Нижний Новгород 1 декабря пробился отряд во главе с Микулиным и Износковым, преодолев нападения «воровских людей», не слишком искушенных в военном деле. Получив такое подкрепление, нижегородцы сами приступили к активным боевым действиям.

Тушинцы, не осведомленные о серьезном усилении нижегородского гарнизона, 2 декабря «по болохонской дороге» беспечно подошли к городу: «Тимоха Таскаев с товарыщи, да с ним болохонцы, и суздальцы, и шуяне, и костромичи, и кинешемцы, и юрьевчане, и гороховцы дети боярские и всякие люди з большим нарядом». Алябьев вывел свои силы им навстречу. Битва была жаркой, «дрались по самую Балахну». Только около деревень Копосово и Козино командирам тушинцев удалось собрать свои бежавшие войска. Но там нижегородцы их настигли и в лобовой атаке наголову разбили не сильно пострадавшую под Нижним конницу тушинцев. Остатки их войска попытались запереться в балахнинской крепости, но против них восстали посадские люди и открыли ворота Алябьеву.

Захваченные в плен руководители восстания — балахнинский воевода Степан Голенищев, дети боярские суздальцы Елизар Редриков, Семен Долгов, Лука Синев, Иоанн Рединков и казачий атаман Тимофей Таскаев — были доставлены в Нижний Новгород и повешены на городской площади.

5 декабря Нижний Новгород вновь был атакован со стороны Арзамаса большим отрядом «воровских людей», среди которых были «нижегородцы и арзамастци и алатырцы дети боярскне, и татаровя, и черемиса, и мордва, и бортники, и всякие подымные люди» во главе с Нефедом Собакиным, Степаном Сурвацким, Андреем Подбельским и Степаном Низовцовым.

Воины Алябьева опять выступили из города и «воров наголову побили и воевод воровских и языков поймали болши трехсот человек, а побили и потоптали воровских людей… на пятинадцати верстах и болши… а знамена и набаты поймали, а ушло тех воровских людей немного, врознь, потому что стала ночная пора». Все «воровские» командиры оказались в нижегородских тюрьмах.

Совет поручил Алябьеву с войском продолжить боевые действия, распространяя их на весь уезд и по возможности дальше. Крупный бой нижегородцев с тушинцами произошел в тот день в районе села Кадницы на Волге, где «воровские люди» были также разгромлены.

В донесении от 7 декабря сподвижники Лжедмитрия II Никифор Плещеев и Карп Навалкин жаловались, что «под Нижним государевых людей изменники нижегородцы разогнали» и просили Яна Сапегу о помощи.

Новые отряды тушинцев подходили к Нижнему с запада, со стороны Мурома, вдоль Оки. 10 декабря войско во главе с муромцем Тимофеем Лазаревым и князем Семеном Вяземским было встречено Андреем Алябьевым у Ворсмы. Вот как сам он опишет дальнейшие события пермякам: «Сошли в собранье в селе на Ворсме, от Нижнего за сорок верст, и воры встретили на две дороги, за пять верст от Ворсмы; и милосердый Бог мне, Ондрею, и государевым людям над воры помочи подал и воров побили, и языки многие поймали, и топтали, и побивали до села Ворсмы, и побив в селе стали и выграбив зажгли, а зажегши пошли в село Павлово; и к Павлову пришли воры, на две дороги, многими полки… знамяна поймали, а достальные воры розбежалися врознь».

А потом, угрожая «учинить, как над Ворсмою», Алябьев разослал послания старостам, целовальникам и крестьянам стародубских сел Яковцева, Вачи и Пуреха: «а под Нижним, канун Николина дня, мордву, и бортников, и арзамасцев, и иных многих воров побили наголову, а под Балахной воров же, атамана Тимоху Таскаева с товарищи побили наголову и повесили в Нижнем». Алябьев именем царя Шуйского требовал от крестьян этих селений прислать к нему повинные челобитные. Такая же грамота, направленная в Муром, дополнялась угрозой погрома.

В результате в декабре нижегородцам удалось решительно переломить ситуацию. Уже к 16 декабря они привели к присяге Василию Шуйскому Гороховец и Ярополч. А затем «села Павлова и Белавина и Матюшевские волости бортники, и иных государевых дворцовых сел и деревень, и поместных, и вотчинных и монастырьских, и Муромского уезда стародубцы и гороховленя, и села Везников и Сарыева и Шуя город и уезд, и старосты и целовальники и все крестьяня, государю царю и великому князю Василью Ивановичу всеа Русии добили челом, вины свои принесли и крест ему, государю, целовали». В дальнейшем ополченцы из всех этих мест участвовали в боях с тушинцами. До конца декабря в Нижний Новгород прислали отписки с изъявлением поддержки города Лух и Кострома.

Успехи нижегородцев в борьбе с тушинцами не остались незамеченными. По приказу Яна Петра Сапеги на Нижний выступил крупный польско-русский отряд во главе с Тимофеем Лазаревым и князем Семеном Вяземским. Перед ними была поставлена задача — захватить Нижний Новгород и подчинить его самозванцу. А 25 декабря 1608 года в Нижний Новгород из Москвы пришла царская грамота с призывом вместе с соседними уездами еще активнее бороться против Лжедмитрия II.

Облегчали обстановку для Нижнего операции войск Шереметева, большая часть которых зимовала в Чебоксарах: двигаться по замерзшим рекам посаженная на корабли рать не могла. В декабре из отряда началось было дезертирство в отряды Лжедмитрия II, перебежала часть арзамасских дворян во главе с Родионовым и Федором Васильевичем Левашевым (впрочем, последний вовремя успел вернуться). Тем не менее воины Шереметева, среди которых оставалось и немало нижегородцев, разгромили крупный тушинский отряд под командованием курмышанина Глядкова и арзамасца Полочанинова в сражениях под Чебоксарами 22 декабря 1608 года, под Свияжском 1 января 1609 года и Царевококшайском (ныне Йошкар-Ола) в конце января.

Обстановка была благоприятной для наступательных операций. Не дождавшись от Мурома выражений покорности, нижегородцы, как и обещали, двинулись туда походом под командованием Алябьева и городских голов Микулина и Износкова.

И тут они встретились с отрядом тушинцев под командованием Вяземского и Лазарева. В бою у села Бурцева (эта битва порой называется сражением под Богородским) в 20 верстах к югу от Нижнего Новгорода 6 января Вяземский потерпел поражение и отступил к селу Ямгородскому. Но там Алябьев на следующий день настиг противника и довершил разгром. Князь Вяземский и Лазарев были схвачены и повешены в Нижнем «без государева ведома» как «воровские воеводы». Их тела сбросили под волжский лед. Около 40 арзамасских дворян во главе с Федором Васильевичем Левашевым перешли на сторону нижегородцев.

В дневнике Сапеги можно прочесть оправдания потерпевших поражение тушинцев, которые 22 января пришли в лагерь под Москву: нижегородцы, «видя их нерадение, ночью ударили на них и разгромили их, и много пленных воинов увели в Нижний».

Владимирский воевода Лжедмитрия II Михаил Вельяминов прозорливо увидел в действиях Алябьева прямую угрозу и 11 января просил Сапегу прислать в Муром «роты две или с три», «чтобы государевым (т. е. тушинским. — В.Н.) людем не было порухи никоторые». Через два дня Вельяминов, сообщая, что нижегородские «изменники» идут на Муром и Владимир, умолял Сапегу прислать в помощь литовское войско уже в количестве пяти-шести рот.

В Нижний Новгород 12 января приехали из Москвы «сын боярской Роман Пахомов да посадской человек Родион Мосеев», которые были ранее посланы «ко святейшему Ермогену патриарху московскому и всеа Русии». Они от имени самого Гермогена поведали, что «на Москве святейшему Ермогену патриарху Московскому и всеа Русии, и всему освященному собору и христоименитому народу, от богоотступников от бояр и от польских и от литовских людей гоненье и теснота велия».

Энергичные действия в защиту порядка, крепкие стены кремля, серьезные военные силы, связь с основными силами Шереметева делали Нижний Новгород одним из центров начавшегося общероссийского движения против Лжедмитрия II. Город уже тогда, в начале 1609 года, воспринимал себя как центр общероссийского сопротивления самозванцу и являлся таковым.

В Нижний Новгород шлют из Луха схваченных там «воров», сюда бегут лояльные Шуйскому дворяне из Суздаля и Арзамаса. Лисовский овладел Галичем, разорив город, и костромичи, галичане и вологжане обращаются за помощью «из Нижнего ратных людей». Нижегородские стрельцы идут на выручку Юрьевцу и Шуе. Следуя грамоте Шуйского, Нижний входит в сношения с Вяткой и Пермскою землею. 26 января вятичи сообщали пермякам о примере и успехах нижегородцев. 31 января в Пермь из Нижнего ушла отписка с рассказом о победах войск Андрея Алябьева и с призывом: «И вам бы, господа, прося у Бога милости, в тот час итти со всеми людьми к царствующему граду Москве на разорителей веры крестьянской, на польских и на литовских людей, на Володимер или вам на которые городы податнее; а к нам тотчас отписати, и мы со всеми людьми и с Понизовою силою, которые ныне стоят под Шацким, пойдем на Коломну, а с Тулы Иван Заруцкой, а из Колуги бояром велим итти прямо к Москве, чтоб нам к царствующему граду Москве притти всем в один день».

Нижний Новгород из осаждаемого города превратился во всероссийский центр контрнаступления на врагов престола и порядка. Но не все было так просто и победно.

Успех еще сопутствовал нижегородскому воеводе в бою с тушинцами 6 февраля у села Кадницы, где Алябьев вынудил отступить к Арзамасу большой отряд тушинцев. Но 15 февраля нижегородское войско безуспешно штурмовало сам Арзамас. Более того, Алябьев был вынужден спешно начать отход к Нижнему Новгороду. При отступлении его войско 16 февраля было серьезно потрепано вблизи Собакинского леса. Поэтому не случайно, что Алябьев не подчинился указанию правительства Шуйского немедленно идти к Москве «с нижегородскою и балахонскою казною» (грамоты от 17 и 18 февраля 1609 г.).

В марте Алябьев вновь переключился на Муром. 18 марта там вспыхнуло восстание против тушинцев: попытка польского ротмистра Крупки его подавить провалилась, и назначенный Лжедмитрием II воевода Толбузин бежал во Владимир. «Жители Мурома встретили нижегородцев „с образы и крест царю Василью Ивановичю целовали“. 27 марта 1609 г. — наиболее боеспособные части войска А. С. Алябьева — московские стрельцы и астраханские казаки во главе с А. А. Микулиным и Б. А. Износковым, дворянские конные отряды нижегородцев во главе с кн. И. Д. Болховским и арзамасцев во главе с Я. С. Прокудиным и Ф. В. Левашевым (всего около 1 тыс. чел.) подошли к Владимиру», — зафиксировал Пудалов.

Владимирцы, узнав о приближении войск Алябьева, подняли восстание, схватили своего воеводу Вельяминова и притащили в соборную церковь, чтобы он исповедался и причастился перед смертью. Вельяминов будет забит камнями до смерти как враг Московского государства. 27 марта войска Алябьева вошли во Владимир.

Вместе с кинешемским и шуйским ополчениями 12 апреля они успешно отразили нападение на город польско-литовских отрядов Лисовского и Стравинского. Из Владимира нижегородцы отправили грамоты в Арзамас, Шацк и Мещеру с призывом перейти под власть московского правительства.

Удерживая Муром и не удаляясь далеко от Нижнего Новгорода в ожидании подхода «понизовой рати» Шереметева, Алябьев совершил успешный рейд в Касимов. Сотню нижегородских стрельцов во главе с Федором Семеновичем Мостининым он отправил в Юрьевец, где население присягнуло на верность Шуйскому. Затем отряд Мостинина принимал участие в боевых действиях в Костромском уезде.

Царь 17 мая послал Алябьеву грамоту, в которой благодарил за службу. Но воевода так и не решил поставленной задачи — пробиться к Москве. За что — вместе с благодарностью и пожалованием обширного поместья на Нижегородчине за прежние победы — получил и царский выговор.

Наконец, в конце мая в Нижний Новгород вошла «понизовая рать» Шереметева из 3000 стрельцов и 500 татар и башкир. Из Мурома к нему также пришло около 1000 «всяких служилых людей». Эти резервы позволили нижегородцам активизировать действия против сторонников Лжедмитрия II. К Шереметеву перешло от Алябьева верховное командование действовавшими в городе и его округе военными силами, сохранявшими верность царю Василию. Алябьев еще появится на страницах истории — в 1626 году в числе «объезжих голов» в московском Китай-городе, а в 1627 году как воевода в Вологде.

Оставаясь с основными силами в Нижнем Новгороде, где у него был собственный дом, Шереметев отправлял мобильные отряды против тушинцев. 23 мая отряд во главе с письменными головами Соловцовым и Есиповым и головой стрельцов Синцовым был направлен для приведения к присяге на имя Шуйского населения Закудемского стана. Отряд, действовавший в окрестностях Нижнего, разбил «изменников» в селе Помры.

Первого июня сотня Соловцова выступила под Юрьевец, над которым нависла угроза со стороны польско-литовского отряда Лисовского. Однако Соловцов, юрьевецкие и балахонские ополченцы оказались беспомощны против сил Лисовского, не только овладевшего Юрьевцем, но и угрожавшего Балахне и Городцу. 14 июня дислоцированные во Владимире нижегородские отряды с большими потерями отразили наступление сил самозванца под командованием суздальских воевод Плещеева, Просовецкого и ротмистра Сумы.

В конце июня Федор Шереметев отправил из Нижнего Новгорода под Юрьевец же большой отряд во главе с Соловцовым, Износковым и Остреневым. У волжской переправы на полпути между Юрьевцем и Решмой они разгромили тушинцев под командованием Лисовского и воеводы Наумова.

В июле Шереметев с основными силами выступил от Нижнего Новгорода к Мурому, но после получения новых инструкций из Москвы повернул на Касимов, где концентрировал свои силы татарский царь Ураз-Мухаммед, присягнувший Лжедмитрию II. 1 августа нижегородский отряд Соловцова захватил перевозы у Елатьмы и Касимова, что решило судьбу города. Через несколько дней Касимов был взят.

Тем временем основные силы Шереметева из Нижнего Новгорода двинулись в сторону Москвы на соединение с войсками Михаила Васильевича Скопина-Шуйского, выступившими из Новгорода Великого вместе со шведским отрядом.

Таким образом, на российской военно-политической сцене появились еще и шведы. Откуда и зачем?

Интервенция и падение царя Василия

Открытое шведское вооруженное вмешательство в российские дела было связано с обращением Василия Шуйского к Стокгольму за помощью войсками для борьбы с Лжедмитрием II, по-прежнему стоявшим лагерем в Тушине.

Еще в 1608 году царь послал своего племянника Скопина-Шуйского для соответствующих переговоров со шведами. Потомку князя XIV века Константина Васильевича Нижегородского в десятом колене, боярину, воеводе, князю Скопину-Шуйскому было тогда 22 года от роду. В феврале 1609 года его переговоры завершились заключением союзного договора с королем Карлом IX на весьма неприятных для Москвы условиях. Король посылает на помощь Шуйскому — за деньги — три тысячи всадников и столько же пехотинцев, взамен получая отказ Москвы от всяких притязаний на Ливонию, передачу шведам города Корелы с уездом и установление вечного союза двух стран против Польши.

Карл IX, замечал информированный голландский торговый представитель в Москве Исаак Масса, «отправил в Новгород через Ливонию войско из шотландцев, французов и шведов, чтобы они соединились со Скопиным». С этим вспомогательным отрядом под командованием генерала Делагарди и собственным войском Скопин двинулся от Новгорода Великого к Москве, очищая северо-запад страны от тушинских войск. Серьезное столкновение с ними произошло под Тверью, где силы Лжедмитрия II были разбиты. Успех сопровождал все операции Скопина-Шуйского, хотя от шведов, которым задерживали жалованье, помощь была небольшая.

Но, решая одну проблему и опрометчиво считая Лжедмитрия II большим злом по сравнению с поляками, Василий Шуйский породил другую. Сигизмунд III, претендовавший и на шведскую корону, счел договор Шуйского со Швецией достаточным основанием, чтобы объявить войну России.

Оскар Халецки объясняет: «Непосредственной причиной вторжения Польши был союз, который новый царь Василий Шуйский заключил в предыдущем году со Швецией… Василий обещал, в свою очередь, сотрудничать с ними в борьбе против Польши. Это был, конечно, открытый вызов Сигизмунду III, потому что с 1600 года он находился в состоянии войны со своим дядей — королем Швеции Карлом IX. Соперничество внутри династии Ваза теперь объединилось со старым соперничеством двух стран на землях Балтики, где поляки надеялись получить Эстонию, а шведы, несмотря на впечатляющие польско-литовские победы, проникли вглубь Ливонии».

Убедив сенат и сейм, что война с Москвой необходима в интересах Польши, Сигизмунд III лично выступил в поход. Он пересек русскую границу и в сентябре 1609 года осадил Смоленск. С осады этого города начался период открытой польской интервенции в Россию. Смоленск 18 месяцев героически защищался, сдерживая польскую армию.

Николай Иванович Никитин из Института российской истории РАН изучил тогдашние планы Сигизмунда III: «В 1611–1612 гг. в переписке с римским папой и европейскими монархами он, убеждая „мировую общественность“ в правомерности своих действий в „Московии“, сравнивал их с походами испанцев в Африке и Америке, а русских называл дикарями, подобными африканским и индейским племенам, и врагами всего христианского мира. Широкое распространение в Речи Посполитой получили идеи, согласно которым раз „несколько сот испанцев победили несколько сот тысяч индейцев“, то и „московитов“ будет покорить несложно, ибо они „вряд ли храбрее индейцев“. В этой связи планировалось создание на русской территории укрепленных польских поселений, и в качестве образца таковых брались португальские крепости в Северной Африке… Но опасность существованию Русского государства исходила в то время не только от ближних европейских соседей. В 1612 г. английский Государственный совет рассматривал предложение о захвате земель между Архангельском и Волгой или об установлении английского протектората над водным путем до Каспия. Выгоды от этого предприятия сопоставлялись с теми, что были получены вследствие открытия Колумбом Вест-Индии».

Польский король отовсюду получал вести, что его предприятие не встретит серьезного сопротивления, что москвичи с радостью свергнут непопулярного царя Василия, что Смоленск мечтает сдаться. Все оказалось не совсем так. Польско-литовские власти уже не прикрывались идеей «праведного воцарения» на русском троне самозванца.

Оборону мощной смоленской крепости возглавлял воевода Михаил Борисович Шеин, который отказался ее сдать и мужественно сражался против многократно превосходящих польских сил.

Меж тем, разбив у Калязина монастыря войска Сапеги и Ружинского, выступивших от стен Троице-Сергиева монастыря, Скопин-Шуйский продвигался вперед, пополняя свои ряды костромскими, ярославскими и «иных городов людьми». В начале октября его отряды заняли Переяславль-Залесский, Александрову слободу. Благодаря действиям Скопина-Шуйского устанавливались связи между Москвой и ополченцами западных и северо-восточных русских городов, в том числе с Нижним Новгородом.

В июле 1609 года Шереметев с войском отправился из Нижнего Новгорода в сторону Москвы — вдоль правого берега Оки к Мурому. Хан Ураз-Мухаммед с отрядом касимовских татар, мордвы и бортников попытался воспрепятствовать его продвижению, и 10 августа недалеко от Мурома в решающем бою Шереметев взял верх. Он преследовал противника до Касимова и взял город. Находившиеся там пушки отправили в Нижний, касимовские татары присягнули царю Василию. Шереметев же вернулся в Муром, а к началу сентября был во Владимире. Оттуда он попытался взять Суздаль, но получил отпор от войска Лисовского, что задержало Шереметева во Владимире на два месяца.

После ухода из Нижнего войска Шереметева на подступах к городу, остававшемуся без военного прикрытия, вновь оживились тушинцы. Центром их сосредоточения вновь стал Арзамас. В Нижнем 12 октября был «всполох от воровских людей». Продолжалось восстание черемисов, подкрепленное волжскими казаками. Произошел бой сменившего Алябьева на нижегородском воеводстве князя Алексея Михайловича Львова с «воровскими казаками и черемисой» у села Ельня.

Только 11 ноября Шереметев подошел к Александровой слободе — навстречу Скопину-Шуйскому. Два войска соединились, чтобы идти на вызволение Москвы от осады тушинского воинства. Как справедливо замечал Исаак Масса, процесс создания объединенного войска «длился так долго, что едва не пришел конец, ибо против всякого чаяния Москва больше года выдерживала осаду, пока эти освободители подходили к ней и соединялись вместе, неприятель тем временем опустошал всю окрестную страну и занял большую часть укрепленных мест».

Соединенные российско-шведские силы были теперь в состоянии разгромить тушинский лагерь — если бы он уцелел до их прихода под Москву. Но он исчез раньше. И не столько из-за угрозы со стороны войск Скопина, Делагарди и Шереметева. Опаснее для Лжедмитрия II оказался поход короля Речи Посполитой.

Сигизмунд III отправил в Тушино гонцов сказать осевшим там полякам, что им приличнее служить своему королю, чем русскому самозванцу. Не все польские тушинцы откликнулись на этот призыв. Как замечал Платонов, «тушинские паны привыкли уже смотреть на Московское государство как на свою законную, кровью освященную добычу, и один слух о походе короля возмутил их».

Но Сапега, осаждавший Троицкий монастырь, и большинство тушинских поляков склонились на сторону короля — хотя бы потому, что он обещал жалованье, которого они давно не видели от Лжедмитрия II.

В лагере самозванца произошел раскол. Его авторитет пал ниже некуда, над ним потешались в глаза и за глаза, особенно влиятельный гетман Ружинский. Самозванец предпочел переместиться в Калугу, за ним последовала и Марина Мнишек. Но теперь в лице Лжедмитрия II Польша обрела открытого врага.

В Калуге возник новый «царский двор», который проявил большую активность — не в последнюю очередь в борьбе именно с поляками. «Дмитрий написал во все города, оставшиеся на его стороне, — подтверждал Конрад Буссов, — чтобы всех поляков, которые были в их местах или придут туда, убивали, а все их имущество доставляли ему в Калугу… Боже милостивый, сколько благородных поляков при этом непредвиденном обороте дела плачевно лишилось жизни, было притащено к реке и брошено на съедение рыбам!»

Но лагерь в Тушине без «царя» и поляков рассыпался. Часть поляков отправилась к Сигизмунду под Смоленск, остальные объединились в никому не подчинявшиеся шайки, грабившие все вокруг. Казаки потянулись за Лжедмитрием. Состоявшие при нем земские русские люди либо тоже уходили в Калугу, либо шли с повинной к Шуйскому.

Но были и такие влиятельные тушинцы, которые увидели выход из Смуты в направлении посольства к королю Сигизмунду, чтобы он дал в цари своего сына 15-летнего Владислава. Переговоры под Смоленском в феврале 1610 года вел боярин Михаил Глебович Салтыков. В составе посольства, замечал Платонов, «не видим ни особенно родовитого боярства (которого и не было у Вора), ни представителей той черни, которая сообщила Тушину разбойничью физиономию. Во главе посольства стоят Салтыковы, князья Масальский и Хворостинин, Плещеев, Вельяминов, т. е. все „добрые дворяне“; в посольстве участвовали дьяки Грамотин и другие; рядом с ними были и люди низкого происхождения: Федор Андронов, Молчанов и т. д., но это не „голытьба“, не гулящие люди». И Смоленский договор с поляками о приглашении сына короля на русский трон тушинцами был подписан.

«Рядом с двумя царями — законным в Москве и „воровским“ в Калуге — появилась, подобно миражу в пустыне, фигура третьего царя — Владислава Жигимонтовича. Действуя от его имени, Сигизмунд щедро жаловал тушинцев русскими землями, не принадлежавшими ему. В смоленском договоре король усматривал верное средство к „полному овладению московским царством“», — писал Скрынников.

Тушино пустело, ему грозили и войска Скопина-Шуйского, и Лжедмитрий II из Калуги. Тушинский лагерь окончательно исчез с уходом Ружинского, который на прощанье его сжег. Впрочем, и банда самого Ружинского вскоре распалась, когда он погиб в Волоколамске.

Меж тем Скопин-Шуйский неспешно очистил от тушинцев северные города и в марте 1610 года триумфально вступил в Москву. Столица ликовала. Популярность талантливого юного воеводы достигла пика и сильно опередила популярность царя Василия. Многие видели в нем желанного преемника старого бездетного дяди.

Сам Василий Шуйский щедрой рукой раздавал награды за оборону и освобождение Москвы. Среди отмеченных вотчинным пожалованием за московское осадное сидение был и князь Дмитрий Пожарский. Наградная грамота будет подтверждена и царем Михаилом. В ней сказано: «Пожаловали за его прямую службу, что будучи в Москве в осаде в нужное и в прискорбное время, против врагов он стоял крепко и мужественно и многую службу и дородство показал, голод и во всем оскудение и всякую осадную нужду терпел многое время, а на воровскую прелесть и смуту ни на которую не покусился, стоял в твердости разума своего крепко и непоколебимо, безо всякой шатости». Таких людей в элите было не слишком много.

Нижегородские служилые люди сразу по прибытии в Москву были отпущены домой. Укрепление власти в столице и временную стабилизацию почувствовали по всей стране. «Видимо, к марту 1610 г. „Городовой совет“ в Нижнем Новгороде прекратил существование, — утверждает Пудалов. — На это косвенно указывают изменения в перечне адресатов правительственных грамот: если в феврале — марте 1610 г. адресатами каждого указа из столицы являются воеводы кн. Александр Андреевич Репнин и кн. Алексей Михайлович Львов, представитель местных дворян Дмитрий Савинович (по другим источникам „Саввич“) Жедринский, дьяк Василий Семенов, то уже с конца марта упоминается только приказная администрация (воеводы и дьяк)».

Весной 1610 года Нижний Новгород в последний раз видел под своими стенами крупные силы «воровских людей». В мае к городу подошли конные и судовые отряды тушинцев — «стрельцы, и казаки, и татарове, и черемиса», которые возглавляли князь Троекуров, Бутурлин и Соловцов. Они разорили Балахну, Везломскую слободку (в районе современного Бора). Но нижегородцы не только устояли, но и разбили мятежников на вылазке. Потерпев в очередной раз поражение, те разбежались — «струговые на низ, а конные врознь». Конный отряд Соловцова отступил в Арзамас.

Василий Шуйский, узнав об этих событиях, велел князю Василию Федоровичу Мосальскому изучить ситуацию на месте и решить: либо идти на помощь Нижнему, либо очищать от «воров» Касимов и касимовские места. Мосальский выбрал первый вариант: пока тушинцы сидели в Арзамасе, Нижний Новгород находился под угрозой.

В июне 1610 года в Нижний Новгород из Мурома прибыли военные отряды во главе с Мосальским, суздальским воеводой Яковом Прокудиным, Самсоном Чевкиным и Владимиром Аничковым. Взяв с собой нижегородского воеводу князя Львова и нижегородских ратных людей, они не мешкая выступили в поход на Арзамас — последний оплот Лжедмитрия II в регионе.

Арзамас был взят приступом. Командовавший осажденными воевода Киреев погиб в бою, другого предводителя тушинцев — Соловцова — схватили и повесили. Во второй половине июня под Арзамасом нижегородцы разбили тушинцев Кашкарова и Кушникова. После этого Арзамасский уезд оказался под полным контролем воевод Василия Шуйского. Нижегородским отрядам удалось закрепить достигнутый успех, приведя население арзамасского края к присяге на верность царю Василию Шуйскому.

Это позволило воеводе князю Репнину сообщить царю Василию Шуйскому, что «воры от Нижнева побежали». Этим, собственно, и закончилась Смута в Нижегородском крае. Но в стране в целом она только расширялась.

Нижегородцам уже пришлось принести большие жертвы в борьбе «за царя Василия». Торговые обороты резко упали, а с ними и доходы, и таможенные сборы. Государева казна в Нижнем была, очевидно, почти пуста. Сборы с уезда поступали плохо, документы полны указаний на недоимки. Меж тем Нижнему Новгороду приходилось содержать и своих служилых людей, и отряд Шереметева, вести военные действия, выдавать по царским указам продовольствие и жалованье отрядам, стоявшим в других городах. И все это в условиях разорения самого уезда тушинцами и разными борцами за свободу.

Большими были людские потери. Количество погибших посадских людей установить невозможно. «Ратный подвиг Нижнего Новгорода в 1608–1610 гг., вернувшего под власть законного царя (хоть и временно) земли в радиусе от 100 до 200 километров, закалил нижегородцев в боях, научил их самостоятельно принимать решения и брать на себя ответственность. Возможно, именно это стало залогом и предвестником грядущих деяний нижегородцев в борьбе как с анархической разрушительной силой, так и с политикой национального предательства», — справедливо подчеркивают Морохин и Кузнецов.

Но основные жертвы и испытания были впереди.

В судьбу России вновь вмешался злой рок. Или не рок?

Скопин-Шуйский после триумфального приема в Москве готовился выступить на Смоленск для схватки с польским королем.

По замечанию выдающегося историка Сергея Михайловича Соловьева, в тот момент Скопин был единственной связью, соединявшей русских с Василием Шуйским; последним из Рюриковичей, «венчанным в сердцах народных». Он был человеком надежды. Народ терпел дядю из-за племянника, надеясь в скором времени видеть его своим царем. Прокопий Ляпунов предлагал Скопину занять престол, еще когда князь стоял в Александровой слободе. Тот велел арестовать посланцев Ляпунова, но затем отпустил их. И это якобы способствовало охлаждению царя к Скопину, хотя тот и отказался от предложения.

И вдруг в мае 1610 года Скопин-Шуйский скоропостижно скончался. Как? «Боярская Москва усердно чествовала героя, — восстанавливал подробности Скрынников. — Что ни день, его звали на новый пир… В доме Воротынского вино лилось рекой. Гости пили полные кубки во здравие воеводы. Неожиданно виновник торжества почувствовал себя дурно. Из носа у него хлынула кровь. Слуги спешно унесли боярина домой. Две недели больной метался в жару и бредил. Затем он скончался».

Что вызвало смерть, мы точно не узнаем. «Однако вину за смерть князя Скопина многие возложили на семейство государя, — пишет Володихин. — Мол, завидовали. Мол, боялись, что молодой полководец заявит претензии на трон… Правда это или нет, сказать трудно. Князь Скопин был необходим царю, и его ликвидация выглядит до крайности нелогично. Но супругой царского брата Дмитрия являлась дочь знаменитого палача грозненских времен Малюты Скуратова. И к ней липла всякая дурная молва. А от нее перешла и к супругу, и к его царственному брату». Дмитрий Шуйский действительно видел себя преемником бездетного старшего брата Василия и действительно рассматривал Скопина как главного конкурента. Но молва не преминула обвинить именно Василия Шуйского в организации отравления.

Люди искренне скорбели и плакали по кончине полководца. В знак особого почтения Скопин-Шуйский был похоронен в Архангельском соборе среди великих московских князей.

Если за смертью Скопина действительно стоял Василий Шуйский, желавший избавиться от конкурента, то он сам вырыл себе могилу. Авторитет Скопина-Шуйского был тогда главным активом непопулярного царя Василия.

Теперь в России было три политических центра — царь Шуйский в Москве, Лжедмитрий II с частью тушинских отрядов в Калуге и Сигизмунд III под Смоленском. Схватка за Россию продолжалась.

Главным московским воеводой после смерти Скопина-Шуйского стал брат царя Дмитрий Шуйский, «надменный, неспособный, пустой и мелочный человек, изнеженный щеголь», как характеризовал его Платонов. Назначение Дмитрия, у которого была славная коллекция поражений на поле брани, вызвало негодование как высших военачальников, так и рядовых воинов. Но, похоже, у царя Василия не было большого выбора: в тот момент лишь братья не вызывали у него подозрений в измене. Василий не считал возможным доверить свой главный силовой ресурс никому другому.

Дмитрий Шуйский и возглавил войска, выступившие на решающую битву с поляками. Серьезное подкрепление пришло из Швеции — до 10 тысяч солдат. Московское ополчение героическими усилиями было доведено до численности в 30 тысяч воинов. Авангардом выступал 6-тысячный отряд Валуева, сподвижника Скопина, который укрепился в остроге у Царева Займища (в районе Вязьмы) на Старой Смоленской дороге.

Глава польского войска Жолкевский тоже получил подкрепление в лице недавних тушинцев — атамана Заруцкого с донцами и Ивана Салтыкова с ратниками. Коронный гетман, имея крайне ограниченные силы (по некоторым оценкам, они в пять раз уступали российско-шведскому войску), предпочел сыграть на опережение, атаковав Валуева. Ему на помощь Дмитрий Шуйский повел основные силы войска. К вечеру 23 июня они расположились на ночлег у села Клушина. Шуйский и Делагарди провели ночь в пиршестве, споря о том, кто первым пленит Жолкевского.

Поляки атаковали до рассвета, и началась сеча. «Слова команды, брань и проклятия звучали едва ли не на всех европейских языках — на русском, польском, шведском, немецком, литовском, татарском, английском, французском, финском, шотландском».

И вот уже дрогнул полк Андрея Голицына. Вот уже наемники Делагарди отступили к своему лагерю. А когда отряд конных английских и французских мушкетеров после неподготовленной атаки вдруг повернул назад, польские гусары на их плечах ворвались в лагерь Шуйского.

У него оставалось много сил для контратаки. Но в это время наемная армия подняла бунт, не в последнюю очередь потому, что Делагарди задержал выплату солдатам полученного от Шуйского жалованья, надеясь на сокращение расчетной ведомости после битвы. Жолкевский направил в шведский лагерь своего племянника, который быстро склонил к предательству французских наемников. Делагарди, чтобы сохранить остатки своего воинства, лично направился к Жолкевскому и договорился с ним о перемирии, помимо русских. Но половина его рот и без него перешла на сторону поляков, а англичане и французы уже грабили русские обозы.

Конрад Буссов свидетельствовал: «Как только бой начался, от Понтуса (Делагарди. — В.Н.) отпали два полка французских конников, перешли к Жолкевскому и вместе с поляками стали стрелять в людей Понтуса и московитов, отчего московиты впали в такое уныние, что повернули врагам спины и убежали в Москву, а немецкий пеший отряд бросили на произвол судьбы». Дмитрий Шуйский дал приказ об отходе, который обернулся беспорядочным бегством. Командующий гнал коня до Можайска и в оборванном виде явился туда без рати.

«Когда мы шли в Клушино, — писал Жолкевский в своем донесении королю, — у нас была только одна моя коляска и фургоны двух наших пушек; при возвращении у нас было больше телег, чем солдат под ружьем». Валуев ждал приказов от своих, но дождался предложения Жолкевского присоединиться к Смоленскому соглашению о приглашении на престол Владислава. Рать Валуева примкнула к полякам.

Москва была в шоке от разгрома ее армии. Царь Василий Шуйский приказал готовить столицу к осаде. Но Клушинская катастрофа уже решила его судьбу.

Жолкевский шел к Москве. Можайск, Борисов, Боровск, монастырь Иосифа Волоцкого, Погорелое Городище, другие крепости сдались одна за другой, добавив в ряды гетмана еще 10 тысяч человек.

Крушение под Клушином вдохновило и Лжедмитрия II, который немедленно выступил к столице со своим вновь быстро возросшим войском. Вскоре его части стояли уже в Коломенском, заметно опередив Жолкевского, который был еще в 100 км от столицы.

Положение Шуйского вмиг стало настолько плохим, что он был уже готов вступить в переговоры с Жолкевским о мире. Москва оказалась практически беззащитной. Царь посылал гонцов по городам, требуя от воевод подкрепления. Но по большей части тщетно. Рязань ответила резким отказом, оппозицию возглавил Прокопий Ляпунов. Коломна и Кашира поспешили присягнуть Лжедмитрию II. Нижегородцы тоже получили приказ немедленно выдвинуться на защиту царя Василия. И они выступили в поход. Но дойти до Москвы не успели: на марше узнали, что там некого защищать, и нижегородские отряды были возвращены домой.

Жители Зарайска, где воеводой сидел Дмитрий Пожарский, тоже намеревались переметнуться к Лжедмитрию, но князю удалось заключить с представителями посада соглашение на таком принципе: «будет на Московском царстве по-старому царь Василий, ему и служити, а будет кто иной, и тому также служити».

В Москве царила паника. Всю вину за катастрофу у Клушина возлагали на Шуйских, прежде всего на царя Василия. Из-за него кровь льется, земля опустела, люди в погибель приходят. Карамзин подчеркивал, что «бояре видели в полумонархе дело рук своих и хотели, так сказать, продолжать оное, более и более стесняя власть его. Поздно очнулся Шуйский и тщетно хотел порывами великодушия утвердить колеблемость трона. Воскресли древние смуты боярские, и народ, волнуемый на площади наемниками некоторых коварных вельмож, толпами стремился к дворцу кремлевскому предписывать законы государю».

За заговором против Шуйского стоял самый влиятельный среди русских претендентов на трон Василий Васильевич Голицын. Он в свое время казнил Федора Годунова, он руководил убийством Лжедмитрия I. Он вдохновлял и взявшего на себя непосредственное исполнение свержения Шуйского Захария Ляпунова.

Захарий, истинный представитель «удалого полустепного дворянства», как характеризовал его Ключевский, был «человек решительный, заносчивый и порывистый; он раньше других чуял, как поворачивает ветер, но его рука хваталась за дело прежде, чем успевала подумать о том голова».

Сподвижник Лжедмитрия II боярин князь Дмитрий Трубецкой 16 июля обратился к москвичам с лукавым предложением: они «ссаживают» несчастливого царя Василия, а он проделывает то же с самозванцем. Голицын и его команда эту идею подхватили.

17 июля 1610 года Захарий Ляпунов и Иван Никитич Салтыков с группой своих единомышленников, в основном рязанских дворян, собрали на Красной площади внушительную толпу и обратились к ней с предложением свергнуть царя. Одновременно заговорщики врывались в дома знатнейших бояр, в патриаршие палаты. Гермогена и бояр потащили на Красную площадь. Решили не штурмовать охраняемый кремлевский дворец, а сначала переместить людей в Замоскворечье, где стояли войска, развернутые против Лжедмитрия II. В военном лагере за Серпуховскими воротами собрался своего рода Земский собор с участием думских бояр, патриарха и взбунтовавшегося народа.

За низложение Шуйского агитировали Голицыны, Мстиславский, а также возвратившийся в Москву бывший «глава тушинского правительства» митрополит Филарет Романов. Отец будущего царя был взят в плен царскими войсками под Волоколамском. Шуйский не осмелился судить авторитетного «воровского патриарха», как называли Филарета, и опрометчиво разрешил ему остаться в столице. А патриарх Гермоген фактически простил Романова, объявив его жертвой Лжедмитрия II, и признал его право на прежний сан ростовского митрополита. На Соборе же Гермоген защищал царя Василия, но это был глас вопиющего в пустыне.

Чтобы убедить Шуйского отречься, в Кремль с мандатом от толпы направили Воротынского, Федора Шереметева и патриарха со всем Священным собором. И здесь не обошлось без нижегородского следа. Свояк Воротынский обещал Шуйскому в случае добровольного отречения выделить ему отдельное удельное княжество со столицей в Нижнем Новгороде. Василий твердо отказался оставлять трон. Тогда его силой отвели на его старый боярский двор и приставили стражу.

После этого Собор направил гонцов в лагерь Лжедмитрия, который стоял уже у Данилова монастыря, с требованием арестовать «царька» как договаривались. Но Трубецкой в ответ предложил открыть ворота для торжественного въезда в столицу «истинного царя Дмитрия». В этих условиях Шуйский вновь поднял голову и предпринял попытку возвращения.

Тогда заговорщики для надежности решили радикально лишить Василия возможности вновь занять престол. Собрав немногих стрельцов и толпу москвичей, Захарий Ляпунов, Гаврила Пушкин явились на двор Шуйского, прихватив с собой монаха из Чудова монастыря. Дворяне крепко держали сопротивлявшегося изо всех сил самодержца, пока чернец совершал обряд пострижения. После чего «инока Варлаама» на крытой повозке отвезли в Чудов монастырь, приставив к нему охрану. Патриарх Гермоген так и не признает пострижения Шуйского.

Низложению Шуйского пытались придать видимость решения «всей земли», но реально царя от власти отстранил не Собор, а группа оппозиционно настроенной элиты. Свергая его, ни заговорщики-бояре, ни москвичи не договорились о преемнике. А ведь престолонаследие на протяжении всей российской истории всегда было центральным вопросом политики и главным источником смут. «Москва лишилась правительства в такую минуту, когда крепкая и деятельная власть была ей очень необходима. Враги подходили к стенам самой Москвы, владели западным рубежом государства, занимали города в центральных и южных областях страны. С этими врагами необходимо было бороться не только за целость государственной территории, но и за независимость самого государства, потому что их успехи угрожали ему полным завоеванием», — справедливо замечал Платонов.

Нужно было что-то быстро решать. Патриарх и духовенство настаивали на избрании русского царя. Гермоген называл молодого Михаила Федоровича Романова, а другие духовные лица отдавали предпочтение князю Василию Васильевичу Голицыну. Московский служилый и тяглый люд стоял в основном за Романова. Он имел в глазах людей наибольшие права на трон как двоюродный племянник последнего законного царя Федора Иоанновича. Ляпунов и рязанцы продвигали Василия Голицына. Но Боярская дума во главе с Федором Мстиславским категорически заблокировала его избрание. Бояре все больше склонялась к кандидатуре королевича Владислава, отчасти учитывая неудачный опыт царей из бояр — Бориса Годунова и Василия Шуйского, отчасти ожидая от Владислава встречных милостей. Но, главное, из-за очень хорошо им известных симпатий к Лжедмитрию II московских низов, уже привыкших к переворотам.

Обсуждалась и кандидатура шведского принца. В августе Делагарди обратился с письмом к новгородцам и москвичам, категорически предостерегая их от избрания на русский престол сына польского короля. Советовал сделать царем одного из сыновей Карла IX. Но после клушинского предательства шведов такой вариант уже не проходил.

В результате никто из претендентов так и не получил поддержки большинства ни в Думе, ни на Земском соборе. Решили отложить принятие столь необходимого в тот момент решения до того, как в столицу съедутся представители «всей земли». В провинцию помчались гонцы с наказом выбирать из всех чинов по человеку для участия в избирательном соборе. Но кто же будет осуществлять верховную власть до выборов нового царя?

Глава 3. Оккупационный режим

Семибоярщина и внешнее управление

Семибоярщина. Каковы были основы ее легитимности? «По давней традиции Боярская дума выделяла в период междуцарствия особую комиссию из своего состава для управления страной, — объяснял Скрынников. — Следуя обычаю, Земский собор поручил дела — впредь до съезда представителей провинции — семи избранным боярам. Так образовалась знаменитая московская Семибоярщина. В нее вошли Федор Мстиславский, Иван Воротынский, Василий Голицын, Иван Романов, Федор Шереметев, Андрей Трубецкой и Борис Лыков. Дворяне, приказные люди, стрельцы, казаки, гости и черные люди немедленно принесли присягу на верность временному боярскому правительству. Со своей стороны бояре обязались „стоять“ за Московское государство и подготовить избрание нового царя „всей земли“».

Однако уже через неделю ситуация кардинально поменялась. Жолкевский подошел к Москве и разбил свой лагерь на Хорошевском поле. И вступил в переговоры одновременно и с Семибоярщиной, которой предложил присоединиться к Смоленскому договору об избрании царем Владислава; и с Лжедмитрием II — о совместном штурме Москвы. Семибоярщина оказалась перед нелегким выбором. Ключевский писал: «Ей пришлось выбирать между двумя соискателями престола: Владиславом, признания которого требовал шедший к Москве Жолкевский, и самозванцем, тоже подступавшим к столице в расчете на расположение к нему московского простонародья. Боясь вора, московские бояре вошли в соглашение с Жолкевским на условиях, принятых королем под Смоленском».

Но окончательное слово должен был сказать Совет всей земли. Боярская дума первоначально намеревалась созвать полноценный Земский собор, но в итоге ограничилась тем, что наскоро собрала представителей всех «чинов» москвичей и духовенства и заручилась поддержкой своих решений со стороны близлежащих городов. В итоге в августе проходил весьма ограниченный по составу участников Земский собор с сомнительной легитимностью.

Численно в нем преобладали дворяне. Им бесконечно надоела война, и они надеялись одним махом положить конец и иностранной интервенции, и внутренней смуте. В польский лагерь на переговоры с коронным гетманом явилось, по его подсчетам, около 500 соборных дворян, стольников и детей боярских. Жолкевский не жалел обещаний…

Но тут он получил инструкции от короля, в соответствии с которыми Сигизмунд III сам должен был стать царем по праву завоевателя. Это означало унию с Польшей и прекращение существования России как государства. Понимая, что ни Дума, ни Собор на это не пойдут, гетман предпочел об этом даже не заикаться. Тем более что в рядах его воинства начался разброд. Жолкевский спешил и хитрил.

Кандидатура королевича Владислава становилась все более популярной на Соборе. С его избранием на трон бояре надеялись опереться на королевскую армию ради наведения порядка в стране. «Сторонники унии добились поддержки Земского собора главным образом потому, что выступали в роли миротворцев», — замечал Скрынников.

Мстиславский, Филарет Романов, Василий Голицын в сопровождении соборных чинов 16 августа привезли гетману текст соглашения об избрании царем Владислава, который мало чем отличался от Смоленского соглашения тушинцев.

На следующий день Валуев и Салтыков, присланные от Жолкевского, явились в Кремль и зачитали народу текст договора. Московские чины тут же направились в Успенский собор для принесения присяги. Из Кремля бояре, служилые люди и множество москвичей пошли на Новодевичье поле, где их ждал Жолкевский. По свидетельству гетмана, собралось более 10 тыс. человек. Там русские и польские руководители торжественно утвердили договор. Поскольку среди участников Земского собора единодушия не было и в помине, боярское правительство решило не передавать договор им на подпись. Документ скрепили своими печатями Мстиславский, Голицын, Шереметев, а подписями — два думных дьяка.

Московский договор был плодом интриг, страха бояр, самоуверенности поляков, убежденности всех в своей способности обмануть другую сторону. Семибоярщина, а тем более патриарх не допускали и мысли о том, что в Москве утвердится католический государь. Гермоген даже предлагал ввести смертную казнь для тех русских, которые «похотят малоумием своим» принять папскую веру после воцарения Владислава. Соответствующий пункт был внесен в текст Московского договора. Оговаривалось, что православное вероисповедание не притеснялось: «чтобы святая вера греческого закона осталась неприкосновенною». Очевидно, что для короля это было так же неприемлемо, как и требование о принятии Владиславом православия. Напротив, Сигизмунд III перед походом в Россию, как мы знаем, поклялся римскому папе распространить свет «истинной веры» на эту варварскую страну. Жолкевский, заключая договор, считал идею крещения Владислава в православие абсурдной, хотя не исключал возможности его коронации по православному обряду.

Договор подтверждал сохранение прежней русско-польской границы, Жолкевский обязывался очистить от польских войск после коронации Владислава порубежные русские города. Бояре полагали, что это включало снятие осады Смоленска, поляки были противоположного мнения: Сигизмунд считал Смоленск исконной польской территорией.

Таким образом, в тот момент, когда Россия присягала Владиславу, не существовало утвержденного королем договора с Польшей об условиях его призвания на трон. И каждая из сторон принципиально настаивала на таких его условиях, которые заведомо были неприемлемы для другой стороны. Тем не менее Семибоярщина отдала приказ о немедленной присяге страны царю Владиславу. Согласно первому пункту присяги к Сигизмунду III должно было отправиться посольство, которое просило бы отпустить Владислава на царство. Второй пункт (не дожидаясь исполнения первого!) был клятвой верности Владиславу как «царю всея Руси».

Глупость или измена? Вопрос неуместен. Имело место и то, и другое.

После этого по стране были разосланы грамоты с указанием целовать крест Владиславу. Какая-то часть страны этому покорилась. От Лжедмитрия II побежали представители верхов и косяками стали поступать на королевскую службу — вслед за подписавшим Смоленский договор Салтыковым, которому Гермоген даже отпустил грехи за слезное покаяние.

После Москвы Владиславу присягнули многие города. Князь Дмитрий Пожарский привел к присяге жителей Зарайска, Прокопий Ляпунов — население Рязани. Иллюзии немедленного наступления мира, порожденные Московским договором, распространились по исстрадавшейся стране.

Нижегородцы оставались верны принципу: «Кто будет на Москве государь, тот всем нам государь». Однако к самому факту избрания царем польского королевича нижегородцы отнеслись негативно. Об этом свидетельствует тот факт, что «служилые по отечеству» уезда, в отличие от знати многих других регионов, не обращались ни к Владиславу, ни к Сигизмунду III за подтверждением своих владельческих прав и за пожалованием новых поместий и вотчин.

Впрочем, было одно исключение — Григорий Константинович Доможиров. В своей челобитной Сигизмунду III он уверял, что еще в царствование Шуйского «сказывал на Москве дворянам и детем боярским и торговым людям, чтобы нам на Московском государстве видети государем сына твоего, государя нашего Владислава Жигимонтовича», помучив за это «живот свой от Шуйского». И король, оценив рвение Доможирова, утвердил за ним старое нижегородское поместье и пожаловал новым — в Арзамасском уезде. «Но такой радетель Владислава был лишь один среди нижегородцев, да и он потом принял, видимо, энергичное участие в борьбе против поляков, ибо получил от боярского правительства (неизвестно, какого ополчения) свое нижегородское поместье в вотчину», — замечал Любомиров.

При этом значительная часть страны не приняла выбор Владислава категорически, что привело к непредвиденным Семибоярщиной последствиям. Для начала множество москвичей стали покидать столицу и перемещаться в лагерь «истинного русского царя Дмитрия». Боярские верхи резко оттолкнули от себя низы. Дела самозванца за счет этого заметно пошли в гору, и его движение стало все больше принимать характер социального движения низов.

То, что избрание царя прошло без участия представителей провинции, тоже повсеместно вызывало протест. На этой почве уже в августе начались волнения в Твери, Владимире, Ростове, Суздале, Галиче. Черный люд из этих городов направил своих представителей с челобитьем к Лжедмитрию II.

Теперь уже московские бояре стали усиленно настаивать на выполнении Жолкевским взятых им в Московском договоре обязательств бороться с Лжедмитрием II до полной победы. На рассвете 27 августа гетман повел войско на лагерь самозванца, туда же направил наличные силы Мстиславский. Сапега в ту минуту предал самозванца, и он поспешил сбежать в Никольский монастырь, а оттуда в Калугу. Правда, и приобретение у Лжедмитрия II было немалым. Заруцкий, сильно помогший Жолкевскому под Клушином, подговорил большую часть своих казаков отправиться с ним в калужский лагерь самозванца.

При этом Жолкевский еще и получил от Семибоярщины деньги. В том числе для того, чтобы распустить, расплатившись, весь тот разноплеменный сброд, который состоял в рядах формально польского войска. Отобрав наиболее боеспособных, Жолкевский выгнал прочь англичан, французов, казачью голытьбу, оставив под своим началом 6–7 тыс. человек. Москва избавлялась от одного смертельного врага ценой подчинения другому. При этом поляки и не собирались расправляться с Лжедмитрием II, страх перед которым был главным стимулом к сотрудничеству Семибоярщины с Сигизмундом.

Для ратификации Московского договора королем и «панами-радами», как в России называли тогда сенат Речи Посполитой, к осаждавшему Смоленск королю отправилось Великое посольство. Долгими уговорами и лестью гетман убедил возглавить его Филарета Романова и Василия Голицына — представителей знатнейших московских родов, которые могли выступить основными соперниками Владислава. Жолкевский откровенно признавался, что преднамеренно удалил из Москвы этих опасных для него и всего польского дела людей. С послами под Смоленск выехали и многие участники Земского собора. Среди них были и Захарий Ляпунов, и Авраамий Палицын. Как обнаружил работавший во Франции известный польский историк Казимир Валишевский, «посольство состояло из 1246 лиц, сопровождаемых 4000 писарей и слуг: еще одно собрание, маленький собор, эманация большого собора, которому приписывали избрание Владислава! Наказ, подробно выработанный для этих выборных, занимает 85 страниц убористого шрифта».

Бояре пировали в кремлевском дворце с польскими полковниками, а за окнами чернь волновалась и грозила восстанием. Призрак переворота вселял ужас. Отогнав Лжедмитрия, но не слишком далеко, Жолкевский продолжал использовать трепет от одного его имени, чтобы заставить бояр самих просить гетмана занять Москву польским гарнизоном — якобы во избежание бунта в пользу самозванца.

Инициатива приглашения наемных войск в Кремль исходила от Мстиславского и Ивана Романова, контролировавших непрочное большинство в Семибоярщине. Не с первого раза — москвичи грудью вставали на пути польских солдат — удалось ввести войска в город. Для этого пришлось нейтрализовать сопротивление того, что осталось от Земского собора. 17 сентября наемные роты тихо вошли внутрь московских стен — без барабанного боя, со свернутыми знаменами. Небольшое войско Жолкевского, которое само могло быть уничтожено в неукрепленном подмосковном лагере в чистом поле, в стенах Китай-города, Белого города, Новодевичьего монастыря становилось огромной силой.

«Седмочисленные бояры», горько усмехался летописец, тем самым отдали власть Русской земли в руки литовских воевод: «Оскудеша убо премудрые старцы, изнемогоша чудные советники!» Страна быстро оказалась под жестким внешним управлением. Причем для этого Сигизмунду или Владиславу даже не пришлось приезжать в Москву.

Великое посольство писало с дороги к Смоленску, что многие русские люди под Смоленском целуют крест не Владиславу, а самому Сигизмунду. Наконец послы добрались до королевского лагеря. Они привезли с собой дары для Владислава и его отца в ожидании, что королевич незамедлительно прибудет в Москву, где бояре и приказные люди усиленно готовились к его торжественной встрече.

Но уже в военном лагере Сигизмунда выяснилось, что король рассматривает договор исключительно как присягу российского правительства от лица всех сословий Московского государства на верность ему и сыну, как нижайшую просьбу подданных к «нареченному царю» Владиславу, Сигизмунду III, королю Польскому и великому князю Литовскому, и к сенату Речи Посполитой. От великих послов потребовали сдать Смоленск. О том, чтобы направить Владислава в далекую Москву, не могло быть и речи.

Москвичи целовали крест королевичу в надежде на немедленное прекращение войны. Однако польские войска продолжали разорять все вокруг, как будто Московского договора вовсе и не было. Конрад Буссов рассказывал: «Из королевского лагеря пришли 4000 „вольных людей“, служивших под Смоленском королю польскому, с намерением порыскать по местности и пограбить. В первый день сентября они быстро и внезапно, совершенно неожиданно появились под Козельском, в котором в то время совсем не было войска… За два часа захватили и город, и крепость, убив при этом 7000 человек и старых, и молодых и обратив в пепел город и кремль. Князья и бояре вместе с воеводою и немцами… были уведены в плен вместе с женами и детьми… Что случилось с женщинами и девушками, когда они попали в панибратовы руки, увы, легко себе представить». Калязин монастырь сожгли в пепел. В Москве стали известны планы самого Сигизмунда занять русский трон. Король, непопулярный даже в самой Польше, в России пользовался всеобщей ненавистью.

Сигизмунд рассчитывал просто занять царский трон по праву завоевателя и уже действовал как российский самодержец. Он раздавал своим русским приспешникам не принадлежавшие ему земли, назначал своих людей в приказы именем своим и Владислава. Как писал Валишевский, «от 1610 до 1612 года все назначения и награды официально исходили от короля… В первых жалованных грамотах 1610 года король выступает даже один; в следующем году упоминается уже и Владислав, но лишь в подкрепление и как наследный принц; а еще позже уже появляется царь и великий князь Владислав, но все еще на втором месте… Все отныне должно было совершаться не только от имени короля, но и по его приказу и через посредство лиц, находящихся в его полной власти».

Особенно Сигизмунд III отличил Мстиславского. 16 октября специальным универсалом он великодушно пожаловал главе Семибоярщины, формально верховному правителю России, чин слуги и конюшего. Такой титул ранее носил Борис Годунов при царе Федоре Иоанновиче. Вместе с новыми чинами Мстиславский получил и новые земли. Король щедро оплатил и предательство Михаила Салтыкова, отдав ему во владение Важскую землю, а сыну его пожаловал боярство. Федор Андронов, проворовавшийся купец, при Василии Шуйском бежавший к самозванцу с партией казенного товара, был назначен королем главой Казенного приказа и хранителем царской сокровищницы. Отборные стрелецкие войска, которые охраняли Кремль и внешние стены Москвы и насчитывали до 7 тыс. человек, с согласия Семибоярщины были переданы под начало польского полковника Александра Гонсевского. При этом Гонсевский получил чин боярина и занял место в Думе — наряду с высшей российской знатью.

Королевским решением Семибоярщина взяла на себя содержание польских войск в Москве. Русские дворяне служили с поместий, поэтому обходились казне относительно дешево. Ставки наемных солдат оказались намного выше, что быстро опустошило то, что оставалось от московской казны. Бояре постановили раздать наемникам «в кормление» города, куда каждая рота послала своих фуражиров. Те брали все, что понравится, в том числе жен и девиц, не исключая представительниц прекрасного пола из знатных семей. Население уже было готово начать убивать поляков, и боярам пришлось отозвать ротных фуражиров из городов. Выход с оплатой наемников нашли в том, чтобы все серебряные изделия из сокровищницы переплавлять и бить на Денежном дворе монету с именем Владислава.

Теперь система управления Московским государством предельно упростилась: командир польского гарнизона в Москве приносил присланные от короля решения в Боярскую думу. Она ни разу не посмела ему отказать. В Речи Посполитой такое положение вызвало необыкновенный прилив национальной гордости. Всерьез стал рассматриваться вопрос о переходе Московии в состав Польши в качестве провинции.

Жолкевский недолго пробыл в столице. Встревоженный слухами о полной неудаче мирных переговоров в королевском лагере, что могло резко осложнить положение польского гарнизона в Москве, гетман поспешил под Смоленск. Прощаясь с солдатами, он произнес: «Король не отпустит Владислава в Москву, если я немедленно не вернусь под Смоленск!»

С собой Жолкевский забрал экс-царя Василия Шуйского с двумя братьями как военный трофей, которым «его величество мог воспользоваться, смотря по обстоятельствам». Стоя перед Сигизмундом III, на требование склониться перед победителем Шуйский отвечал: «Не довлеет московскому царю поклонитися королю. То судьбами есть праведными и Божьими, что приведен в плен. Не вашими руками взят был, но от московских изменников, от своих раб отдан был».

В Польше Василий Шуйский будет посажен в каменный мешок и испытает на себе все мыслимые издевательства и унижения. Но он упрямо продолжит считать себя московским царем. «Шуйский пал, сверженный не сими бродягами, а вельможами недостойными, и пал с величием, воссев на трон с малодушием, — замечал Карамзин. — В мантии инока, преданный злодеями в руки чужеземцам, он жалел более о России, нежели о короне, с истинною царскою гордостью ответствовал на коварные требования Сигизмундовы и, вне отечества, заключенный в темницу, умер государственным мучеником».

После отъезда коронного гетмана Жолкевского управлять Россией остался полковник Гонсевский. Польские позиции в Думе пошатнулись. Тем более что назначением туда боярами худородных, но лояльных ему дворян король вызывал открытое возмущение высшей русской аристократии. В этих условиях Гонсевский состряпал якобы «заговор» в пользу самозванца во главе с патриархом Гермогеном и ключевыми фигурами Семибоярщины, который сам же и раскрыл, отдав обвиняемых под суд. Андрей Голицын доказал суду свою невиновность, но тем не менее его фактически лишили боярского чина и держали под домашним арестом до самой смерти. Другой член Семибоярщины князь Иван Воротынский был признан виновным. Но он оказался человеком покладистым, и после недолгого ареста Гонсевский позволит вернуть его в Думу. Главный «заговорщик» патриарх Гермоген был хорошо известен как самый решительный противник Лжедмитрия II, однако суд вынес ему обвинительный приговор и постановил разогнать всех служителей патриаршего дома.

Всякая оппозиция внутри Семибоярщины была окончательно сломлена. Ну а сам «заговор» дал Гонсевскому предлог ввести свои отряды в святая святых — в Кремль. Отныне на карауле у кремлевских ворот вместе со стрельцами стояли немцы-наемники. После этого, писал Валишевский, «польский боярин ввел в городе осадное положение, и с той поры его поведение и поведение его соотечественников принимает характер, обычный в гарнизонах во враждебной стране… А в то же время приступили к расхищению драгоценных предметов, потому что Сигизмунд требовал, чтобы жалованье гарнизону платили московитяне, а в Кремле уже не было денег».

Ну а для Великого посольства развязка наступила в ноябре. До этого времени Сигизмунд не терял надежды добиться от него капитуляции Смоленска, что ему обещал Мстиславский. Но защитники города имели другую точку зрения. Еще в сентябре Шеин созвал ратников и посадских людей на общий совет, который решительно отказался сдавать город. Постановили признать избрание Владислава при условии, что король отведет войска от стен Смоленска, очистит захваченные земли и гарантирует неприкосновенность русских рубежей.

Тщетно послы добивались выполнения условий Московского договора и отвода в Польшу отрядов, разорявших русские города и села. Сигизмунд и слышать не хотел об очищении захваченных русских земель, а овладение Смоленском стало для него вопросом престижа. 18 ноября дипломаты короля предъявили ультиматум о немедленной сдаче Смоленска. Посовещавшись, послы решили отстаивать почетные условия мира, чего бы им это ни стоило. После этого они стали заложниками в вооруженном королевском лагере. 21 ноября Сигизмунд возобновил штурм Смоленска. «Это было зрелище, подобного которому, может быть, не бывало еще в истории: обмениваясь пушечными выстрелами с одной частью своих подданных, государь вел переговоры с другой частью о самих условиях своего вступления во власть», — замечал Валишевский.

Карамзин писал: «Россия действительно гибла и могла быть спасена только Богом и собственною добродетелию! Столица, без осады, без приступа взятая иноплеменниками, казалась нечувствительною к своему уничижению и стыду». Продолжалось такое состояние недолго. Преданный Семибоярщиной народ нашел в себе силы встать на спасение страны.

Ропот во всем государстве российском усиливался.

В Москве протест нарастал особенно сильно, поскольку польский гарнизон, быстро теряя дисциплину, вел себя как в завоеванной стране. Гонсевский поселился на прежнем дворе царя Бориса, Салтыков — на дворе Ивана Васильевича Годунова, Андронов — на дворе настоятеля Благовещенского собора. Польские гусары патрулировали улицы и площади столицы. Русским запрещено было выходить из домов с наступлением темноты и до рассвета. Случалось, жители поутру натыкались на улицах на трупы стрельцов и посадских людей. Москвичи оказывали сопротивление. По свидетельству Гонсевского, они избивали «литву» в глухих и темных местах. Пьяных наемников извозчики нередко отвозили к реке и сбрасывали в проруби. В Москве шла фактически партизанская война.

Русским запрещено было носить сабли и даже ножи. Топоры отбирались у торговавших ими купцов, у плотников. Опасаясь, как бы народ не вооружился кольями, поляки запретили крестьянам возить дрова на продажу. «Жены и девицы подвергались насилиям; по вечерам побивали людей, которые шли по улицам из двора во двор, к заутрене не только мирским людям, но и священникам ходить не давали». Народ, никогда не любивший поляков, теперь отшатнулся от Владислава.

Антипольское движение, принимая серьезные размеры, оказывалось на руку Лжедмитрию II. В стране соперничали уже не три, а два центра влияния — польско-боярский лагерь в Кремле и лагерь самозванца в Калуге. Лжедмитрий набирал силу. Ему присягнули Казань и Вятка за неимением лучшего кандидата.

Войска Семибоярщины и польские роты теперь начали настоящее наступление на самозванца. Изгнав казаков из Серпухова и Тулы, они приближались к Калуге. Лжедмитрий подумывал о том, как бы уйти в Воронеж или даже в Астрахань, которая вот уже четыре года сохраняла ему преданность.

Но не Лжедмитрий II, человек не самый умный и решительный, руководил своими силами. Реальным вершителем дел был уже атаман Заруцкий, вступивший в борьбу с недавними союзниками. Его казачьи разъезды действовали по всем направлениям, захватывали поляков на дорогах, на зимних квартирах. Буссов писал: «Почти каждое утро находили посреди рынка 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12 мертвых поляков, убитых ночью, безжалостно израненных и изрубленных… Это были большею часть благородные дворяне и значительные люди. Многих из таких захваченных поляков и польских купцов, как только их привозили в Калугу, отводили к реке Оке и сразу бросали живьем в воду и топили».

Калужский лагерь представлял все большую опасность для интервентов. Чтобы покончить с Лжедмитрием II, поляки, похоже, разработали целую спецоперацию. С санкции короля в Калугу выехал служилый касимовский царь Ураз-Мухаммед, вероятно, чтобы вовлечь в заговор касимовских татар, которые составляли костяк корпуса телохранителей Лжедмитрия. Ураз-Мухаммеда опознали и после недолгого следствия утопили как якобы польского агента. Но у того оказалось немало родственников и почитателей в охране самозванца. Зимним утром 2 декабря 1610 года Лжедмитрий II выехал на санях на прогулку за город. Когда тройки отъехали на приличное расстояние от Калуги, начальник охраны Петр Урусов подскакал к саням самозванца и разрядил в него ружье, а затем отсек голову со словами, которые приводил Буссов: «Я научу тебя, как топить в реке татарских царей и бросать в тюрьму татарских князей, ты ведь только ничтожный, дрянной московит — обманщик и плут, а выдавал себя за истинного наследника страны, и мы преданно служили тебе, вот теперь я и возложил на тебя ту самую наследную корону, которая тебе подобает».

В Калуге подняли тревогу. Казаки принялись резать татарских мурз, мстя за смерть «государя».

Мертвый самозванец уже никому не был нужен. Тело человека, которого почитало царем пол-России, больше месяца лежало в нетопленой церкви, а толпы жителей Калуги и приезжие ходили поглядеть на труп и отрезанную голову.

Соловьев называл смерть Лжедмитрия II «вторым поворотным событием в истории Смутного времени», считая первым вступление Сигизмунда в пределы Московского государства. «Теперь, по смерти самозванца, у короля и московских приверженцев его не было более предлога требовать дальнейшего движения Сигизмундова в русские области, не было более предлога стоять под Смоленском; лучшие люди, которые согласились признать царем Владислава из страха покориться козацкому царю, теперь освобождались от этого страха и могли действовать свободнее против поляков. Как только на Москве узнали, что вор убит, то, по словам современного известия, русские люди обрадовались и стали друг с другом говорить, как бы всей земле, всем людям соединиться и стать против литовских людей, чтоб они из земли Московской вышли все до одного, на чем крест целовали».

Одним мощным врагом стало меньше. Войска самозванца становились бесхозными и теряли самостоятельную политическую силу, но при этом оставались в антипольском лагере. «Король и его поляки перестали быть спасителями, — подчеркивал Казимир Валишевский. — Отныне можно было обойтись без них, и с трудом терпимое до сих пор присутствие их на московской земле стало сразу нетерпимым».

Ян Сапега от имени короля попытался вступить в переговоры с «царицей» Мариной Мнишек и боярами Лжедмитрия. Калужане отказались разговаривать, заключили Марину под стражу и установили надзор за боярами. Сапега не посмел штурмовать Калугу и отступил.

Семибоярщина направила в Калугу князя Юрия Трубецкого, чтобы привести ее жителей к присяге. Но восставший «мир» вместо этого решил отправить выборных в Москву для ознакомления с положением дел. Они увидели там иностранных наемников и негодующий народ, готовый восстать. Калуга приговорила не признавать власть Владислава до тех пор, пока тот не прибудет в Москву и все польские войска не будут выведены из России. Боярин Юрий Трубецкой едва спасся бегством.

Тем временем Марина Мнишек благополучно разрешилась от бремени и объявила казакам и жителям Калуги, что отдает им сына, чтобы те крестили его в православную веру и воспитали по-своему. Разрыв с боярами и поляками, рождение «царевича» («воренка» — в правительственной терминологии) напомнили людям о непогребенном самозванце. Калужане торжественно похоронили тело Лжедмитрия II в церкви. Затем они крестили наследника и нарекли его царевичем Иваном.

«Россия, казалось, ждала только сего происшествия, чтобы единодушным движением явить себя еще не мертвою для чувств благородных: любви к Отечеству и к независимости Государственной, — писал Карамзин о гибели Лжедмитрия II. — Что может народ в крайности уничижения без Вождей смелых и решительных? Два мужа, избранные Провидением начать великое дело… и быть жертвою оного, бодрствовали за Россию: один старец ветхий, но адамант Церкви и Государства — патриарх Ермоген; другой крепкий мышцею и духом, стремительный на пути закона и беззакония — Ляпунов Рязанский. Первому надлежало увенчать свою добродетель, второму примириться с добродетелию».

Пробуждение. Первое ополчение

В условиях паралича и дискредитации центральной власти все большее значение стала приобретать власть местная.

К 1611 году в уездных городах руководили воеводы и дьяки, поставленные в разное время разными правителями: Василием Шуйским, Лжедмитрием II, Семибоярщиной, Сигизмундом III. Поэтому организовывать управление на местах пришлось непосредственно «миру», т. е. всем свободным людям через своих выборных представителей. В Смутное время выборные представители уездных «миров» неоднократно собирались для обсуждения злободневных вопросов. И именно они возглавили движение за спасение страны.

В Москве во главе сопротивления встали Василий Бутурлин, Федор Погожий и другие дворяне, не принадлежавшие к высшей знати. Еще в октябре 1610 года они установили контакты с находившимся в Рязани Прокопием Ляпуновым, который имел всю информацию о мирных переговорах в королевском лагере под Смоленском и об их провале от своего брата Захария, входившего в состав Великого посольства. Тогда Прокопий был верен Владиславу. Он даже отобрал Пронск у «тушинского вора» именем королевича.

Сам Ляпунов обратился с посланием к Семибоярщине, запрашивая их, исполнит ли король условия договора и можно ли ожидать приезда Владислава в Москву. Вскоре к Прокопию наведался Бутурлин, заехавший в свое рязанское поместье. Была достигнута договоренность о совместном выступлении против интервентов.

Узнав о штурме поляками Смоленска в ноябре, Ляпунов направил новое послание Семибоярщине, написанное в самых жестких выражениях: он обвинял короля в нарушении договора, призывал к войне против захватчиков, грозил немедленным походом на Москву для освобождения ее от иноверных латинян.

Бутурлин вернулся в столицу, Ляпунов направил к нему гонца, которого арестовали, а за ним арестовали и самого Бутурлина. Под пытками он сознался в подготовке восстания в столице. Салтыков приказал посадить гонца Ляпунова на кол, а Бутурлина бросить в тюрьму. Но движение сопротивления в Москве уже было не остановить. По городу разошлось воззвание, озаглавленное «Новая повесть о славном Российском царстве, о страданиях святейшего Гермогена и новых изменниках», где утверждалось: «Из державцев земли бояре стали ее губителями, променяли свое государское прирождение на худое рабское служение врагу; совсем наши благородные оглупели, а нас всех выдали».

С гибелью «тушинского вора» исчезли препятствия к объединению сил, которые вели вооруженную борьбу против иноземных захватчиков. Земское освободительное движение ширилось и крепло. Ляпунов решил, что время действовать настало. В Рязани местный посадский «мир» и служилые люди первыми откликнулись на его призыв. Заручившись поддержкой Рязани, Ляпунов стал рассылать по городам призывы созыва ополчения для освобождения Москвы от интервентов.

В январе 1611 года московские бояре сообщали Сигизмунду о восстании Ляпунова и о том, что Заруцкий действует вместе с ним и отправился со своими казаками в Тулу. Бояре требовали от короля, чтобы он арестовал Захария Ляпунова, который обо всем сообщает брату из-под Смоленска. Семибоярщина была не в состоянии справиться с восстаниями в городах и просила Сигизмунда прислать войска. Но королевские части сами завязли под Смоленском.

Для помощи боярскому правительству Сигизмунд приказал находившемуся в его лагере атаману Андрею Наливайко с «черкасами» (запорожскими казаками) напасть на калужские, тульские и рязанские земли. Семибоярщина со своей стороны выслала на соединение с Наливайко воеводу Исаака Сунбулова, которому было поручено разгромить Ляпунова.

Запорожцы Наливайко 26 декабря 1610 года сожгли Алексин и частью сил двинулись к Туле, где находился Заруцкий с отрядом казаков, а частью — пошли к Рязани.

Ляпунов явно запоздал со сбором войска, не ожидая столь скорого нападения. Более того, он еще раньше уехал из Рязани в свое поместье на реке Проне. Боевое крещение ополчению пришлось принять у Пронска, окруженного ратниками Сунбулова и запорожскими казаками. Ляпунов смог собрать для обороны Пронска около двухсот воинских людей и рассылал во все концы призывы о помощи. Первым откликнулся зарайский воевода князь Дмитрий Пожарский, выступивший со своим отрядом, к которому по пути присоединились коломичи и рязанцы. Появление в своем тылу значительного войска заставило Сунбулова отступить без боя.

Пожарский и Ляпунов торжественно вошли в Рязань во главе объединенного войска, восторженно встреченные народом. Архиепископ Рязанский благословил их на борьбу с иноземными завоевателями. Так возникло ядро Первого земского ополчения.

Меж тем жители Зарайска торопили своего воеводу с возвращением домой, поскольку именно туда направился Сунбулов. Пожарский успел вернуться вовремя, чтобы возглавить оборону города, и обосновался в каменном детинце, где мог выдержать любую осаду. Но он предпочитал наступление, и с рассветом его воины атаковали врага. Сунбулов ушел в Москву, запорожцы — на границу. А победы Пожарского под Пронском и Зарайском вдохновили восставших. В это же время Иван Заруцкий отогнал запорожцев из-под Тулы.

«Восстание рязанцев явилось искрой, брошенной в пороховой погреб, — писал Скрынников. — Почва для взрыва была давно готова. На огромном пространстве от Северщины до Казани на востоке и Вологды на севере города один за другим заявляли о поддержке освободительного движения. Земский лагерь, казалось бы, сформировался в мгновение ока».

Городские «миры» собирали сходки и принимали решения о непризнании власти Семибоярщины, сотрудничавшей с интервентами. В тех городах, где дело решалось мирно, как в Нижнем Новгороде, Муроме, Владимире, Ярославле, сохранялись прежние воеводы. Но в ряде мест, например в Казани, ставленников Семибоярщины просто изгоняли.

Программа Первого ополчения была проста и понятна всем его участникам. Восставшие русские люди не отказывались от присяги Владиславу. Но они клялись: «Стоять за православную веру и за Московское государство, королю польскому креста не целовать, не служить ему и не прямить, Московское государство от польских и литовских людей очищать, с королем и королевичем, с польскими и литовскими людьми и кто с ними против Московского государства станет, против всех биться неослабно; с королем, поляками и русскими людьми, которые королю прямят, никак не ссылаться; друг с другом междоусобия никакого не начинать. А кого нам на Московское государство и на все государства Российского царствия государем Бог даст, то тому нам служить и прямить и добра хотеть во всем вправду, по сему крестному целованью… А если король не даст нам сына своего на Московское государство и польских и литовских людей из Москвы и из всех московских и украинских городов не выведет и из-под Смоленска сам не отступит и воинских людей не отведет, то нам биться до смерти».

На исходе зимы правительство собрало несколько полков, которые под командованием боярина Куракина выступили к Владимиру. Перед ними стояла двоякая задача: помешать концентрации отрядов ополчения вблизи Москвы и обеспечить подвоз хлеба в столицу из суздальских деревень. Владимирский воевода успел известить об этом Ляпунова, и тот направил отряды Измайлова и Просовецкого в тыл Куракину. 11 февраля неподалеку от Владимира войска боярского правительства потерпели поражение и ретировались в столицу.

Духовную силу освободительному движению придал «начальный человек Московского государства» — патриарх Гермоген.

Иван Егорович Забелин — выдающийся русский археолог и историк, почетный член Императорской академии наук, инициатор создания Исторического музея на Красной площади, подчеркивал: «Первое слово было произнесено патриархом Гермогеном. Оно было сказано в самом Кремле, посреди врагов; оттуда сначала прокрадывалось в города таинственно, раздавалось в городах все громче и громче и затем охватило все умы одним торжественным кликом: стать всем заодно и очистить землю от врагов. Но более ярким двигателем и здесь явился тот же Прокопий Ляпунов. Первые же и независимо от него поднялись нижегородцы (в начале февраля 1611 г.)».

Страна пришла в возбуждение, была готова действовать и смотрела на Гермогена как на своего духовного вождя. По его мановению во имя веры вставала и собиралась земля.

В конце декабря 1610 года Мстиславский и Салтыков добились того, что послушная им Боярская дума утвердила приговор о сдаче Смоленска. На этот счет были изданы грамоты Великому посольству. Грамоты бояре понесли на подпись патриарху. Но Гермоген категорически отказался скрепить боярский приговор своей подписью. По преданию, Салтыков орал на патриарха и угрожал ему ножом. Не помогло.

Салтыков и Андронов жаловались Сигизмунду, что патриарх призывает к себе людей и говорит им: если Владислав не крестится в православную веру и все литовские люди не выйдут из Московской земли, то королевич русским не государь. Об этом патриарх пишет во многие города и встречает поддержку, в том числе от посадских людей в Москве, которые готовы встать против поляков.

Салтыков пришел к нему с боярами и сказал:

— Ты писал, чтобы ратные люди шли к Москве; теперь напиши им, чтобы возвратились назад.

— Напишу, — отвечал Гермоген, — если ты, изменник, вместе с литовскими людьми выйдешь вон из Москвы; если же вы останетесь, то всех благословляю помереть за православную веру, вижу ей поругание, вижу разорение святых церквей, слышу в Кремле пение латинское и не могу терпеть.

Патриарха изолировали в Чудовом монастыре под стражей.

Под Смоленском послы Василий Голицын, Филарет и члены Земского собора отказались подчиняться новым инструкциям Думы, несмотря на угрозы расправы. Филарет заявил:

— Отправлены мы от патриарха, всего Священного собора, от бояр, от всех чинов и всей земли, а эти грамоты писаны без согласия патриарха и без ведома всей земли: как же нам их слушать?

Василий Голицын из-под Смоленска писал, что Сигизмунд сам намерен занять русский трон, а не прислать в Москву сына. Разоблачения посла и непреклонная позиция Гермогена произвели сильное впечатление на москвичей.

Гонсевский явился в Думу и потребовал самых суровых мер против бунтовщиков и немедленного их усмирения, патриарха — в первую очередь. Боярам были предъявлены грамоты Гермогена с призывами к неповиновению. Патриарх не стал отрицать подлинность перехваченных грамот, но твердо заявил, что непричастен к начавшемуся восстанию, поскольку-де призывал только к посту и молитвам. Он действительно не поддерживал связей с главными центрами земского движения в Рязани и Калуге.

Мстиславский и Гонсевский хотели бы низложить Гермогена. Но не решились на суд над патриархом, который пользовался полной народной поддержкой. Боярская дума сделала вид, что поверила объяснениям патриарха.

Но в действительности Гермоген призывал не только к посту и молитвам. И сносился он не с Ляпуновым и рязанцами, а с Нижним Новгородом. Патриарх пришел к выводу, что борьбу за спасение страны должны возглавить города, которые не участвовали ранее ни в каких воровских выступлениях. «Главным из таких городов был, без сомнения, Нижний Новгород, — указывает Скрынников. — В глубокой тайне патриарх составил обширное послание к нижегородцам. Твердо и безоговорочно Гермоген объявил им, что как первосвященник он отныне освобождает всех русских людей от присяги Владиславу. Глава церкви заклинал нижегородцев не жалеть ни жизни, ни имущества для изгнания из страны неприятеля и защиты своей веры».

В Нижегородском уезде во второй половине 1610 года управляли воеводы стольник князь Репнин, Алябьев и Аничков, назначенные еще Шуйским. В 1611 году первым воеводой станет князь Василий Андреевич Звенигородский, посаженный Семибоярщиной и получивший чин окольничего от Сигизмунда. Очевидно, что новый руководитель доверием не пользовался, хотя источники молчат о конфликтах между князем Звенигородским и прежними руководителями, снискавшими себе славу в боях с многочисленными «ворами». И нет никаких сведений о том, что новая власть как-то ограничивала инициативу посадского мира.

К концу 1610 года в Нижнем Новгороде возобновил свою деятельность «Городовой совет». Пудалову не известно «ни одной грамоты этого периода, подписанной только приказной администрацией: все сохранившиеся документы вновь идут от имени „властей“ (духовенства), воевод и дьяков, „служилых людей по отечеству и по прибору“, от посадских людей. При этом посланцами Нижнего Новгорода практически всегда были представители двух социальных слоев — „служилых по отечеству“ (то есть местного дворянства) и посадских. Эти социальные слои и сыграли, видимо, решающую роль в последующих событиях».

В конце декабря нижегородцы отправили к Гермогену «бесстрашных людей», боярского сына Романа (Ратмана) Пахомова и посадского человека Родиона Мосеева. Вот как реконструировал их миссию Селезнев. «Пахомов и Мосеев застали главу Русской церкви в бедственном положении. Весь его двор был разграблен, патриаршие дьяки и подьячие находились под арестом. Гермоген был лишен письменных принадлежностей. Так поляки и русские изменники пытались помешать патриарху рассылать по стране грамоты с призывом к восстанию. Гермоген, не имея возможности отправить с Пахомовым и Мосеевым письменное сообщение, велел передать нижегородцам на словах, чтобы они с жителями других городов собрали войско и шли к Москве на поляков. Когда Пахомов и Мосеев уже уехали, патриарх нашел возможность оформить свой призыв в письменном виде и отправил грамоту в Нижний уже со своими людьми. Но 8 января 1611 года его послание в Нижний Новгород было перехвачено поляками. Ратман Пахомов и Родион Мосеев тоже сильно рисковали, посещая опального патриарха. К счастью, 12 января 1611 года они благополучно вернулись в Нижний и рассказали землякам об устном наказе Гермогена».

Опять города стали переписываться друг с другом, теперь призывая встать за веру православную, вооружиться против грозящих ей гибелью поляков.

В январе 1611 года московский гонец привез в Нижний Новгород повесть о страданиях смолян, а также обращение от имени московских жителей.

Жители волостей смоленских, опустошенных поляками, написали грамоту к братьям своим, жителям Московского государства: «Мы братья и сродники, потому что от св. купели св. крещением породились». После клушинской битвы некоторые смоленские дворяне, чтобы не расстаться с собственными поместьями, поступили на службу к Сигизмунду, не переставая быть в душе патриотами.

А безвестные патриоты, выступавшие от имени всего народа московского, призывали нижегородцев не верить предателю боярину Салтыкову и встать на борьбу с захватчиками. Москвичи хотели показать значение своего города как государственного и религиозного корня: «Здесь образ Божией Матери, вечной Заступницы христианской, который евангелист Лука написал; здесь великие светильники и хранители — Петр, Алексий, Иона чудотворцы, или вам, православным христианам, все это нипочем? Писали нам истину братья наши, и теперь мы сами видим вере христианской перемену в латинство и церквам божиим разорение; о своих же головах что и писать вам много? А у нас святейший Гермоген патриарх прям, как сам пастырь, душу свою за веру христианскую полагает неизменно, и ему все христиане православные последуют, только неявственно стоят».

Нижегородцы размножили эти грамоты и разослали их по городам с приложением собственной увещательной грамоты, где говорилось: «Пишем мы к вам, православным христианам, всем народам Московского государства, господам братьям своим, православным христианам. Пишут к нам братья наши, как нам всем православным христианам остальным не погибнуть от врагов православного христианства, литовских людей. Для Бога, судьи живым и мертвым, не презрите бедного и слезного нашего рыдания, будьте с нами заодно против врагов наших и ваших общих; вспомните одно: только в корню основание крепко будет, то и дерево неподвижно; если же корня не будет, то к чему прилепиться?»

Нижний Новгород открыто восстал против поляков. Утвердившись крестным целованьем с соседями-балахонцами (жителями Балахны), нижегородцы стали рассылать призывные грамоты в Кострому, Галич, Вологду, Рязань, предлагая прислать в Нижний «для договору и о добром совете людей добрых изо всех чинов, сколько человек пригоже», а также «собрався с ратными людьми и с нами с окольными городы сослався, стати за православную крестьянскую веру и за Московское государство, на польских и на литовских людей, заодин».

Вот фрагмент из февральской отписки в Вологду: «Прислал к нам святейший Ермоген, патриарх московский и всеа Русии, две грамоты: одну ото всяких московских людей, а другую, что писали из-под Смоленска московские люди к Москве… да приказывал к нам святейший Ермоген патриарх, чтоб нам собрався с окольными и с поволскими городы, однолично идти на польских и на литовских людей, к Москве, вскоре. И мы, по благословенью и по приказу святейшаго Ермогена, патриарха московского и всеа Русии, собрався со всеми людьми из Нижнего и с окольными людьми, идем к Москве; а с нами многие ратные люди розных и окольных и низовых городов, и дворяне, и дети боярские и стрельцы и казаки и всякие служилые многие люди… И вам, бы господа, однолично пожаловати на Вологде и во всем уезде, собрався со всякими ратными людьми, на конях и с лыжами итти со всею службою к нам в сход тотчас, не мотчав, как из Нижнего к вам отпишем… А мы, прося у Бога милости, идем к Москве на Федорове неделе во вторник; а как, господа, пойдете к нам исход, и вам бы взяти с собою [в] поход пороху и свинцу немало».

24 января нижегородцы известили Ляпунова, что по совету всей земли и благословению Гермогена они идут освобождать Москву от богоотступников-бояр и литовских людей. К нижегородцам присоединился и прибывший из Мурома воевода Василий Литвинов-Мосальский с дворянами и казаками.

Ляпунов отвечал им: «Мы, господа, про то ведаем подлинно, что на Москве святейшему Гермогену патриарху и всему Освященному собору и христоименитому народу от богоотступников своих и от польских, литовских людей гонение и теснота большая; мы боярам московским давно отказали и к ним писали, что они, прельстясь на славу века сего, Бога отступили, приложились к западным жестокосердным, на своих овец обратились; а по своему договорному слову и по крестному целованию, на чем им гетман крест целовал, ничего не совершили».

После этого Ляпунов направил в Нижний миссию во главе со своим родственником стряпчим Иваном Биркиным для выработки единого плана действий.

Налаживанию контактов с Первым ополчением способствовало то обстоятельство, что Репнин, судя по всему, был знаком с Ляпуновым задолго до Смуты, когда в 1590-х годах был воеводою в Переяславле-Рязанском.

К восстанию решили присоединиться Ярославль, куда прибыл атаман Андрей Просовецкий с казаками, Владимир и Суздаль. Военные силы Семибоярщины и поляков были распылены еще раньше, после того, как Гонсевский стал рассылать части столичного гарнизона по городам. Когда же города восстали, у бояр не оказалось сил, чтобы покарать их.

К началу февраля нижегородская рать в составе 1200 человек была полностью снаряжена. Но выступление задерживалось в ожидании подхода отрядов из Казани, Свияжска, Чебоксар.

Тем не менее Нижний Новгород первым из всех городов — уже 8 февраля 1611 года — отрядил свои войска в состав Первого ополчения, выдвинув наиболее боеспособные части дворянской конницы, служилых иноземцев и стрельцов во Владимир. Около 17 февраля выступили из Нижнего и основные силы во главе с воеводой Репниным. «Под его началом находились соединения, явившиеся на подмогу нижегородцам из „низовых и окольных городов“ (видимо, из Юрьевца, Балахны, Васильсурска, Козьмодемьянска, Чебоксар), — зафиксировал Селезнев. — Репнин был во Владимире 1 марта 1611 года. К этому же времени из Мурома к Владимиру подошел Василий Федорович Мосальский с дворянами и детьми боярскими разных городов, а также стрельцами и казаками. Костяк его отряда наряду с муромцами тоже составляли нижегородцы и арзамасцы. Это было то самое войско, которое под предводительством Мосальского летом 1610 года освобождало от тушинцев Арзамас, а затем отправилось выручать Москву от поляков, но остановилось в Муроме после низложения Василия Шуйского».

Ляпунов обратился к городам с грамотами, в которых излагал стратегию общего наступления для освобождения Москвы. Ополчения из Владимира, Нижнего и Казани должны были выдвинуться в Коломну для соединения с рязанцами. Отрядам из Тулы, Калуги и северских городов предстояло начать наступление из Серпухова.

Однако план Ляпунова не был реализован. «Замосковные воеводы» не увидели смысла в предложении собирать силы в Коломне. Они не могли преодолеть давнее недоверие к казацким таборам в Калуге и опасались, двинув войска на юг, оставить без прикрытия собственные города.

Сам Ляпунов запаздывал. Он не один раз оповещал города о своем решении выступить к Москве, но каждый раз поход откладывался. Тем временем Семибоярщина успела направить в Коломну лояльные войска. Князь Куракин получил подкрепление из Москвы и держался между владимирской и переяславской дорогами. Лишь в марте 1611 года земские отряды из Переяславля разгромили авангарды Куракина и вынудили его отступить к Москве. Непосредственная угроза «замосковным городам» была ликвидирована.

Отказавшись от намерения объединить силы в Коломне, земские воеводы повели наступление на Москву каждый своим путем.

3 марта конные и пешие ополченцы Ляпунова по занесенным снегом дорогам двинулись на освобождение столицы. С ними выступила и часть казачьих отрядов Дмитрия Трубецкого и Ивана Заруцкого — бывших «тушинцев», составлявших теперь значительное подразделение войска Ляпунова.

Репнин 10 марта повел свои войска на Москву вместе с владимирским воеводой Измайловым, с атаманом Просовецким, с муромцами. Ярославское и костромское ополчения задержались в Ростове до середины марта. Задержка с выступлением Первого ополчения очень дорого стоила Москве и России.

Восстание. Как сожгли Москву

Семибоярщина и польский гарнизон активно готовились к отпору. Жителей Москвы сгоняли укреплять стены Китай-города, что уже само по себе вызывало массовое недовольство.

Конрад Буссов фиксировал настроения и разговоры москвичей: «Мы действительно избрали польского государя, но не для того, чтобы каждый поляк был господином над нами и нам, московитам, пришлось бы пропадать, а для того, чтобы каждый у себя оставался хозяином. Пусть король, старая собака, подождет со своим щенком-сыном. Если он уж до сих пор не приехал, то пусть вовсе не является. Не хотим мы иметь его своим государем, а если эти 6000 глаголей не захотят убраться прочь подобру-поздорову, то мы их всех перебьем, как собак, хоть они и имеют большие преимущества. Наших жителей 700 000 человек, если они не на шутку примутся за что-либо, так уж кое-чего добьются».

В тот год казалось, что зима никогда не кончится. Сильные морозы держались до конца марта. Москва-река была покрыта толстым ледяным панцирем.

Приближение отрядов ополчения только укрепляло уверенность москвичей в том, что Семибоярщина доживала свои последние дни. Столичный люд деятельно готовил восстание. Незаметно в город доставляли оружие, возвращались стрельцы.

Боярское правительство понимало, что восстание на посаде может вспыхнуть в любую минуту. Был издан указ об изъятии у горожан оружия, который Гонсевский поспешил претворить в жизнь. Нарушителей ждала смертная казнь. На городских заставах обыскивались обозы. Если находили оружие, возницу топили в реке.

17 марта 1611 года было Вербное воскресенье. Патриарха выпустили из заточения для традиционного торжественного шествия на осляти. Под перезвон колоколов Гермоген выехал из ворот Кремля во главе праздничной процессии. Обычно сам царь пешком вел под уздцы осла, на котором восседал Святейший. Вместо отсутствовавшего Владислава осла вел назначенный правительством дворянин. Москвичи поздравляли друг друга, но на улицах их было немного и на лицах не было умиления. В Кремле и Китай-городе конные и пешие роты наемников были приведены в полную боевую готовность, и в городе прошли слухи, что они только ждут повода, чтобы с оружием наброситься на граждан.

В Кремле в тот день обошлось без инцидентов, но в Белом городе начались стычки. Толпа горожан запрудила узкие улочки на Кулишках, куда из городских ворот выехал обоз. Его проезд обеспечивала польская стража, с которой вступили в схватку посадские мужики. Город уже не успокаивался.

19 марта, на второй день Страстной седмицы, Мстиславский, Салтыков и Гонсевский с утра начали готовиться к боевым действиям. Отовсюду свозились орудия и устанавливались на стенах Кремля и Китай-города.

Попытка привлечь извозчиков к работе у Водяных ворот привела к потасовке. Извозчики, как могли, сопротивлялись оглоблями против сабель и мушкетов, но были просто перебиты. В Белом и Земляном городах, в Замоскворечье тысячи москвичей, поддержанные стрельцами, взялись за оружие. После этого в Кремле трубы сыграли атаку. Польские конные роты в боевом порядке бросились в город — колоть и рубить всех, кто попадался под руку. Столкновения пошли по всему городу: на Арбате, на Никитской улице, Тверской, Знаменке, в Чертолье и других местах.

Кавалерия отступила в Китай-город и Кремль, и в борьбу против москвичей вступили отряды пеших наемников во главе с капитаном Яковом Маржеретом. «Солдаты кололи их рапирами, как собак, — радовался Буссов. — …Те (наемники. — В.Н.) вернулись, похожие на мясников: рапиры, руки, одежда были в крови, и весь вид у них был устрашающий». В тот день было убито около семи тысяч москвичей. Семибоярщина после небольшого замешательства и колебаний полностью солидаризировалась с Гонсевским и стала помогать в подавлении «бунта черни».

Сотни видных дворян были в те дни в Москве, но только единицы присоединились к восставшему народу. В первых рядах сражавшихся были князь Дмитрий Пожарский, Иван Бутурлин, Иван Колтовский. Скорее всего, Пожарский прибыл в Москву именно для подготовки восстания.

Московские хоромы Пожарского были на Сретенке, недалеко от Лубянки. Когда в Китай-городе зазвонили в колокола, князь направился в находившуюся поблизости Стрелецкую слободу. Собрав стрельцов и посадских людей, Пожарский возглавил бой с наемниками около Введенской церкви. Пехота и конница поляков атаковали острожец, оборудованный по указанию Пожарского рядом с его особняком. Сам он бился целый день, надеясь продержаться до прихода войск Ляпунова.

В разных концах посада основными узлами сопротивления становились стрелецкие слободы. Около Ильинских ворот стрельцы нашли руководителя в лице Бутурлина, который пресек попытки Гонсевского прорваться в восточные кварталы Белого города и к Яузским воротам. Наемники потерпели поражение и в Белом городе, отступив в Китай-город. Если бы восстание было поддержано атакой ополчения извне, внутри столицы судьба Семибоярщины была бы решена. Но спровоцированное наемниками преждевременное — до подхода ополчения — выступление москвичей поломало все планы. Однако и положение властей было критическим. И они на следующий день решились на чудовищный по бесчеловечности шаг.

«Видя, что исход битвы сомнителен, — доносил Гонсевский королю, — я велел поджечь Замоскворечье и Белый город в нескольких пунктах». Русские летописцы утверждали, что решение поджечь Москву подсказали полякам боярин Салтыков и его коллеги.

В холодную и снежную погоду солдатам не сразу удалось выполнить приказ. Но вскоре огонь охватил целые кварталы. Буссов с удовольствием рассказывал, что полковник Боровский «приказал поджечь на всех улицах угловые дома, а дул такой ветер, что через полчаса Москва от Арбата до Кулижек была вся охвачена огнем, благодаря чему наши и победили, ибо русским было не под силу обороняться от врага, тушить огонь и спасать оттуда своих, и им пришлось поэтому обратиться в бегство и уйти с женами и детьми из своих домов и дворов, оставив там все, что имели… В этот день выгорела третья часть Москвы, и много тысяч людей погибло от пуль, мечей и от охватившего их огня… Воинские люди захватили в этот вечер в ювелирных и других лавках огромную и превосходную добычу золотом, серебром, драгоценными каменьями, жемчугом, дорогими украшениями, парчой, бархатом, шелком и т. п.».

Москвичи прекратили бой и бросились тушить пожары. Пронзительно голосили женщины и дети, кто-то пытался спасти скотину и пожитки из огня.

Огонь помог Гонсевскому сломить сопротивление москвичей на Кулишках и у Тверских ворот, а ветер гнал пламя дальше — в глубь Белого города. За огненным валом по догоравшим улицам двигались отряды наемников.

Лишь на Лубянке поляки получили отпор. Пожарский, верный своей наступательной тактике, атаковал неприятеля и загнал его в Китай-город. Прилегавшие к Лубянке и Сретенке кварталы были спасены от огня.

Ночью в Москве, не замолкая ни на минуту, гудели колокола и раздавались боевые кличи. Москвичи послали за помощью в подходившие к городу отряды ополчения. Весть о приходе первых отрядов ополченцев появилась, когда на город опустилась ночная мгла, вызвав взрыв энтузиазма. Восставшие готовились к тому, чтобы с рассветом возобновить бой.

Ночью из Кремля вышел немецкий гарнизон в две тысячи человек и несколько рот пеших гусар, которые продолжили сжигать город. Далеко за полночь Гонсевский созвал в Кремле военный совет. Правившие бояре настойчиво советовали ему бросить силы в Замоскворечье, чтобы очистить путь для королевских войск, подходивших из-под Можайска.

Едва забрезжил рассвет, наемная стража открыла ворота Китай-города и оттуда выехали руководители Семибоярщины в окружении вооруженных слуг. Восставшие собрались было открыть огонь, но увидев, что нет поляков и немцев, опустили пищали. Мстиславский с коллегами стали уговаривать москвичей немедленно сложить оружие. А в это самое время отряды немцев-наемников под командой Маржерета по льду Москвы-реки зашли в тыл ратникам Ивана Бутурлина, оборонявшим Чертолье, и подожгли кварталы, примыкавшие к баррикадам восставших. Отрезанные от своих стеной огня, стрельцы бились с немцами насмерть, однако удержать позиции не смогли. Теперь Гонсевский приказал солдатам запалить все Замоскворечье.

Около полудня дозорные с колокольни Ивана Великого увидели конницу, подходившую с запада. Это было войско польского полковника Струся. Он не смог с ходу пробиться в город: москвичи успели закрыть ворота Деревянного города перед самым носом у гусар. На помощь Струсю пришли поджигатели Гонсевского, которые — буквально — огнем проложили ему путь в центр города.

Накануне пожар испепелил треть города. А 20 марта погода выдалась ветреная, что облегчило дело поджигателям. «Никому из нас, — писал в дневнике польский поручик, — не удалось в тот день подраться с неприятелем; пламя пожирало дома один за другим, раздуваемое жестоким ветром, оно гнало русских, а мы потихоньку подвигались за ними, беспрестанно усиливая огонь, и только вечером возвратились в Кремль».

Гонсевский возобновил попытки разгромить повстанцев в Белом городе. На Кулишках его бойцы продвинулись вперед, но вновь были остановлены на Сретенке — у острожка Пожарского. Поляки бросили туда подкрепление и смогли ворваться внутрь острожка, большинство его защитников погибли. Сам князь был ранен польским гусаром — ударом шестопера по шлему, и это не считая двух ранений в ногу. Пожарского едва живого вывезут на дне возка — сначала в Троице-Сергиев монастырь, а затем в родовое имение Мугреево.

Первые отряды ополчения стали подходить к предместьям Москвы после полудня 21 марта. Впереди шли казаки атамана Просовецкого, за ним — полки Репнина, Измайлова, Мосальского. Ожидая подхода главных сил земского войска с юга, они решили закрепиться в семи верстах от восточных ворот. Гонсевский бросил туда почти все наличные силы, включая полк Струся. Отрядам владимирцев, нижегородцев и муромцев невозможно было устоять против превосходящих сил противника и моря огня.

Москва горела несколько дней. Ночью было светло как днем. Посад пылал на огромном пространстве, куда доставал взгляд. Пишет автор «Хронографа»: «Излился фиал горя — разгромлен был царствующий город Москва. Рухнули тогда высоко вознесенные дома, блиставшие красотой, — огнем истреблены, и все прекраснокупольные церкви, прежде славой Божественной сиявшие, скверными руками начисто разграблены были. И множество народа христианского мечами литовцев изрублено было, а другие из домов своих и из города бежали поспешно, ища спасения».

Огромная столица России, писал Буссов, «обратилась в грязь и пепел, и не осталось от нее ничего, кроме Кремля с предкремлевской частью, занятых королевскими людьми, и нескольких каменных церквей». Бесконечный ряд обгоревших печных труб обозначал места, где еще вчера жили семьи. Толпы женщин, детей, стариков, лишившихся всего, в жестокий мороз шли из города по реке, по всем дорогам.

Архиепископ Арсений Елассонский, оставивший мемуары о Смутном времени, свидетельствовал: «Народ же всей Москвы, бояре и начальствующие, богатые и бедные, мужчины и женщины, юноши и старцы, мальчики и девочки бежали не только от страха перед солдатами, но более всего от огненного пламени; одни, по причине своей поспешности, бежали нагими, другие — босыми, и особенно при холодной погоде; бежали толпами, как овцы, бегущие от волков. Великий народ, многочисленный, как песок морской, умирал в бесчисленном количестве от холодов, от голода на улицах, в рощах и в полях без всякого призора, непогребенным».

А оккупанты занялись тотальным грабежом и убийствами. Уже в первый день восстания тысячи и тысячи москвичей лишились имущества и жизни. Наемники врывались в дома и забирали все, что хотели, разгромили сотни лавок и мастерских в Китай-городе. Сопротивлявшихся убивали на месте. Конрад Буссов замечал: «Так как в течение четырнадцати дней не видно было, чтобы московиты возвращались, воинские люди только и делали, что искали добычу… Брали только бархат, шелк, парчу, золото, серебро, драгоценные камни и жемчуг. В церквах они снимали со святых позолоченные серебряные ризы, ожерелья и вороты, пышно украшенные драгоценными каменьями и жемчугом. Многим польским солдатам досталось по 10, 15, 25 фунтов серебра, содранного с идолов… Кто хотел брать — брал. От этого начался столь чудовищный разгул, блуд и столь богопротивное житье, что их не могли прекратить никакие виселицы, и только потом Ляпунов положил этому конец при помощи своих казаков… Из спеси солдаты заряжали свои мушкеты жемчужинами величиною с горошину и с боб и стреляли ими в русских, проигрывали в карты детей знатных бояр и богатых купцов, а затем силою навсегда отнимали их от отцов и отсылали к их врагам, своим родителям и родственникам».

Шла настоящая вакханалия. В храме Василия Блаженного и других церквах разворовали всю золотую и серебряную утварь, содрали оклады с икон, разломали раки с чудотворными мощами. Попытались грабить и Кремль, но тогда это удалось предотвратить вооруженным караулам. Кремль разграбят позже. При этом поляки зачем-то усиленно уничтожали съестные припасы, которые у них иссякнут через три месяца.

Укрепив свои позиции разгромом восстания, Гонсевский поспешил избавиться от потенциальных лидеров сопротивления. Был убит боярин Андрей Голицын, находившийся под домашним арестом. Гонсевский был не прочь убить и патриарха. Однако члены Семибоярщины упросили перевести Гермогена на подворье Кирилло-Белозерского монастыря в Кремле, где его стерегли 30 польских стрелков. По-прежнему не смея устраивать над патриархом соборного суда, который только и мог лишить его сана, Боярская дума передала управление делами церкви греку Арсению, архиепископу, не имевшему архиепископства.

Семибоярщина при поддержке наемников удержала Москву. Но в марте 1611 года русский народ окончательно отвернулся от «латинского» царя Владислава и присягнувшей ему столичной власти.

Тупик Первого ополчения

Не позднее 23 марта в предместья Москвы прибыл Прокопий Ляпунов с рязанцами. Запоздали Заруцкий с казаками и Трубецкой со служилыми людьми, их задержал стоявший у Калуги Ян Сапега.

Выступая к Москве, города, подбадривая друг друга и стремясь внушить противнику страх, преувеличивали сведения о своих силах. Ляпунов заявил, что на столицу шло сорокатысячное войско. По информации, которой располагали шведы от посланца Ляпунова, реально он вел на Москву шесть тысяч человек, среди которых профессиональных военных было крайне мало.

Но едва ополченцы подошли к городу, в их лагерь стали массово стекаться москвичи, оставшиеся на пожарище и искавшие спасения. Гонсевский 27 марта от Яузских ворот попытался потеснить силы ополчения у Симонова монастыря, но безуспешно. Понеся большие потери, наемники отступили.

В ночь на 1 апреля ратники ополчения, не встретив серьезного сопротивления, перешли Яузу и очистили от оккупантов почти всю территорию Белого города — за исключением небольшой части белгородской стены от Никитских до Чертольских ворот. Ляпунов, писал Буссов, «вернул обратно бежавших московитов, и на третьей неделе после мятежа, во второе воскресенье после Пасхи, они снова взяли Белый город, потому что нашим с таким небольшим количеством людей невозможно было его занимать и удерживать».

С наступлением весны, когда передвижение войск по стране было затруднено, наступила долгая и томительная пауза в военных действиях.

Кроме того, выяснилось, что земские лидеры не слишком доверяют друг другу. Ополчение, как замечал московский летописец, потеряло много дней из-за «великой розни вождей». Воеводам из разных городов не сразу удалось притереться и уладить местнические счеты. Но не это было причиной пассивности Первого ополчения.

Подавляющее большинство его бойцов, и так немногочисленных, не обладали военными навыками и были плохо вооружены. Для правильной осады крепости надо иметь многократный перевес в силах. А Китай-город и Кремль были первоклассными крепостями, которые никто и никогда так и не возьмет штурмом. Ни разу за всю историю. У Ляпунова и его сподвижников не было ни достаточного по силе войска, ни осадной артиллерии. И, напротив, на стенах Кремля и Китай-города стояло столько пушек, сколько никогда там не было — ни до, ни после. Ополченцам нечего было противопоставить этой огневой мощи.

Они изготовились к длительной осаде. У Яузских ворот и Николо-Угрешского монастыря встали отряды Ляпунова, на Воронцовом поле — казаки Трубецкого и Заруцкого, у Покровских ворот — костромские, ярославские и романовские полки. Нижегородские отряды князя Репнина вместе с владимирскими и муромскими частями «стояли по обе стороны у Сретенских ворот». От Трубной улицы к Тверским воротам расположились отряды подмосковных городов.

Король Сигизмунд надеялся, что после сожжения Москвы руководители Великого посольства проявят большую уступчивость. Но они настаивали, чтобы король соблюдал договор, заключенный Жолкевским: снять осаду Смоленска, после чего Владислав мог бы стать царем. Понимая бесплодность дальнейших переговоров, Сигизмунд в апреле просто арестовал московских послов.

В конце июня — начале июля часть нижегородских стрельцов и дворян была отправлена в составе отрядов Бахтеярова и Просовецкого в суздальско-переславские земли для защиты от направившихся туда войск Сапеги. Другая часть нижегородцев оставалась — до конца июля или позже — под Москвой. «Этот поход и долгое стоянье „в полкех“ под стенами столицы не могли остаться для них безрезультатными, — писал Любомиров. — В „общем соединеньи“ под Москвою значительно окрепли связи земских людей между собою, связи, завязанные еще во время общей борьбы против Тушина и подкрепленные междугородскими „обсылками“ в начале 1611 г.

Под Москвою средние слои тогдашнего общества впервые, сознав себя силой, попытались организовать свое правительство, начали принимать меры к водворению в стране столь желанного порядка. Здесь же земские люди встретились не как враги, а в качестве союзников в борьбе против общего врага с бывшими тушинцами, во главе которых стоял кн. Дм. Тим. Трубецкой, и могли ознакомиться с их стремлениями и настроением».

Поле контроля Семибоярщины стремительно сужалось. Из Кремля в ополчение ежедневно бежали дворяне, стрельцы, подьячие. Набирала силу новая власть, возникшая в повстанческом лагере. В апреле воеводы ополчения провели присягу в полках. Ополченцы принимали на себя торжественное обязательство:

— стоять заодно с городами против короля, королевича и тех, кто с ними столковался;

— очистить Московское государство от польских и литовских людей;

— не подчиняться указам бояр из Москвы, а служить государю, который будет избран всей землей.

Земские воеводы объявили о мобилизации дворянского ополчения и предписали всем дворянам явиться в осадный лагерь под Москву к маю 1611 года. Всем, кто уклонился бы от земской службы, грозила немедленная конфискация земельных владений.

Власть в ополчении осуществлял теперь постоянно действующий Земский собор, получивший название Совета всей земли. Собор выделил из своего состава руководящий орган, по традиции названный боярским.

Решения в ополчении принимались «по боярскому и всей земли приговору». В действительности бояр в ополчении было немного. Впервые большинство на Земском соборе принадлежало не боярам и столичной знати, а провинциальным дворянам. Наибольшим влиянием пользовался Ляпунов, ставший исключительно популярным как лидер освободительного движения.

Погрязший в долгих обсуждениях Совет всей земли решил сосредоточить исполнительную власть в руках «тройки» в составе думного дворянина Ляпунова и бывших тушинцев — представителя рода Гедиминовичей боярина князя Дмитрия Тимофеевича Трубецкого и бывшего тушинского боярина казачьего атамана Ивана Мартыновича Заруцкого. «Боярин из безродных казаков — такого еще не видывала Русь! — писал Скрынников. — Признав за Заруцким боярский чин, Совет земли тем самым признал казаков равноправными участниками ополчения. Образование триумвирата скрепило союз между земскими дворянами и верхушкой казачьих таборов».

В апреле — мае Совет земли принял множество постановлений, которые 30 июня были объединены в обширный приговор, включавший как прежние решения, так и новые узаконения. Это была своего рода Земская конституция 1611 года.

Для исполнения своих решений руководители Первого ополчения создали органы управления — приказы, а сами стали чем-то вроде Временного правительства — до освобождения Москвы и избрания нового законного царя. Только вот, в отличие от кремлевских, земские приказные жили и трудились в избах и землянках, работая в условиях острого дефицита столов, лавок, бумаги и чернил. Но в этих новых приказах всегда было многолюдно, жизнь там била ключом.

Доставшейся им властью представители мелкопоместного дворянства распорядились прежде всего для того, чтобы разрешить земельный вопрос. Собор постановил отобрать землю у членов Семибоярщины и поддержавшей ее столичной знати. «А которые до сих пор сидят на Москве с литвой, а в полки не едут своим воровством, и тем поместий и вотчин не отдавать». Конфискованные земли предполагалось передать служилым дворянам из числа участников освободительного движения, «испоместити наперед дворян и детей боярских бедных, разоренных, беспоместных». Первыми землю должны были получить служилые люди из захваченных поляками пограничных уездов. Поставив вне закона «изменных бояр», Собор молчаливо предрешал судьбу местничества.

В то же время Совет земли подтвердил незыблемость порядка, сложившегося после отмены Юрьева дня: сыску и возврату помещикам подлежали крестьяне, свезенные из поместья в поместье, а также крестьяне и холопы, сбежавшие в города. Боярских холопов и крепостных, служивших в рядах земского ополчения, Собор молчаливо признавал свободными людьми. Сознавая, что существовало лишь одно средство поднять против боярского правительства казачьи окраины, Ляпунов обещал свободу всем казакам, будь то беглые холопы или бывшие крепостные.

Когда города снаряжали ополчение, считалось само собой разумеющимся, что царем должен стать истинно православный русский человек. Как сформулировал это игумен влиятельного Соловецкого монастыря: «Земля наша единомышленно хочет выбрать царя из прирожденных своих бояр, а из иных земель иноверцев никого не хотят». Но, придя в Москву, земские люди поневоле изменили мнение. Все великие «прирожденные бояре» сидели в осажденном Кремле с поляками. Избрание царя Собором откладывалось.

При обсуждении отдельных кандидатур вспыхивали яростные споры. Чтобы избежать окончательного раскола, Совет земли постановил начать переговоры со Швецией. Бутурлин объяснил шведам возникшую ситуацию: «Мы на опыте своем убедились, что сама судьба Московии не благоволит к русскому по крови царю, который не в силах справиться с соперничеством бояр, так как никто из вельмож не согласится признать другого достойным высокого царского сана».

Но постановление о возможности избрания на русский трон шведского королевича заметно подорвало репутацию Ляпунова, особенно в глазах казаков и московского черного люда. Страна не могла еще никак избавиться от одного иноверца, как ей навязывали другого. В ополчении начался разброд.

Люди, много лет служившие под знаменами самозванцев, не прочь были противопоставить шведскому еретику православного «царевича Ивана». У младенца был такой серьезный покровитель, как Заруцкий, ставший любовником Марины Мнишек. Получив боярский чин, атаман избавился от своей первой казацкой супруги, затворив ее в монастырь. Своего сына от первого брака он пристроил ко двору Марины, и ходили слухи, что Заруцкий намеревался на ней жениться.

С наступлением лета положение страны стало быстро ухудшаться. Сигизмунд III напрягал все силы, чтобы покончить со Смоленском. Ни о каких переговорах уже не могло быть и речи. Голицын и Филарет готовы были идти на уступки, но король все равно велел их арестовать. Королевская стража разграбила посольское добро и перебила вспомогательный персонал и обслугу. Самих послов увезли пленниками.

На рассвете 3 июня Смоленск потряс мощный взрыв: возле Крылошевской башни взлетела на воздух часть стены. После этого поляки пошли на штурм со всех четырех сторон. Большинство защитников города героически погибли с оружием в руках. Шеин был взят в плен. После допросов и пыток Шеина увезли в Литву, где держали в тюрьме в железных оковах.

Весть о падении Смоленска породила отчаяние и тревогу в России. Опасались, что Сигизмунд сразу двинется на Москву. Но у него не хватило для этого ни военной силы, ни денег. Король уехал в Польшу. Завершение восточной кампании он поручил Яну-Каролю Ходкевичу, одному из лучших полководцев Речи Посполитой. Он был гетманом Великого княжества Литовского, магнаты и шляхта которого требовали себе преимущественных прав при разделе захваченных смоленских и северских земель. Сигизмунд подчинил Ходкевичу отряд ливонской армии и более тысячи гусар из войск, осаждавших Смоленск. Но гетман не спешил в поход.

В бои с ополчением под Москвой вступил Сапега. 23 июня его отряды атаковали ополченцев в районе Лужников. Неделю спустя Сапега попытался овладеть Тверскими воротами, но ополченцы наголову разгромили немецкую пехоту. Через два дня возобновились бои, в которых сложил голову муромский воевода Мосальский. Упрямому Сапеге в итоге удалось прорвать осадное кольцо и на время снять острейшую для гарнизона проблему продовольствия. Но затем при поддержке воеводы Ромодановского Сапега вновь повел свои войска в поход — на Суздаль, Ростов и Переславль-Залесский, стремясь открыть путь на Ярославль. В ополчении знали, что часть боярских и наемных войск покинула Москву, и поспешили воспользоваться моментом. 5 июля начался штурм Китай-города. В 3 часа ночи воины Ляпунова приставили штурмовые лестницы к угловой башне около Яузских ворот, забрались на стену и со стены проникли внутрь, но удержаться там не смогли. Зато овладели Никольской башней, где взяли в плен 300 немцев. Ополченцам удалось поджечь пороховой погреб под угловой башней у Трехсвятских ворот. На этом все и закончилось, земская рать отступила, понеся большие потери при штурме.

В июле наконец-то дошла до Москвы казанская рать, которая помогла приступом занять Новодевичий монастырь. Вражеский гарнизон оказался полностью запертым во внутренних крепостях. Его положение казалось безнадежным. Но тут…

Не все участники ополчения признавали полномочия своего «правительства». Казаки предпочитали решать все вопросы на казачьем кругу и конфликтовали со «служилыми городами». Не дремали правительственные и польско-литовские лазутчики, диверсанты и провокаторы.

Нехватка продовольствия усиливала недовольство в рядах ополчения, чем и воспользовались враги Ляпунова. В земский лагерь было доставлено письмо, якобы написанное им самим, которое предписывало ради пресечения грабежей задерживать повсюду казаков-воров и побивать их на месте либо присылать под Москву. В казацких таборах разразилась буря. 22 июля собрали круг и потребовали Ляпунова к ответу. Тот, не чувствуя за собой вины, не пошел. Тогда круг к нему направил двух детей боярских — Сильверста Толстого и Юрия Потемкина, которые поручились за безопасность воеводы. Ляпунов отправился к казакам и начал их отчитывать. Ему предъявили грамоту, на что он отвечал:

— Походит на мою руку, только я не писывал.

Это были его последние слова, которые потонули в общем шуме. Казаки обнажили оружие, а атаман Карамышев ударил Ляпунова саблей. Тот упал на землю, обливаясь кровью. Воеводу попробовал защитить Иван Ржевский, но зарубили и его. После чего бросились в ставку Ляпунова и разнесли в щепы Разрядную избу. Три дня трупы Ляпунова и Ржевского валялись в поле подле острожка. На четвертый день тела отвезли в ближайшую церковь на Воронцовом поле. Оттуда убитых переправят в Троице-Сергиев монастырь и предадут земле — без почестей.

Кто же подделал злополучную грамоту? Это выяснилось, когда разоткровенничались подчиненные Гонсевского. В распоряжении польского полковника было немало дьяков и писцов, которым было нетрудно изготовить фальшивку и подделать подпись Ляпунова. Доставил грамоту в таборы некий атаман Сидорка, побратима которого Гонсевский за это выпустил из плена.

«Конституция» земской рати грозила суровым наказанием тем, кто составит заговор и кого-нибудь «убьет до смерти по недружбе». Однако Совет не осмелился покарать убийц, продемонстрировав тем самым свое бессилие. И он все больше упускал власть из своих рук.

После убийства Ляпунова посадские люди стали утрачивать доверие к земскому правительству. Сменивший его Заруцкий уже открыто предложил избрать на трон новорожденного сына Лжедмитрия II и Марины Мнишек, примеряя на себя мантию регента. Ополчение превратилось в плохо управляемые подмосковные таборы. Эти отряды не столько вели затяжную осаду столицы, сколько разоряли близлежащую округу.

В начале августа под Москву вернулись Сапега и Ромодановский. Зная, что ополченцы понесли тяжелые потери при штурме Китай-города и Новодевичьего монастыря, они решили нанести внезапный удар совместно с засевшими в городе войсками Гонсевского. Полякам удалось наступлением на встречных курсах добиться некоторых успехов. Отряды ополчения оставили в руках противника Арбатские и Никитские ворота. Очередной прорыв осадного кольца заметно улучшил положение польского гарнизона в Москве.

В то время, когда земское ополчение сражалось под Москвой, резко ухудшилась ситуация на северо-западе, в Новгороде и Пскове.

Великий Новгород изначально с крайним неодобрением отнесся к идее приглашения на трон Владислава. Боярам пришлось направить Ивана Салтыкова с ратными людьми, чтобы добиться послушания. Вскоре отряды Сигизмунда III прибыли в окрестности Торопца. Литовский отряд занял Старую Руссу и в марте 1611 года подступил к стенам Новгорода. Жители города отбили нападение. Изгнав Салтыкова, Новгород открыто примкнул к освободительному движению и информировал Ляпунова о намерении отправить в Москву воевод с ратными людьми и артиллерией.

Но эти планы были сорваны шведским вторжением. Несмотря на измену царю Василию под Клушином, шведы упрямо требовали исполнения его обязательств об уступке им Корелы. И не только: Карл IX готовился взять Новгород, используя остатки армии Делагарди. Они и так шли к Новгороду, грабя все подряд на своем пути. Еще 15 августа 1610 года наемники захватили и разграбили древнюю Ладогу. Получив из Швеции подкрепление, Делагарди атаковал Орешек, а затем осадил Корелу. Воевода Иван Михайлович Пушкин, которого еще царь Василий отправил туда, чтобы передать город шведам, по пути узнал о падении Шуйского и теперь героически оборонял Корелу с двухтысячным гарнизоном. В течение полугода шведы безуспешно осаждали крохотную крепость. Ее защитники добились почетных условий капитуляции. 2 марта 1611 года Пушкин с оставшимися в живых бойцами ушел в так и не сдавшийся Орешек.

16 июля Делагарди пошел на штурм Новгорода.

Новгородцы отбили первый натиск, но шведам помог предатель, отперший изнутри неохраняемые ворота. Через них шведская конница ворвалась в город. В ходе боя в городе начался пожар, поднялась паника. Шведы и наемники кололи и резали всех подряд.

В Новгородском кремле военный совет принял решение о прекращении сопротивления и призвании на «Новгородское государство» шведского принца, о чем главный воевода князь Одоевский известил Делагарди. Более того, новгородское руководство взяло на себя ответственность за приглашение шведского принца на русский трон. Провозглашенное «Новгородское государство» во главе с Одоевским фактически отделилось от России.

Карлу IX не довелось в полной мере насладиться плодами своего триумфа: он прожил всего три месяца после покорения Новгорода. Трон перешел к семнадцатилетнему Густаву Адольфу, который продолжил курс на закрепление за Швецией Новгорода и Пскова.

В Пскове произошли события, грозившие еще сильнее развалить земское движение. Там появился свой государь — Лжедмитрий III. Кем он был — неизвестно. Летописец Романовых утверждал, будто тот был москвичом — Матюшкой. Автор «Нового летописца» назвал свой рассказ «О Сидорке, Псковском воре». Добившись признания в Ивангороде, самозванец тотчас вступил в переговоры с псковичами, которые сначала не признавали царя Василия Шуйского, потом последовательно изгнали из города воевод и бояр, отвергли Семибоярщину, королевича Владислава и шведского принца.

Вскоре псковская земля подверглась нападению армии гетмана Ходкевича. В течение полутора месяцев тяжелые осадные пушки вели огонь по укреплениям Псково-Печерского монастыря. Однако стрельцы, монахи и окрестные крестьяне, отразив семь приступов, заставили гетмана снять осаду и отступить в Ливонию. Псков заявил о поддержке земского освободительного движения. Но под руководством очередного «истинного царя Дмитрия», он же Матюшка или Сидорка.

Таким образом, вся западная часть Московского государства оказалась в руках его врагов, не говоря уже о самой Москве. И собранное для ее освобождения ополчение распадалось. Земская власть со смертью Ляпунова теряла для земли всякое значение. «Русские люди оставались без руководителей против сильных торжествовавших врагов государства и общества. Время настало настолько критическое, что, казалось, Русское государство переживало последние дни», — писал Платонов.

Ключевский соглашался: «В конце 1611 г. Московское государство представляло зрелище полного видимого разрушения».

Угроза государству действительно была экзистенциальной. Россия могла просто прекратить существование.

Глава 4. Второе ополчение

Нижегородский ответ

Вот когда в полной мере стал проявляться дух народный. Русские не считали себя побежденными, а свою страну — потерянной. В восточной части страны известия о шведских и польских захватах, повсеместных страданиях, гибели людей вновь усилили национальное движение. Городские «миры» пересылали друг другу грамоты с информацией о происходящем, полученные из Москвы и из других мест, продолжали координировать свои действия. Порой в этих посланиях содержались целые политические программы.

Поволжские города сошлись на том, чтобы им «быть в совете и единении, охранять общественный порядок, не допускать грабежей, не заводить усобиц, не принимать новой администрации, кто бы ее ни назначал, а сохранять свою старую, которой они верят, с казаками не знаться и не заводить сношений».

Платонов подчеркивал: «Можно без конца удивляться той энергии, которую проявляют эти мелкие поместные миры, предоставленные своим силам, той цепкости, с какой они держатся друг за друга, и той самостоятельности, какой отличаются многие из этих мирков. Весь север и северо-восток Руси находились тогда в состоянии какого-то духовного напряжения и просветления, какое является в массах в моменты великих исторических кризисов. С необыкновенной ясностью и простотой во всех грамотах сказывается одна мысль, долго не дававшаяся земщине, а теперь ставшая достоянием всех и каждого: за веру, родину и общественный порядок необходимо бороться всем и бороться не с одной Литвой, но и со всеми теми, кто не сознает этой необходимости, — с казачеством».

Сознавая весь ужас положения страны, стремясь понять, что и как делать, русские люди начинают с того, что «по примеру Нижнего Новгорода постановляют первое единодушное решение — налагают на всю землю пост, чтобы очистить себя от прошлых грехов».

Вот как описывал в «Истории России» этот беспрецедентный акт Сергей Михайлович Соловьев: «Народ был готов встать как один человек; непрерывный ряд смут и бедствий не сокрушил могучих сил народа, но очистил общество, привел его к сознанию необходимости пожертвовать всем для спасения веры, угрожаемой врагами внешними, и государства, которому грозили враги внутренние, воры. Явились признаки сознания о необходимости нравственного очищения жителей для подвига очищения земли от врагов, признаки того, что народ, не видя никакой внешней помощи, углубился во внутренний, духовный мир свой, чтоб оттуда извлечь средства спасения.

По областям промчалось слово, города переслали друг другу грамоты, где писали, что в Нижнем Новгороде было откровение Божие какому-то благочестивому человеку, именем Григорию; велено ему Божие слово проповедать во всем Российском государстве; говорили, что этот Григорий сподобился страшного видения в полуночи: видел он, как снялась с его дома крыша, и свет великий облистал комнату, куда явились два мужа с проповедию о покаянии, очищении всего государства; во Владимире было также видение. Вследствие этого по совету всей земли Московского государства во всех городах всем православным народом приговорили поститься, от пищи и питья воздержаться три дня даже и с грудными младенцами, и по приговору, по своей воле православные христиане постились: три дня — в понедельник, вторник и среду ничего не ели, не пили, в четверг и пятницу сухо ели. Так при господстве религиозного чувства выразилась в народе мысль о необходимости очищения всей земли, отделения себя от настоящего смутного и оскверненного общественным развратом времени».

Первой скрепой будущего Второго ополчения в августе 1611 года стал «приговор», соглашение между казанцами и нижегородцами.

Возвращавшиеся в Нижний Новгород из-под Москвы дворяне, дети боярские и другие служилые люди рассказывали о разорении Москвы, об убийстве Ляпунова, о неоднозначной роли казаков, о судьбе Смоленска и Новгорода. Нижегородцы на собраниях «начаша мыслити, како бы помощь Московскому государству». В августе, после известия об убийстве Ляпунова, Казань, Нижний и ближайшие к ним «поволские и горные, и луговые» города «сослалися» между собою «на том, чтобы… быти всем в совете и в соединенье и за Московское и за Казанское государство стояти, и друг друга не побивати, и не грабити, и дурна ни над кем не учинити».

«Приговор» явился серьезным предостережением не столько для польско-боярской власти, сколько для правительства Заруцкого — Трубецкого. Два города предупредили, что не потерпят смещения воевод, посланных ими для освобождения Москвы, и не признают назначений, произведенных Заруцким и казаками. Посады усомнились в способности Первого ополчения довести до логического завершения дело избрания царя и заявили, что отвергнут любого государя, посаженного казаками без согласия земли. Постановили не пускать к себе казачьи отряды из таборов.

Любомиров справедливо замечал, что уже «в этой программе резко намечены два существенных пункта: очень определенно выраженное враждебное, пока только оборонительного свойства, отношение земщины к казачеству и ставшему почти чисто казачьим подмосковному правительству и настоятельная необходимость для водворения порядка в стране выбрать государя „всею землею“».

Казанцы, сделав совместно с Нижним этот первый шаг, ушли в тень. Нижегородцы же перешли от слов к делу.

Город, как мы знаем, не имел своего епископа и находился в непосредственном ведении патриарха. И нижегородцы вновь обратились за духовным советом к своему пастору — Гермогену. К патриарху были отправлены спецпосланниками те же бесстрашные Роман (Ратман) Пахомов и Родион Мосеев с «советной челобитной». Неизвестно, сколько раз они смотрели смерти в глаза, прежде чем пробрались в Кремль к Гермогену, с которого поляки сорвали святительские ризы и заточили в Чудов монастырь.

Селезнев, включив фантазию, так художественно представляет их миссию: «Эта вторая поездка в Москву была неизмеримо более опасна, чем предыдущая. Патриарх был заточен в подземелье Чудова монастыря. Правда, постоянной охраны у него не было. Только раз в неделю приходил человек, кидавший ему сноп овса и приносивший немного воды. Однако, чтобы добраться до Чудова монастыря, требовалось преодолеть стены Белого города и Кремля, избежав встречи с вражескими солдатами. Для этого были нужны большая храбрость и недюжинное хладнокровие. Недаром патриарх назвал двух нижегородских посланцев отважными людьми. Узнав о возможности появления на русском престоле сына Тушинского вора, патриарх пришел в чрезвычайное волнение, которое отразилось в его грамоте в Нижний Новгород».

Патриарх однозначно поддержал нижегородский почин. Обращение Святейшего к Нижнему Новгороду явилось, по сути, его политическим завещанием. Гермоген призвал нижегородцев вместе с казанским митрополитом, рязанским владыкой, иерархами других городов сочинить «учительные грамоты» к земским боярам. Гермоген заклинал Мосеева доставить затем эти грамоты в подмосковный лагерь Заруцкого и огласить их, даже если казаки будут угрожать ему смертью. Патриарх, как мог, пытался помешать Заруцкому и казакам посадить на трон очередного самозванца.

«Послание Гермогена 25 августа 1611 года довез до Нижнего Новгорода один Родион Мосеев. Вполне возможно, что его спутник погиб на обратном пути. Думается, что грамота патриарха была оглашена при большом стечении нижегородцев. Наверняка присутствовали воевода Андрей Алябьев, дьяк Василий Семенов, дворяне и дети боярские, служилая литва и немцы, земские старосты, целовальники и другие посадские люди».

Вот что там говорилось дословно: «Благословение архимандритом, и игуменом, и протопопом и всему Святому собору, и воеводам, и дьякам, и дворянам, и детям боярским и всему миру от Патриарха Ермогена Московского и всея Руси мир вам и прощение и разрешение. Да писать бы вам из Нижнего в Казань к митрополиту Ефрему, чтоб митрополит писал в полки к боярам учительную грамоту да и казацкому войску, чтоб они стояли крепко о вере, и боярам бы говорили и атаманам бесстрашно, чтоб они отнюдь на царство проклятого Маринки паньина сына не благословляли, и на Вологду ко властям пишите ж, так же бы писали в полки, да и к рязанскому пишите ж, чтобы в полки так же писал к боярам учительную грамоту, чтоб унял грабеж, корчму, блядню и имели бы чистоту душевную и братство и промышляли б, как реклись души свои положити за пречистый дом и за чудотворцев и за веру, так бы и совершил. Да и во все городы пишите, чтоб из городов писал в полки к боярам и атаманам, что отнюдь Маринкин на царство ненадобен. Проклят от Святого собору и от нас.

Да те бы грамоты с городов собрати к себе в Нижней Новегород, да прислати в полки к боярам и атаманам, а прислати прежних же, коих естя присылали ко мне с советными челобитными бесстрашных людей свияжанина Родиона Мосеева, да Ратмана Пахомова; а им бы в полках говорити бесстрашно, что проклятый отнюдь ненадобе, а хоти буде и постраждете, и в том Бог простит и разрешит в сем веце и в будущем; а в городы же для грамот посылати их же, а велети им говорити моим словом. А вам всем от нас благословенье и разрешенье в сем веце и в будущем, что стоите за веру неподвижно, аз я должен за вас Бога молить».

Грамота Гермогена с нижегородской отпиской 30 августа была доставлена в Казань. Писали нижегородцы, очевидно, и в другие города, писала и Казань. К прежним положениям программы, объединявшей понизовые города, прибавился новый или видоизмененный старый тезис: «отнюдь на царство проклятого паньина Маринкина сына не хотети».

Платонов придавал посланию патриарха едва ли не решающее значение в деле создания Нижегородского ополчения. «Эта грамота, резко направленная против казаков, должна была возбудить против них города еще более, чем они до того были возбуждены. Нижний этой грамотой патриарха был поставлен в центр движения против казаков; раньше других городов узнал он об их дальнейшем, после Ляпунова, „воровстве под Москвой“, раньше понял, в каком трудном положении находится Москва и от поляков, и от казаков; немудрено, что он раньше всех городов поднялся и на освобождение Москвы. Нижний ближе других городов был к патриарху, что если объяснить движения Нижнего и прочих городов на освобождение Москвы влиянием из центра государства, то это движение нужно приписать именно Гермогенову посланию в Нижний, а не тем патриотическим грамотам, которые рассылались из Троицкого монастыря».

Что ж, значение призыва патриарха и его благословения не следует преуменьшать. Как не надо преуменьшать и роль тех патриотических призывов, которые шли из Троице-Сергиевой лавры, где во главе монастырской братии стояла яркая личность — архимандрит Дионисий, умный, нравственный, популярный, любимец Гермогена. Дионисий составил грамоту, призывавшую народ к организованному сопротивлению полякам, которая была размножена переписчиками в его келье и раздавалась среди приезжавших в монастырь паломников.

Митрофорный протоиерей Александр Соколов, который одновременно являлся ярким историком Нижегородского края, подчеркивал: «Однако в 1611 году духовные пастыри дали стране не один, а два различных совета. В грамотах Троице-Сергиева монастыря говорилось, что земщине необходимо соединить свои силы с подмосковным казачеством для совместной борьбы с поляками. Патриарх Гермоген же считал, что следует бороться и с казаками — как врагами Русской земли, причем не меньшими, чем польские захватчики… Однако и братия Троице-Сергиева монастыря, и Патриарх Гермоген одинаково указывали, что сам почин патриотического движения за освобождение Москвы должен идти от земщины, от местных обществ российских городов. В этом состояло единство взглядов духовных отцов России».

Но все же нельзя не заметить, что земское освободительное движение пошло не совсем по тому пути, который указывал патриарх. «Не князья церкви, а посадские люди — нижегородцы стали его руководителями», — замечал Скрынников.

Отряды городов, в том числе и нижегородский, начали покидать Первое ополчение. Впрочем, Заруцкий их особо и не задерживал. Напротив, похоже, он начал отсылать дворян из-под Москвы, щедро наделяя их новыми поместьями.

И вот еще летом «стольники и дворяне и дети боярские городовые испод Москвы розъехались по городам и по домам своим, бояся от Заруцкого и от казаков убойства», впрочем «иные у Заруцкова купя поехали по городом по воеводством и по приказам». Пудалов зафиксировал, что «в конце июня — начале июля 1611 г. часть нижегородских стрельцов и дворян была отправлена в составе отрядов Бахтеярова и А. Просовецкого для защиты Суздаля и Переяславля от набегов Сапеги. 29 июля (8 августа) 1611 г. голова нижегородских дворян М. И. Соловцов был назначен руководителями ополчения воеводой в Ядрин; первый нижегородский воевода кн. А. А. Репнин был тогда же назначен воеводой в Свияжск (и, видимо, вскоре умер, так как в источниках больше не упоминается). Усилившееся противостояние „земских людей“ (дворян) и казаков привело к тому, что в августе — сентябре все нижегородские отряды вернулись домой». Ни одного нижегородца не было ни в списке дворян, которые «ноября по 3 число были под Москвою в полку Трубецкого», ни среди получивших пожалования от Трубецкого и Заруцкого.

Первое ополчение рассыпа́лось, но и польско-боярская власть чувствовала себя крайне неуверенно.

С согласия Гонсевского 10 сентября Михаил Салтыков, Михаил Нагой, Федор Андронов, Юрий Трубецкой, Василий Иванов со свитой и под надежной охраной рискнули проскользнуть из Кремля на Смоленскую дорогу, чтобы отправиться к королю Сигизмунду для прояснения ситуации. Арсений Елассонский рассказывал, что эти великие послы должны были умолять, чтобы «он дал сына своего Владислава в цари Москвы и всей России, дабы умерить царство Русское, или чтобы он прислал большое войско, дабы подчинить себе русские войска в городе, или чтобы он прислал приказ покинуть Москву и всем польским солдатам возвратиться в Польшу к самому королю и каждому восвояси… И они установили время в четыре месяца, чтобы получить верный ответ относительно трех желаний, какое он захочет исполнить».

За Можайском бояре встретили войско Ходкевича, который, наконец, приблизился к Москве. Тот уже мнил себя хозяином России. Он задержал послов и потребовал, чтобы они от имени Семибоярщины признали своим царем Сигизмунда III. С этим Ходкевич отправил назад в Москву Нагого и Андронова, а прочим послам разрешил продолжать путь. Вслед за боярами в Польшу отправился бывший (при Лжедмитрии I) патриарх Игнатий, которому интервенты собирались передать патриарший сан после низложения Гермогена. Но даже задавленные полковником Гонсевским московские бояре отказались признать царем Сигизмунда III.

Руководители Первого ополчения узнали о приближении войска Ходкевича и вновь попытались до его подхода взять внутренние крепости Москвы штурмом. 15 сентября, выдвинув к стенам Китай-города десяток мортир, ополченцы начали артиллерийский обстрел и пошли на штурм. Когда запас ядер у ополченцев подошел к концу, пушки с кремлевских стен открыли по ним смертоносный огонь. Польские роты произвели вылазку и вытеснили русских из Китай-города. Казачьи таборы не смогли помочь, Ян Сапега атаковал их с тыла.

В этой битве за Китай-город обе стороны понесли серьезные потери. Заруцкому не удалось там закрепиться, но его казаки снова заняли Новодевичий монастырь и сомкнули вокруг Москвы кольцо блокады. Моральный дух противника был сильно подорван.

Лишь приход войск Ходкевича спас интервентов. Гетман не сомневался в превосходстве его профессиональной и хорошо вооруженной армии над разношерстным и разрываемым внутренними распрями ополчением. Он рассчитывал быстро разогнать ополченцев и деблокировать Кремль. Но теперь полякам противостоял вооруженный народ.

В конце сентября Ходкевич разбил лагерь к югу от Москвы. Туда же Ян Сапега привел и свое войско. Пройдя мимо Андроньева монастыря, армия гетмана устремилась на штурм казачьего острожка на Яузе, окруженного высоким земляным валом. Солдаты Ходкевича упорно взбирались на вал, но только несли потери под остервенелым встречным огнем. Гетман предпочел протрубить отбой. И здесь Заруцкий перехватил инициативу. Казаки отрезали от основных сил отряд гусарской конницы и загнали его в Яузу, где тяжеловооруженные всадники утонули в трясине вместе с лошадьми. «От страха и ужаса пред русскими все, обратившись в бегство и заблудившись, попали в реку Яузу — река глубокая и болотистая, — все потонули с конями их и с оружием, и никто из них не спасся… Гибель стольких воинов опечалила не только главнокомандующего Карла, но немало огорчила и великого короля, потому что они были не только храбрые и лучшие мужи, но приходились родственниками, детьми благородных», — свидетельствовал Арсений Елассонский.

Это было очень серьезное поражение поляков. Ходкевич не смог избавить кремлевский гарнизон от осады. Наемники уже отказывались повиноваться командирам и угрожали немедленно покинуть Москву.

В этих условиях свое решающее слово сказал Нижний Новгород.

Естественно, возникает вопрос, почему именно он выступил центром кристаллизации сил национального спасения? Не самый большой город, по населению меньше Москвы чуть ли не в сто раз. Город, даже не имевший своего епископа.

Некоторые ответы лежат на поверхности. Прежде всего потому, что и прежде, с начала Смуты, Нижний сохранял лояльность законной на тот момент власти и безусловную преданность православию. «Нижний Новгород к мятежникам не присоединялся, стойко выдержав натиск и болотниковцев, и „тушинцев“», — справедливо замечает Селезнев.

Существовало и более приземленное объяснение, которое предлагал Любомиров и которое тоже было правильным: «Нижний сравнительно со многими городами не особенно сильно пострадал за годы Смуты: не подвергался он разорению неприятельскому, не испытал тягостей тушинского управления. В данный момент ему непосредственно не угрожала пока никакая опасность. Но для того, чтобы жить нормальной жизнью, для того, чтобы шире развивать свою торгово-промышленную деятельность, посадское население чувствовало настоятельную потребность в обеспечении безопасности всего государства, в умиротворении страны, в водворении в ней порядка и авторитетного правительства. При том же состоянии анархии, в котором тогда находилась Россия, сравнительное благосостояние жителей Нижнего могло служить приманкой для польских отрядов и казацких шаек».

Но все же нельзя не подчеркнуть и особый нижегородский дух, волю, на которые обратил внимание Иван Забелин. Он справедливо замечал: «Иные наши историки смотрят на историю, как на театральную сцену, где уже заранее известно, что совершится, и где, главное, народ ведет себя так, как написано историками в пьесе: молчит и тупо смотрит, когда должны действовать герои… Но что же нижегородский народ! Этот умный, торговый, промышленный народ, умевший всякому делу дать счет и меру; народ самостоятельный, как сама Волга, на которой он жил и по которой хозяйничал своими промыслами; народ, который во всю Смутную эпоху ни разу не поколебался ни в какую сторону, первый же, в одно время с Ляпуновым и независимо от него, поднялся по призыву патриарха Гермогена; в течение всего времени постоянно сносился с патриархом и на письме, и на словах посредством своих бесстрашных людей, посадского человека свияженина Родиона Мосеева и боярского сына Романа Пахомова, проведывая, что творится в Москве, советуясь, как помочь беде; этот народ, который по своей окраине, во все Смутное время был самым живым побудителем на подвиг ко всякому доброму и прямому делу».

И, конечно, всегда огромное значение в крупных исторических событиях имеют выдающиеся личности. В случае с Нижегородским ополчением на первое место нужно однозначно поставить фигуру Кузьмы Минина.

Выборный человек всея земли

Грамота патриарха Гермогена была получена в Нижнем Новгороде накануне нового года, который начинался 1 сентября. В это время обычно происходили ежегодные выборы должностных лиц городского самоуправления. Среди них важное место занимала должность земского старосты.

Выборы 1611 года принесли победу Кузьме Минину.

Удивительно, но мы исключительно мало знаем об одном из главных героев России, памятник которому стоит на центральной площади страны.

Когда в 1916 году в Нижнем Новгороде отмечалась трехсотлетняя годовщина смерти «выборного человека всея земли», нижегородский губернатор Алексей Федорович Гирс (он скончается в Париже только в 1958 году) сообщил председателю Императорского Русского исторического общества великому князю Николаю Михайловичу (его расстреляют в Петропавловской крепости в 1919 году):

— По историческим справкам оказывается, что нет положительных сведений ни о годе рождения знаменитого героя, ни даже о том, где родился он.

С тех пор историческая наука в этом вопросе если и продвинулась вперед, то не слишком далеко.

Скрынников, который, казалось, знал все о Смутном времени, признавался: «Никто не может сказать, когда родился Кузьма Минин. Никто не может обрисовать его черты и приметы. О нижегородском старосте документы упоминают впервые в тот момент, когда он приступил к сбору казны на народное ополчение».

Владимир Андреевич Кучкин из Института российской истории РАН, великолепно зная русское Средневековье, пишет: «Биографические сведения об одном из самых примечательных деятелей русской истории XVII в. — „выборном человеке всего Московского государства“ Кузьме Минине — скудны и малочисленны. О Минине охотно рассказывают позднейшие народные предания и легенды, он обязательно упоминается в сказаниях современников о Смутном времени, но крайне редко — в документах той бурной эпохи».

Кузнецов и Морохин, которые прекрасно изучили нижегородские древности, констатируют: «Реконструкция полной биографии народного героя на сегодняшний день невозможна, как и сто, и двести лет тому назад, ввиду отсутствия источников. По этой же причине биография Кузьмы Минина полна невыясненных вопросов и спорных моментов».

«Однако о происхождении Минина нам известно до обидного мало… Нигде нет упоминаний о месте его рождения, о его предках, и вообще отсутствуют сведения о его жизни до 1611 г., когда он призвал нижегородцев собирать ополчение», — соглашается профессор Селезнев.

На протяжении длительного времени считалось, что фамилия героя Минин-Сухорук. Так его называл более чем солидный историк Сергей Соловьев. Известна пьеса Александра Николаевича Островского «Козьма Захарьич Минин, Сухорук». Но уже Александр Яковлевич Садовский, много лет возглавлявший Нижегородскую губернскую ученую архивную комиссию, доказывал, что Козьма Захарьев Сухорук и Кузьма Минин — два разных исторических лица.

В принципе, существуют две версии происхождения Минина — нижегородская и балахнинская.

Версия о рождении Минина в Балахне является весьма распространенной. Первое упоминание предания о балахнинском происхождении Кузьмы Минина содержалось еще у известного писателя XIX века нижегородца Павла Ивановича Мельникова-Печерского: «В Балахне утверждают, что Козьма Минин был Балахонец и что потомки его родственников до сих пор существуют в этом городе, как фамилии Мининых. Об этом несколько раз говорили и печатно». Но сам Мельников-Печерский балахнинскую версию отвергал.

Уже в XX веке нижегородский историк Игорь Александрович Кирьянов на основе косвенных данных предположил, что отцом Кузьмы Минина был богатый балахнинский солепромышленник Мина Анкудинов. Кирьянов, сославшись на «давнее нижегородское предание, связывающее фамилию Мининых с Балахной», обратился к установлению степени родства упоминаемых в переписной книге Балахны Мининых. Выяснилось, что имена некоторых из них совпадают с именами рода Кузьмы Минина, которые были занесены в середине XVII века в синодик нижегородского Архангельского собора.

Кучкин полагает, что лучшим подтверждением связи Мининых с Балахной является замечание в грамоте от 31 октября 1616 года, согласно которому братья Кузьмы Минина «приезжая, живут в Нижнем».

Скрынников соглашался: «Предки Кузьмы Минина происходили из Балахны — небольшого поволжского городка в окрестностях Нижнего Новгорода. В России в то время фамилии едва лишь входили в обиход и еще оставались уделом избранных, принадлежавших к верхам общества. Простонародью заменой фамилии служило отчество. Деда Кузьмы звали Анкудином (или Акиндином), отца — Миной Анкудиновым. Самого же Кузьму величали всю жизнь Мининым, а под конец уважительно — Кузьмой Миничем… В конце царствования Грозного Мина Анкудинов числился одним из совладельцев соляной шахты (трубы) „Каменка“».

Если выводы этих исследователей родословной Минина верны, то герой России был внуком Акиндина Власова и сыном Мины Акиндинова (или Анкудинова). У Акиндина был брат Коска (видимо, Константин) Власьевич. У Мины было два брата — Федор и Иоанн Акиндиновичи.

Мина Анкудинов владел в Балахне дворами, крупной солеварней, тремя деревнями с пашнями и работниками, лесными и луговыми угодьями. «Очевидно, что богатство Мины Анкудинова, его сыновей, внуков и правнуков складывалось разными путями. Они извлекали прибыль из солеварения, скупали городские земельные участки, торговали рыбой и мясом, владели сельскохозяйственными угодьями, а некоторое время — даже деревнями, имели подневольных людей», — писал Кучкин.

Эта версия подтверждается и тем, что и после 1612 года в Балахне продолжает тянуться мининский след. Например, любопытно, что одна из соляных скважин там окажется в общем владении Федора Минина, родственника Мины Анкудинова, и князя Дмитрия Пожарского. Переписная книга 1674–1676 годов зафиксировала, что там жили Иван и Петр Ивановы дети Минина, в которых сторонники «балахнинской» версии видят внучатых племянников Кузьмы Минина.

Гипотеза о том, что Кузьма Минин родился в Нижнем Новгороде, основана на свидетельствах документов, в которых он называется нижегородцем. Так, в «Повести достоверной о победах Московского государства», а это одно из самых ранних литературных произведений о Смуте, читаем: «Был же в 1612 году в Нижнем Новгороде некий муж добродетельный и очень рассудительный, по имени Козьма Минин, посадскими людьми выбранный земским старостой в Нижнем Новгороде».

Кузнецов и Морохин в недавней биографии Минина заключают: «Запись в синодике Печерского Вознесенского монастыря, где обозначен „род Козмы Минина нижегородца“, позволяет говорить о том, что происходил Минин родом из Нижнего Новгорода». Добавляют и такой факт: «В „Сказании Авраамия Палицына“ Минин назван человеком „ис посадских людей“. Также „посацким человеком“ именует Минина и автор „Нижегородского летописца“».

Вячеслав Козляков, отталкиваясь от исследования нижегородских синодиков, предпринятого Пудаловым, утверждает, что «никаких оснований отождествлять жившего в Балахне в конце XVI века Мину Анкудинова и его детей с нижегородцами Миниными не имеется. Сам переход с посада на посад уже являлся непростым делом и не мог пройти безболезненно из-за круговой поруки и раскладки уплаты податей. Сомнительно также, что нижегородский посадский „мир“ доверил командовать собой выходцу из пришлого рода».

Обе версии о месте рождения Минина выглядят правдоподобными, за обеими стоят имена авторитетных исследователей. Однако верной может быть только одна из них: он не мог появиться на свет одновременно в двух местах. Окончательный ответ дадут историки будущего. Или не дадут. На сегодняшний день в научных кругах принята нижегородская гипотеза.

Тот факт, что достоверные данные о времени и месте рождения Кузьмы Минина просто отсутствуют, вполне объясним: в XVI–XVII веках церковные записные книги еще не вели, учитывали родословные только тех людей, которые были на «государевой службе». А историки озаботились биографией Минина только через пару с лишним веков после его кончины.

Оценки даты рождения начинаются с 1570 года и заканчиваются 1580-м.

Мать, похоже, звали Домной (Доминика, Домникея). У Кузьмы была родная сестра Софья (мирское имя неизвестно), которая в апреле 1654 года значилась монахиней московского Зачатьевского монастыря. У него также были братья. Достоверно известно лишь об одном из них — Сергее. В Писцовой книге 1621–1622 годов значились еще трое Мининых — посадские люди Бессон, Григорий и Тихон, которых считают братьями народного героя. Причем Тихон владел большим соляным амбаром, что могло указывать на связь с Балахной.

Кузьма Минин был женат. Супругу звали Татьяна Семеновна, ее происхождение, время и место рождения неизвестны. Никто также не знает, сколько детей она родила. До взрослого возраста дожил один сын — Мефодий, в обиходе — Нефед.

В отношении профессии Минина разногласий меньше, хотя и тут современники по-разному определяли профессиональные занятия будущего народного героя. Большинство из них прямо именуют Минина мясником или «говядарем». «Плач о пленении и о конечном разорении Московского государства» называет Минина «купец коровей», а автор «Пискаревского летописца» именует «неким торговым человеком от простых людей». Князь Катырев-Ростовский так отзывался о Минине: «Козьма убогою куплею питался, сиречь продавец мясу и рыбе в требование людям».

А Кучкин приходил к выводу: «Торговля мясом и рыбой, на что единогласно указывают его современники, по-видимому, составляла одну и, быть может, не главную сторону его деятельности. В действительности она была разнообразнее и шире».

По сведениям протоиерея Андрея Соколова, во многом опиравшегося на предание, в Нижнем Новгороде «он избирается членом Земской избы города, участвуя в распределении и сборе налогов… В зрелые годы Косма Минин был уважаемым человеком, относился к числу зажиточных людей в посадской среде Нижнего Новгорода и отличался исключительной честностью… Еще в 1608 году он дрался с захватчиками и изменниками у Балахны, около села Козино, в Ворсме, Павлове-на-Оке в отрядах воевод Алябьева и Репнина. Весной 1611 года Минин сражался с поляками в Москве — у собора Василия Блаженного, на Сретенке, на Лубянке». Документальных подтверждений этого славного боевого пути нет.

Можно лишь предполагать, пишет Козляков, что «Кузьма Минин, как и другие нижегородцы, оставался верен присяге царю Василию Шуйскому. Но в военных столкновениях, естественно, никакого участия не принимал».

Так или иначе, но в 1611 году Кузьма Минин точно жил в Нижнем Новгороде, торговал мясом и чем-то еще и был уважаемым человеком. Иначе его бы точно не избрали старостой.

Земские старосты выбирались торгово-ремесленным населением из собственной среды и играли ключевую роль в местном самоуправлении, занимая третью ступеньку в городской иерархии после воевод и дьяков. В функции старост входило: раскладка и сбор налогов, помощь в организации переписи податного населения, судопроизводство, вопросы благоустройства города, распространение официальной информации.

Селезнев подчеркивает, что «посадские люди всегда были очень внимательны при выборах земского старосты. Ошибка могла дорого обойтись каждому избирателю. Ведь в случае недостачи или хищения расплачиваться пришлось бы всей посадской общине. Следовательно, на должность земского старосты требовалось выдвинуть человека честного и совестливого. Видимо, таким и был Кузьма Минин. А еще он был „смышлен и язычен“, отличался глубокой религиозностью и „благим добронравием“. Видимо, исходя из всего этого, жители Нижнего посада и совершили свой выбор, сделав Кузьму Минина своим земским старостой (еще один староста был на Верхнем посаде)».

Кузьма Минин по факту стал одной из самых ярких фигур в российской истории, и в этом вовсе нет заслуги историков. «Авторитет Минина как человека высокой честности, высоких патриотических добродетелей утвердился не фантазиями наших современников, а правдивыми свидетельствами его современников, которые были в великом множестве распространены в хронографах в течение всего XVII столетия и не подвергались сомнениям, — подчеркивал Забелин. — … Быть выборным человеком в своем посаде, да еще на должность начальника судных дел — вещь немалая для любой личности; но стать выборным человеком от всей земли на подвиг освобождения Отечества — это тоже не простой звук, а весьма сложная связь жизненных земских отношений, для которых все это дело вовсе не было театральной игрушкой, а требовало последних жертв, последних сил, и потому призывало или должно было призвать к себе людей чистых во всех отношениях и смыслах, крепких, прямых душой и в высокой степени честных, не говоря о разных деловых способностях, какие были надобны уже непреложно. Конечно, если народ нижегородский и весь наш старинный народ в действительности был народ театральный, сценический пейзан, тогда подобные соображения не должны и в голову приходить. Но пока мы будем искренне верить и веровать, что у нашего старинного народа было несравненно больше здравого смысла, чем в написанной нами о нем истории, то придется по необходимости внимательнее взглянуть на то обстоятельство, чем люди руководились, и руководились ли чем-нибудь, когда добровольно, без всякого гнета предержащих властей, избирали и выбирали людей в исполнители своего земского дела».

Забелин обращал внимание на главную черту характера героя: «Минин способен был сильно, до глубины души, оскорбляться общественным злом; не мог он холодно и безучастно смотреть на насильство, которому подверглась вся земля от иноземцев, а еще больше от своих воров».

А вот удивительная по емкости характеристика Платонова: «О Пожарском не было бы разных мнений, если бы, к его невыгоде, ему не пришлось действовать рядом с Мининым, человеком еще более крупным и ярким. По нашему мнению, Кузьма Минин — гениальный человек, с большим самостоятельным умом он соединял способность глубоко чувствовать, проникаться идеей до забвения себя и вместе с тем оставаться практическим человеком, умеющим начать дело, организовать его, воодушевить им толпу. Его главная заслуга в том, что он сумел дать всеми владевшей идее конкретную жизнь; каждый в то время думал, что надо спасать веру и царство, а Минин первый указал, как надо спасать, и указал не только своими воззваниями в Нижнем, но и всей своей деятельностью, давшей обширному делу организацию покрепче, чем дал ему перед тем Ляпунов. На это надобен был исключительный ум, исключительная натура».

«Не пожелети животов своих»

Вы, наверное, еще больше удивитесь, когда я вам скажу, что и об обстоятельствах начального этапа формирования Нижегородского ополчения достоверно известно очень немного. Хотя, казалось бы, есть бессмертное полотно Маковского со знаменитым выступлением Минина у стен Нижегородского кремля, в любом учебнике истории есть текст речи Минина и рассказ о том, как видение Сергия Радонежского вдохновило его на подвиг. На самом деле детали этой драмы народного подъема документированы слабо.

Мы даже не знаем, когда точно Минин выступил со своим историческим обращением. Источники на сей счет молчат, современные историки называют даты с 25 августа по 26 октября 1611 года. Причем во многом датировка зависит от побудительного мотива, первоначального толчка, подвигнувшего Минина выступить.

Возможно, что первоначально у Минина и нижегородцев не было глобальных планов спасения России. Пудалов пишет: «Видимо, земский староста Кузьма Минин и его сторонники выдвинули идею найма служилых людей и создания отрядов самообороны, оплачиваемых из городской казны. Это объясняет поддержку Кузьмы Минина и его призывов со стороны не только посадских, но и дворян, которые не могли не понимать губительных последствий налета „воров“ на город. Это объясняет и отсутствие противодействия со стороны воеводской администрации („приказной избы“): земский староста не выходил за пределы своих полномочий». Однако все, что произошло потом, содержание речей и деятельность Минина никак не подтверждают тезис о минимализме и локальности его планов.

Действительно, почему Минин принял решение обратиться к нижегородцам с призывом созвать новое ополчение для освобождения России от нечисти? Этот вопрос точно не входил в компетенцию земского старосты. Селезнев указывает, что «для вмешательства земского старосты в чужие для него воеводские дела требовалось какое-то чрезвычайное событие. И таким событием стало появление в Нижнем грамоты из Троице-Сергиева монастыря. Когда она была доставлена в Нижний Новгород? Это время можно указать лишь предположительно. До нас дошла только одна из октябрьской серии троицких грамот. Ее послали 6 октября 1611 года в Пермь. Около этого времени Дионисий и Авраамий Палицын, должно быть, отправили грамоту и в Нижний Новгород».

На послание из Троице-Сергиевой лавры как на первоначальный толчок к созданию Второго ополчения указывал еще Сергей Соловьев: «В начале октября 1611 года из… Троице-Сергиева монастыря в Нижний Новгород пришла грамота с призывом помочь князю Трубецкому (возглавлявшему остатки первого ополчения) в борьбе с поляками. Эта грамота сыграла очень важную роль в истории Нижегородского ополчения. Она стала тем зерном, которое упало в уже подготовленную Мининым почву».

Из источников, связанных с Троице-Сергиевой лаврой, нам известно и о рассказе самого Минина об обстоятельствах, разрешивших его колебания и побудивших выступить. В конце лета он не раз уходил из избы в сад и проводил ночь в летней постройке — повалуше. Минину трижды было видение преподобного Сергия Радонежского, «игумена Русской земли», повелевавшего Кузьме поднять народ на борьбу, спасти православную веру, «собирать казну и ею воинских людей наделять», чтобы идти на очищение Москвы. Пробуждаясь от сна, он оказывался во власти безотчетного страха. «За свое ли дело берешься?» — спрашивал себя Минин. Всем существом своим ощущал непомерную тяжесть. «Болезнуя чревом», Кузьма едва поднимался с постели.

После этого в избрании его земским старостой Минин увидел зов судьбы, «начало божия промысла».

Об этом в августе 1612 года Минин рассказал архимандриту Троице-Сергиевой лавры Дионисию, который поделился услышанным с Симоном Азарьиным, своим келейником. Азарьин служил в 1630–1640-х годах казначеем, а затем и келарем Троице-Сергиева монастыря, и именно он сохранил рассказ в «Книге о новоявленных чудесах преподобного Сергия, творении Симона Азарьина».

Однако другие историки утверждают, что движение в Нижнем Новгороде началось заметно раньше, чем в октябре, и связано оно было в первую очередь с посланиями от патриарха Гермогена. Любомиров замечал: «При ближайшем знакомстве с памятниками бросается в глаза то обстоятельство, что ни очень хорошо осведомленный составитель „Нового Летописца“, ни живший по соседству — в Арзамасе — Болтин в своих записках, ни даже сам Минин, рассказывавший в августе 1612 г. архимандриту Дионисию о начале ополчения, совсем не упоминают о получении в Нижнем до или во время создания в нем ополчения грамоты властей Сергиевой обители, а говорят об этом прежде всего лица, теснейшим образом связанные с этим монастырем». Любомиров был уверен: «Таким образом, к первой половине, самое большее к середине сентября 1611 г., нужно относить первые выступления Минина».

Кузнецов и Морохин замечают, что «сочинение Симона Азарьина относится к текстам, где важная роль в идеологии и создании Ополчения в Нижнем Новгороде отводится Троице-Сергиеву монастырю. О явлении Сергия Радонежского Минину сообщается после того, как говорится о рассылке из обители грамот, в том числе и в Нижний Новгород. Эти грамоты датируются октябрем 1611 г. Но еще в начале XX в. было доказано, что сборы средств на Ополчение начались после получения грамоты патриарха Гермогена в августе того же года». Замечу также, что Дионисий звал ополчение на подмогу князю Трубецкому и атаману Заруцкому, с которыми Нижегородское ополчение не захочет иметь дело еще очень долго.

Мы не знаем точно, где Минин выступал.

Любомиров полагал: «Свои увещания „помочь Московскому государству“ Кузьма Минин начал „в земской избе“, где он как староста должен был часто бывать „и идеже аще обреташеся“, т. е. скорей всего на торгу, где стояла его мясная лавка, около своего дома в обычных собраниях соседей и т. п.». Селезнев подтверждает, что Минин начал произносить «речи в земской избе и перед ней. Она стояла на нынешней Магистратской улице, в районе современной площади Народного единства. Однако вдохновенное слово Кузьмы Минина звучало не только там: земский староста обращался к окружающим, где бы ни находился».

У Кузнецова и Морохина читаем: «Многие историки предполагали, что впервые обращение прозвучало в земской избе, где староста бывал каждый день. По материалам дозора Нижегородского посада 1620–1622 гг. земская изба в Нижнем Новгороде находилась на Нижнем посаде, близ Никольской церкви. Последующие тексты свидетельствуют о том, что Минин выступал „на торгу“, а не в земской избе».

Согласно Платонову, Минин проповедовал на собрании нижегородского «мира»: «Мимо него, как излюбленного человека, представителя нижегородских людей, не проходила неизвестной ни одна грамота, адресованная нижегородцами, ни одна политическая новость. Он следил за положением дел и обсуждал дела в городских сходках, которые вошли в обычай в городах, благодаря обстоятельствам Смутного времени, напоминали собой древние веча. На одном из таких собраний… под влиянием грамот и вестей от патриарха, Минин поднял посадских тяглых людей на то, чтобы собрать деньги для ополчения и сформировать самое ополчение».

По данным, на которые опирался Маковский, создавая свое эпическое полотно «Воззвание Минина», он произнес свою речь у Ивановской башни кремля на торговой площади, в один из базарных дней. Возле торговой площади Нижнего посада стояла деревянная церковь в честь Рождества Предтечи Господня Иоанна. С ее притвора Минин и говорил. В 1683 году на средства Гавриила Степановича Дранишникова на месте этой деревянной церкви будет построена каменная во имя Иоанна Предтечи. В советское время церковь придет в запустение, но затем ее восстановят, построят новую колокольню. Храм освятит Святейший патриарх Алексий II 4 ноября 2005 года.

По другим версиям Минин произнес речь в Нижегородском кремле — на Часовой горе подле Архангельского собора. Или около Георгиевской башни, неподалеку от Георгиевской церкви, ныне не существующей.

На мой взгляд, это тот случай, когда правы могут быть чуть ли не все. Наверняка Минину пришлось выступать значительно больше, чем один раз.

Нам неизвестен точный текст выступлений Минина. Стенограмм, естественно, не было. Но нетрудно себе представить, как Минин, человек, обладавший даром слова и убеждения, вложив в воззвание всю свою волю и душу, обращался к сотням людей, к их горящим глазам, устремленным на него.

Речь земского старосты известна по нескольким источникам. В «Повести о победах Московского государства», написанной в конце 1620-х — начале 1630-х годов, говорилось, что Минин предложил пригласить в Нижний Новгород смоленских дворян, находившихся в то время под Арзамасом:

— Лутче бо есть нам имения свои им отдать, а самим от иноверных поругания свободным быти, и в вере правой жити… нежели от иноверных наития и разорения на себе ждати, и себе, и жены, и детей своих неволею отстати.

В «Новом летописце», который, как полагают, был создан в окружении патриарха Филарета в 1630 году, Минин произносит:

— Будет нам похотеть помочи Московскому государству, ибо нам не пожелети животов своих; да не токмо животов своих, ино не пожелеть и дворы свои продавать и жены и дети закладывать, и бити челом, хто бы вступился за истинную православную веру и был бы у нас начальником.

А вот слова Минина в передаче Симона Азарьина:

— Московское государство и прочие грады большие и меньшие все разорены быша от безбожных, и люди благородные от вельмож и до простых все посечены быша, жены их и дщери пред лицом их опозорены и в плен ведомы быша, и не мочно той беды изглаголати. Яко же слышим, и ныне Москва и прочие грады одержимы от еретиков, одолеша поганые мало не всю землю российскую. Только благодатью Божьей град наш един Богом храним, и пребываем яко безбоязненны; а враги наши поляки и литва, с ними же и русские крестопреступники, яко свирепые волки, зияющие устами своими, хотяще расхитити нас, яко овец, не имеющих пастыря, и град наш разорению предати; мы же о сем ни мало пекущееся и промыслу не чиним. Но что проку в нашем богатстве? Оно только возбуждает зависть у врагов. Они придут и возьмут наш город. И не так ли сделают, как в прочих взятых городах? А нашему городу одному разве устоять? Нет, лучше доверим свою жизнь и богатство Божьей воле и начнем собирать деньги для ратных людей. А может, кто из нас и сам готов за спасение христианской веры голову свою сложить?

Смысл мощного посыла Минина все источники передают одинаково. Он предложил ввести чрезвычайный налог на все слои нижегородского населения — сбор средств для создания профессионального ополчения. И сам подал пример для сбора добровольных пожертвований, «мало себе нечто в дому своем оставив, а то все житье свое положив пред всеми на строение ратных людей».

Один очевидец из дворян воспроизвел в своих записках следующее обращение старосты:

— Братья, разделим на три части имения свои, две отдадим воинству, себе же едину часть на потребу оставим!

Хорошо известен и рассказ о том, что Минин принес в жертву на нужды ополчения «свое имение, монисты, пронизи и басмы жены своей Татьяны и даже серебряные и золотые оклады, бывшие на святых иконах». По другим сведениям Минин объявил миру, что имеет триста рублей и тут же выложил на стол сто рублей «в сборные деньги». После чего его примеру последовали и другие.

Очевидно, что Минин и дальше продолжал свою энергичную и эмоциональную агитацию. Сергей Михайлович Соловьев писал: «После этого начались частые сходки, Минин продолжал свои увещания. „Что же нам делать?“ — спрашивали его. „Ополчаться, — отвечал Минин, — сами мы не искусны в ратном деле, так станем кличь кликать по вольных служилых людей“. „А казны нам откуда взять служилым людям?“ — послышался опять вопрос. Минин отвечал: „Я убогий с товарищами своими, всех нас 2500 человек, а денег у нас в сборе 1700 рублей; брали третью деньгу: у меня было 300 рублей, и я 100 рублей в сборные деньги принес; то же и вы все сделайте“. „Будь так, будь так!“ — закричали все. Начался сбор; пришла одна вдова и сказала: „Осталась я после мужа бездетна и есть у меня 12 000 рублей, 10 000 отдаю в сбор, а 2000 оставляю себе“. Кто не хотел давать волею, у тех брали силою. Но прежде чем скликать ратных людей, надобно было найти воеводу».

О речах Минина, о намерении посадских людей создать новое ополчение, конечно, немедленно становилось известно всем в Нижнем Новгороде. Решение посада по силе и значению его было, в сущности, уж почти решением города. Но для успеха предприятия крайне важным было бы добровольное присоединение остальных сограждан. И оно состоялось.

Минин вынес решение посада на рассмотрение Городового совета. «На заседании совета представители посада, так сказать, официально, познакомили воевод, и представителей духовенства, и служилых людей с намерениями посадских, — утверждал Любомиров. — Ввиду важности дела решено было созвать на следующий день общее собрание нижегородцев. По колокольному звону на другой день сошелся народ в Спасо-Преображенский собор».

Платонов видел это так: «Составили приговор о мирском сборе и предъявили его нижегородскому воеводе, князю Звенигородскому, и соборному протопопу Савве, которые созвали в городской собор нижегородцев и, воспользовавшись пришедшей тогда в Нижний патриотической грамотой, подняли вопрос об ополчении. В соборе читали и обсуждали нижегородцы пришедшую грамоту… (Для дела безразлично, от Гермогена или от Троицы была эта последняя грамота). При чтении грамоты нижегородский протопоп Савва сказал слово, убеждая народ стать за веру».

Вот слова Саввы Ефимьева, прозвучавшие после службы в Спасо-Преображенском соборе:

— Увы нам, господие чада мои и братие, увы нам; се бо приидоша дни конечныя погибели; погибает Московское Государство, и вера Православная гибнет. О горе нам! О лютаго обстояния! Польские и литовские люди в нечестивом совете своем умыслили Московское Государство разорити и непорочную веру Христову в латинскую многопрелестную ересь обратити!

Протоиерей Андрей Соколов, датируя это выступление девятым сентября, замечал: «Если в Минине в начале движения за освобождение Москвы и России нашла своего вождя тяглая, посадская масса населения, то протопоп Савва оказался выразителем идей высших слоев нижегородского общества. Савва стоит впереди всей массы нижегородцев, его речью начинается официальная история нижегородской рати, его благословение и молитвы осеняют самое возникновение подвига».

Потом, полагал Любомиров, «на площади к народу обратился, может быть, с речью Кузьма Минин, и теперь уже весь Нижний принял решение ополчиться за веру православную, за Московское государство на разорителей их — польских и литовских людей».

Итак, мы не знаем всех деталей того, что происходило тогда в Нижнем Новгороде.

Но мы точно знаем, что почин Минина и всего города сыграл решающую роль в дальнейшей судьбе России. И мы точно знаем, что тогда в Нижнем делалась История.

«В Нижнем Новгороде религиозное чувство соединилось с инстинктом самосохранения, и тогда создалась та нравственная атмосфера, среди которой сами собой возникли и боевой клич, и то единодушное усердие, которые призваны были вывести страну из самого жестокого кризиса, какие только она переживала за все свое существование до наших дней», — не пожалел высоких слов Валишевский.

Полководец

После принятия принципиального решения о сборе средств на ополчение необходимо было еще многое сделать. Прежде всего, найти полководца и нужное количество бойцов. Да, собственно, и средства собрать. В решении всех этих вопросов Минин сыграл ключевую роль Полководцем Нижегородского ополчения выбрали князя Дмитрия Пожарского. Казалось бы, странный выбор. Человек со стороны, не местный. А ведь в самом Нижнем Новгороде были уже хорошо зарекомендовавший себя второй воевода Андрей Семенович Алябьев, да и первый воевода князь Василий Андреевич Звенигородский. Пожарский был человеком относительно незнатным по местническим меркам, традиционно имевшим решающее значение в военной иерархии. Несмотря на острый «кадровый голод» у Василия Шуйского и свои боевые заслуги, Пожарский так и не достиг думских чинов, он был всего лишь стольник.

Но еще Забелин обратил внимание на установленные нижегородцами критерии для отбора кандидата на должность командующего: «когда в Нижнем после речи Минина пошел толк о выборе воеводы, какого человека выбрать, то положены были такие условия: выбрать „мужа честного, кому заобычно ратное дело, который в таком деле искусен и который в измене не явился…“ Последнее условие для нижегородцев было важно не менее первого. Они сами ни разу не являлись в измене и потому дружились только с людьми, подобными себе, с людьми крепкими и неизменными. Они присягнули Шуйскому и, ввиду даже общей измены, стояли за него крепко, не вертели душой, как другие, туда и сюда».

Окольничий князь Звенигородский, очевидно, не удовлетворял высоким критериям, заданным нижегородским посадом. Как замечал Любомиров, «мы ничего не знаем об его военных доблестях, а его родство с известным доброхотом Сигизмунда боярином Мих. Глеб. Салтыковым и получение окольничества от польского короля должны были заставить нижегородцев поопасаться вверять ему судьбу ополчения, собираемого для борьбы с поляками. К тому же Звенигородский был в Нижнем человек новый, приехавший на воеводство сюда только в 7120 г., т. е. после 1 сентября, а назначение его подмосковными ли казачьими воеводами или боярским московским правительством не могло вызвать к нему особого доверия нижегородцев.

Второй воевода, Андр. Сем. Алябьев, был хорошо известен своей верной ратной службой Нижнему и царю Василию в тяжелые годы тушинской смуты. Но ему, вероятно, мешала незначительность его чина и худородность; выслужившийся из дьяков, он совсем недавно, не ранее конца 7115 г., был пожалован в дворяне московские и потому писался далеко не в первых рядах их. А может быть, наоборот, нижегородцы не хотели отпускать его из города, чтобы не остаться с одним внушавшим опасения кн. Звенигородским».

Что же касается князя Пожарского, то он в полной мере отвечал указанным критериям. За предшествующие годы Смуты он ни разу не был замечен в изменах законным царям. Академик Юрий Владимирович Готье справедливо подчеркивал: «Князь Дмитрий Михайлович был человеком с вполне установленной и притом очень хорошей репутацией. Он не запятнал себя отъездом в Тушино, не выпрашивал милостей у короля польского; еще до прихода Ляпунова под Москву он стоял за дело родной страны, и если мы не видим его среди вождей ополчения 1611 года, то виною этому были тяжкие раны, полученные им в бою на Лубянской площади… Такого вождя искали в Нижнем».

Один из официальных актов мотивирует избрание князя Пожарского лидером ополчения его военными талантами. Князя выбрали «за разум, и за правду, и за дородство, и за храбрость к ратным земским делам». Володихин утверждает: «В годы правления Шуйского за Дмитрием Михайловичем закрепляется репутация умелого и твердого полководца. „Страстное восстание“ принесло ему добрую славу мужественного патриота. Первое и второе в равной мере сделали князя привлекательной фигурой в глазах руководителей нижегородского земства».

Нижегородцам нужен был не титул, а личность. Пожарский был крупной личностью. Платонов справедливо замечал: «В древнерусском обществе было вообще мало простора личности; личность мало высказывалась и мало оставляла после себя следов; Пожарский оставил их даже менее, чем другие современные ему деятели, но за всем тем в Пожарском не может не остановить нашего внимания одна черта — определенное сознательное отношение к совершавшимся событиям чрезвычайного характера. Он никогда не теряется и постоянно знает, что должно делать; при смене властей в Москве он служит им, насколько они законны, а не переметывается, не поддается „ворам“, у него есть определенные взгляды, своя политическая философия, которая дает ему возможность точно и твердо определять свое отношение к тому или другому факту и оберегает его от авантюризма и „шатости“; у него свой „царь в голове“. Пожарского нельзя направить чужой мыслью и волей в ту или другую сторону. Несмотря на то, что Пожарский был не очень родовит и невысок чином, его личность и военные способности доставили ему почетную известность и раньше 1612 г. Современники ценили его высоко, он был популярен — иначе не выбрали бы его нижегородцы своим воеводой, имея двух воевод в самом Нижнем Новгороде».

Выбор Пожарского был сделан не кем-то одним. Как подчеркивал Забелин, народ «все делает по мирскому совету, на мирской сходке, общим земским собранием, удерживая эту форму своих рассуждений в течение всей своей истории наперекор всем напастям и невзгодам! Истина дела заключается в том, что нижегородцы выбрали Пожарского всенародно, помимо всех других…»

Они решили полагаться на свой опыт и искали подходящего кандидата среди окрестных служилых людей, лично им известных. Кузьма Минин первым назвал имя Дмитрия Пожарского, и мир поддержал его. Вероятно, еще до Смуты они знали вотчинника близкого от них Стародубского уезда, а потом слышали и о его битвах, и о геройском поведении во время весеннего Московского восстания.

Но сам князь Дмитрий еще не подозревал, что выбор нижегородцев пал на него. Он все еще находился на излечении в своем имении. Вот только в каком из них?

Вслед за Забелиным большинство историков утверждают, что это было Мугреево. Володихин настаивает, что это был Нижний Ландех. В любом случае речь идет о Суздальском уезде и имении «от Нижнева 120 поприщ». То есть в 120 км, что точно соответствует расстоянию до Нижнего Ландеха, тогда как путь от Нижнего Новгорода до Мугреева — 140–150 км.

К Пожарскому незамедлительно были направлены из Нижнего посланники. Он, полагаю, был немало удивлен неожиданному предложению возглавить миссию по спасению России, поступившему от нижегородского посада. Определенного ответа Пожарский не дал, послы уехали ни с чем. Сам князь в окружной грамоте всероссийским городам, направленной в июне 1612 года, признавал, что «присылали по меня, князя Дмитрия, из Нижняго многажды, чтобы мне ехати в Нижний для земскаго совета». Позднее, вспоминая пережитое, Пожарский говорил, что его к великому делу «вся земля сильно приневолила», а если бы был тогда в наличии кто-нибудь из «столпов», вроде боярина Василия Голицына, он бы мимо боярина за такое дело не принялся бы. Но, как нам известно, Василий Голицын находился в польском плену, а прочие «столпы» сидели вместе с поляками в Кремле.

Полагаю, колебания князя Дмитрия были связаны и с его нездоровьем, и с сомнениями в конечном успехе, и с желанием не нарушать правила приличия ранним согласием. Кроме того, он желал «на берегу» обговорить свои будущие взаимоотношения с нижегородцами.

В итоге посольств к Пожарскому было несколько. Известно, что к князю ездил и Кузьма Минин. «Многочисленные поездки представителей Нижнего к Пожарскому не все имели в виду упрашивать его принять избрание; в переговорах с ним обсуждались и планы устройства ополчения, — писал Соловьев. — Ездил в Мугреево к Пожарскому и Минин, к сожалению, неизвестно точно когда, чтобы условиться с ним об организации финансовой части. По его совету, Пожарский и потребовал у нижегородцев, „чтоб они выбрали у себя ис посацких людей, кому быть с ним у такова велика дела и казну збирати“, т. е. хотел поручить очень важное дело сбора и расходования средств опытному и удостоенному доверия сограждан человеку».

Воеводы в обычное время никогда не занимались финансовыми вопросами, на то была государева казна. Без денег воевать невозможно. Пожарский готов был взять на себя военное руководство. Но требовал, чтобы в качестве его помощника мир назначил своего рода казначея.

Об этом говорил Пожарский с послами во главе с архимандритом нижегородского Печерского монастыря Феодосием, дворянином Жданом Петровичем Болтиным и посадскими выборными людьми. По некоторым сведениям Дмитрий Михайлович согласился принять руководство, когда с этой просьбой прибыл из Нижнего Новгорода воевода Алябьев. Пожарский сказал при этом:

— Рад пострадать за православную веру до смерти, а вы изберите из посадских людей такого человека, чтоб ему в мочь и за обычай было со мною быть у нашего великого дела — ведал бы он казну на жалованье ратным людям.

«Его требование поначалу привело старших послов в недоумение, — замечал Скрынников. — В их головы плохо укладывалась мысль насчет того, что вместе со стольником руководить войском будет некий выборный посадский человек. Требование воеводы шло вразрез с вековечными обычаями. Архимандрит наотрез отказался обсуждать предложение Пожарского и заявил, что у них в городе попросту нет подходящего человека. Тогда воевода сам назвал имя земского старосты Минина.

— Есть у вас Кузьма Минин, бывал он человек служилый, ему это дело за обычай».

Забелин объяснял логику такого нестандартного кадрового решения: «Выбор посадского для заведования казной, которая главным образом от посадских же и поступала, совсем отделял денежную статью от ратной, отдавал ее на руки самим же жертвователям, чем и очищал ратную статью от всяких наветов и подозрений в неправильном и своекорыстном расходовании земской суммы… Пусть, кто дает деньги, кто их между себя собирает, пусть тот их и расходует, покупая сам запасы, выдавая сам жалованье. Деньги будут всегда у него на счету и налицо. Это было такое простое и обычное дело в тогдашних земских общинах, что стоило только ввести его в устройство ополчения, то и можно было этим одним вызвать в нем самое крепкое единодушие, и не в одном Нижнем Новгороде, но и во всех других городах, как вскоре и обнаружилось…

В этом же случае подле воеводы становился выборный посадский человек, и не в подчиненном, а в равном к нему отношении. Сирота-посадский, на равной ноге, в равных отношениях со служилым (собственно с дворянством и всяким воеводством) берет общее дело в свои руки и руководит им в тесном союзе, в полном единении с воеводой, чего доселе не бывало… Выборный земский человек, на которого ложилась тяжелая обязанность обеспечить во всем новую рать, по необходимости должен был заручиться полным доверием и полной властью для исполнения своего дела, чтоб не расстроить начатого подвига».

Условия Пожарского были удовлетворены, теперь настало время Минину долго отказываться, а затем выдвигать свои условия. Кузьма тоже потребовал чрезвычайных полномочий. «Когда посланные возвратились и объявили нижегородцам слова Пожарского, те стали бить челом Кузьме, чтобы принялся за дело; Минин отказывался для укрепления, чтобы нижегородцы сдались на всю его волю:

— Соглашусь, — говорил он, — если напишете приговор, что будете во всем послушны и покорны и будете ратным людям давать деньги».

Посадский «мир» принял условия Минина. Приговор был дан, и в нем написано: «Стоять за истину всем безызменно, к начальникам быть во всем послушными и покорливыми и не противиться им ни в чем; на жалованье ратным людям деньги давать, а денег не достанет — отбирать не только имущество, да и дворы, а жен и детей закладывать, продавать, а ратным людям давать, чтоб ратным людям скудости не было». Когда приговор был подписан, Минин немедленно отослал его Пожарскому, «чтобы нижегородцы, охладев в усердии, не взяли его назад». После этого Нижний Новгород оказался бесповоротно втянут в дело создания Второго ополчения.

А Кузьма оставил земскую службу и сложил с себя полномочия старосты. В терминологии государственного и земского строительства начала XVII века не нашлось ничего подходящего для обозначения новой должности и звания Минина. Он так и останется «выборным человеком». Единственным в истории России.

Так возникла эта бессмертная связка — Минин и Пожарский. «Они были — и в этом их своеобразная личная привлекательность и особое величие — просто честные люди, которые скромно и как будто даже не совсем охотно выступили из рядов, чтобы совершить дело, которое требовалось от них стечением обстоятельств. Они просто, никогда не напуская на себя ни малейшего величия, понесли всю тяжесть громадной ответственности и, совершив свой труд до конца, после того, как держали в руках судьбу великого народа, без малейшего усилия, незаметно скрылись…» — писал Валишевский.

Согласию Пожарского возглавить дело спасения России способствовали успехи нижегородцев в поиске ратных людей, готовых участвовать в предприятии.

В начале XVII века воевали профессионалы. Люди с улицы не умели обращаться ни с холодным, ни с огнестрельным оружием. Для успеха ополчения требовалось в первую очередь найти опытных воинов.

В самом Нижнем Новгороде их почти не осталось. Большая часть нижегородских дворян и стрельцов ушла в Москву в составе Первого ополчения, а вернулись в город немногие. Кто-то погиб в сражениях, кто-то был отправлен служить в Суздаль, Переславль-Залесский, другие города. «Гарнизон Нижнего и ратные люди его уезда после битв 1608–1609 гг. и недавнего похода к Москве с Репниным, за исключением хотя бы небольшой части стрельцов для нужд воеводского управления, едва ли могли составить отряд в 1000 человек, — подсчитывал Любомиров. — Рано присоединившиеся к Нижнему города Балахна и Гороховец могли дать лишь очень ничтожное количество ратных людей: Балахна, кажется, совсем не имела дворян; упоминаемые в источниках „гороховляне“ — дети боярские были, очевидно, очень немногочисленны, судя по небольшой территории уезда; стрельцы же, если и были в этих городах, то в весьма ограниченном количестве. Добровольцы из посадских и, может быть, даточные люди из трех уездов могли бы, вероятно, составить не меньший по численности, чем из служилых людей, но не особенно ценный по неподготовленности отряд».

На счастье нижегородцев и России в этот момент в окрестностях Арзамаса находилось довольно большое количество непристроенных смоленских дворян. Откуда они там взялись?

Из родных мест их выгнали поляки. Летом они были отосланы Заруцким и Трубецким из-под Москвы в Арзамасский уезд, чтобы там получить в поместное владение дворцовые села и деревни. Однако посадские люди и местные крестьяне отказались признать эти указы руководства Первого ополчения. Дворцовые крестьяне не желали становиться помещичьими и при поддержке арзамасских стрельцов вели бои со смоленскими дворянами. В итоге они «в скудости мнозей» располагались в Выездной слободе (ныне село Выездное) рядом с Арзамасом, на берегу речушки, которую с тех пор прозвали Смолянкой.

«Кузьма Минин, посоветовавшись с нижегородскими посадскими людьми, пригласил представителей смолян в Нижний Новгород обсудить вопрос об их участии в походе на Москву. Около Дмитриева дня (26 октября 1611 года) смоляне отправили своих делегатов в Нижний Новгород. Минину не пришлось их долго уговаривать». Новый отряд будущего ополчения подходил нижегородцам по общему настрою. «Смольяном поляки и литвы грубны искони вечные неприятели, что жили с ними поблизку и бои с ними бывали частые», — справедливо отмечал Болтин.

Несколько смолян по совету Минина немедленно выехали для встречи с Пожарским. Дворяне били челом, чтобы воевода, не мешкая, шел в Нижний. Появление этих служилых внушило Пожарскому некоторый оптимизм. Во всяком случае, явно уже воспринимая себя воеводой, он приказал им идти в Нижний, пообещав вскоре их там нагнать. Смоляне известили об этом нижегородцев, а сами двинулись к своим в Арзамас. И, собравшись, 26 октября выступили в Нижний.

«Смольян», по словам Симона Азарьина, было «яко до двою тысящ и вящее». Но, похоже, в эти две тысячи входили также дорогобужане и вязьмичи.

Точной даты выбора князя Пожарского военным лидером Второго ополчения нет. Но известно, что в 20-х числах октября Пожарский отправился в Нижний Новгород.

По дороге он встретил вяземских и дорогобужских дворян, уже шедших предложить нижегородцам свои услуги. Судьба их была схожа с судьбой смоленских коллег и соседей. Они потерпели «разорение от литовских людей», прибились к Первому ополчению и подмосковные воеводы приказали их «испоместить» в дворцовой Ярополческой волости (Владимирского уезда), откуда потом Заруцкий «казаком повеле выбити» их. У дорогобужан и вязьмичей были все основания примкнуть к Пожарскому. После переговоров с князем этот отряд присоединился к формирующемуся ополчению.

Нижегородское духовенство, дворяне и посадские люди вышли за город и встретили Пожарского и его отряд с иконами, с хлебом-солью. К земской рати немедленно присоединились сто пятьдесят стрельцов из местного гарнизона.

Выбор в пользу Пожарского, как выяснится, был безупречен. По словам Готье, «наметив Пожарского, нижегородцы не ошиблись. Избранный воевода по личному своему характеру был полной противоположностью Прокопию Ляпунову: тот был горяч, несдержан, этот — осторожен, предусмотрителен; Ляпунов отстаивал провинциальное дворянство против боярства, Пожарский был скорее сторонником боярства, хотя и умеренным, первый вечно против чего-нибудь протестовал и бунтовал, второй был всегда приверженцем исконных устоев московского государственного порядка. И с этой стороны Пожарский как нельзя более подходил к затеянному в Нижнем предприятию: последнее ополчение, в противоположность ляпуновскому, подготовлялось тихо, медленно, без торопливости; оно производит впечатление чего-то гораздо более крепкого и внушительного».

Нижегородское воинство

Профессиональная армия держится в первую очередь на финансовом фундаменте. Именно его создавал Кузьма Минин, используя свой опыт коммерческой деятельности, смекалку и деловую хватку, знание человеческой природы и психологии земляков. Мудрость, патриотизм, практическая сметка нижегородского земского старосты определили успех дела.

Фандрайзинг и финансовый менеджмент были организованы Мининым на уровне современной (не ему, а нам) управленческой науки. Для сбора средств были использованы инструменты добровольных пожертвований, чрезвычайного налогообложения, добровольно-принудительных займов.

Первоначальный порыв, приведший к множеству добровольных взносов, наглядно изображен на полотне Маковского «Воззвание Минина». Алексей Максимович Горький так опишет увиденный им на картине патриотический отклик своих земляков на слова Минина: «Толпа льет с горы лавиной, она чувствуется и за серой угрюмой стеной кремля. Седобородый мужик истово крестится — он только что положил к ногам Козьмы икону в ризе… Белоголовая девчонка, держась сзади за шубейку матери, несущей к бочке свои платья, улыбается блеску кубков и братин, лежащих на земле. Отовсюду тащат яркие платья, ларцы, посуду из серебра; штоф, парча, шелк валяются кучами под ногами людей. Красавица-боярыня со жгучими глазами и матово-бледным лицом вынимает серьги из ушей; неподалеку от нее какой-то странник — плут и пьяница, судя по его лисьей роже, — подняв к небу руку, важно что-то проповедует. Позади Минина молодой стрелец, взмахнув в воздухе тяжелой секирой, орет во все горло и глаза его налиты кровью. Всюду возбуждение страшное… Толпа глубоко народна. Видишь, что это именно нижегородский народ; весь Нижний встал на ноги и рычит и меняется с ужасной силой, готовый все ломить сплеча».

Но, очевидно, добровольные пожертвования стали только первыми ручейками необходимого финансового потока. В дальнейшем потребовались решения о резком повышении налогов. Кто принимал эти решения?

«Для этого искони веков существовало в земстве одно средство — всемирный приговор, заручное утверждение своих решений всем миром, — отвечает Забелин. — …Это же показывает, что народ нижегородский вовсе не был народом театральным. Он с готовностью соглашался на всякие жертвы, ибо видел безысходную гибель Отечества. Он желал одного — устроить крепкое и правильное ополчение и потому искренно радовался всякому доброму совету в выборе достойных к этому делу людей. Он обсуждал и эти выборы, и самое дело без торопливости и не спеша, многажды примеривая, как будет лучше, ибо знал, что дело было великое, т. е. собственно, трудное, которое, чтобы поднять одним посадом, надобны были великие, последние силы… Впрочем, есть положительные официальные свидетельства, что никакого диктаторства со стороны Минина в этом случае не было и быть не могло. Из нижегородской приходной книги этого времени узнаем, что сборы назначались не одним лицом Минина, а по приговору воеводы с дворянами, и дьяков, и Козьмы Минина с земскими старостами и всеми посадскими; а в других случаях по такому же приговору, только без Козьмы».

Любомиров подтверждал: «Практичные инициаторы дела — посадские — хорошо понимали, что добровольные пожертвования не могут создать устойчивого фонда для снаряжения и содержания военных отрядов, что нужно нечто более определенное, более обязательное. И вот, вероятно, по их предложению нижегородцы „приговор всего града за руками устроиша“ о принудительном сборе средств „на строение ратных людей“… Во всяком случае ясно, что действие приговора распространялось не только на посад, но и на весь город и даже уезд; очевидно, это был действительно „приговор всего града“, а не одних лишь посадских людей».

Каковы были размеры чрезвычайного налога? Обычно в литературе говорится о «третьей деньге», то есть трети всего состояния. Но, похоже, система, установленная посадом и Мининым, была более гибкой.

Сам земский староста, по свидетельству «Повести о победах», разделил свое имущество на три части и «взяв две части имения своего, и со многою радости принесе на собрание казны ратным людем, себе же на потребу едину часть имения своего остави». По примеру Минина якобы поступили и «вся граждане» Нижнего Новгорода.

Карамзинский хронограф сообщал, что Минин «нижегородцких посадцких торговых и всяких людей окладывал, с ково что денег взять, смотря по пожитком и по промыслом, и в городы на Болохну и в Гороховец послал же окладывать». Как видим, сбор проводился как на посаде, так и по всему уезду. «Нижегородский летописец» зафиксировал, что в городе «с посацких людей… имали пятую денгу ратным людям на жалованье».

Забелин справедливо замечал: «Он „посадских, торговых и всяких людей вкладывал, с кого что денег взять, смотря по пожиткам и по промыслам…“ Обычай был брать известный процент, известную долю или с капитала пожитков, или с капитала промыслов, например, пятую, третью долю. Так было при сборе денег и в этот раз. Кто, например, торговал на 300 руб., как Минин, с того брали 100 руб., которые Минин и внес; у кого было три копейки пожитков, с того брали копейку и т. д.; платили все равно, т. е. третью, пятую, десятую долю своего дохода или достатка, как назначалось по окладу».

Любомиров приводил такие расчеты: «И по распространению на разные слои населения, и по способу взимания, по крайней мере, с посадских и других торговых и промышленных людей по окладу, „смотря по пожиткам и по промыслом“, и по широте полномочий главного сборщика назначенный нижегородским приговором сбор ближе всего напоминает сборы пятой, десятой деньги, особенно двух первых пятин… Дача пятой деньги на нужды ополчения была большой жертвой со стороны нижегородцев». Нижегородцы поистине не щадили своих «животов», этим словом в те времена называли еще и имущество.

Принудительный сбор средств на ополчение и «приговор всего града» не всеми был воспринят с энтузиазмом. Находились те, кто «скупости ради своея» не хотели платить причитавшихся с них сумм. Что с ними делать? На основании упоминавшегося приговора с посадом «Козьма уже волю взем» над нижегородцами, получил полномочия «страх на ленивых налагати», продавать дворы нерадивых плательщиков и даже (похоже, это все-таки художественный вымысел летописца) закладывать их жен и детей.

Полагаю, именно Минину принадлежала и идея займов, вероятно принудительных, у состоятельных частных лиц, «покаместа нижегородцкие денежные доходы в зборе будут». Любопытно, что заем был сделан в основном у ненижегородцев. В платежнице среди крупнейших заимодавцев значились «люди Строгановых», ярославцы Никитниковы, Василий и Степан Лыткины, Григорий Микитников, москвичи Оникей Порывкин, Филат Дощаников. Только от Строгановых, торговавших в Нижнем Новгороде, было получено 4660 рублей.

Использованные нижегородцами принципы сбора средств на общегосударственные нужды — долевое участие и сочетание добровольности и принудительности — впоследствии будут взяты на вооружение российским правительством.

Служилые люди и много лет спустя будут передавать из уст в уста рассказы о щедрости и неподкупности нижегородского выборного человека Кузьмы Минина. Щедрость была вполне объяснима: приходившие в ополчение разоренные дворяне были попросту небоеспособны, их надо было сначала полноценно вооружить, посадить на хороших лошадей.

Каждый записавшийся в ополчение получал годовое жалованье. Пожарский и Минин провели смотр и распределили дворян по трем статьям, сообразно с их прежними окладами, что имело и немалое психологическое значение — возвращение к исконному порядку, «чину».

Оплата в ополчении была более чем конкурентоспособной. Первой статье было назначено «по 50 рублев, а другой по 45 рублев, третьей по 40 рублев, а меньши 30 рублей не было», — отметил в своих записках Болтин. Помимо этого оклада земская изба раздала им всем единовременное пособие на покупку коня, починку доспехов. Деньги требовались очень большие.

Напомню, максимальное денежное жалованье нижегородского дворянина составляло 14 рублей в год. Правда, оно было добавлением к земельному обеспечению, которого пока не могли дать своим служилым людям Пожарский и Минин, но ведь и получать денежное довольствие дворянам приходилось не каждый год и далеко не всегда в полном объеме.

Все летописцы единодушно свидетельствуют, что ратные люди нижегородского ополчения были все время обеспечены и жалованьем, и кормом, что Минин «жаждущия сердца ратных утолял, и наготу их прикрывал, и во всем их покоил, и сими делами собрал воинство немалое». «Ни одного намека в летописях и в других актах о том, чтобы Минин обращался с этой казной нечестно, — подчеркивал Забелин. — Ни одного летописного замечания о том, чтобы нижегородская рать была когда-либо оскорблена со стороны расходования казны, чтобы происходили в казне самовольные захваты со стороны начальников. Между тем летописцы никогда не молчат о таких делах, у кого бы они ни случились».

Нижний Новгород приобрел вид военного лагеря. Со всех концов прибывали служилые дворяне, казаки, стрельцы, желавшие участвовать в ратном деле. В кузницах на Ковалихе и за Дмитровскими воротами мастера-оружейники день и ночь ковали и ремонтировали оружие и доспехи, на Зелейном дворе готовили порох, на Нижнем посаде шили одежду. У Благовещенской слободы был устроен пушечный двор, на котором к выступлению ополчения из Нижнего Новгорода отлили первые пушки. Проводились закупки стратегических запасов, причем по некоторым товарным позициям постоянно ощущался острый дефицит, особенно — по свинцу и пороху.

К началу ноября, когда закончился подготовительный этап в истории ополчения, нижегородцы имели средства для содержания трех тысяч ратных людей, не считая необученных добровольцев.

Изначальный план Пожарского состоял в том, чтобы возможно быстрее собрать военные силы и немедленно отправиться с ними к Москве. Однако его реализация затянулась. Прежде всего, людские, да и финансовые ресурсы Нижнего Новгорода оказались ограниченными. Лидерам ополчения пришлось обратиться за поддержкой к другим городам и уездам. «Новый летописец» определенно связывает рассылку «по городам» грамот, призывавших «помогать итти на очищения Московского государства», именно с тем, что в Нижнем «казны становяше мало».

Эти грамоты были написаны от имени Дмитрия Пожарского, Ивана Биркина, Василия Юдина и всяких ратных и земских людей Нижнего Новгорода и содержали в себе, по сути, идеологическую платформу Второго ополчения. В них говорилось, что «по Христову слову, встали многие лжехристи, и в их прелести смялась вся земля наша, встала междоусобная брань в Российском государстве и длится немалое время. Усмотря между нами такую рознь, хищники нашего спасения, польские и литовские люди, умыслили Московское государство разорить, и Бог их злокозненному замыслу попустил совершиться. Видя такую их неправду, все города Московского государства, сославшись друг с другом, утвердились крестным целованием — быть нам всем православным христианам в любви и соединении, прежнего междоусобия не начинать, Московское государство от врагов очищать, и своим произволом, без совета всей земли, государя не выбирать, а просить у Бога, чтобы дал нам государя благочестивого, подобного прежним природным христианским государям.

Изо всех городов Московского государства дворяне и дети боярские под Москвою были, польских и литовских людей осадили крепкою осадою, но потом дворяне и дети боярские из-под Москвы разъехались для временной сладости, для грабежей и похищенья; многие покушаются, чтобы быть на Московском государстве панье Маринке с законопреступным сыном ее. Но теперь мы, Нижнего Новгорода всякие люди, сославшись с Казанью и со всеми городами понизовыми и поволжскими, собравшись со многими ратными людьми, видя Московскому государству конечное разоренье, прося у Бога милости, идем все головами своими на помощь Московскому государству, да к нам же приехали в Нижний из Арзамаса смольняне, дорогобужане и вятчане и других многих городов дворяне и дети боярские; и мы, всякие люди Нижнего Новгорода, посоветовавшись между собою, приговорили животы свои и домы с ними разделить, жалованье им и подмогу дать и послать их на помощь Московскому государству.

И вам бы, господа, помнить свое крестное целование, что нам против врагов наших до смерти стоять: идти бы теперь на литовских людей всем вскоре. Если вы, господа, дворяне и дети боярские, опасаетесь от козаков какого-нибудь налогу или каких-нибудь воровских заводов, то вам бы никак этого не опасаться; как будем все верховые и понизовые города в сходу, то мы всею землею о том совет учиним и дурна никакого ворам делать не дадим; самим вам известно что к дурну ни к какому до сих пор мы не приставали, да и вперед никакого дурна не захотим: непременно быть бы вам с нами в одном совете и ратными людьми на польских и литовских людей идти вместе, чтобы козаки по-прежнему не разогнали низовой рати воровством, грабежом, иными воровскими заводами и Маринкиным сыном. А как мы будем с вами в сходе, то станем над польскими и литовскими людьми промышлять вместе заодно, сколько милосердый Бог помощи подаст, о всяком земском деле учиним крепкий совет, и которые люди под Москвою или в каких-нибудь городах захотят дурно учинить или Маринкою и сыном ее новую кровь захотят начать, то мы дурна никакого им сделать не дадим. Мы, всякие люди Нижнего Новгорода, утвердились на том и в Москву к боярам и ко всей земле писали, что Маринки и сына ее, и того вора, который стоит под Псковом, до смерти своей в государи на Московское государство не хотим, точно так же и литовского короля».

Соловьев видел специфику этой грамоты в том, что «в ней объявляется движение чисто земское, направленное столько же, если еще не больше, против козаков, сколько против польских и литовских людей; основная мысль грамоты: надобно нам соединиться и действовать вместе, чтобы не дать козакам сделать ничего дурного». Платонов уверял, что «в этой грамоте была изложена Гермогенова программа действий, основным правилом которой было действовать отдельно от казаков и против казаков».

Обращения нижегородцев к городам не содержали прямых выпадов против земского правительства Трубецкого и Заруцкого. Но в них было много критики «казачьего воровства», которое ассоциировалось прежде всего с Заруцким. В письме к вологодскому посаду нижегородцы обратили внимание на две опасности: появление под Псковом «нового вора» Лжедмитрия III и рассылку Мариной Мнишек «смутных грамот» от имени «царевича» Ивана Дмитриевича. Нижегородские земские люди сразу заняли непреклонную позицию: до смерти своей они не согласятся на избрание царем псковского «вора» или коломенского «воренка». Еще один выпад против Заруцкого. При этом, заметим, нижегородцы осторожно обходили молчанием Владислава, который все еще имел сторонников не только среди высшего боярства, и выдвинутую в Новгороде кандидатуру шведского королевича. Таким образом, нижегородцы призывали к объединению всех земских людей на весьма неопределенной платформе, что позволяло избежать конфликтов в начале пути.

«Скромная, как ее составители, — замечал Валишевский, — эта программа оказалась удачной именно потому, что, ничего не предрешая, не оскорбляя честных убеждений и не нарушая достойных уважения интересов, она могла объединять всех благомыслящих и доброжелательных».

Но, конечно, подмосковное правительство Трубецкого и Заруцкого полагало, что именно оно должно было заниматься сбором ратных людей и казны по всему государству. Однако, хотели они того или нет, нижегородское воинство уже превращалось во Второе земское ополчение.

Выступление нижегородцев оказалось как нельзя более своевременным, и оно резонировало с настроениями, давно зревшими в самых разных уголках страны.

«Отовсюду слали в Нижний выборных на совет, присылали и казну, шли ратные люди, — писал Соловьев. — Первые пришли коломничи: сначала в Коломне сидел по королевскому приказу известный нам Василий Сукин, покинувший посольское дело под Смоленском, но уже 26 августа 1611 года король писал боярам в Москву, что Сукин вместе с сыном ему изменил и отъехал к ворам-изменникам. Оказывается, что Сукин переехал в Троицкий монастырь, ибо его имя встречаем в грамотах троицких подле имен Дионисия и Палицына.

За коломничами пришли рязанцы, за ними — служилые люди украинских городов; пришли добрые козаки и стрельцы, которые сидели в Москве в осаде с царем Василием; все получили жалованье. Между всеми этими гостями и нижегородцами был великий совет и любовь, говорит летописец».

Многие понизовые города тоже сочувственно отозвались на призыв Нижнего. «Из Казани, и из Сивязского, и из Чебоксара, и изо всех понизовских городов» ответили, что «они идут на земскую службу все головами своими». Казанцы сообщили об отправке ими к началу декабря в Нижний Новгород небольшого передового отряда.

Таким образом, уже в ноябре движение, начатое Нижним, охватило значительный приволжский регион от Балахны до Казани. Вести о нижегородском ополчении распространялись все шире.

Из других городов посылали к Пожарскому своих представителей на совет и «многую казну». Когда и какие отряды подходили и каков был вклад отдельных городов в общее дело, мы не знаем.

Кроме целых отрядов, как рассказывал сам Пожарский, к нему в Нижний «учали… приезжати бояре, и воеводы, и стольники, и стряпчие, и дворяне большие, и дворяне и дети боярские». Начали подтягиваться опытные воеводы — князь Р. И. Гагарин, двоюродные братья Пожарского князья Дмитрий Петрович Лопата-Пожарский и Роман Петрович Перелыга-Пожарский.

В 20-х числах декабря нижегородские сборщики писали курмышскому воеводе, что «все городы согласились с Нижнем, понизовые и поморские и поволжские и Рязань, и всякие доходы посылают в Нижней Новгород и хотят, прося у Бога милости, поборать и умирать за благочестивую веру и за свои души».

Но далеко не везде отклик был таким позитивным. В ближайших к Нижнему Новгороду городах — Ядрине, Курмыше и Арзамасе — воеводами оставались бывшие тушинцы и/или верные соратники Трубецкого и Заруцкого (Василий Кушников, Смирной Елагин, князь Иван Путятин), даже не думавшие присоединяться к земскому войску.

При таком раскладе велика была роль Казани: она должна была не только дать войско, но обеспечить тыл для Второго ополчения, особенно после ухода его из Нижнего. В Казань было отправлено нижегородское посольство во главе с Биркиным. Посольство там застрянет. «Казань, которая до сих пор так сильно увещевала другие города к общему делу, теперь отказалась в нем участвовать по заводу дьяка Никанора Шульгина, — замечал Соловьев. — Как видно, Шульгин был недоволен тем, что не царственная Казань, главный город Понизовья, не он, захвативший в ней всю власть, стали в челе восстания, а второстепенный Нижний со своим земским старостою. Казанское войско придет, но уже не в Нижний, а в Ярославль. „Новый летописец“ объяснил это тем, что Биркин примкнул к Шульгину, который „мысляше себе не благ совет: тому радовашеся, что Москва за литвою“».

Несколько месяцев Минин, Пожарский и другие организаторы ополчения оставались в Нижнем Новгороде, где формировалось не только войско, но и новый представительный властный орган. Это был «Совет всея земли», который станет претендовать на роль высшей властной инстанции — в противовес подмосковному Совету Трубецкого и Заруцкого.

Его зародышем стала альтернативная официальной структура власти в самом Нижнем Новгороде. Еще Платонов отметил, что в Нижнем с созданием ополчения оказалось два властных центра. Один представляли воеводы князь Звенигородский, Алябьев и дьяк Василий Семенов. Вторым стал «Приказ ополченских дел», который возглавил князь Пожарский. В состав приказа входил также Биркин. Имя Минина в грамотах приказа не упоминалось.

Постепенно вокруг Минина и Пожарского возник своего рода совет, в который вошли авторитетные представители «служилого города» — князь Болховской, духовенства — архимандрит Печерского монастыря Феодосий и протопоп Спасо-Преображенского собора Савва Ефимьев, приказного аппарата — Василий Юдин, служивший в Нижнем Новгороде дьяком (он возьмет на себя канцелярскую часть деятельности ополчения).

Именно этот новый орган власти, действовавший от имени нижегородского «мира» и набранных на службу ратных людей, начал рассылку грамот с призывом к другим регионам присоединиться к ополчению.

По свидетельству «Нового летописца», из городов посылали в Нижний, к Пожарскому, представителей «на совет». В декабре по указу воевод ополчения «для земского совету велено быть в Нижнем Новгороде старостам и целовальникам и лутчим людем» из сел Княгинина, Шахматова, Мурашкина и Лыскова.

Пудалов обратил внимание на начало рассылки не позднее начала февраля из Нижнего Новгорода «грамот от имени не воеводской администрации, а созданного по инициативе нижегородцев и на основе „Городового совета“ принципиально нового органа государственной власти. Этот орган, на первых порах не имевший названия, действовал от имени нижегородского „мира“ и набранных на службу людей. Решения („приговоры“) этого органа поддержала Казань, а чуть позже — Кострома и Ярославль, что привело к „единомыслию“ „низовых“ и „верховых“ городов».

В феврале вновь назначенный курмышским воеводой Дмитрий Саввич Жедринский пишет курмышанам, что ему «велено быть» в их городе воеводой «по совету всей земли».

Конечно, в Нижнем Новгороде тогда не могло быть представителей действительно «всей земли», но характерно уже самое стремление придать такое значение пополненному иногородними представителями совету ополчения. Уж не для избрания ли царя замышлялся этот земский совет?

Как бы то ни было, все действия Пожарского и Минина были, по сути, вызовом подмосковному правительству, хотя в Нижнем еще опасались открытого разрыва с почти полностью казачьими осколками Первого ополчения. Приходилось считаться и с тем, что во многих городах сидели воеводы, представлявшие подмосковные власти, которые официально считались правительством, — их распоряжения исполнялись в разных концах России, к ним обращались с челобитьями. В таких условиях бросать вызов казакам было опрометчиво.

Но власти Второго ополчения уже начинали де-факто выполнять функции нового земского правительства.

В конце ноября о собрании ратных людей в Нижнем знали и верховые города, и они уже обращались к Пожарскому с просьбой о помощи. Опасность на этот раз грозила им со стороны поляков.

Приближалась зима. Гетман Ходкевич предполагал разместить свое войско в Москве, предоставив солдатам долгожданный отдых. Но пожар в Китай-городе уничтожил большую часть складов с продовольствием и фуражом и солдатских казарм. Голод заставил польские отряды, стоявшие под Москвой, искать места, менее разоренные Смутой, чтобы прокормиться самим и добыть продовольствие для оставшегося в Кремле гарнизона.

Отряд под командой Ходкевича в начале ноября остановился на зимовку в тверских краях, в селе Рогачево. Арсений Елассонский рассказывал, что сам главнокомандующий Карл и его воины, более двадцати пяти тысяч человек, пошли грабить по городам и деревням. Они отметились и в окрестностях Ростова, и вблизи Ярославля.

Снарядили для Гонсевского большой обоз с продовольствием. Однако вместе с партизанами казаки подстерегли конвой и отбили несколько сотен возов. В Кремль прорвалась лишь небольшая часть обоза. Елассонский писал: «27 декабря этот главнокомандующий Карл с оставшимся у него войском возвратился снова в Москву с небольшим количеством добычи, хлеба и мяса и ничего другого. И оставивши часть добычи в Москве, он опять отправился грабить города и деревни…»

Блокада обрекла вражеский гарнизон на голод. В Китай-городе на торгу цена на рожь поднялась до трех рублей за четверть. Над Кремлем вились тучи ворон, в которых стреляли солдаты, чтобы потом продать по 15 грошей за штуку. Голодающие подбирали любую падаль.

«Полководец же Карл воевал без всякой победы, осаждал русские города и деревни, ожидая сына великого короля в великую помощь, чтобы воевать с русскими». Но король оставался в Польше.

На сейме 1611 года Жолкевский демонстрировал собравшимся Василия Шуйского вместе с братьями. Зрелище описывал Соловьев: «29 октября 1611 года Жолкевский с некоторыми панами, послами земскими, с двором и служилым рыцарством своим ехал Краковским предместьем в замок королевский; за ним ехала открытая карета, запряженная в 6 лошадей, в карете сидел сверженный царь московский, Василий, в белой парчовой ферязи, в меховой шапке: это был седой старик, не очень высокого роста, круглолицый, с длинным и немного горбатым носом, большим ртом, большою бородою; смотрел он исподлобия и сурово; перед ним сидели два брата его, а в середке у них — пристав.

Когда всех троих Шуйских поставили перед королем, то они низко поклонились, держа в руках шапки. Жолкевский начал длинную речь о изменчивости счастья, прославлял мужество короля, указывал на плоды его подвигов — взятие Смоленска и Москвы, распространился о могуществе царей московских, из которых последний стоял теперь перед королем и бил челом. Тут Василий Шуйский, низко наклонивши голову, дотронулся правою рукою до земли и потом поцеловал эту руку, второй брат, Дмитрий, ударил челом до самой земли, третий брат, Иван, трижды бил челом и плакал.

Гетман продолжал, что вручает Шуйских королю не как пленников, но для примера счастья человеческого, просил оказать им ласку, причем все Шуйские опять молча били челом. Когда гетман окончил речь, Шуйских допустили к руке королевской. Было это зрелище великое, удивление и жалость производящее, говорят современники; но в толпе панов радных послышались голоса, которые требовали не жалости, но мести Шуйскому, как виновнику смерти многих поляков; раздался голос Юрия Мнишка, который требовал мести за дочь свою. Шуйских заключили в замке Гостынском, в нескольких милях от Варшавы».

Королю было не до Москвы. «Итак, ожидали продолжительное время и полководец Карл, и находящиеся в Москве русские и поляки, но ожидали напрасно. Поджидая, таким образом, день на день, что прибудет сын великого короля… Все русские и поляки, находящиеся в Москве, гибли, многие от голода, некоторые ели не только мясо коней, но и собак, и кошек, и мышей, и мясо людей».

Войско Сапеги в конце октября пришло в Гавриловскую волость Суздальского уезда, расположенную к северо-западу от города. А затем предприняло попытку пробиться и в сам Суздаль, но 9 ноября потерпело поражение. Тогда сапежинцы направили усилия на овладение Ростовом. Поначалу и там их преследовала неудача: небольшой передовой польский отряд был наголову разбит 12 ноября. Однако в конце ноября в Ростов был направлен отряд под командованием Будилы, который разбил войско князя Прозоровского. В декабре поляки укрепились в городе, откуда угрожали Переславлю, Суздалю и Ярославлю. Именно это продвижение Сапеги на север сильно встревожило ближайшие к Ростову верховые города и заставило их обращаться за помощью к нижегородцам.

Казалось, обстоятельства благоприятствовали походу Нижегородского ополчения на Москву. С уходом Ходкевича и Сапеги в столице оставался сравнительно небольшой и сильно истощенный голодом гарнизон в 3–4 тысячи человек. И если помешать им доставать продовольствие, то можно было ждать их скорой капитуляции. Притом могла появиться возможность разбить по дороге к столице стоявший под Суздалем польский отряд, в то время ослабленный уходом его части в Ростов.

Получив известия о разделении отряда Сапеги, в Нижнем решено было в ближайшем будущем идти к Москве через Суздаль. В Ярославль и Кострому были посланы грамоты, очевидно, с обещанием скорой помощи и с предупреждением их о попытках Марины Мнишек завязать сношения с персидским шахом. Однако собранные в Нижнем Новгороде силы были слишком малы, чтобы одновременно оказать помощь верховым городам и идти через Суздаль под Москву. И уж тем более не было сил, чтобы справиться с еще одним существенным потенциальным препятствием — казаками, которые оставались основной силой в подмосковных таборах осколков Первого ополчения.

Да, оно во многом уже израсходовало свои возможности, но оставалось значимым фактором в столице. Гибель Ляпунова не привела к повальному бегству дворян, даже сын Прокопия оставался в таборах после гибели отца. Летом в осадный лагерь прибывали и отдельные служилые люди, и отряды дворян.

Однако осенью ополчение уже разваливалось на глазах. Получив от правительства Трубецкого и Заруцкого грамоты на поместья, служилые люди отправлялись в имения, чтобы собрать оброки и запастись деньгами. Одни уезжали официально — на излечение, «для поместного раздела», получив отпуск у воевод. Но многие дворяне покинули ополчение самовольно.

Основные силы земского ополчения оставались вблизи от Яузских ворот. Казаки разбили там обширный лагерь, окружив его высокими земляными валами. К укрепленным таборам теснились будки из досок и землянки, которые отстроили себе не желавшие покидать город москвичи.

Казацкие полки теперь далеко превосходили по численности дворянские отряды. Соответственно менялось и лицо Совета Первого ополчения. Ляпунов был убит, погиб в бою окольничий Василий Мосальский, окольничий Артемий Измайлов и Андрей Репнин уехали на воеводство в города. Как самый знатный из земских бояр, князь Дмитрий Трубецкой оставался формальным главой ополчения, как и при Ляпунове. Но всеми делами уже распоряжался энергичный Заруцкий, ставший реальным руководителем земского правительства. Второй по влиянию фигурой в ополчении современники называли популярного среди казаков атамана Просовецкого.

Именно он требовал решительных действий и в начале декабря повел свои отряды на штурм. Взорвав одни из ворот Китай-города, казаки и ратные люди ворвались в крепость, но были встречены огнем батареи из тридцати пушек, стоявших ствол к стволу. Приступ захлебнулся в крови. Меж тем и в контролируемых ополчением кварталах Москвы начался голод. Вслед за дворянами потянулись на зимовье в свои волости и казаки. Боевые действия в столице замерли до весны.

Полагаю, новости из столицы существенно повлияли на планы руководства Нижегородского ополчения.

В 20-х числах декабря в Нижнем Новгороде еще собирались идти под Москву и даже требовали немедленной присылки из Курмыша дворян и детей боярских, стрельцов и казаков для этого похода. Но в начале января отписка Пожарского курмышскому воеводе с приказом раздать деньги в жалованье ратным людям уже не упоминает о походе на столицу.

Что стало причиной задержки? Очевидно, что сбор ратных сил отнял гораздо больше времени, нежели думали нижегородцы. Смоленские дворяне соглашались выступить в поход не раньше, чем будут устроены их земельные дела. Они вроде как отправились в Нижний в конце октября, но когда добрались, неизвестно даже Пудалову, который пишет: «26 октября (5 ноября) 1611 г. смоленские служилые люди вышли из Арзамаса в Нижний Новгород. По расчету, они должны были прибыть в город не позднее начала ноября (по другим источникам, они прибыли в Нижний 6 (16) января 1612 г., но, возможно, речь идет об отдельных отрядах)». Когда бы они ни появились, нижегородцы ждали смоленских ратных людей у ворот и проводили их до самой воеводской избы. С высокого крыльца Минин обратился к прибывшим с знаменательным напутствием:

— Се братия, грядете к нам на утешение граду нашему и на очищение Московскому государству!

Отказ от немедленного похода на столицу был связан, вероятнее всего, и с получением известий о событиях под Москвой. В Нижнем узнали о доставке провианта кремлевскому гарнизону из отряда Ходкевича, об отправке в Москву целого обоза из Ростова от сапежинцев, о поступлении на службу в Кремле шедшего с ростовским обозом отряда Будилы. Это означало, что московский гарнизон интервентов усилился при минимальном противодействии казаков, если не при полном их попустительстве. Могли дойти и сведения о начавшихся контактах воевод Первого ополчения с псковским самозванцем, который 4 декабря отправил в подмосковные таборы атамана Попова.

Последние строки многотомной «Истории государства Российского», которые успел до конца жизни дописать Карамзин, относились к концу 1611 года: «И что была тогда Россия? Вся полуденная беззащитною жертвою грабителей Ногайских и Крымских: пепелищем кровавым, пустынею; вся юго-западная, от Десны до Оки, в руках Ляхов, которые, по убиению Лжедмитрия в Калуге, взяли, разорили верные ему города: Орел, Болхов, Белев, Карачев, Алексин и другие; Астрахань, гнездо мелких самозванцев, как бы отделилась от России и думала существовать в виде особенного царства, не слушаясь ни Думы Боярской, ни Воевод Московского стана; Шведы, схватив Новгород, убеждениями и силою присваивали себе наши северо-западные владения, где господствовало безначалие, где явился еще новый, третий или четвертый Лжедимитрий, достойный предшественников, чтобы прибавить новый стыд к стыду Россиян современных и новыми гнусностями обременить историю, — и где еще держался Лисовский со своими злодейскими шайками… Тихвин, Ладога сдалися Генералу Делагарди на условиях Новогородских; Орешек не сдавался…»

Теперь все надежды России были связаны с Нижегородским ополчением.

«Князь Димитрий, Кузьма и все ратные люди положили упование на Бога, и как Иерусалим, говорит летопись, был очищен последними людьми, так и в Московском государстве последние люди собрались и пошли против безбожных латин и против своих изменников, — писал Соловьев. — Действительно, это были последние люди Московского государства, коренные, основные люди: когда ударили бури Смутного времени, то потрясли и свеяли много слоев, находившихся на поверхности, но когда коснулись оснований общественных, то встретили и людей основных, о силу которых напор их должен был сокрушиться».

Вскоре после 6 января 1612 года Пожарский и Минин известили города о том, что намерены идти на выручку к Суздалю, осажденному литовскими людьми. Именно Суздаль Пожарский предполагал сделать местом сбора ополчений из замосковных и рязанских городов.

Глава 5. «Совет всея земли»

В поход

Кремлевская Семибоярщина и поляки, похоже, узнали о создании Нижегородского ополчения довольно поздно — во второй половине января 1612 года. Оказать ему вооруженный отпор кремлевские власти были уже не в состоянии.

В их распоряжении оставалось все меньше войск. «Взбунтовавшись из-за задержки в выдаче обещанного рядовым жалованья или приняв участие в ссорах начальников, войска Гонсевского и даже Ходкевича в январе 1612 года перешли от конфедерации к дезертирству, — констатировал Валишевский. — Покружившись по московской территории, лучшие эскадроны вернулись в Польшу и там принялись с лихвой вознаграждать себя захватами из королевских, даже частных имений». Остатки польского гарнизона в Москве не могли выйти из города без риска сдать его Трубецкому и Заруцкому.

В феврале из Смоленска выступил на помощь осажденным в столице полякам полковник Струсь, но его отряд продвинулся недалеко. Попав в засаду партизан, Струсь понес большие потери и едва сам не оказался в плену. Отступая, солдаты бросили обоз.

У кремлевских бояр оставались в распоряжении лишь средства идеологического воздействия. Попытались использовать авторитет патриарха Гермогена. Затея провалилась, хотя и с фатальными последствиями для самого патриарха. Россия лишилась своего основного духовного оплота — патриарха Гермогена. В его гибели — и героизм, и несгибаемая воля. Предоставим слово «Новому летописцу»: «Литовские люди, услышав в Москве, что в Нижнем Новгороде собираются ратные люди, посылали к патриарху, чтобы он писал, чтоб не ходили на Московское государство. Он же, новый великий государь исповедник, отвечал им:

— Да будут те благословенны, которые идут на очищение Московского государства; а вы, окаянные московские изменники, будьте прокляты.

И после этого начали морить его голодом, и уморили голодною смертью, и предал свою праведную душу в руки Божьи в лето 7120 (1612) году, месяца февраля в 17 день, и погребен был в Москве, в монастыре Чуда архистратига Михаила».

Не без нажима со стороны поляков Семибоярщина пыталась подавать и собственный голос, который, правда, мало кто уже слушал. В январе кремлевские бояре выпустили как минимум три воззвания, направленные, прежде всего, против Нижегородского ополчения. Это было видно по адресатам — Кострома, Ярославль и Переславль-Залесский, то есть те города, на которые и нацеливалось ополчение. Как бы в ответ на призывы нижегородцев избрать «всею землею» нового государя, бояре настоятельно напоминали уже данную присягу Владиславу, которого они ждут «на его царьской престол к Москве с радостью вскоре». Этот аргумент Семибоярщина подкрепляла описанием казачьих эксцессов, печальными перспективами нового кровопролития и разорения страны.

Непохоже, что увещевания из Кремля хоть сколько-нибудь повредили делу Второго ополчения. Куда более значимыми и неприятными были действия правительства Заруцкого-Трубецкого.

Первоначально целью Нижегородского ополчения, судя по грамотам, отправленным в Вологду и Вычегду, был Суздаль. Собрав там ополчения из разных городов, Минин и Пожарский намеревались созвать, по сути, новый Земский собор, на котором и надлежало бы избрать царя. «Как будем все понизовые и верховые городы в сходе вместе, — писали нижегородцы, — мы всею землею выберем на Московское государство государя, кого нам Бог даст». План похода на Суздаль был разработан детально, но претворить его в жизнь не удалось. Заруцкий опередил Нижегородское ополчение, преподав ему наглядный урок.

Когда Сапега захватил Ростов, Заруцкий немедленно направил туда атаманов Андрея и Ивана Просовецких с казаками. Их выступление вынудило поляков оставить Ростов и отступить в Москву. После этого Заруцкий начал стягивать послушные ему части в район Суздаля и Владимира. По его приказу подкрепление атаманам Просовецким прислал туда и Арзамас. Тщетно Минин и Пожарский пытались угрозами и посулами призвать ратные силы из Арзамаса, как и из Курмыша, в свои ряды. Правительство Трубецкого — Заруцкого и Нижегородское ополчение изготовились вступить в открытое противоборство, подобно двум враждующим братьям.

Занятие Суздаля казачьими отрядами сорвало замыслы Минина и Пожарского. Тогда нижегородцы обратили взоры на Ярославль как ключевой пункт всего замосковного края. Путь к столице через Ярославль имел свои плюсы: позволял привлечь новые подкрепления с севера, дождаться казанцев, уберечь от поляков ресурсы Верхнего Поволжья и не вступать раньше времени в столкновение с отрядами Трубецкого и Заруцкого.

Но на Ярославль были устремлены взоры уже и подмосковного правительства. С уходом поляков из Ростова, как справедливо отметил еще Авраамий Палицын, «от Москвы и до Ярославля путь очистися». Этим и воспользовался Заруцкий, чтобы нанести удар по ненавистному Нижегородскому ополчению. Он послал из-под Москвы казаков захватить Ярославль. Туда же было приказано идти и Андрею Просовецкому.

Вскоре казачьи разъезды появились под Ярославлем. К счастью для нижегородцев, местный воевода Морозов и посадские власти уже имели тесный контакт со Вторым ополчением. Ярославцы немедленно забили тревогу и запросили подкрепления у Пожарского.

«Посылкой отряда казаков на Ярославль Заруцкий бросал уже открытый вызов земскому ополчению, — замечал Любомиров. — И в Нижнем приняли этот вызов, и не могли не принять. Дело ведь шло не только о том, что нижегородская рать не сможет, если Ярославль останется в руках казаков, соединиться „с ярославцы“. Нужно было спасать поморские города от казачьего вторжения, а значит и разгрома, и вместе с тем защищать собственное дело и существование, ибо сравнительно мало затронутый Смутою север мог больше всего послужить ополчению своей казной, а мы уже видели, какое важное значение имели деньги в организации ополчения».

Нижегородский совет принял решение о немедленном выступлении. Волей-неволей ему пришлось отказаться от идеи похода к Москве по кратчайшим путям через владимиро-суздальскую землю. Теперь предстояло проделать кружной путь по берегу Волги. Борьбу за столицу надо было начинать с севера.

Зима подходила к концу, и нижегородцам следовало спешить с походом, пока не наступила весенняя распутица. Несмотря на энергичные усилия, собрать крупные силы не удалось. Пожарский надеялся, что прибытие казанской рати удвоит его силы, но от Биркина не было вестей. Скрепя сердце князь Дмитрий отдал приказ о начале операции, так и не дождавшись многих потенциальных союзников.

«Наскоро» снарядили отряд под начальством князя Дмитрия Петровича Лопаты-Пожарского и дьяка Семейки Самсонова и поручили им «итти на спех в Ярославль». Лопата шел к Ярославлю кратчайшими путями, обходя крупные города. Неожиданно появившись у городских ворот, его отряд при поддержке местного населения и воеводы оперативно очистил окрестности от казаков. Захваченных казаков воевода отправил в тюрьму. Андрей Просовецкий, уже подходивший к Ярославлю с юга, предпочел повернуть назад.

Получив об этом известие, Минин и Пожарский двинули в поход и главные силы ополчения. Баим Болтин зафиксировал, что это было «в великий пост». У православных он начинается после вечерни в Прощеное воскресенье. В 1612 году оно пришлось на 23 февраля. Ополченцы простились с родными и близкими и покинули Нижний Новгород. На этот момент в состав Нижегородского ополчения входили дворяне и дети боярские из Смоленска, Дорогобужа, Вязьмы, Рязани, Коломны, казанские татары и нижегородские стрельцы численностью, вероятно, около трех тысяч человек.

Ополчение, скорее всего, вышло из Ивановской башни кремля, где в честь этого события установлена памятная доска. По льду ополченцы перешли к Стрелке и по правому берегу Волги отправились на Балахну. Там местные жители встретили Минина и Пожарского в воротах крепости.

Воевод и дворян поместили в осадных дворах, в крепости, прочих ратных людей устроили на ночлег на посаде. Там же к ополчению присоединился отряд из «розных городов» воеводы Матвея Плещеева. Он пользовался большой известностью в Первом земском ополчении, еще при жизни Ляпунова пытаясь унять казачье своеволие в полках. Но после убийства Прокопия ему пришлось бежать из ополчения и скрываться в своих костромских вотчинах.

Уже в Балахне Минин и Пожарский начали устанавливать свои порядки. Они «многим своим радением к ратным людем повеле всех посацких людей собрати и повеле им по нижегороцкому уставу две части имения своего в казну ратным людем отдати, себе же на потребу третию часть имения оставити». Нельзя сказать, что это предложение было встречено с восторгом. Были и те, кто «восхотеша утаити имения своя, и принесоша не противу его окладу, и скудни называющеся».

В саботаже сбора средств приняли участие и местные солепромышленники. У Кузьмы не было времени на долгие уговоры. Нижегородская рать наутро выступала в поход. Минин дал волю гневу, объявив сущими преступниками тех торговых людей, которые пытались утаить свое имущество от обложения. За «пронырство» виновные достойны того, чтобы им «руки отсещи»! После этого балахнинцы, «не восхотеша в велицей скорби быти, наипаче принесоша по его окладу». Ратникам-ополченцам выдали положенное жалованье.

Игумен Антоний, настоятель Покровского монастыря, вместе с братией совершили молебен на дальнейший поход к Москве. Из Балахны ополченцы двинулись вверх по Волге — через Пурех в Юрьевец, куда добрались в сумерках.

Едва устроились на ночлег, как поднялась тревога. По дороге к городу приближался отряд всадников. Караульные схватились за ружья, но стрелять не пришлось. Пропущенный в крепость мурза объявил, что привел на земскую службу отряд юртовских татар. В Юрьевце местные жители собрали для ополчения «многую казну», часть мужского населения города влилась в его ряды. Оставив в Юрьевце небольшой гарнизон во главе с воеводой Лазаревым, ратники пошли дальше.

Следующий привал был в селе Решма. Под утро туда прибыл гонец из Владимира — от Артемия Измайлова, давнего соратника Пожарского. Он привез дурную весть: казаки Первого ополчения, «черные люди» Москвы произвели переворот и избрали на царство «псковского вора» Лжедмитрия III. Это кардинальным образом меняло расклад политических сил.

А случилось вот что. Новый самозванец из Пскова рассылал по стране грамоты с призывом объединяться против шведов и поляков. Первое ополчение отправило к Лжедмитрию III посольство. Представ пред его светлые очи, послы прекрасно увидели, что имеют дело с самозванцем. Но вооруженная стража, окружавшая трон, заставила прикусить язык. Никто из послов не только не решился обличить «вора», но и не отказался от подписи под отправленной из Пскова в ополчение грамотой, подтверждавшей подлинность Дмитрия.

Грамота послов вызвала в ополчении бурю. Простой народ и казаки охотно верили: их добрый царь вновь спасся от подлых бояр. 2 марта казачий круг, на котором присутствовало и много «черных людей» — москвичей, провозгласил государем псковского самозванца.

Заруцкий, Трубецкой и другие вожди ополчения, памятуя о судьбе Ляпунова, не стали перечить кругу. Вместе с казаками они принесли присягу на имя Лжедмитрия III под залпы артиллерийского салюта. Дворян из полка Трубецкого, попавшихся под руку, заставляли целовать крест «царю Дмитрию».

Заруцкого ситуация устраивала еще и потому, что позволяла начать новую (или возобновить старую) игру. Если «царь Дмитрий» жив и невредим, то Марина Мнишек — вновь легитимная царица, а ее сын — законный наследник русского престола. Тотчас после переворота «холопы Митка Трубецкой и Ивашко Заруцкий» били челом государыне Марине Юрьевне и государю всея Руси царевичу Ивану Дмитриевичу. Заруцкий смотрел не на Псков, а на Коломну, где пребывала Марина с ребенком.

Присяга Лжедмитрию III привела к резкому размежеванию политических сил. Раскол даже внутри Первого ополчения стал очевидным. В земских отрядах, стоявших вдали от казачьих таборов, присяга не удалась. Воеводы Мирон Вельяминов, Исайя Погожий и Измайлов бежали из ополчения, спасая свои жизни.

Переворот в Москве получил поддержку в южных и северских городах, прежде примыкавших к лагерям Болотникова и Лжедмитрия II. На востоке власть нового самозванца признали Арзамас и Алатырь. Зато Нижний Новгород, Казань, Владимир, Ярославль, Кострома, Рязань, Тверь восприняли избрание Лжедмитрия III как незаконный акт. Крест самозванцу отказались целовать и многие города, прежде входившие в состав калужского лагеря. По утверждению троицких монахов, присяга сорвалась даже в Калуге, Туле и Серпухове.

Минин и Пожарский, естественно, тоже не собирались признавать очередного самозванца и после получения вестей из-под Москвы открыто заявили о самостоятельности своих действий. В грамотах воевод Нижегородского ополчения «русские воры» из казачьих отрядов Первого ополчения впервые были поставлены в один ряд с интервентами. Это стало одним из принципиальных решений, обозначивших окончательное рождение нового, Второго ополчения, которое рвало связь с Первым.

Из Решмы, куда пришла неприятная весть, путь ополчения пролегал в Кинешму, где была сделана более продолжительная остановка. Жители городка встретили нижегородцев приветливо и предоставили им «подмогу»: пополнили казну ополчения и добавили в него своих людей. Стало известно, что на сторону Нижегородского ополчения перешла администрация Переславля-Залесского во главе с воеводой Андреем Федоровичем Палицыным.

Из Кинешмы Пожарский выступил в сторону Костромы. Когда его отряды достигли Плеса, к князю явились посадские люди — костромичи — и предупредили, что их воевода Иван Петрович Шереметев решил не пускать нижегородцев в город. Похоже, он был одним из немногих, на кого подействовали увещевания Семибоярщины.

Пожарский и Минин предпочли не форсировать события. Они двинули свои отряды на Кострому и встали перед городом на посаде. Местные дворяне заперлись в крепости с Шереметевым. Пожарский не спешил штурмовать цитадель, надеясь, что посад скажет свое веское слово. Так оно и случилось. В Костроме начались волнения, горожане осадили Шереметева на воеводском дворе.

Многие костромичи и ополченцы жаждали крови Шереметева. Но Пожарский и Минин его спасли, взяв под стражу, а затем, сняв с воеводства, позволили уйти в Ярославль. Воеводой в Костроме Пожарский поставил князя Романа Ивановича Гагарина, дав ему в помощь дьяка Андрея Романовича Подлесова. С Костромы были собраны деньги по «уставу» Минина и проведен призыв на службу костромских дворян — «выборный человек служивым людем, костромичам, с ратными людьми идти повеле».

В Кострому также прибыли челобитчики из Суздаля, которые просили Пожарского послать ратных людей для защиты от «воровских казаков» Андрея и Ивана Просовецких. Теперь воевода князь Роман Петрович Лопата-Пожарский с отрядом нижегородских и балахонских стрельцов направился в Суздаль. Несмотря на свое численное превосходство, казаки решили не вступать в бой и ушли под Москву. Лопата-Пожарский остался воеводой в Суздале. «Этим назначением воевод Пожарский снова показывал, что чувствует себя в положении правителя государства; таковым, очевидно, считали его костромичи и суздальцы, просившие его назначить им воевод», — подмечал Любомиров.

Получив в Костроме «на подмогу многую казну», ополчение направилось в Ярославль и пришло туда еще «по зимнему пути», так и не дождавшись ратников из Казани.

Ярославль являлся одним из крупнейших торговых и ремесленных центров страны, но, в отличие от Нижнего, не был преимущественно посадским городом. Тут жило многочисленное дворянство. Подмосковное правительство пыталось превратить Ярославль в свою опорную базу еще до того, как нижегородцы выступили со своим почином.

Но теперь Ярославль, особенно после присяги Трубецкого и Заруцкого третьему самозванцу, твердо решил примкнуть к Пожарскому. Нижегородские полки вступили в город в самом конце марта под звон колоколов. «С великою честию» приняли ярославцы своих избавителей и поднесли Пожарскому и Минину «дары многия», от которых те, однако, отказались.

Полагаю, тогда никто не мог предвидеть, что ярославское стояние Минина и Пожарского продлится целых четыре месяца.

Ярославское стояние

Длительное стояние в Ярославле многие современники и поколения историков ставили в вину Минину и Пожарскому. Так, Авраамий Палицын, посетивший руководителей Второго ополчения в конце июня — начале июля 1612 года, оставил в своем «Сказании» весьма нелицеприятный отзыв о том, что в эти месяцы происходило в Ярославле. Прохлаждались, мол, вдали от столицы, тогда как страна стонала под гнетом иноземных захватчиков.

Костомаров, который лидеров Нижегородского ополчения явно недолюбливал, объяснял долгое ярославское стояние тем, что «Пожарский не имел таких качеств, которые бы внушали к нему всеобщее повиновение. Его мало слушали: в ярославском ополчении была безладица, происходили даже драки. Сам князь Пожарский сознавался в своей неспособности».

Но следует подчеркнуть, что у Нижегородского ополчения были более чем веские причины не спешить в Москву.

Переворот в таборах в пользу Лжедмитрия III смешал все планы. Пожарский не мог выступить к столице, пока там распоряжались сторонники самозванца, которые считали всех, не признававших «царя Дмитрия», государевыми изменниками. В этих условиях Второму ополчению при приближении к Москве предстояла война с Первым. Пожарский сам в июне напишет, что «из Ярославля хотели со всеми людьми идти под Москву», да помешала присяга подмосковных воевод псковскому самозванцу. Свою миссию Минин и Пожарский видели даже не в освобождении столицы, а в очищении земли, причем не только от поляков, а от всех врагов порядка.

Кроме того, невозможно было идти на юг, когда враги контролировали север. Объявившие войну ополчению казаки заняли Углич и Пошехонье, осуществляли рейды по северным уездам, шведы стояли в Новгороде и Тихвине. Нельзя было оставлять в тылу этих противников. Платонов справедливо оправдывал Минина и Пожарского тем, что «ведь нужно было еще устроить и обеспечить войско, достигнуть нейтралитета со стороны шведов, которые могли угрожать с тылу, и очистить северный край от казачьих шаек, с которыми пришлось много сражаться».

А Валишевский замечал, что, вполне возможно, Пожарский «сомневался в своих силах, чтобы одновременно сражаться с поляками, казаками и шведами… Пожарскому приходилось хлопотать одновременно и о пополнении своих сил и о разделении сил противников. Но он не торопился и потому, что в этой стране никогда не было обычая спешить… Волею судеб он всегда выигрывал драгоценное время, когда казалось, что он его тратит».

Да и под Москвой не происходило в это время ничего такого, что требовало бы экстренного военного выступления. Польский гарнизон опять голодал, что само по себе приближало победу.

Ходкевич с небольшим отрядом обосновался поближе к Смоленской дороге — в селе Федоровском, недалеко от Волоколамска. Сколько бы продовольствия ни отбирали у людей фуражиры, им редко удавалось доставить его в Москву. В начале марта из Федоровского был отправлен большой санный обоз с продовольствием под охраной трехсот солдат и обозной прислуги. Но он едва ли не сразу был разграблен партизанами-шишами, а остатки отряда ни с чем вернулись в Федоровское. Заменить польских солдат, желавших оставить тяжелую службу в Кремле, было некем.

Пожарский предпочел не дислоцировать ополчение внутри городских стен, чтобы не разлагать воинство соблазнами городской жизни и не оказаться в тягость для ярославцев. Перед стенами земляного города были устроены таборы — по казачьему образцу. Затем на этом месте долгое время была улица Таборская. Сейчас это район площади Октябрьской, около моста через Волгу.

Именно в Ярославле дело организации ополчения было поставлено основательно и без спешки, которая отличала деяния Первого ополчения. Прежде всего, продолжилось формирование нового представительного органа власти — «Совета всея земли».

Как подчеркивал Платонов, «князь с „товарищами“ управлял не только ополчением, но и всей землей, как это было и в Первом ополчении. Пожарский принимал челобитные, давал тарханные и жалованные грамоты монастырям, делал постройки в городах, давал льготы разоренным, назначал денежные сборы на ратное дело, но все это он делал „по совету всей земли“, „по указу всей земли“. Всякий, кто сколько-нибудь знаком с древними актами, поймет, что термином „земля“ наши предки обозначали не что иное, как земский собор. Стало быть, соборное начало уважалось в войске Пожарского, чего не было в рати Ляпунова и Заруцкого, где воеводы действовали одним своим именем».

Таким образом, в Ярославле «Совет всея земли» стал, по сути, играть роль постоянно действующего Земского собора — учреждения с законосовещательными функциями. Указание на существование Собора около Пожарского мы видим в грамоте от 7 апреля: он просит города прислать ему выборных «для царского обирания» и для совета о дипломатических и государственных делах.

«Бояре и окольничие, и Дмитрий Пожарский, и стольники, и дворяне большие, и стряпчие, и жильцы, и головы, и дворяне, и дети боярские всех городов, и Казанского государства князья, мурзы и татары, и разных городов стрельцы, пушкари и всякие служилые и жилецкие люди челом бьют. По умножению грехов всего православного христианства, Бог навел неутолимый гнев на землю нашу: в первых прекратил благородный корень царского поколения».

Далее следовали перечисления бедствий Смутного времени и делались недвусмысленные выводы: «Из-под Москвы князь Дмитрий Трубецкой да Иван Заруцкий, и атаманы и козаки к нам и по всем городам писали, что они целовали крест без совета всей земли государя не выбирать, псковскому вору, Марине и сыну ее не служить, а теперь целовали крест вору Сидорке, желая бояр, дворян и всех лучших людей побить, именье их разграбить и владеть по своему воровскому козацкому обычаю. Как сатана омрачил очи их! При них калужский их царь убит и безглавен лежал всем напоказ шесть недель, об этом они из Калуги в Москву и по всем городам писали! Теперь мы, все православные христиане, общим советом согласились со всею землею, обет Богу и души свои дали на том, что нам их воровскому царю Сидорке и Марине с сыном не служить и против польских и литовских людей стоять в крепости неподвижно.

И вам, господа, пожаловать, советовать со всякими людьми общим советом, как бы нам в нынешнее конечное разоренье быть небезгосударным, выбрать бы нам общим советом государя, чтоб от таких находящих бед без государя Московское государство до конца не разорилось. Сами, господа, знаете, как нам теперь без государя против общих врагов, польских, литовских и немецких людей и русских воров, которые новую кровь начинают, стоять? И как нам без государя о великих государственных и земских делах с окрестными государями ссылаться? И как государству нашему вперед стоять крепко и неподвижно? Так по всемирному своему совету пожаловать бы вам, прислать к нам в Ярославль из всяких чинов людей человека по два, и с ними совет свой отписать, за своими руками. Да отписать бы вам от себя под Москву в полки, чтоб они от вора Сидорки отстали, и с нами и со всею землею розни не чинили.

В Нижнем Новгороде гости и все земские посадские люди, не пощадя своего именья, дворян и детей боярских снабдили денежным жалованьем, а теперь изо всех городов приезжают к нам служилые люди, бьют челом всей земле о жалованье, а дать им нечего. Так вам бы, господа, прислать к нам в Ярославль денежную казну ратным людям на жалованье».

В этой грамоте, как видим, была сформулирована и политическая программа Второго ополчения: борьба против интервентов, освобождение Москвы, созыв Земского собора и решение на нем вопроса о престолонаследии. В обоснование этой программы была выработана применимая на все времена формула русского патриотизма: «чтоб нам всем единокупно за свою Веру и за Отечество против врагов своих безсумненною верою стояти».

Своеобразный Земский собор слагался из трех частей — Освященного собора Русской церкви, подающего свой голос отдельно от других групп; Боярской думы как руководящего органа; земских людей, представлявших различные группы населения. Руководители ополчения старались расширить состав Совета, сделать его более представительным. И он пополнялся представителями духовенства, городовых дворян и детей боярских, служилых людей по прибору, посадских людей, черносошных и дворцовых крестьян. В составе ярославского Земского собора было больше знати и посадских представителей, чем в составе подмосковного. Его состав по состоянию на 7 апреля частично известен из 48 подписей под приведенной выше грамотой.

Во главе своего рода Освященного собора оказался старший иерарх на освобожденных территориях — ростовский митрополит Кирилл. «Была в начальниках и во всяких людях в Ярославле смута великая, прибегнуть не к кому и рассудить некому, — читаем в „Новом летописце“. — Они же, посоветовавшись, послали в Троицкий монастырь к бывшему митрополиту ростовскому Кириллу и молили его, чтобы он был на прежнем своем престоле в Ростове. Он же не презрел их челобития, пошел в Ростов, а из Ростова пришел в Ярославль и людей Божьих укреплял, и которая ссора возникнет, начальники во всем докладывали ему». Правда, ни в одной грамоте ярославского периода ополчения нет подписи лиц духовного сана.

Что касается Боярской думы в Ярославле, то в ее составе действительно было несколько реальных бояр. Василий Петрович Морозов, который ранее состоял воеводой в Мценске, а в декабре 1607 года за участие в битвах с Болотниковым и переговорах с польскими послами получил звание боярина от Василия Шуйского. Боярин князь Владимир Тимофеевич Долгорукий — человек, близкий к царю Василию, получивший от него чин боярина, минуя чин окольничего, он служил ратным воеводой в Пскове и Новгороде. Князь Андрей Петрович Куракин, пожалованный боярским чином, работал во владимирском судном приказе. Окольничий Семен Васильевич Головин был шурином воеводы князя Скопина-Шуйского.

Родственники Куракина и Головина входили в Семибоярщину, а сам Владимир Долгорукий сидел в Кремле с «литвой» до марта 1611 года. Членами Совета в Ярославле станут князь Никита Одоевский, князь Петр Пронский, князь Иван Черкасский, Борис Салтыков, князь Иван Троекуров, князь Дмитрий Черкасский, братья Шереметевы и другие.

Среди тех, кто подписывал грамоты, — Василий Бутурлин-Граня, бывший нижегородский воевода Алексей Львов, наиболее авторитетные дьяки, такие представители купечества, как крупные ярославские предприниматели Григорий Никитников и Степан Лыткин.

Второе земское правительство включало и некоторых руководителей Первого. По сообщению Болтина, «многие боярские дети и стольники и стряпчие и дворяне и дети боярские и дьяки и подьячие и торговые добрые люди, видя что под Москвою у казаков учело делаться воровство, целовали крест Псковскому вору Матюшке», прибежали «испод Москвы из полков» в Ярославль. Прямо из лагеря Трубецкого — Заруцкого явились в Ярославль воеводы Мирон Вельяминов и Исаак Погожий со многими детьми боярскими, подьячими и даже торговыми «добрыми людьми», не желавшими целовать крест третьему Лжедмитрию.

Наплыв знати, которая не забыла о своем унижении в подмосковном Совете и домогалась особого положения в новом ярославском Совете, создавал немалые проблемы и противоречия. Прежде всего, для лидеров Второго ополчения, которые проявляли чудеса дипломатии.

Важнейшей особенностью Нижегородского ополчения было то, что его руководители в лице Минина и Пожарского — в отличие от Ляпунова, Трубецкого и Заруцкого — не претендовали на диктаторские полномочия.

Под текстом соборной грамоты князь Дмитрий приложил руку десятым, признав тем самым местническое превосходство девяти других более знатных бояр и стольников. Перед вождем ополчения поставили свои подписи боярин Морозов, боярин князь Владимир Долгорукий, окольничий Головин, князь Иван Никитич Одоевский, князь Пронский, князь Волконский, Матвей Плещеев, князь Львов, Мирон Вельяминов. И лишь потом Пожарский. На 15-м месте: «В выборного человека всею землею, в Козьмино место Минина князь Дмитрий Пожарский руку приложил».

Сдержанность Пожарского успокаивала знать, но не укрепляла позиций самого лидера движения. В апреле «Совет земли» разработал план крупного наступления против казаков и поляков. И тут выяснилось, что знать и слышать не хотела о службе под началом неродословного стольника Пожарского. Поэтому Совет поручил руководить операцией воеводе князю Дмитрию Черкасскому, который долгое время пребывал в тушинском лагере, затем перешел к полякам и только потом оказался в земском ополчении. Но при этом он занимал высокое местническое положение. И, предложив Черкасскому это пост, Совет окончательно перетянул его из подмосковного лагеря на ярославскую службу.

Серьезные распри вспыхнули после того, как в Ярославль, наконец, прибыла казанская рать. В качестве ветеранов движения казанцы во главе с Биркиным рассчитывали занять руководящее место. «В Нижнем Биркин был заметной фигурой среди сподвижников Пожарского, — писал Скрынников. — В Ярославле не только Биркин, но и сам Пожарский затерялся в толпе бояр и знатных дворян. Когда Биркин явился в Совет и от имени казанцев потребовал себе прежнюю должность, бояре и воеводы прервали его на полуслове. Будь то обычная местническая тяжба, спор не вышел бы из стен приказной избы. Но затронутыми оказались более глубокие интересы. За Биркина заступились казанцы, а также хорошо знавшие его смоленские дворяне и нижегородские стрельцы. Против него объединились бояре и дворяне. Раздор едва не привел к кровопролитию». О конфликте Биркин сразу же сообщил в Казань, откуда последовал приказ отряду казанцев вернуться. «Новый летописец» зафиксировал: «Казанские же люди по приказу Никанора Шульгина пришли в Ярославль и назад пошли, никакой помощи не дали, лишь многую пакость земле сотворили, и на обратном пути так же. Немногие же казанцы остались: голова Лукьян Мясной, да с ним двадцать человек князей и мурз, да дворян тридцать человек, да голова стрелецкий Постник Неелов, да с ним сто человек стрельцов».

Власть «Совета всея земли» признали замосковный край, понизовые и поморские города. Это позволило ему стать своего рода временным правительством России. В течение короткого времени Минин и Пожарский заново организовали систему управления обширной территорией, отказавшейся признать Лжедмитрия III.

Минин стал душой нового правительства. В Ярославле он обзавелся собственной печатью как «Выборный всею землею человек». Пожарский же теперь именовался «по избранию всей земли Московского государства всяких чинов людей у ратных и у земских дел стольник и воевода князь Пожарский».

Во время ярославского стояния земские люди учредили новый герб. Поскольку, начиная с Отрепьева, самозванцы неизменно выступали под знаменами с двуглавым орлом, Второе ополчение избрало другую эмблему — льва. На большой земской печати было изображение «двух львов стоячих», а на меньшей дворцовой печати — «льва одинокого».

Для дипломатической переписки Пожарский заказал печатку с собственным гербом: два льва, которые поддерживали геральдический щит с изображением ворона, клюющего вражескую голову, а под щитом — поверженный змей. По краю шла подпись: «Стольник и воевода и князь Дмитрий Михайлович Пожарсково Стародубсково». Родовое прозвище далеких предков — удельных князей Стародубских — понадобилось для защиты от постоянных проблем с «худородством».

Святыней Нижегородского ополчения стала знаменитая Казанская икона Божией Матери. Минин и Пожарский были глубоко верующими людьми, много и усердно молились по обычаю тех времен. Чудотворную икону Казанской Богоматери обрели в Ярославле. По одной из версий она сопровождала казанское войско, когда оно шло еще в Первое ополчение. Когда в Ярославле оказался казанский соборный протопоп, возвращавшийся с этой иконой домой, Пожарский и его соратники попросили оставить икону в войске, а взамен заказали еще один список.

Совет решал такие вопросы, как снабжение ополчения и пополнение его бюджета, выплата жалованья ратным людям, мобилизация военных сил, укрепление обороноспособности городов, кадровые назначения, регулирование государственной службы и земельных споров, разбор жалоб населения, местное управление.

Был создан и эффективный исполнительный, приказной аппарат, который функционировал вплоть до избрания на царство Михаила Романова. За весну — лето в Ярославле возникло не менее десяти приказов, в которых служили 12–16 дьяков и 15 подьячих.

В Ярославле действовали свои Посольский и Поместный приказы, Казанский дворец, Судная изба. Воеводы производили смотр вновь прибывшим дворянам и стрельцам, определяли им жалованье под письменное обязательство службу служить и со службы не сбегать. Все должностные назначения проходили через Разрядный приказ.

Поместный приказ приступил к раздаче земель оскудевшим дворянам. Отменялись некоторые прежние земельные пожалования, выпрошенные у Сигизмунда или даже полученные от Первого ополчения.

В Ярославле Минин поначалу призвал местных купцов и попросил вносить средства на освобождение Москвы. Но те не вняли призывам. Собравшись в земской избе, «лучшие люди» Ярославля едва не учинили расправу над самим Мининым. Среди них были ярославский купец и земский староста Григорий Леонтьевич Никитников, а также крупные купцы Степан Лыткин и Надей Светешников, которые не совсем понимали, по какому праву такой же земский староста и посадский человек пришел хозяйничать в Ярославль. Никитников и Лыткин заявили, что их приказчики уже внесли деньги в казну ополчения в Нижнем Новгороде. Прения в земской избе затягивались. Тогда Минин показал, что с ним шутки плохи: он послал за стрельцами, которые арестовали Никитникова и прочих гостей и отвели в воеводскую избу к Пожарскому. Перед воеводами и приказными Минин объявил вину купцов и потребовал лишить их всего имущества. Пожарский поддержал коллегу. Деловой элите Ярославля осталось лишь пасть на колени. Этот эпизод не помешает ей потом заседать в «Совете всея земли».

Затем в Ярославле заработали приказы по сбору налогов. Финансово-хозяйственными делами занимались Приказ Большого дворца, Казна, Галицкая четверть (в ней подвизался ближайший соратник Минина и Пожарского нижегородский дьяк Василий Юдин), Новгородская и Нижегородская четверть. Приступая к сбору средств в той или иной волости, Совет приглашал волостных старост, целовальников и лучших людей «для земского совета». В обычных условиях требовалось много времени для описания земель. Минин сделал это в считаные дни, разослав дозорщиков в Суздаль, Кинешму и Торжок, чтобы выяснить реальные возможности налогоплательщиков.

Средства выискивали повсюду. Казна ополчения пополнялась не только чрезвычайными сборами, но и пошлинами, взимавшимися при выдаче грамот, подтверждавших права на земельные владения и полученные ранее льготы.

Особое внимание уделялось богатым обителям, которыми занялся Монастырский приказ под руководством судьи Тимофея Витовтова, человека безупречной репутации. Соловецкий монастырь согласился ссудить земскую власть деньгами, но выразил сомнение по поводу полномочий нечиновного человека Минина, потребовав, чтобы Пожарский сам расписался на заемном письме.

Продолжались и обращения за займами к частным лицам. Купцы и солепромышленники Строгановы дали ополчению в долг четыре тысячи рублей. Минин договорился о займе также с тремя московскими и четырьмя ярославскими купцами — еще тысяча рублей. Кузьма обязался возместить деньги, когда нижегородские денежные доходы «в сборе будут».

Из городов в Ярославль везли и добровольные пожертвования, причем не только в виде денег, но и утвари, серебряных изделий. Минин моментально оценил ситуацию и организовал в городе Денежный двор. Мастера наладили переплавку серебра и чеканку полноценной и вполне доброкачественной монеты. Она быстро завоевала популярность у населения и способствовала росту авторитета Второго ополчения. На серебряных ярославских монетах-копейках чеканилось изображение всадника с копьем и имя последнего, всеми признаваемого законного царя Федора Иоанновича.

Опираясь на поддержку соборных чинов и земли, Минин и Пожарский энергично формировали отряды ополчения, пополняли дворянскую конницу, набирали горожан на стрелецкую службу и крестьян — на посошную.

В апреле пришел царевич Арслан, внук знаменитого хана Кучума, с сибирскими татарами, казаками и стрельцами. Он привез сибирскую пушнину — «валюту» того времени. Этой «мягкой рухлядью» было выплачено жалованье ратным людям. Из Романова (Тутаева) привел живших там со времен Ивана Грозного татар мурза Барай Кутумов. «Примечательно, что, судя по тексту сохранившихся грамот, инициаторы созыва ополчения избегали националистических лозунгов: преобладало понятие „вся земля“, а русское православное население не противопоставлялось другим подданным Русского государства, — подчеркивают Кузнецов и Морохин. — В конечном счете, это обстоятельство обеспечило поддержку Минину и Пожарскому мусульман и служилых иноземцев, воевавших в составе ополчения».

С воеводой Петром Мансуровым явились вологодцы и галичане. К концу апреля собрались в Ярославле служилые люди из Твери, Кашина, Углича, Торжка, Старицы, Ржева, Зубцова, Можайска, крепости Белой. В составе ополчения были также дети боярские из Луха, Клина, Дмитрова, татары касимовские, темниковские, кадомские, алатырские и шацкие.

На сторону Второго ополчения перешли и 17 казачьих атаманов со своими отрядами. «Отъезд казаков из подмосковных таборов в Ярославль оказал немалое влияние на исход самозванческой авантюры. Пожарский стремился установить сотрудничество со всеми, от кого можно было ждать серьезной помощи. Он охотно принял под свою команду ротмистра Хмелевского с поляками. В дальнейшем они оказали большие услуги освободительному движению», — замечал Скрынников.

Однако Пожарский забил тревогу, когда в Ярославль явился гонец от капитана Маржерета. Еще осенью 1611 года француз-кондотьер уехал в Голландию, а затем в Англию, где увлек рассказами о сказочно прибыльной службе в России группу подданных британской и австрийской короны. Маржерет предлагал их услуги тем, кто готов будет платить. Но князь Пожарский не забыл о его кровавых подвигах при подавлении Московского восстания. Вопрос о найме солдат был передан на рассмотрение Собора, который отклонил предложение Маржерета с недвусмысленной формулировкой: «Наемные ратные немецкие люди нам не надобны: немцам найму дать нечего, да и верить им нельзя».

«Совет земли» стал и центром управления обширным краем, где он заявлял себя верховной властью. Замосковные, волжские и поморские посады посылали в Ярославль свои военные силы, запрашивали к себе воевод с подкреплениями. При этом на территории этого края князю Пожарскому пришлось открывать целый фронт против казаков и поляков.

К северу от Ярославля, в Пошехонье, стоял пришедший из-под Москвы Василий Толстой. На западе — Углич был занят казаками, а «в Онтонове монастыре» расположились черкасы, один из отрядов Ходкевича. По совету «со всею ратью и со властьми и с посадцкими людьми» решено было прогнать этих врагов.

Чтобы очистить путь на север и в Поморье, князь Дмитрий направил в Пошехонье Лопату-Пожарского, который разбил находившихся там казаков и склонил на сторону Второго ополчения кашинского воеводу князя Дмитрия Черкасского.

Затем воеводы Второго ополчения во главе с князем Черкасским собрались в Кашине, откуда двинулись под Углич. Переход четырех казацких атаманов на сторону земских воевод решил дело: казаки были разбиты.

В мае жители Переславля-Залесского обратились к руководителям ополчения с просьбой защитить их от притеснений Заруцкого. Посланный из Ярославля Иван Федорович Наумов прогнал оттуда казаков и укрепился в этом весьма важном для ополчения городе, который не миновать на пути из Ярославля в Москву.

Пожарский рассылал воинов в разные стороны — в Тверь, Владимир, Ростов, Касимов. Они взяли под контроль дороги, связывавшие Ярославль с севером. Поморье и северные города стали базой снабжения Второго ополчения.

К концу весны, когда дороги стали проезжими, земские ратные люди начали готовиться к долгожданному походу на Москву. Но возникли обстоятельства непреодолимой силы, ставшие хорошо нам известными в 2020 году, — в Ярославле началась «моровая язва». Скученность ратных людей способствовала быстрому распространению эпидемии. С середины мая умерших уже не успевали хоронить. Многие дворяне поспешили уехать в свои поместья. Пожарский предложил духовным чинам провести крестный ход, и утром 24 мая князь во главе процессии прошел от главного собора к предместьям и обошел городские стены. Эпидемия вскоре затихла.

Дипломатия Нижегородского ополчения

Руководство Нижегородского ополчения, претендуя де-факто на роль правительства России, должно было решать весь комплекс сложнейших политических и дипломатических задач общегосударственного масштаба.

Прежде всего, вопрос царского избрания. «Совет земли» приступил к практической подготовке этого ответственного дела. При этом он заранее несильно ограничивал круг претендентов (самозванцы не в счет). Если Ляпунов, скажем, обличал участников Семибоярщины как предателей и предлагал отбирать у них земли, то ярославский Совет возлагал ответственность за погибель государства на изменника Михаила Салтыкова и ни словом не поминал о вине наиболее родовитых бояр. Они словно бы и не сидели с поляками в Кремле, и не сражались против земского ополчения. Их не предполагалось отстранять от дела царского избрания. Особенно активно такую позицию отстаивал Иван Шереметев.

Но как только «Совет земли» приступил к определению претендентов на царство, выяснился их явный дефицит. Василий Голицын и Филарет Романов находились в польском плену. Родня Филарета — князья Иван Черкасский и Троекуров, Борис Салтыков, дворяне Погожие и Михалковы, которые находились в Ярославле, уже настраивали Совет в пользу избрания Михаила Романова. Но тот был в Кремле вместе с Семибоярщиной, присягнувшей Владиславу.

А было еще подмосковное правительство Трубецкого — Заруцкого, имевшее собственную позицию, которая, правда, не раз менялась.

Присяга подмосковных таборов Лжедмитрию III в чем-то была даже на руку нижегородской рати и властям ополчения. Если раньше необходимо было в полной мере считаться с подмосковными воеводами как с правителями страны, избранными «всею землею», то теперь они становились враждебными земщине сторонниками нового ложного царя. Как вы заметили, в грамотах Второго ополчения из Ярославля уже рассказывали ранее замалчивавшуюся историю Ляпунова, причем прямо обвиняли Заруцкого в убийстве, а также открыто обличали казаков в «грабежах и убийствах». Для Минина и Пожарского подмосковные воеводы были теперь не столько возможными союзниками в борьбе с иноземцами, сколько врагами, причем в тот момент даже более опасными, чем поляки. Кроме того, в Ярославле знали, как те смотрят на Второе ополчение. В лучшем случае, замечал Володихин, «Трубецкой с Заруцким видят в нижегородских ополченцах еще один отряд, который можно бросить на штурм, скажем, Китай-города или Кремля».

Однако даже весной 1612 года руководители Второго ополчения не исключали возможность соединения с подмосковной ратью, правда, при непременном условии ее отказа от «Сидорки» и «воровства». Тем более что у подмосковных воевод, и прежде всего у князя Трубецкого, были влиятельные сторонники. Такие, например, как авторитетнейший духовный центр страны — Троице-Сергиева лавра. «И именно кн. Д. Т. Трубецкой, а не кн. Д. М. Пожарский был, с точки зрения монастырских властей, главным лидером земских сил на тот момент, — замечали Морохин и Кузнецов. — Ведь для властей аристократического монастыря стольник Пожарский не мог не только оказаться выше, но и сравниться с боярином Трубецким из рода Гедиминовичей, второго по значимости на Руси после Рюриковичей».

В Первом ополчении многие и сами были не рады присяге самозванцу. В конце марта Трубецкой прислал в Троице-Сергиев монастырь братьев Пушкиных, чтобы те просили монахов помочь ему договориться с Пожарским, чтобы сообща «промышлять» над врагами. Находившийся в монастыре думный дворянин Василий Сукин вместе с архимандритом Дионисием и старцами направили в Ярославль пространное послание с предложением Пожарскому встретиться с Трубецким «во едином месте, где вам Бог благоволит» и «положить» благой совет о государе, «кого нам даст Бог наш», пока многие города еще не успели присягнуть вору. Доказывали, что в подмосковном войске нет единодушия, что Трубецкой и его сподвижники «неволею», «бояся… смертного убивства», целовали крест Лжедмитрию III.

Минин и Пожарский отклонили предложение о тайной встрече с Трубецким, по-прежнему не доверяя князю, получившему боярский чин в Тушине от Лжедмитрия II. Ни уверения Трубецкого, ни призывы троицких властей, которые затем еще дважды через посланников умоляли Пожарского поспешить с походом к Москве, не двинули ополчение из Ярославля. Тем более что реальной властью под Москвой был не Трубецкой, а Заруцкий, который был настроен определенно враждебно к Нижегородскому ополчению и все глубже погружался в собственные интриги.

В этих условиях ярославский «Совет всей земли» обратил взгляды на… Швецию.

Насколько серьезна была ставка Минина и Пожарского на царя шведских кровей? Историки расходятся во мнениях. Кузнецов и Морохин считают, что руководители Нижегородского ополчения «объединились в Ярославле вокруг кандидатуры шведского королевича», рассматривая этот вариант как основной. Скрынников полагает, что со стороны Минина и Пожарского шла, в первую очередь, многоходовая дипломатическая игра. Они не могли двинуть войска к Москве, пока с тыла им грозили войной шведы.

Митрополит и бояре, сдавшие шведам Новгород, отправили послов в Швецию, чтобы пригласить шведского принца и посадить его на «Новгородское государство». Но им пришлось задержаться в Стокгольме на полгода. За это время умер Карл IX, и трон перешел к Густаву II Адольфу. Делагарди клялся, что в Новгород немедленно приедет брат короля принц Карл Филипп, наследственный князь шведский, готский и вендский, герцог зюдерманландский, нервикский и вермеландский. Но загвоздка была в том, что Густав Адольф, как и его кузен Сигизмунд III, сам желал занять трон, и не новгородский, а русский. В начале марта 1612 года шведский король сильно озадачил новгородцев известием, что он вскоре лично к ним прибудет и постарается принести мир разоренной смутой России.

Военачальники Густава Адольфа уже хозяйничали в Новгороде, как и люди польского короля в Москве. Они щедро жаловали земли лояльным боярам. Главный воевода князь Иван Одоевский получил от Делагарди огромное владение с 4500 четвертей пашни возле самого Новгорода. При этом новгородцы оказались в жесткой оппозиции к собственным властям, которые держались уже больше на шведских штыках, умоляя Делагарди не отлучаться из города. Командир шведов Горн огнем и мечом усмирял сопротивление русских по всей Новгородской земле, за что шведский король произвел его в фельдмаршалы. Продолжал отчаянно сопротивляться Орешек. Лишь когда в живых осталось не более сотни защитников города, гарнизон крепости согласился присоединиться к «новгородскому договору» о призвании царя из Швеции.

В апреле 1612 года в Ярославле стало известно, что новгородские руководители обратились в Белоозеро и в Кириллов монастырь с предложением присоединиться к «Новгородскому государству» в признании государем шведского принца. Угроза со стороны шведов была воспринята как вполне реальная, и воевода Лопата-Пожарский с отрядом крепких войск был направлен в Устюжну, чтобы успеть прийти на помощь белоозерцам в случае шведского нападения из Тихвина.

Сведения о возможной войне со шведами поступали постоянно. Стало известно, что Швеция и Речь Посполитая отложили свои споры из-за Ливонии, а Ходкевич заключил со шведами перемирие, чтобы заняться разделом пограничных русских территорий. Признав царем Лжедмитрия III, который вел со шведами войну, подмосковное правительство оказалось в состоянии конфронтации со Стокгольмом.

Шведская угроза воспринималась в Ярославле настолько же реальной, как и польская, и ее необходимо было нейтрализовать до похода ополчения на Москву. В этих условиях и вступили в дипломатические контакты со шведами в Новгороде. 12 мая Пожарский отправил новгородскому правительству письмо с предложением совместно бороться против «литовских людей».

Ярославский совет снарядил в Новгород посла Степана Лазаревича Татищева, с ним поехали 15 членов Земского собора «ото всех городов по человеку и изо всех чинов»: жильцы, дворяне, служилые мурзы, которые представляли примкнувшие к движению Смоленск, Казань, Нижний Новгород и «все Низовские городы», города Тверской земли, Ярославль, Кострому, Вологду и Поморье. Посольство, таким образом, должно было подчеркнуть соборную волю, выраженную в Ярославле.

Дипломат Петр Петрей, который участвовал в переговорах со шведской стороны, свидетельствовал: «Московские сословия в Ярославле узнали, что Новгород завоеван шведами и вышесказанный договор заключен между шведским вождем и новгородцами: вследствие принятого у них решения под Москвою и прежнего их выбора они в другой раз отправили посольство, и во главе его Степана Лазаревича Татищева, ко всем новгородским сословиям, и между прочим заботились о том, чтобы они прислали к ним в Ярославль уполномоченных известить их о статьях договора, заключенного между полководцем и новгородцами, а в особенности об условиях, на каких они должны будут иметь шведского принца великим князем всего Русского государства: тогда вместе с новгородцами и они пошлют полномочных послов ото всех областей и званий Русского царства к его королевскому величеству и будут просить у него сына в государи и великие князья себе».

Посольская переписка между Ярославлем и Новгородом, казалось бы, неопровержимо свидетельствует о серьезности намерений обеих сторон пригласить на трон шведского королевича. Как и тот факт, что после возвращения посольства Татищева из Новгорода, в начале июня из Ярославля отправили грамоту в Путивль с призывом прислать выборных для обсуждения договора об избрании нового государя — шведского королевича Карла Филиппа.

Однако одновременно власти Второго ополчения сами отказались участвовать в посольстве в Швецию и потребовали выполнения предварительных условий о приезде в Новгород королевича и его переходе в православие. При этом Татищев еще раньше потребовал, чтобы новгородцы более не предлагали северным и поморским городам присоединиться к своему «государству» без ведома ярославского Совета.

Вернувшись в Ярославль, Татищев заявил, что от Новгорода, как и от шведской интервенции ждать добра не приходилось. Но «Совет земли» решил контакты продолжить, а потому разослал по городам благоприятный отчет об итогах посольства в Новгород: «Степан Татищев в расспросе сказал, что в Великом Новгороде от шведов православной вере никакой порухи, а христианам никакого разорения нету: все живут безо всякой скорби; принц же Карло по прошению Новгородского государства будет в Новгороде вскоре, а дается на всей воле Новгородского государства людей».

Пожарский 10 июня известил о начале переговоров с Новгородом и просил незамедлительно прислать в Ярославль «для общего земского совета изо всяких чинов человека по два и по три» с наказом об избрании царя «всею землею, кого Бог даст». Новгородские власти в числе первых прислали полномочных представителей во главе с самим князем Федором Оболенским. Пожарский лично вел переговоры, в ходе которых не удалось прояснить едва ли не основной вопрос: когда же в Новгород явится и примет крещение шведский принц? На предложение отправить посольство из Ярославля в Швецию Пожарский ответил отказом: Москва уже посылала послов за польским королевичем, и всем известно, что с ними случилось. Когда шведский принц прибудет в Новгород и переменит веру, тогда «Совет земли» будет готов начать переговоры «о соединенье» с «Новгородским государством».

«Шведский Карлус король также на Новгородское государство хотел сына своего отпустити вскоре, да по ся места, уже скоро год королевич в Новгороде не бывал», — заметил Пожарский. Земский собор согласился ждать до конца лета. Петрей подтверждал: «В оправдание себя, что не отправляют на этот раз полномочных послов в Швецию, они приводили ту причину, что так как приезд к ним его княжеской милости из Швеции так долго замедлился, то они опасаются, что с шведской стороны несерьезно думают о выборе, а потому и с послами их в Швеции может случиться то же, что случилось в Польше… Они не послали также никаких полномочных послов и в Новгород для окончательного решения…»

Поскольку Густав Адольф не помышлял об отпуске в Новгород принца Карла Филиппа, а уж тем более о его крещении в православие, переговоры между Ярославлем и Новгородом приобретали чисто риторическое значение. «Затевая переговоры с Новгородом, Пожарский пытался разрешить несколько задач, — подчеркивал Скрынников. — Он хотел избежать военного столкновения со Швецией, положить конец попыткам „Новгородского государства“ подчинить себе северные русские города и способствовать установлению перемирия на новгородском рубеже. Все эти цели были достигнуты».

Князь Оболенский и другие новгородские послы отбыли 26 июля в сопровождении земских представителей Перфилия Секирина и Шишкина. «А для того послали, чтобы не помешали немецкие люди пути на очищение Московского государства, а того у них и в уме не было, чтоб взять на Московское государство иноземца, решили избирать на все Русские государства из московских родов государя», — пишет «Новый летописец». Пожарский поручил заключить с «Новгородским государством» формальное перемирие. До приезда Карла Филиппа Новгород обязывался жить с землей русской в любви и совете, не «подводить» московских городов к «Новгородскому государству». Угроза шведского вторжения была снята, чего Пожарский и добивался.

А что касается шведского принца, то его еще нескоро дождутся. Как замечал Петрей, «в то же время короля занимала война с Данией: он сам проводил большую часть времени в поле; оттого и нельзя было его княжеской милости поспешить своим отъездом так скоро, как того хотели; его отъезд затянулся до июня 1613 года…»

К этому времени в Москве будет другой царь.

О том, что Пожарский не был настроен отдавать трон шведу, свидетельствовал и тот факт, что одновременно князь затеял еще одну игру престолов. В Ярославле — по пути на родину из Персии — оказалось австрийское посольство во главе с Грегори. «Совет земли» воспользовался этим случаем, чтобы завязать отношения с Габсбургами. В Москве еще при слабевшем Федоре Иоанновиче ходили разговоры об избрании на царство представителя династии Священной Римской империи. Пожарский пригласил к себе Грегори и беседовал с ним на эту тему, австриец упомянул о брате императора Максимилиане, искателе многих корон. Пожарский, подумав, ответил, что в Москве его «примут с великой радостью». Этим жестом ярославское правительство надеялось использовать посредничество Вены, чтобы склонить Польшу к переговорам с Россией. «Совет всея земли» вручил Грегори для передачи императору грамоту, в которой просил о содействии и посредничестве в заключении мира с Речью Посполитой.

«С тобою Бог и великий Чудотворец Сергий…»

Гетман Ходкевич к концу весны медленно двинулся к Москве, поджидая прихода подкрепления из Литвы. Только после получения известия, что полковник Струсь уже в Можайске — с новым отрядом в три тысячи солдат и запорожских казаков, Ходкевич 31 мая подошел к российской столице.

Зная о раздорах в Первом ополчении и о том, что многие земские воины ушли в Ярославль, гетман предпринял попытку разгромить казаков в их таборе у Яузских ворот. Польские отряды атаковали табор со стороны села Нехорошева, гарнизон Гонсевского одновременно сделал вылазку из Кремля. Ополченцы с трудом отбили атаку.

Но и поляки были не способны на большее. По-прежнему испытывая нехватку продовольствия, ежедневно теряя людей, наемное войско роптало и становилось все менее управляемым. Наемники требовали еды и денег. Много денег.

Когда бояре приглашали в Москву Жолкевского, в их казне было сто двенадцать тысяч рублей. Менее чем за год все эти деньги ушли на жалованье иноземным солдатам, а налоговых поступлений у Семибоярщины больше не было. Мстиславский и поляки принялись за царскую сокровищницу.

Стены Кремля стали свидетелями неслыханного разграбления. Командиры наемников пришли в Грановитую палату и потребовали жалованья. Помощники Гонсевского записали в ведомости казенного расхода: «Гайдукам счесть по триста рублев в месяц». В прежние времена триста рублей, причем не в месяц, а за год, получали только особо отличившиеся члены Боярской думы. Но поляки диктовали свои условия.

Бояре предлагали на выбор золотую утварь, перстни, драгоценные камни, царские одеяния, меха. Наемники требовали золото за бесценок. У Гонсевского от увиденных сокровищ «снесло крышу». Он не отказывал себе ни в чем.

Когда сокровищница опустела, поляки и наемники принялись за дворец, усыпальницу московских государей, церкви и монастыри. Вырывали украшения с «царского места», с посохов, с конского наряда, с доспехов. Бесценные творения искусных ювелиров разных стран обращались в золотой и серебряный лом. Содрали золото с покровов на царских гробах в Архангельском соборе, с раки чудотворцев в Благовещенском соборе, расхитили всю утварь из монастырей. В ход пошли и регалии царской власти. Гонсевский взял себе две самые богатые короны: одна, которую оценили в двадцать тысяч рублей, принадлежала Борису Годунову, другая, ценой «всего» в восемь тысяч, предназначалась для Лжедмитрия I. К коронам Гонсевский добавил золотой царский посох с бриллиантами. Договор с поляками запрещал вывоз этих регалий за границу, но кто тогда обращал внимание на такие мелкие формальности. Нельзя сказать, что члены Семибоярщины равнодушно взирали на расхищение царской сокровищницы. Они тоже приняли в нем посильное участие.

В начале июня 1612 года полк Зборовского, самая боеспособная польская часть, получив «жалованье», покинул Кремль, переправился за Москву-реку и с огромным обозом награбленного ушел на запад.

Затем настала очередь Гонсевского бежать из сожженного и разграбленного им города, обшарив предварительно весь Казенный приказ — не завалялось ли там что-то еще.

Гонсевский увел с собой значительную часть жолнеров. В Кремле оставались полк Будилы, насчитывавший до 1000 человек, какая-то часть отряда Струся под его начальством и сапежинцы. Польскому гарнизону досаждал не только голод, угрозой оставались и подмосковные казаки, которые время от времени возобновляли военные действия.

Ходкевич ушел в село Крайцарево и пытался оттуда снабжать провиантом кремлевский гарнизон. В поисках продовольствия гетману приходилось забираться даже в такие дальние места, как Новгородский край, где его побили шведы.

Заруцкий внимательно следил за тем, что происходило в Кремле, и использовал подходящий момент, чтобы перейти в наступление. Через две недели после ухода Ходкевича он отдал приказ об общем штурме Китай-города. Хотя казаки и ратные люди Первого ополчения бились на славу, прорвать линию китайгородских укреплений им не удалось. От пушечных залпов штурмовавшие понесли большие потери. Освободить Кремль до прихода сил Второго ополчения у Заруцкого не получилось.

Но ему удалась другая комбинация — низвержение Лжедмитрия III.

Псковский «Дмитрий» готовился прибыть в столицу и предъявить права на законную супругу Марину Мнишек, которая была любовницей Заруцкого. Воскрешение «законного супруга» грозило разрушить всю игру атамана. Но он не был тем, кто готов без борьбы уступить любимую женщину и власть безвестному проходимцу. Если псковский «вор» и нужен был Заруцкому, то только чтобы усадить на трон царицу Марину и царевича Ивана.

В конце марта Первое ополчение постановило направить в Псков новое посольство. Причем в его состав вошли триста казаков. Посольство возглавил Плещеев, близкий подручный Заруцкого. Казаки, отправляясь в путь, поклялись на кресте, что еще раз «досмотрят» псковского царя «в правду» и обличат его, если он окажется не тем, за кого себя выдает. Если государь истинный, его надлежало торжественно препроводить в Москву.

Земское посольство прибыло в Псков 11 апреля. Плещеев, будучи допущен к руке «царя», громогласно признал его истинным Дмитрием. В течение месяца посол усердно исполнял роль преданного слуги, одновременно готовя почву для переворота. Плещеев видел, что самозванец не пользовался популярностью даже у жителей Пскова. «Это был краснобай, продувной, хитрый и отчаянный малый, а оттого и собралось к нему несколько сот негодяев и мошенников, которые все помогали его словам и бредням находить сочувствие и прикрашивали их», — писал шведский дипломат Петр Петрей.

Деньгам из городской казны самозванец быстро нашел применение, после чего стал добывать средства «немерным правежом». Зажиточные псковичи с возмущением наблюдали, как выкачиваемые у них деньги «государь» щедрой рукою раздает казакам, вчерашним ярыжным и боярским холопам.

Лжедмитрий III пьянствовал и предавался разврату. Его слуги хватали на улицах молодых девушек и приводили ночью во дворец «на блуд».

От него ждали новых подтверждений того, что он сын Грозного, но в ответ слышали заученную речь о чудесном спасении, всем порядком поднадоевшую. Недовольных в Пскове оказалось более чем достаточно, и Плещееву было на кого опереться. В заговоре приняли участие несколько старших воевод и дворян, псковские торговые люди.

В мае шведы осадили псковский пригород, и на его защиту отправились казачьи отряды, преданные самозванцу. Он же сам чувствовал шаткость своих позиций. 18 мая посреди ночи кто-то стал ломиться в ворота особняка Лжедмитрия III. Он вскочил на неоседланного коня и бежал из крепости в сопровождении князя Хованского и нескольких казаков. Но Хованский и был одним из главных заговорщиков. Высланная из Пскова погоня быстро напала на след… По улицам Пскова самозванца провели привязанным к коню, после чего посадили под стражу. 20 мая Плещеев отправил гонца под Москву с известием о случившемся.

Опасаясь волнений, подмосковные вожди ополчения поначалу велели держать «вора» в Пскове. Лишь 1 июля его под усиленной охраной повезли в Москву. В пути конвой попал в засаду, и Лисовский чуть не отбил самозванца. О дальнейшей судьбе Лжедмитрия III точно неизвестно. По одной версии его убили, чтобы он не достался Лисовскому. По другой — его все-таки довезли до Москвы и там казнили, посадив предварительно на цепь для всеобщего обозрения.

Теперь у Первого и Второго ополчений появилось больше точек соприкосновения.

В начале июня подмосковный Совет постановил считать присягу псковскому «вору» недействительной. Немедленно снарядили в Ярославль дворянина Чеглокова и четырех атаманов с повинной грамотой. 6 июня послы встретились с Мининым и Пожарским и передали им приговор земли.

Трубецкой и Заруцкий сообщали о своем открытии: «во Пскове прямой Вор». В связи с этим они «крест меж себя целовали» ему не служить и «Марины и сына ее на Московское государство не хотети». Одновременно подмосковные лидеры пожаловали Пожарскому село Воронино близ Костромы, от которого тот, правда, отказался. Предлагали ярославскому правительству объединиться «во всемирном совете», чтобы избрать царя всем сообща.

Обращение вызвало разногласия в Ярославле. Одни члены «Совета земли» настаивали на немедленном соглашении с Трубецким и Заруцким, другие были категорически против союза с казаками. «Князя Дмитрия манят под Москву казаки: хотят его убити, как Прокофия Ляпунова убили». Арест самозванца не поменял отношения лидеров Нижегородского ополчения к Заруцкому.

28 июня в Ярославль из Троице-Сергиева монастыря отправился Авраамий Палицын. На встрече с Пожарским и Мининым он гневно обрушился на окруживших их «ласкателей и трапезолюбителей», которые жируют в Ярославле, тогда как казаки Первого ополчения проливают свою кровь в Москве. Полагаю, страстные увещевания Палицына произвели впечатление. Тем более что теперь походу на Москву не мешали ни возможное шведское вторжение, ни казаки в тылу, ни сторонники Лжедмитрия III в Подмосковье.

Руководители ополчения отдали приказ готовиться к походу. Особенно с учетом информации о приближении к столице гетмана Ходкевича с сильным подкреплением и большим обозом продуктов.

Между тем произошло событие, которое подтвердило правоту тех, кто предупреждал Пожарского об опасностях, ждущих его под Москвой.

В июне ярославские власти разослали грамоты в лояльные Заруцкому «северские и украинные города» с призывом отстать от «вора», Маринки и ее сына и с обвинениями атамана в расхищении казны. Отказ Пожарского вести с ним какие-либо переговоры и обличения в коррупции привели Заруцкого в ярость. Он задумал отомстить. Ходили слухи, что он заслал в Ярославль колдунов, которые навели на Пожарского «черный недуг». Ну а потом, уже без слухов, прибег к услугам убийц.

Вот как описывал происшедшее Соловьев: «Однажды князь был в съезжей избе, откуда пошел смотреть пушки, назначаемые под Москву, и принужден был от тесноты остановиться у дверей разрядных; казак, именем Роман, взял его за руку, вероятно, для того, чтобы помочь вырваться из толпы; в это время заговорщик, казак Степан, кинулся между ними, хотел ударить в живот князя, но промахнулся и ударил Романа по ноге, тот упал и начал стонать.

Пожарский никак не воображал, что удар был направлен против него, думал, что несчастье случилось по неосторожности в тесноте, и хотел уже идти дальше, как народ бросился к нему с криком, что его самого хотели зарезать; начали искать и нашли нож, схватили убийцу, который на пытке повинился во всем и назвал товарищей, которые также признались».

Расследование и суд заняли еще немало времени. Злоумышленника пытали всем миром, и вскоре он назвал свое имя и выдал сообщников. Заруцкий поручил убийство Пожарского двум казакам — Степану и Обрезку. По прибытии в Ярославль они должны были вовлечь в заговор ряд смоленских дворян и стрельцов, которые пользовались покровительством Заруцкого в дни службы Сигизмунду III в лагере под Смоленском.

Заговорщиков судили судьи, назначенные «Советом всея земли». «Казака Стеньку и его ближайших сотоварищей Пожарский не позволил казнить», а взял с собою под Москву для обличения Заруцкого, других участников заговора разослал по тюрьмам. Трубецкому же написал письмо, раскрывавшее коварство его соправителя.

Теперь, казалось бы, все препятствия для похода на Москву были сняты.

Но не тут-то было. Собравшаяся в Ярославле знать — Авраамий Палицын был прав — охотно заседала в «Совете земли» и подписывала его грамоты. Но едва Пожарский стал снаряжать полки в поход, она заволновалась — не в последнюю очередь из-за вопросов местничества. Учитывая не совсем удачный опыт с назначением князя Черкасского, который так и не разгромил казаков Наливайко, Пожарский решил сам — вместе с Мининым — возглавить поход. После этого знатные дворяне стали покидать Ярославль: кто-то выпрашивал воеводские назначения в другие города, кто-то просто уезжал в свои усадьбы. Из всего обилия громких имен, представленных в «Совете земли», с князем Дмитрием выступили лишь его двоюродные братья Пожарские, свояк Иван Хованский и второстепенные воеводы Туренин и Дмитриев.

Именно Михаила Самсоновича Дмитриева и арзамасца Федора Левашова в середине июля Пожарский направил к Москве с передовым отрядом из четырех сотен конных дворян. Пожилой воевода Дмитриев ранее состоял в Первом ополчении, и его хорошо знали в подмосковных таборах. Пожарский приказал им «идти наспех; и, придя под Москву, в таборы им входить не велел, а повелел им, придя, поставить острожек у Петровских ворот и тут встать. Они же, придя, так и сделали». Заняли позиции между Тверскими и Петровскими воротами, где некогда располагался лагерь ярославских и нижегородских воевод. 24 июля Дмитриев подошел к Москве, выдержав трудный бой с поляками, сделавшими вылазку из Китай-города.

И здесь новое предательство учинил Заруцкий, почувствовавший, что почва под его ногами заколебалась и что Трубецкой и дворяне готовы им пожертвовать, чтобы получить помощь от Второго ополчения. Заруцкий решил переметнуться на сторону поляков и завязал общение с Ходкевичем. Это не осталось незамеченным: поляк Хмелевский, служивший в Первом ополчении, разоблачил атамана перед Трубецким. Под градом обвинений в предательстве в ночь на 28 июля Заруцкий приказал казакам сняться с лагеря и отступить в Коломну, где его ждала Марина Мнишек.

Но атаман уже не пользовался прежним непререкаемым авторитетом, не мог опереться в полной мере на рядовых казаков, вчерашних холопов, которые уже не считали его своим человеком. Став большим начальником и крупным землевладельцем, атаман усвоил боярские манеры. Приказ Заруцкого был исполнен лишь частично. Заруцкому удалось увлечь за собой около двух тысяч человек. Но это была почти половина Первого ополчения.

Пять дней спустя к Москве подошел воевода князь Лопата-Пожарский с семью сотнями конных дворян и расположился между Тверскими и Никитскими воротами. Борьба за освобождение Москвы вступила в заключительную фазу.

Нижегородское ополчение во главе с Мининым и Пожарским выступило из Ярославля 27 июля, имея в своих рядах вместе с татарским отрядом из Касимова около десяти тысяч человек. «Перед походом отслужили молебен в Спасской церкви у раки со святыми мощами св. князя Феодора Ростиславича и сыновей его Давида и Константина. Благословение на одоление врагов получили у митрополита Ростовского и Ярославского Кирилла (Завидова), который в Ярославле был миротворцем и гасителем ссор между воеводами», — отметил протоиерей Андрей Соколов.

Маршрут описывал «Новый летописец»: «И отойдя от Ярославля на семь поприщ, ночевали. [Князь Дмитрий Михайлович] рать же поручил всю князю Ивану Андреевичу Хованскому да Кузьме Минину и отпустил их прямо к Ростову, а в города послал сборщиков, велел ратных людей остальных собирать в полки, а сам с небольшим отрядом пошел в Суздаль помолиться к Всемилостивому Спасу и чудотворцу Евфимию и у родительских гробов проститься». Князь направился в суздальский Спасо-Евфимиев монастырь, ктитором которого он являлся и где находилась родовая усыпальница князей Пожарских. Минин же по пути к Москве «по градом казну збирал и ратным людем… давал».

Из Суздаля Пожарский «пошел к Ростову и встретил всю рать у Ростова. Из городов же многие люди пришли в Ростов». В этом городе к ополчению присоединилось так много ратных людей, что Пожарский смог выслать отряд под начальством Образцова в Белозерск на случай враждебных действий шведов.

В шатер главнокомандующего явился из-под Москвы атаман Кручина-Внуков с товарищами, которых направил Казацкий круг, чтобы уведомить о бегстве Заруцкого и поторопить под Москву. «А пришли не для этого, — замечал „Новый летописец“, — пришли разведать, нет ли против них какого умысла, ждали против себя по своему воровству какого-нибудь умысла. Князь Дмитрий же и Кузьма их пожаловали деньгами и сукнами и отпустили их опять под Москву, а сами пошли из Ростова и пришли в Переславль».

Недалеко от Ростова в Борисоглебском монастыре жил подвижник старец Иринарх, известный не только тем, что носил тяжеленные вериги, при этом пребывая неустанно в трудах и молитвах, но и даром предвидения. Он ранее предсказал большие неприятности Василию Шуйскому и Сапеге, благословил Скопина-Шуйского при походе на Москву. Согласно Житию старца, руководители Нижегородского ополчения пришли к нему, и Иринарх передал «благословение и просфиру, и им повеле итти под Москву, не бояся Иоанна Заруцкого».

Отряды Нижегородского ополчения подошли к Троице-Сергиевой обители 14 августа. Здесь, согласно его «Сказанию», Авраамий Палицын напрямую потребовал от князя Пожарского ускорить движение к столице. Но ополченцы простояли там четыре дня. «И встал у Троицы между монастырем и слободой Клементьевской, а к Москве не пошел потому, что хотел договориться с казаками, чтобы друг на друга никакого зла бы не умышляли». То есть Пожарский, похоже, продолжал переговоры с подмосковными таборами о создании объединенного командования до похода к Москве. Рознь с Трубецким грозила погубить дело. Однако попытка достичь соглашения не удалась.

В это время пришедшие из-под Москвы «дворяне и казаки» поведали о том, что к столице продвигается гетман Ходкевич с большим войском. «Князю Дмитрию не до уговора было с казаками». Посовещавшись с Мининым, он отправил вперед еще один передовой отряд — князя Василия Ивановича Туренина, приказав ему занять позиции у Чертольских ворот, чтобы полностью блокировать вражеский гарнизон во внутренних крепостях.

18 августа Пожарский и Минин снялись с лагеря в Троице. Провожало их все окрестное население. «Сам же князь Дмитрий и Кузьма и все ратные люди в тот же день, после отпуска князя Василия Туренина, служили молебны у Живоначальной Троицы и у преподобных чудотворцев Сергия и Никона и взяли благословение у архимандрита Дионисия и у всей братии и пошли с монастыря». Каждого ополченца кропили святой водой со словами: «С тобою Бог и великий Чудотворец Сергий на помощь, не посрами веру Православную, не посрами землю Русскую». Последними подошли к архимандриту Дионисию за благословением Кузьма Минин и Дмитрий Пожарский.

Но едва тронулись в путь, как прямо в лицо ополченцам подул ураганный ветер с юга, что было воспринято всеми как крайне недобрый знак. Дионисию и троицким старцам пришлось призвать на помощь Сергия Радонежского, после чего свершилось чудо. «В мгновение ока переменил Бог ветер, и стал дуть в спину всей рати так, что едва на лошадях сидели, такой пришел вихрь великий. Вся же рать узнала милость Божию и помощь великого чудотворца Сергия, и отложили свой страх ратные люди, и расхрабрились, идя к Москве все и радуясь. И обещались все помереть за дом Пречистой Богородицы и за православную христианскую веру».

Глава 6. Освобождение

Битва за Москву

Пожарский и Минин предполагали преодолеть путь до столицы за два дня. К вечеру 19 августа их полки пришли на Яузу, где получили приказ остановиться на ночлег.

«Князь Дмитрий Трубецкой беспрестанно присылал и звал к себе стоять в таборы». Казаки, проведшие под Москвой более года, успели хорошо укрепить Яузский острог, а после ухода Заруцкого там было много брошенных землянок, шалашей и изб, где могло бы разместиться Нижегородское ополчение. Сколь бы заманчивым ни казалось предложение Трубецкого, «князь Дмитрий же и вся рать отказали, что отнюдь тому не бывать, чтобы стоять вместе с казаками». Руководителям ярославского правительства пришлось бы довольствоваться второстепенной ролью в «чужом монастыре» Трубецкого.

Володихин справедливо замечал, что Пожарский, «объединив силы с великим аристократом Трубецким, не мог бы далее командовать и даже не мог бы претендовать на равенство в решении воинских проблем. Его же люди обязательно перестали бы ему подчиняться… Он подчинился бы Дмитрию Тимофеевичу, если бы видел перед собой искусного полководца, человека, поддерживающего порядок в собственном лагере. Но Трубецкой как военачальник был не столь силен и опытен, как Пожарский, а в его стане царили разброд и шатание… Утратив контроль над армией, он отдал бы его в слабые руки… Пожарский, очевидно, боялся, что многомятежная казачья толпа разлагающе подействует на его армию, собранную с такими трудами; что его здоровое воинство вдохнет заразу бунтарства и потеряет прежнее единство, прежнюю нравственную силу».

Кроме того, план сосредоточения сил в восточных предместьях за Яузой был неприемлем тем, что Ходкевич приближался к столице с запада, и Пожарский решил расположить свои полки в западных кварталах города, в районе Арбатских ворот.

Когда утром 20 августа ополчение Пожарского двинулось к Москве, Трубецкой выехал навстречу в сопровождении своих дворян. Первое свидание воевод Первого и Второго ополчений закончилось безрезультатно. Трубецкой, старший по чину и знатности, даже утратил самообладание, когда Пожарский по обыкновению стал совещаться с Мининым. Гнев боярина нашел отзвук в легендарных словах: «Уже мужик нашу честь хощет взять на себя, а наша служба и радение ни во что будет». Воеводы разъехались в разные стороны. «Князь Дмитрий Тимофеевич Трубецкой и казаки начали на князя Дмитрия Михайловича и на Кузьму и на ратных людей нелюбовь держать за то, что к ним в таборы не пошли».

Удара поляков ждали со стороны Дорогомиловской ямской слободы, где начиналась Большая Смоленская дорога. На этом направлении Пожарский и расположил свой полк. Справа от него встали отряды князя Лопаты-Пожарского и воеводы Дмитриева, слева, в Чертолье (Пречистенка), — отряд Василия Туренина, подкрепленный владимирским ополчением, которое привел Артемий Измайлов. Грубо говоря, заняли западный периметр нынешнего Бульварного кольца. Пожарский распорядился восстановить полуразрушенные укрепления Земляного города в районе Смоленской и Можайской башен, где конница Ходкевича, переправившись через Москву-реку, могла нанести основной удар.

Гетман Ян Кароль Ходкевич привел свои войска 21 августа и занял господствующую высоту — Поклонную гору. Когда наступила ночь, Поклонка засветилась огнями множества костров. Воинство Ходкевича отдыхало после марша и готовилось к битве.

С Поклонной горы гетман мог нанести удар либо по кратчайшему направлению, туда, где занял позицию Пожарский, либо повернуть к Донскому монастырю и прорываться в Кремль с юга — через Замоскворечье.

Полк Трубецкого расположился в районе Крымского двора (нынешний Парк культуры), выдвинув дозоры к Донскому монастырю. Пожарский направил на правый берег Москвы-реки в помощь казакам пять дворянских сотен и выдвинул свои разъезды к Новодевичьему монастырю.

Близилось решающее сражение, определявшее будущее России.

Каково было соотношение сторон? Возможны только приблизительные оценки.

Поляки и кремлевские бояре, которые ждали подхода мощных сил во главе с королем Сигизмундом III, так их и не дождались. Почему? Точный и емкий ответ дал Казимир Валишевский: «Но у короля не было денег, а победитель при Клушине (гетман Жолкевский. — В.Н.) отказался от командования войсками, не получавшими содержания».

Польское войско вел Ходкевич, и в отношении его сил первую оценку дал Арсений Елассонский, который писал: «21 августа прибыл снова полководец Карл с большим войском, которое послал на помощь великий король из Польши: поляков, немцев и венгерцев было более сорока тысяч». Все без исключения историки считают эту цифру сильно раздутой. Костомаров оценивал силы Ходкевича в 12 тысяч человек, советский историк Бибиков — в 12–15 тысяч бойцов у Ходкевича и Струся, в том числе 1,5 тысячи пехоты из венгров и ливонских немцев. Польский историк Томаш Бохун называл 9–10 тысяч воинов в гетманской армии Ходкевича. Скрынников писал, что «король Сигизмунд прислал ему в подкрепление полторы тысячи солдат. В наступлении приняли участие около восьми тысяч запорожских казаков. Их возглавляли атаманы Заборовский, Наливайко и Ширай». Соколов считал, что «силы Ходкевича вместе с пешими казаками и украинскими казаками А. Наливайко достигали шести-семи тысяч (1700–1800 человек польской, „венгерской“ — гайдуки, немецкой пехоты, казаки и волонтеры)… Заодно с ними действовали в Кремле три тысячи поляков и литовцев под началом Николая Струся и сапегинского полковника Иосифа Будилы. Всего в войсках захватчиков под Москвою и в самой столице насчитывалось до пятнадцати тысяч человек». По прикидке Морохина и Кузнецова, в осажденной столице находилось порядка 3–3,5 тысяч интервентов, а в войске Ходкевича — от 8000 до 9800 воинов.

Столь же большой разброс в оценке русских сил. Академик Готье считал, что во Втором ополчении было 20 тысяч человек. Позднее историки называли куда более скромные цифры: Бибиков — 8–10 тысяч бойцов в обоих ополчениях, Скрынников — 3–4 тысячи ратников и казаков в таборах Трубецкого и до 10 тысяч у Пожарского. Морохин и Кузнецов определяли численность воинства Пожарского в «10,5–12,5 тысяч человек, из которых примерно 7–8 тысяч нижегородские, вяземские, смоленские, ярославские и другие дворянские отряды и около 3 тысяч казаков».

Юрий Моисеевич Эскин, замдиректора Российского государственного архива древних актов и биограф Пожарского, уверен, что все оценки занижены. И вот почему: «Оценивая численность противостоящих армий, надо не забывать о неточности подсчетов всех историков, которые базируются на источниках, учитывающих только полноправных воинов (дворян, стрельцов и казаков, получавших оклады, или гусар, пехотинцев, гайдуков по спискам и мемуарам). Но у каждого мало-мальски состоятельного воина были слуги — боевые холопы у русских, пахолки у польско-литовских воинов». А Дмитрий Володихин, напротив, считает все оценки завышенными по той причине, что на описываемом источниками театре военных действий «просто негде разместить не то что двенадцать, а даже и пять тысяч бойцов при огромном обозе».

Но, как бы то ни было, источники и оценки историков рисуют картину примерного количественного равенства сил. При этом отмечают серьезное качественное преимущество армии Ходкевича — в боевой подготовке завербованного интернационала профессиональных военных: поляков, литвинов, венгров, волохов, запорожцев. Боевое ядро рати Минина и Пожарского составляла дворянская конница, пешие стрельцы и казаки, к которым присоединилось множество кое-как вооруженных людей. Осажденная в Кремле шляхта с насмешкой советовала Пожарскому распустить к сохам своих бойцов, которым по меркам того времени не было места в армии.

«Дмитрий Михайлович располагал боевыми силами второго сорта, — подчеркивает Володихин. — И еще очень хорошо, невероятно хорошо, что Минин и его помощники смогли собрать хотя бы это. У Трубецкого не было ничего подобного. Трубецкой располагал незначительным количеством обносившихся, усталых дворян и роем казаков — отважных, конечно же, порою просто неистовых, но не слишком искусных в бою и до крайности слабоуправляемых… Два ополчения не имели единого командования и относились одно к другому с большим недоверием».

Любомиров справедливо замечал: «Силы русских и поляков… были приблизительно равны. Но положение русских было тем невыгодно, что в случае вылазки из Кремля они оказывались меж двух огней, а главное — две их рати, и стоя рядом, оставались разъединенными взаимным недоверием и враждой».

Однако в одном у русского воинства было неоспоримое превосходство. Это была уже народная армия. Ополченцев воодушевляло сознание своей высокой патриотической миссии. Они сражались за родную землю. И в ратных людях, и среди москвичей зрела отчаянная решимость стоять до конца. Мало кто мог заснуть в ту ночь, накануне решающего сражения. В лагере ополченцев от костра к костру переходили священники, благословляя бойцов. Рать Минина и Пожарского готовилась к сражению за Родину.

Ходкевич повел свои войска в наступление с рассветом 22 августа. Его конница переправилась через Москву-реку у Новодевичьего монастыря. В лучах восходящего солнца сверкали чешуйчатые доспехи рыцарей, выстроившихся в кавалерийские порядки, ветер развевал перья на шлемах.

Пожарский не стал дожидаться полного развертывания сил противника и первым атаковал вражескую кавалерию ударом своей конницы. Завязалась длительная схватка в поле между Новодевичьим монастырем и Деревянным городом. Очевидец запишет: «Там происходила великая резня, большой напор с обеих сторон, обычно один на другого наваливался свирепо, направляя копья свои и поражая смертельно, в воздухе свистели стрелы, ломались копья, густо падали мертвые».

Со стен Кремля грянули пушки, бомбардируя позиции Пожарского с тыла и подавая знак Ходкевичу — гарнизон готов к вылазке. В помощь коннице Ходкевич ввел в дело пехоту, которая стала планомерно теснить дворянские сотни, заставляя их отступить к Земляному валу, в сожженные городские кварталы. «Гетману надо было любой ценой преодолеть примерно 2 километра, — замечает Эскин, — чтобы провести в Кремль обозы по Чертольской (позже Пречистенской) улице или по Остоженке, до Чертольской башни Белого города, а затем до Боровицкой башни Кремля».

Пожарский в этот момент принимает важнейшее решение: приказывает дворянам сойти с коней и сражаться в пешем строю, действуя по возможности из-за укрытий. «Он вообще отказывается от массированного использования конных сотен. Исход битвы должен определиться не в стуке копыт, не в перезвоне сабель и не в яростных криках бешено несущихся навстречу друг другу всадников, а в беспощадных стычках на развалинах города, за печи, за ровики, за ямы, за малые острожки, лицом к лицу, топорами, ножами, голыми руками».

После полудня Ходкевич ввел в бой уже все свои силы, пытаясь прорвать русскую оборону в районе Тверских ворот и на Арбате. Стрельцы, засевшие в окопах и на стенах Каменного города, вели смертельный огонь по наступавшим противникам.

В этот момент, когда бой вступил в критическую фазу, полковник Струсь предпринял вылазку из Китай-города и ударил в тыл ополчению у Алексеевской башни и Чертольских ворот. Этот удар не застал Пожарского врасплох, он его ждал и к нему готовился, оставив большое число стрельцов на внутреннем кольце обороны. Засидевшиеся на месте в первые часы сражения, они с яростью набросились на польские гарнизонные роты. Когда началась рукопашная схватка, польские пушкари прекратили обстрел, чтобы не поразить своих.

Результаты вылазки были катастрофическими для кремлевского гарнизона. «В то время несчастные осажденные понесли такой урон, как никогда», — напишет полковник Будила. Неудачной для поляков была и вылазка из Водяных ворот вдоль берега Москвы-реки. Нападение поляков было отбито с большими для них потерями и с утратой полковых знамен. Будила находил элегантное объяснение поражению: «Русские, наевшись хлеба, были сильнее наших, которые шатались от дуновения ветра. Только шляхетное благородство могло побудить их решиться на эту вылазку, чтобы показать своему вождю гетману и своему государю королю, что для блага отечества они всегда готовы умереть».

Существует предание, не подкрепленное никакими источниками, что в этой схватке у стен Кремля погиб племянник Минина. Когда он упал на землю, Кузьма подошел к нему, перекрестил и произнес: «Благо тебе, потому что ты умер за веру Православную». Это была первая и последняя вылазка поляков из Кремля.

Около двух часов дня в сражение втянулись уже все наличные вооруженные силы Пожарского и Ходкевича. Поляки нанесли мощный удар по левому крылу русских войск и смяли его, прижав к берегу Москвы-реки. Отрезанные от своих, ратники пытались спастись вплавь. Те, кому удалось перебраться на другой берег, видели перед собой стоявшие неподвижно войска князя Трубецкого, который с интересом наблюдал за происходящим. «С гетманом же был бой конный с первого часа до восьмого, от князя Дмитрия же Трубецкого из полку и из таборов казачьих помощи не было никакой».

Настроение в войсках Трубецкого было разным. Многих казаков не очень беспокоила возможность поражения рати Пожарского, к которой они испытывали чуть ли не классовую неприязнь. «Богатые пришли из Ярославля, — уверяли они, — и сами одни отстоятся от гетмана!» Звучало как комплимент Минину, который позаботился о хороших окладах во Втором ополчении, о чем могли только мечтать в Первом. А Трубецкой был злопамятен и не собирался помогать выскочке Пожарскому.

В то же время командиры сотен, присланных в Замоскворечье Пожарским, естественно, настаивали на том, чтобы оказать немедленную помощь сражавшимся. Трубецкой отклонил их требования. Дворянские сотни, однако, отказались подчиниться приказу воеводы. Они в полном порядке снялись с места и ушли к переправе.

По свидетельству автора «Повести о победах Московского государства», Минин в этой ситуации занялся агитацией в войске Трубецкого. То ли переправился, то ли через реку кричал:

— О, братья, христианский народ! Видите великую помощь Божию православному и Богом собранному воинству и победы над врагами и разорителями Православной веры и святых церквей, над поляками. А вы, бездействуя, какую честь себе получите и какую славу обретете, единоверным помочь не желая и Божьему делу послужить, а вражде-злобе служа? Ныне ведь от единоверных отлучаетесь! Впредь к кому за защитой обратитесь и от кого помощи дождетесь, презрев эту помощь Божию православным христианам против врагов Московского государства?

Среди казаков поднялся ропот. Многие атаманы поддержали решение Трубецкого, но некоторые были готовы его проигнорировать. Филат Межаков и еще трое атаманов возмутились: «Для чего не помогаешь погибающим? Из-за вашей (воеводской) вражды только пагуба творится и государству и ратным».

Вопреки приказу Трубецкого четыре казачьи сотни — атаманов Филата Межакова, Афанасия Коломны, Дружины Романова, Макария Козлова — и отряд костромичей во главе с Федором Ремнем покинули Крымский двор и переправились через Москву-реку вслед за дворянскими сотнями. «И пришли на помощь ко князю Дмитрию в полки и, по милости Всещедрого Бога, гетмана отбили и много литовских людей убили».

Появление этих свежих сил численностью около тысячи человек решило исход битвы. Под ударом с фланга Ходкевич прекратил атаку и поспешил вывести из боя свои войска.

Земские люди принялись расчищать поле боя и хоронить убитых. Потери с обеих сторон были огромные. «Наутро же собрали трупов литовских более тысячи человек и повелели закопать их в ямы», — заметил «Новый летописец».

Ходкевич отступил за Новодевичий монастырь и разбил там лагерь. Гетман вовсе не чувствовал себя сломленным. В это время ему на помощь пришли сторонники Семибоярщины. К гетману явился дворянин Григорий Орлов, тот самый, который получил от поляков жалованную грамоту на земли князя Пожарского. Орлов взялся провести польский отряд в Кремль. Под покровом ночи пятьсот-шестьсот гайдуков вышли из лагеря и двинулись цепочкой вдоль левого берега Москвы-реки — в Замоскворечье.

Благополучно миновав казачьи караулы Трубецкого, которым Орлов соврал, что по приказу воевод ведет отряд на рытье окопов, поляки вышли к Георгиевской церкви, которая располагалась прямо напротив Кремля. Там гайдуки захватили острожек и небольшую территорию в Яндове, в районе Балчуга, где находился единственный «живой» (наплавной) мост, выходивший прямо на Москворецкие ворота Китай-города.

То есть был создан плацдарм, с помощью которого можно было ворваться в Китай-город и Кремль и провезти обозы. Ходкевич теперь хотел использовать его для решающего наступления.

Гетман 23 августа перенес свой лагерь к Донскому монастырю, где приводил свою расстроенную армию в порядок, готовясь нанести удар с юга через Замоскворечье. Там стояло нестройное воинство Трубецкого.

Не думаю, что Пожарский простил боярину его вчерашнее поведение. Но он не хотел оставлять князя на произвол судьбы и фактически взял на себя руководство обороной Замоскворечья.

Пожарский разгадал замысел Ходкевича и произвел перегруппировку собственных сил. Отряды Дмитриева и Пожарского-Лопаты были передвинуты за Москву-реку — в район Калужских ворот. Оставались войска у Петровских, Тверских и Никитских ворот. Главные же силы ополчения князь Дмитрий расположил на левом берегу реки в районе Остоженки, около церкви святого Илии Пророка Обыденного. Сам Пожарский с третью Нижегородского ополчения встал на правом берегу Москвы-реки, в Замоскворечье, на пути ожидавшегося наступления Ходкевича на Кремль. Лучшие отряды ополченцев были выдвинуты за Земляной вал, чтобы принять на себя первый удар поляков. На Земляном валу были установлены пушки ополчения. Казаки Трубецкого заняли Климентовский острожек на Большой Ордынке (в районе Пятницкой улицы).

На рассвете 24 августа Пожарский, верный своей наступательной тактике, выслал против гетмана конные сотни, которые завязали бой с польской конницей и запорожцами на поле между Донским монастырем и Земляным городом.

Ходкевич бросил против Пожарского большую часть своих войск. Ливонская пехота, конница атамана Зборовского, казаки атамана Ширая, полк Невяровского все больше теснили земские отряды. Ополченцы дрались отчаянно, даже отступая, они предпринимали дерзкие контратаки. К полудню русские были прижаты к берегу Москвы-реки и стали в беспорядке отступать через Крымский брод. На переправе путь гетману преградил сам Пожарский со своим полком. Князь, ободряя бойцов собственным примером, был в первых рядах сражавшихся.

Но и Ходкевич рвался вперед, смело подбадривая свое воинство. Русский летописец отдавал ему должное: «Скачет по полкам всюду, аки лев рыкая на своих, приказывает крепче напрягать оружие свое». Бойцы Пожарского стали уходить за реку.

Тем временем венгерская пехота Граевского и польская пехота Невяровского пошли на штурм Серпуховских ворот, чтобы развить наступление с юга и пробиться к Кремлю по Большой Ордынке.

На их пути у собора святого Климента стоял Климентовский острожек, который казаки из Первого ополчения много месяцев укрепляли и даже снабдили артиллерией. Скрынников пишет, что они мужественно отбивали волны вражеских атак. «Новый летописец» фактически утверждал, что острожек казаки сдали: «И острожек, что был у церкви Климента папы римского, а сидели в нем казаки, литовские люди взяли и посадили своих литовских людей. Люди же стояли в великом ужасе и посылали к казакам, чтобы сообща сражаться с гетманом. Они же отнюдь не помогали».

Гетман открыл дорогу на Кремль. В Замоскворечье выстроилась длинная цепочка из более чем четырехсот повозок с продовольствием для осажденного гарнизона — от Серпуховской площади через всю Ордынку до Климентовского острожка.

Ходкевичу уже доносили, что русские разбиты и сломлены на всех направлениях. До Кремля оставалось 1800 метров. Навстречу действовали гайдуки с балчугского плацдарма. Если бы многотысячная армия Ходкевича прорвалась туда с четырьмя сотнями возов продовольствия и боеприпасов, поляки могли бы еще очень долго выдерживать осаду, дожидаясь подхода королевской армии. И могли бы дождаться. Россия была вновь на волосок от гибели.

Но торжество Ходкевича было временным.

В сложнейших условиях Пожарский послал в казачьи таборы отряд дворян, вместе с ним отправился и Авраамий Палицын, которого хорошо знали и казаки, и Трубецкой.

Дальнейшую помощь ополченцам со стороны казаков Палицын приписал своей силе убеждения. По его словам, Минин и Пожарский тогда «в недоумении быша», а он, прибыв в их лагерь, «видев князя Дмитреа и Козьму и многих дворян плачущеся» и умолявших его воздействовать на казаков, что вызывает сомнение у историков. Тогда келарь, увидев в лагере казаков «множество овых пьющих, а овых играюще», их «умолив и много поучив от Божественнаго писания». После этого казаки «вси скоро устремишася ко врагом на бой».

Кузнецов и Морохин ставят под сомнение версию Авраама Палицына: «Соотнесение же комплекса источников позволяет вывести на первый план сцены воссоединения Второго и Первого ополчений фигуру Кузьмы Минина». Автор Псковской летописи отметил, что он «прииде в полк Княж Дмитреев Трубецкого и начат со слезами молити ратных о любви, да помогут друг другу, и обещеваше им великия дары». Еще более колоритно уговоры казаков Мининым описал безымянный автор «Повести о победах Московского государства» из смоленских детей боярских. «Выборный человек» обратился к казакам со словами: «Вы праздны стояще, кую честь себе обрящете… помощь ученити не хощете и вражде-злобе работаете?» Именно Минин, по словам автора, «своими доброумными словесы» убедил казаков, и они «яко от тьмы во свет уклонишася, всю вражию злобу забывше и чрез Москву-реку вброд поидоша, хотяше князь Дмитриеву полку… помощь учинити…» По данным Симона Азарьина, призывать казаков ездили архимандрит Дионисий, Минин и Авраамий Палицын, «вместе с Козмою молиша их».

Впрочем, «Новый летописец» утверждает, что не обошлось без материального стимула. Палицын «и пошел в таборы к казакам, и молил их, и посулил им многую монастырскую казну. Они же его послушали, пошли и пришли с обеих сторон, от полка Трубецкого и от полка Пожарского, и соединились вместе, острожек Клементьевский взяли и Литву побили: одних венгорей перебили семьсот человек, и опять сели в остроге, а иные, пехота, легла по ямам и по зарослям на пути, чтобы не пропустить гетмана в город».

Когда поляки попытались провезти повозки через ворота уже захваченного ими Климентовского острожка, казаки перешли в контратаку и громкой стрельбой заставили лошадей шарахаться во все стороны, переворачивая телеги и перегораживая проезд. Воспользовавшись замешательством, казаки вновь ворвались внутрь укрепления и бросились на врага.

Ближе к вечеру в боевых действиях наступила пауза. Отрядив в помощь гарнизону Кремля 500–600 солдат и положив на Ордынке почти всю венгерскую пехоту, Ходкевич стал ощущать острую нехватку бойцов. Огромные потери подорвали их боевой дух. После потери Климентовского острожка гетман не решился немедленно ввести в бой уцелевшие роты, чтобы не остаться без войска в центре вражеской столицы. В уцелевших церквах на Яузе и в Замоскворечье звонили во все колокола, и удары набата ободряли русских бойцов. Ходкевич приказал устроить привал и накормить солдат.

Дмитрий Пожарский, который был в тот день ранен (некоторые источники говорят, что даже трижды), тоже был склонен взять паузу. Но этому воспротивился Кузьма Минин. «Сделать решительный шаг суждено было человеку, который начал великое дело», — подчеркивал Сергей Михайлович Соловьев. Минин явился в шатер Пожарского, располагавшийся в районе церкви Ильи Обыденного, и предложил ему отбить потерянную переправу на Крымском броде. Кузьма, используя весь свой дар убеждения, твердил, что победа близка, заражая своей верой и других. После недолгого смотра Минин отобрал три дворянские сотни, менее других потрепанные в утреннем бою, и присоединил к ним ротмистра Хмелевского с поляками. С такими небольшими силами он перешел вброд Москву-реку и атаковал роты противника, стоявшие у Крымского двора.

Вот как беллетристически описывал подвиг Минина Селезнев: «Пожарский был ранен и решил закончить на сегодня военные действия. Дмитрий Михайлович видел, что и остальные воины измотаны многочасовым боем и еле стоят на ногах. Неугомонный Минин, однако, думал, что нужно организовать вечернюю атаку на врага.

Князь удивленно вскинул брови. Дмитрий Михайлович успел полюбить за этот многотрудный год Минина.

— Я никуда не пойду, Кузьма! — в сердцах вскричал князь. — Хочешь, сам веди рать. — Сказал в насмешку. Ну, какой из бывшего мясника полководец? А тот принял предложение за чистую монету. Сказал:

— Дай тогда мне людей!

— Бери, кого хочешь, — уже не на шутку осерчал князь.

— Добро! — ответил Минин.

Он не сомневался, что за ним пойдут и в огонь и в воду. Каждый боец у него катался как сыр в масле. Ратники души не чаяли в Минине. Тут же с Кузьмой вызвались идти три дворянские сотни. Сам Кузьма тоже нацепил саблю и залез на коня.

В сумерках перешли Москву-реку. У берега стояла литовская рота из конных и пеших воинов. Минин направил свой отряд прямо на нее. Враги увидели мчащихся из вечерней мглы русских конников и, не вступая в бой, обратились в бегство. Они устремились к лагерю Ходкевича. Там началась паника. Тут с другой стороны подоспел большой казачий отряд. Разгром поляков был полный».

«Новый летописец» рисовал картину разгрома: «Они же были Богом гонимы и помощью Пречистой Богоматери и московских чудотворцев и, не дожидаясь их, побежали к таборам Хаткеевым, и рота роту смяла. Пехота же, видя то, из ям и из зарослей пошла натиском к таборам. Конные же все напустились. Гетман же, покинув многие запасы и шатры, побежал из таборов». Одновременно с нападением конных сотен во главе с Мининым русская пехота совместно со спешившимися конниками развернутым фронтом быстро начала продвигаться вперед и «русские всею силою стали налегать на табор гетмана». В ходе боя ополченцы «множество польских людей побиша».

Перелом произошел и в Замоскворечье, где бойцы Ходкевича уже предпринимали отчаянные попытки спасти с трудом снаряженный обоз. Польская пехота сдерживала атаки, пока возницы под огнем пытались заворачивать лошадей и выдвигать повозки назад — за Серпуховские ворота. Однако казаки атаковали растянувшийся по Ордынке обоз и «разорвали» его на несколько частей. В их руки попала бо́льшая часть всего имущества неприятеля.

Почувствовав смятение во вражеских рядах, русские «из ям и из крапив поидоша тиском к таборам». Казаки теснили врага от Климентовского острожка, стрелецкая пехота Пожарского, отступившая ранее в глубь Замоскворечья, вела огонь с другой стороны.

Палицын своими глазами видел, с каким мужеством шли в бой казаки, в лохмотьях, без сапог. Но они громили врага повсюду. По словам летописца, в боях участвовали не только воины, но и простые москвичи, включая женщин и детей. Наемная профессиональная армия не выдерживала столкновения со вставшим с колен народом. Солдаты Ходкевича становились бессильными против войска, от которого осталась едва ли половина, которое отступало полдня на всех направлениях и все равно продолжало яростно биться и атаковать.

Вошедшие в раж русские ополченцы были готовы и дальше преследовать противника. «Многие же люди хотели биться. Начальники же их не пустили за ров, говоря им, что не бывает в один день две радости, а то сделалось помощью Божиею. И повелели стрелять казакам и стрельцам, и была стрельба на два часа так, что не слышно было, кто что говорит. Огонь же был и дым, как от пожара великого, гетман же был в великом ужасе и отошел к Пречистой Донской, и стоял всю ночь, не распрягая лошадей. Наутро же побежал от Москвы. Из-за срама же своего прямо в Литву пошел».

В сумерках Ходкевич отвел войска к Донскому монастырю. Его кавалерия провела ночь в седле, ожидая новых русских атак. Но их не последовало, воеводы велели ополченцам занять позиции по рубежам обороны.

В итоге за три дня боев Ходкевич потерял несколько тысяч человек убитыми, ранеными и пленными. Русские потери были ничуть не меньше. Архимандрит Дионисий, по его собственным словам, похоронил с братом Симоном только в Климентовском острожке около 660 человек русских.

Арсений Елассонский рисовал картину полного разгрома поляков: «Едва с немногими солдатами Карл убежал в Польшу, оплакивая и сетуя на свое злоключение и несчастие. Великие же бояре и князья и все их русские воины и казаки, захватив весь военный багаж поляков: лошадей, повозки, пушки, оружия и все имущество, вино и масло, которые они привезли из Польши в пищу воинам, находящимся в Москве, возвратились по домам своим с радостию и великою победою».

Гетман на рассвете 25 августа отошел к Воробьевым горам, а 28 августа через Можайск удалился к литовской границе, попросив осажденных потерпеть еще три недели, пока он вернется. Но очевидно, что отступление Ходкевича обрекало на гибель гарнизон, остававшийся в Кремле.

Кремль — наш!

Битва за Москву была выиграна. «В армии Пожарского принялись совершать молебны, благодарить в молитвах Пречистую Богородицу, московских чудотворцев и преподобного Сергия. Звонили колокола в уцелевших среди всеобщего разорения храмах. Священники отпевали павших. Тысячи тел нашли вечное упокоение в могилах. Велика была жертва, принесенная нашим народом. Ею куплены были свобода и чистота веры. Но более того — возможность продолжить путь из бездны шатости и скверны, куда погрузилась Московская держава».

Но положение победителей в битве за Москву оставалось исключительно шатким. Польский гарнизон ждал помощи от короля, который по-прежнему намеревался закрепиться в России навсегда. Он мог собрать куда более многочисленную армию, чем та, которую привел Ходкевич. Гарнизон уже получил подмогу — тех самых 500–600 гайдуков с балчугского плацдарма. В крепостных стенах поляки располагали 3–4-тысячным наемным войском.

Володихин описал положение так: «Пока стоял там непримиримый враг, пока горсть иуд, возжелавших великой свободы для своего олигархического круга, прислуживала этому врагу и даже платила ему за военную службу, страна обречена была страдать от тяжелой хвори. Раньше твердыня кремлевская играла роль ядра для всего русского государственного порядка. Теперь добрый порядок мог восстановиться лишь с падением чужой силы, занявшей Кремль».

Поляки в Кремле имели основания надеяться на подход сил Сигизмунда III. Более того, к тому моменту, когда Ходкевич сражался в Москве, этот поход уже начался.

Уже 18 августа 1612 года Сигизмунд выступил в московский поход, объявив, что намерен наконец-то усадить на царский трон сына Владислава. Однако, как и перед смоленской экспедицией, он не решился созвать сейм, опасаясь, что не получит там поддержки. Польские магнаты скептически относились к продолжению войны, но не из-за природного миролюбия или симпатий к русскому народу, а из-за чрезвычайных налогов. Расходы на наемные войска не только опустошили королевскую казну, но и привели к образованию огромного долга. А затянувшиеся военные действия в России вызывали сомнения в возможности завоевать страну малой кровью.

Едва переступив границу, Сигизмунд обратился с воззванием, в котором утверждал, что его войска несут России мир и благоденствие. Король извещал Мстиславского, что готов отпустить Владислава на царство, как только бояре пришлют к нему новое посольство для договора. И это после того, как Сигизмунд растоптал Московский договор, не выполнив обязательств о выводе войск, захватил Смоленск и северские города, а русских великих послов посадил в польские тюрьмы.

Отправляясь в московский поход, король решил судьбу Василия Шуйского и двух его братьев, которые под строгим караулом содержались в Гостынском замке. Царь Василий был заключен в тесной каменной камере над воротами замка, к нему не допускали ни родственников, ни русскую прислугу. Двое братьев Шуйских умерли неожиданно и почти одновременно, хотя не жаловались на слабое здоровье. Шестидесятилетний царь Василий встретил свой смертный час 12 сентября 1612 года в полном одиночестве. Дмитрий Шуйский скончался пять дней спустя.

Их тела были тайно преданы земле, чтобы скрыть место захоронения. Младшему из братьев, Ивану Шуйскому, была уготована судьба «железной маски». Он должен был забыть свое имя и откликаться в камере на имя Ивана Левина. Полагаю, его оставили в живых на всякий случай, на предмет возможной очередной династической интриги. Как ни старались в Польше спрятать концы в воду, известие достигло России. Летописцы нисколько не сомневались, что братья Шуйские погибли в Литве «нужной», то есть насильственной смертью.

В Кремле поляки ждали своего короля, прислушиваясь к вестям о его прибытии. «В послании московским боярам Сигизмунд ссылался на нездоровье Владислава, которое будто бы задержало его приезд, — писал Валишевский. — А кавалерия, со своей стороны, ожидала раздачи жалованья за четверть года и, не получив его, отказалась идти дальше. После долгих переговоров Сигизмунд выступил вперед только со своими наемниками и несколькими эскадронами гусар или легкой конницы своей гвардии».

На границе с Россией король принял под свое командование армию всего в четыре тысячи человек. В Вязьме к нему присоединились гетман Ходкевич с остатками своего войска и около тысячи кавалеристов из состава польского гарнизона Смоленска.

Король пошел к Москве кратчайшим маршрутом — по Старой Смоленской дороге. Однако быстро выяснил, что вся местность в округе была уже многократно разорена, и его войску стало просто нечего есть. По предложению Ходкевича полки от Вязьмы повернули к Погорелому Городищу, вышли на ржевскую дорогу и стали продвигаться к Волоколамску.

Король не успеет помочь осажденным в Кремле.

Окружив плотным кольцом Китай-город и Кремль, ополченцы вели планомерную осаду. Казачьи таборы Трубецкого понесли меньшие потери, чем Нижегородское ополчение, и поэтому первыми возобновили боевые действия. Уже в начале сентября казаки установили пушки в Замоскворечье и стали бомбардировать Кремль. Им даже удалось поджечь двор руководителя Семибоярщины Мстиславского. Три дня спустя бойцы Трубецкого бросились на штурм Кремля, но не смогли преодолеть его неприступные укрепления.

Пожарский попробовал другой путь. В середине сентября князь во избежание кровопролития направил осажденным предложение о капитуляции. Обращение было выдержано в корректных и даже почтительных тонах, начинаясь словами: «Всему рыцарству князь Дмитрий Пожарский челом бьет!»

Вот выдержки из польского пересказа: «Ведомо нам, что вы, сидя в осаде, терпите страшный голод и великую нужду, что вы со дня на день ожидаете своей погибели. Вас укрепляют в этом и упрашивают Николай Струсь и Московского государства изменники Федька Андронов и Ивашко Олешко с товарищами, которые с вами сидят в осаде. Они это говорят вам ради своего живота. Хотя Струсь ободряет вас прибытием гетмана, но вы видите, что он не может выручить вас…

Объявляю вам, — не ожидайте гетмана. Бывшие с ним черкасы, на пути к Можайску, бросили его и пошли разными дорогами в Литву. Дворяне и боярские дети в Белеве, Ржевичане, Старичане перебили и других ваших военных людей…

Вам бы в этой неправде не погубить своих душ и не терпеть за нее такой нужды и такого голода… Выходите к нам, не мешкая, обязуюсь сохранить головы ваши и имущество ваше в целости. А я то возьму на свою душу, и всех ратных людей упрошу; а которые из вас захотят до своей земли, и тех отпустят безо всякой задержки, а которые захотят Московскому государству сами служить, и тем пожалуем по их достоинству, а будет ли некоторым людям ехать не на чем, и если бы от голоду идти не могли, а когда вы из замка выйдете, мы [вышлем таковым подводы]…»

Но поляки не услышали князя Пожарского. Его благородство было воспринято как слабость. В ответ вожди ополчения получили надменный и наглый отказ от польских военачальников Будилы и Стравинского: «Письму твоему, Пожарский, которое мало достойно того, чтобы его слушали наши шляхетские уши, мы не удивились по следующей причине: ни летописи не свидетельствуют, ни воспоминание людское не подсказывает, чтобы какой-либо народ был таким тираном для своих государей, как ваш… Ты, сделавшись изменником своему государю светлейшему царю Владиславу Сигизмундовичу, которому целовал крест, восстал против него, и не только ты сам — человек не высокого звания или рождения, но и вся земля изменила ему, восстала против него… Как никакой народ не пошел в сообщничество с вами по измене, так и мы не пойдем, и при Божьей помощи удержим царю Владиславу эту Московскую крепость и столицу…

Мы хорошо знаем вашу доблесть и мужество; ни у какого народа таких мы не видели, как у вас, — в делах рыцарских вы хуже всех классов народа других государств и монархий. Мужеством вы подобны ослу или байбаку, который, не имея никакой защиты, принужден держаться норы…

Мы не умрем с голоду, дожидаясь счастливого прибытия нашего государя — короля с сыном, светлейшим Владиславом, а счастливо дождавшись его, с верными его подданными, которые честно сохранили ему верность, утвержденную присягой, возложим на голову царя Владислава венец… Под ваши сабли, которые вы острите на нас, будут подставлены ваши шеи. Впредь не пишите нам ваших московских сумасбродств; — мы их уже хорошо знаем… Мы не закрываем от вас стен: добывайте, если они вам нужны, а напрасно царской земли шпынями и блинниками не пустошите. Лучше ты, Пожарский, отпусти к сохам своих людей. Пусть холоп по-прежнему возделывает землю, пусть поп знает церковь, Кузьмы пусть занимаются своей торговлей — царству тогда лучше будет, нежели теперь, при твоем управлении, которое ты направляешь к окончательной гибели царства… Король польский хорошо обдумал с сенатом и Речью Посполитою, как начать ему войну и как усмирить тебя, архибунтовщика, и как вести эту войну до конца». Полагаю, ополченцев польский ответ и разозлил, и вызвал снисходительную усмешку.

Скрынников считал, что шляхетская гордость, выдвинутая на первый план в этом ответе, была совсем ни при чем: «Обедневшая шляхта, продававшая свое оружие тому, кто больше заплатит, расхитила сокровища, которые прежде она не видела даже издали. Не преданность королю, а алчность удерживала их от капитуляции. Сдача привела бы к мгновенной утрате всех неправедно добытых богатств».

Ходкевича воины Нижегородского ополчения побеждали бок о бок с казацкими отрядами. Но едва бой затих, раздор между двумя ополчениями возобновился.

Благодаря стараниям Минина ополченцы не испытывали недостатка в продовольствии и одежде, не жалел он и денежной казны. В казачьих же сотнях царила подлинная нужда. За полтора года, которые казаки провели в осадных землянках, им редко доводилось получать жалованье. Казаки заволновались и стали силой отбивать обозы, направлявшиеся в Москву.

В окружении Трубецкого нашлось немало людей, сознательно подогревавших недовольство казаков. Например, Иван Шереметев, который в битве за Москву участия не принимал, но объявился в столице сразу после ее завершения и привел с собой единомышленников. 5 сентября в лагере Трубецкого встретились князь Григорий Петрович Шаховской, князь Иван Васильевич Засекин, Иван Петрович и Петр Петрович Шереметевы — старые тушинцы, которые попытались вновь внести раскол между лидерами двух ополчений. Требуя справедливости, они призывали казаков посылать отряды в другие города, чтобы организовать снабжение таборов.

Минин и Пожарский с тревогой наблюдали за образованием нового-старого альянса вельмож, годом ранее приложивших руку к убийству Прокопия Ляпунова, и прибегли к решительным мерам. В начале сентября в окружных грамотах городам «Совет земли» открыто заявил, что крамольники готовятся убить Пожарского и что под влиянием их агитации казаки вновь чинят грабежи на дорогах. В грамоте, отправленной 9 сентября из стана Второго ополчения в Вологду, говорилось, что «…атаманы и казаки учинили в полкех и по дорогам грабежи и убивства великие, и хотят итти по городом в Ярославль, и на Вологду, и в иные городы, чтобы их разорять… а нас бы всех ратных людей переграбить и от Москвы отженуть». Примечательно, что в этой грамоте, рассказав о боях с Ходкевичем, Пожарский ни словом не упомянул об участии в сражении бойцов Первого ополчения.

Вирус раздора, погубивший Первое ополчение, вновь распространился под Москвой. И опять же Трубецкой и слышать не желал о признании авторитета стольника Пожарского, настаивая, чтобы тот подчинялся его приказам. «Новый летописец» подтверждал: «Начальники же начали между собой быть не в совете из-за того, что князь Дмитрий Тимофеевич хотел, чтобы князь Дмитрий Пожарский и Кузьма ездили к нему в таборы. Они же к нему не ездили, не потому, что к нему не хотели ездить, а боясь убийства от казаков».

Защитники Кремля надеялись на развал освободительной армии.

Пока войска двух ополчений вели войну отдельно друг от друга, успех был невелик. Повсюду крепло убеждение, что лишь полное объединение всех воинских сил может обеспечить победу.

Миссию примирения руководителей двух ополчений вновь взяли на себя власти Троице-Сергиевой лавры. Архимандрит Дионисий обратился к «двум князем Дмитрием» с обширным посланием: «О благочестивые князи Дмитрие Тимофеевич и Дмитрие Михайлович! Сотворите любови над всею Российскою землею, призовите в любовь к себе всех любовию своею». На этот раз его послание, наполненное искренним пафосом и глубоким сожалением по поводу неуместной и вредной вражды двух лагерей освободителей Отечества, попало на благодатную почву.

Переговоры между представителями двух ополчений шли несколько дней. Трубецкому пришлось немного поступиться своими амбициями. Он больше не настаивал на том, чтобы Пожарский получал распоряжения в его ставке.

Сами воеводы формально не участвовали в выработке соглашения. Поставили свои подписи на «приговоре» соборные чины, в большинстве — из ярославского Совета. Но стояла там и подпись Ивана Шереметева — он был слишком знатен, чтобы его можно было игнорировать, — как и подписи тушинцев окольничего Федора Плещеева и дворянина Данилы Микулина.

Когда договор был наконец заключен, ополчения слились — по крайней мере, на уровне своих правительств. «По челобитью и по приговору всех чинов людей» Трубецкой и Пожарский «стали во единачестве», соединили свои приказы и расположили их в нейтральном месте — на Неглинке. Там был выстроен новый Разрядный приказ, куда воеводы съезжались для обсуждения всех вопросов. В конце сентября Трубецкой и Пожарский известили города, что отныне они объединили свои усилия, подчинившись приговору всех чинов людей.

А в октябре в грамотах говорилось, что «ныне меж себя мы, Дмитрий Трубецкой и Дмитрий Пожарский, укрепились, что нам да выборному человеку Кузьме Минину Московского государства доступать». Тем самым «Совет всея земли» возложил полноту исполнительной власти в стране на Трубецкого, Пожарского и Кузьму Минина. Речь, по сути, шла о возрождении триумвирата в новом составе. Грамоты от объединенного правительства должны были теперь писаться от имени обоих воевод, причем имя Трубецкого, как боярина, ставилось на первое место.

Номинально ему принадлежал пост главнокомандующего. Устойчивость триумвирату обеспечивали Минин и Пожарский, действовавшие согласованно. «Объединение ополчений само по себе значительно увеличивало если не силы русских, то значение, действенность их сил», — замечал Любомиров.

Создание единого командования привело к оживлению осадных работ. При содействии москвичей ратные люди совместными усилиями оборудовали позиции для батарей. Как пример общих свершений двух ополчений в грамотах называлась насыпка трех туров — земляных башен для артиллерии. Один был возведен Пожарским у Пушечного двора (в районе современного «Детского мира»), второй — напротив Китай-города у Георгиевского женского монастыря (Георгиевский переулок). Третий воздвиг Трубецкой перед Варварскими воротами Китай-города у храма Всех Святых на Кулишках (Славянская площадь). Пушкари принялись методично бомбардировать башни и ворота Китай-города.

Еще более значимым общим делом двух ополчений стало строительство новой линии укреплений для сдерживания польской армии. Как сообщал «Новый летописец», Трубецкой, Пожарский и Минин «повелеша всей рати от Москвы-реки до Москвы ж реки плести плетни и насыпати землею». «И выкопаша ров велик, и сами воеводы стояху по переменам денно и ночно». Основой сооружения были жерди, скрепленные ветками. Эта конструкция засыпалась землей и хорошо выдерживала огонь вражеской артиллерии. Она проходила, установил Селезнев, «между Андреевским, Донским и Свято-Даниловым монастырями… Тогда эта земляная стена надежно прикрывала все подходы к Кремлю со стороны Замоскворечья. Возведение указанного сооружения сделало положение осажденных безнадежным».

Помощь им не приходила. Недостаток провианта, остро ощущавшийся еще в августе, становился настоящим голодом.

Командование гарнизона искало пути оптимизации продовольственного обеспечения и повышения собственного благосостояния. После ухода гетмана Ходкевича сидевшие в Кремле поляки, не желая содержать при своих скудных запасах лишние голодные рты, решили выгнать за крепостные стены женщин, детей, стариков, родню бояр, находившихся с ними, предварительно обобрав их всех до нитки.

Арсений Елассонский свидетельствовал, как «староста Струсь с воинами и некоторыми русскими начальниками: Федором Андроновым, Иваном Безобразовым и Иваном Чичериным, после совещания, изгнали из Москвы всех немощных, старцев, жен, мальчиков и девочек, отняли у русских всякий провиант, вещи — серебро, золото, жемчуг, одежды златотканые и шелковые; отняли все доходы и у блаженнейшего архиепископа архангельского (самого Арсения. — В.Н.) и немало вещей и денег».

Федор Андронов и Иван Безобразов взялись исполнять приказ полковника Струся. В сопровождении наемников они обыскали боярские и купеческие дома в Кремле, где забрали все ценные вещи, а пожилых мужчин, женщин и детей уводили с собой. Их согнали на площадь, а потом выгнали из Китай-города. Можно представить ужас людей, которым месяцами внушали, что казаки и боярские холопы только и ждут момента, чтобы ограбить осажденных, а их жен и детей разобрать по рукам.

Члены Семибоярщины лишь направили послание Пожарскому и Минину, умоляя, чтобы земские ратные люди приняли без позора членов их семей.

Пожарский, к неудовольствию казаков, которые давно точили ножи на кремлевских сидельцев, позаботился о том, чтобы принять боярские семьи с честью. Он лично выехал к крепостным воротам и сопроводил толпу женщин и детей в земский лагерь. «Князь Дмитрий же повелел им жен своих выпускать, и пошел сам и принял их жен с честью и проводил каждую к приятелям своим, и повелел им давать обеспечения. Казаки же все за то князя Дмитрия хотели убить, потому что грабить не дал боярынь». Земские дворяне и посадские люди разобрали оставшихся без гроша беженцев по родству и свойству.

После выселения из Кремля русских семей поляки объявили о реквизиции продовольствия и произвели очередные обыски в домах, забрав все, что там еще оставалось. С думными боярами обращались немного вежливее, чем с дворянами и купцами, но и они не избежали грабежа.

Мародеры не обошли даже главу Семибоярщины. Солдаты пробрались в дом Мстиславского и в поисках пищи перевернули его вверх дном. Боярин пытался оказать сопротивление, но получил удар по голове, от которого едва пришел в себя. Потом этот удар позволил Мстиславскому представить себя жертвой польских агрессоров. Вскоре он заявит Пожарскому, что в Кремле находился не по своей воле и «литовские люди били его чеканами и голова у него во многих местах избита». Били, правда, не чеканом, а кирпичом. На этом Семибоярщина, собственно, и закончилась.

Другого участника Семибоярщины — князя Ивана Голицына, который, похоже, высказался за сдачу Кремля — полковник Струсь приказал взять под стражу. Лишь Безобразов и Андронов, не рассчитывавшие на снисходительность ополчения, продолжали настаивать на сопротивлении до конца.

Но как сопротивляться, если голод в Кремле приобретал катастрофические масштабы. Цены на продукты подскочили. Небольшой хлебец стоил уже больше трех рублей. Вскоре хлеб совсем исчез, за лепешку с лебедой просили рубль. Съели всех собак и кошек, облазили все лужайки и дворы в поисках лебеды и крапивы, сдирали и ели кору с деревьев. В начале октября выпал снег, засыпавший еще сохранившиеся кое-где коренья и траву. Даже мышь становилась большим лакомством, а за дохлую ворону платили около рубля.

Затем полковники распорядились вывести из тюрем пленных, забить их насмерть и отдать на съедение гайдукам. Но потом кончились и пленные. Дальше пусть рассказывают поляки. Например, Валишевский: «И все-таки они еще сопротивлялись, питаясь крысами и кошками, травой и кореньями. Предание говорит, что они пользовались для приготовления пищи греческими рукописями, найдя большую и бесценную коллекцию их в архивах Кремля. Вываривая пергамент, они добывали из него растительный клей, обманывающий их мучительный голод. Когда эти источники иссякли, они выкапывали трупы, потом стали убивать своих пленников, а с усилением горячечного бреда дошли до того, что начали пожирать друг друга; это — факт, не подлежащий ни малейшему сомнению: очевидец Будила сообщает о последних днях осады невероятно ужасные подробности».

Вот свидетельство Будилы: «Когда не стало трав, корней, мышей, собак, кошек, падали, то осажденные съели пленных, съели умершие тела, вырывая их из земли; пехота сама себя съела и ела других, ловя людей. Пехотный поручик Трусковский съел двоих сыновей; один гайдук тоже съел своего сына, другой съел свою мать; один товарищ съел своего слугу; словом отец сына, сын отца не щадил; господин не был уверен в слуге, слуга в господине; кто кого мог, кто был здоровее другого, тот того и ел. Об умершем родственнике или товарище, если кто другой съедал такового, судились, как о наследстве и доказывали, что его съесть следовало ближайшему родственнику, а не кому другому. Такое судебное дело случилось в взводе господина Леницкого, у которого гайдуки съели умершего гайдука их взвода. Родственник покойного — гайдук из другого десятка — жаловался на это перед ротмистром и доказывал, что он имел больше прав съесть его как родственник; а те возражали, что они имели на это ближайшее право, потому что он был с ними в одном ряду, строю и десятке…

Иной пожирал землю под собою, грыз свои руки, ноги, свое тело и что всего хуже, — желал умереть поскорее и не мог, — грыз камень или кирпич, умоляя Бога превратить в хлеб, но не мог откусить».

Из пополненного гайдуками польского гарнизона в 3–4 тысячи человек спустя два месяца осталось не более полутора тысяч, но и те утратили не только боеспособность, но и человеческий облик.

День, который мы отмечаем сейчас 4 ноября, в 1612 году был 22 октября. Что же произошло в тот знаменательный день или связывается с ним? События точной хронологии не поддаются.

Утром поляки предложили воеводам ополчения начать переговоры и прислали в качестве заложника полковника. Пожарский дал согласие и отправил в Кремль своего заложника воеводу Василия Бутурлина.

Переговоры шли плохо. Лидеры ополчения требовали безоговорочной капитуляции. Поляки никак не могли расстаться со ставшим совсем неуместным гонором и выдвигали бесконечный список уступок и условий.

О ходе переговоров и о требованиях наемников быстро становилось известно казакам и ратным людям. По словам польского очевидца, вся Москва негодовала на ротмистров и рыцарей, которые тянули время, поджидая подхода королевских войск. Никто не знает, сколько времени могли бы продолжаться эти бесплодные переговоры.

Но здесь свое слово сказал народ.

Первыми потеряли терпение казаки. Как записал летописец, «и в ту пору некий человек кликнул казаков, стоявших на Кулишках у храма всех Святых на Ивановском лужку». По свидетельству современника сигнал к штурму был подан звуками рога.

Казаки и земские люди, призвав на помощь Царицу Небесную, с иконой Казанской Божией Матери, подняв хоругви, пошли «силою великой» к стенам Китай-города, застав врасплох и поляков, и русских воевод.

В своих записках полковник Будила подтверждал, что русские начали приступ со стороны батарей Трубецкого. Казаки не первый раз штурмовали Китай-город, пролив немало крови у его стен. На этот раз удача была на их стороне.

Приставив лестницы, ратные люди преодолели крепостную стену сразу в нескольких местах. Сильно уменьшившиеся в числе и обессиленные от голода поляки дрогнули перед их яростью. Многие были убиты на месте. Те, у кого хватило сил бежать, успели скрыться в Кремле. «Поляки же натиска москвичей сдержать не могут, бегут во внутренний город, первопрестольный Кремль, и в нем запираются на крепкие запоры, — писал современник. — Московские же воины, словно львы рыкая, стремятся к крепостным воротам первопрестольного Кремля, надеясь отомстить своим врагам немедленно».

После непродолжительного боя Китай-город оказался в руках ополчения. Арсений Елассонский писал, что «легко, без большого боя, великие бояре и князья русские с немногими воинами взяли срединную крепость и перебили всех польских воинов». Однако с ходу, на плечах отступавших поляков, ворваться в Кремль не удалось.

Костомаров писал о том историческом дне: «22 октября Трубецкой ударил на Китай-город; голодные поляки были не в состоянии защищаться, покинули его и ушли в Кремль. Первое, что увидели русские в Китай-городе, были чаны, наполненные человеческим мясом…

Тогда в Китай-город торжественно внесли икону Казанской Божией Матери и дали обет построить церковь, которая позже действительно была построена и до сих пор существует на Кремлевской площади напротив Никольских ворот. В память того дня установлен праздник иконы Казанской Богоматери, до сих пор соблюдаемый православной русской церковью».

После этого часы правительства и польского гарнизона в Кремле были сочтены. Поражение окончательно подорвало моральный дух гарнизона. Полковники поторопились завершить переговоры о сдаче. Делегацию гарнизона возглавил сам Струсь, боярское правительство представлял сам Мстиславский. Они вышли из Кремля в «застенок» для встречи с Пожарским и Трубецким. При этом Мстиславский повинился, бил челом (побитым кирпичом) всей земле.

В тупичке у закопченной Кремлевской стены Пожарский достиг компромиссного соглашения с боярским правительством. Князь не стал ставить бояр на колени и рубить им головы. Это не позволило бы решить главную задачу ополчения — избрать всей землей государя из великих бояр, природных русских людей. Да и спешить надо было. Поступали сведения о подходе войска Сигизмунда.

Протоиерей Андрей Соколов пояснял значение того дня для России: «Чтобы не угасала память о чудесном явлении Покрова Пресвятой Богородицы над нашим Отечеством в 1612 году, переломном для всей русской истории, было положено ежегодно 22 октября (4 ноября по новому стилю), в день взятия Китай-города и капитуляции поляков, творить торжественное воспоминание о спасении Москвы от врагов заступлением Божией Матери — „ради Казанской иконы Ея“. Поначалу, при царе Михаиле Федоровиче, празднование совершалось только в Москве. Но в 1649 году по случаю рождения наследника престола царевича Дмитрия Алексеевича повелено было царем Алексеем Михайловичем праздновать день Казанской Божией Матери 22 октября „во всех городах, по вся годы“».

Переговоры с кремлевскими сидельцами продолжались еще три дня, после чего земские лидеры и боярское правительство заключили договор и скрепили его крестным целованием. Бояре получили гарантию сохранения их родовых наследственных земель. Боярская дума, имевшая статус высшего органа царства, согласилась аннулировать присягу Владиславу и разорвать отношения с Сигизмундом III. Пожалования от короля и королевича объявились недействительными.

Земские воеводы сделали вид, что поверили, будто поляки насильно удерживали бояр в неволе во все время осады Москвы. «У бояр и у окольничих и у диаков и у всяких людей, которые у литвы сидели в Москве» отбирались «государевы казны или какие земские», то есть деньги и ценности, взятые из государственной казны. Русские договорились с русскими.

Соглашение же с польским гарнизоном состояло из одного пункта, который назвал Будила: «Мы принуждены были войти с русскими в договор, ничего не выговаривая себе, кроме того, чтобы нас оставили живыми». Это была безоговорочная капитуляция.

26 октября поляки выставили из Кремля всех бояр, а вместе с ними и остававшихся там русских людей. «И прежде отпустили из града боярина князя Федора Ивановича Мстиславского с товарыщи, и дворян, и Московских гостей и торговых людей, иже прежде у них бышя в неволи», — записал Авраамий Палицын.

Со скрипом отворились тяжелые железные ворота, и на каменном Троицком мосту появились бояре, среди них все члены Семибоярщины и немногие остававшиеся в Кремле члены царского двора. Пожарский, Минин и Трубецкой принимали шедших из Кремля бояр, среди которых были Федор Мстиславский, Иван Романов, его племянник юный Михаил Федорович (будущий русский царь) с матушкой — инокиней Марфой, Борис Лыков, Федор Шереметев, Иван Воротынский. Чуть не пролилась кровь. «Казаки же, видя, что пришли на Каменный мост все бояре, собрались все с знаменами и оружием, пришли и хотели с полком князя Дмитрия биться, и едва у них без бою обошлось, — пишет „Новый летописец“. — Казаки же пошли к себе в таборы, а бояре из города вышли».

Опасаясь мести со стороны рядовых ополченцев, считавших кремлевских бояр изменниками, почти все вышедшие из Кремля бояре поспешили покинуть Москву, уехав поближе к своим родовым гнездам. Михаил Романов с матерью отправились в Кострому.

На следующее утро земские воеводы приняли капитуляцию вражеского гарнизона.

Солдаты полка Струся вышли из Кремля в Китай-город в расположение отрядов Трубецкого и там были разоружены казаками. Будила и его солдаты, некогда пришедшие в Россию с Яном Сапегой, вышли из Кремля в Белый город и сдались Пожарскому. Полковые знамена были повержены наземь посреди площади.

Сам полковник Струсь, опасавшийся за свою жизнь, до последней минуты оставался на старом подворье Годунова под охраной верных солдат. Там он и сдался воеводам. «Старосту Струся они вывели из большого дома царя Бориса и заключили его в метохе святого Кирилла, а капитана Симона Харлампиевича — в келлии великого Чудовского монастыря, остальных же отправили в ссылку по городам России для сохранения и для обмена на бояр, посланных к великому королю за сыном его Владиславом», — свидетельствовал Арсений Елассонский.

В своем дневнике Будила отметил, что после капитуляции кремлевского гарнизона «рыцарство отведено в таборы и роздано боярам, а имущество, какое у кого было, отняли и роздали русским казакам. Принимал его Кузьма».

Судьба пленных поляков и наемников была безрадостной. Костомаров подтверждал: «Казаки не вытерпели и, нарушив крестное целование, перебили многих пленных. Однако те пленники, которые достались Пожарскому и земским людям, уцелели все до одного. Их разослали по разным городам: в Нижний, Ярославль, Галич, Вологду, на Белоозеро и посадили в тюрьмы. Народ был сильно ожесточен против них. В Нижнем, куда был послан Будзило с товарищами, служивший прежде в войске Сапеги, пленных чуть не разорвали, и едва-едва мать Пожарского своими убеждениями спасла их от смерти».

Ополчение и москвичи вошли в Кремль. Церкви были ограблены и загажены, большинство деревянных построек разобрано на дрова и сожжено. Ополченцы и горожане стали очищать храмы и палаты, приводить в порядок дворцовое хозяйство. И здесь вновь Минин продемонстрировал хозяйскую хватку.

В ближайший воскресный день — 1 ноября — состоялся многотысячный крестный ход по Москве, органично сочетавшийся с военным парадом. Ополченцы Минина и Пожарского сошлись у храма Святого Иоанна Милостивого на Арбате, казаки Трубецкого собрались за Покровскими воротами, возле церкви Казанской иконы Божией Матери. Подняв хоругви с ликом Спасителя, чудотворные Казанскую и Смоленскую иконы Божией Матери, с образом преподобного Сергия Радонежского, иконами московских святителей Петра, Алексия и Ионы войска в сопровождении москвичей прошествовали по городу и соединились на площади около Лобного места, где архимандрит Троице-Сергиева монастыря Дионисий отслужил благодарственный молебен.

«И вот из Фроловских (Спасских) ворот, из Кремля, показался другой крестный ход: шел галасунский (архангельский) архиепископ Арсений с кремлевским духовенством и несли Владимирскую; вопль и рыдания раздались в народе, который уже потерял было надежду когда-либо увидать этот дорогой для москвичей и всех русских образ», — описывал Соловьев радость от чудесного спасения от польского погрома в кремлевских церквах иконы Владимирской Богоматери, которую вынес Арсений Елассонский.

Это не был День Победы. Это не был Парад Победы. Войны и с Польшей, и со Швецией были еще впереди.

Но «Совет всея земли» уже одержал решающую победу — взял под контроль Москву. И это было залогом спасения России.

Залогом ее великого будущего.

Очередные задачи земской власти

«Совет всей земли», Минин и Пожарский, ополченцы, москвичи вернули себе столицу России. Теперь предстояло восстановить российскую государственность.

Пожарский и Минин не были революционерами. Они были реставраторами старины, но сама эта старина уже воспринималась совершенно иначе. Из Смутного времени, казалось бы, вставала та же Россия. Но это была другая Россия.

Смута, писал Забелин, была «всесторонним банкротством правительства, полным банкротством его нравственной силы. Правительство было нечисто, оно изолгалось, оно ознаменовало себя целым рядом возмутительных подлогов. Народ это видел хорошо и поднялся на восстановление правды в своем правительстве, на восстановление государственной власти, избранной правдой всей земли, а не подлогами и „воровством“ каких-либо городов и партий. Пожарский с Мининым сделались руководителями и предводителями этой всенародной правды. Они шли с нижегородцами не для того, чтобы перестроить государство на новый лад, а напротив, шли с одной мыслью и с одним желанием восстановить прежний порядок, расшатавшийся от неправды правительства… Народ, измученный, растерзанный даже на части буйством этой среды, поднялся и унял ее, водворил тишину и спокойствие в государстве. Тем его подвиг и окончился… Все смутное воровство было забыто навсегда: кривые тушинцы смешались с прямыми нижегородцами».

Именно взращенный еще в Нижнем Новгороде и Ярославле «Совет всей земли» и стал — вплоть до избрания царя — верховной властью в стране. Арсений Елассонский справедливо замечал: «После уничтожения поляков и освобождения великой России и Москвы два великих боярина князя, — князь Димитрий Тимофеевич Трубецкой и князь Димитрий Михайлович Пожарский, взяли бразды правления в свои руки. Весь народ московский и все находящиеся в великой России архиереи, иереи, бояре и начальствующие, правящие народом в преподобии и правде, подчинились им».

На полгода дуумвират Трубецкого и Пожарского, а скорее даже триумвират с включением в него Минина, возглавил исполнительную власть, выступая в роли некоронованных соправителей России.

Тремя главными очередными задачами новой власти, которые решались практически параллельно, стали: отражение нашествия Сигизмунда III, организация системы государственного управления и созыв Земского собора для избрания государя.

Сигизмунд III, еще не зная о судьбе своих сил в Москве (из-за чего и не сильно спешил), продолжал пребывать в уверенности относительно «законных прав» его сына Владислава на российский трон. С отрядом в 1300 человек шляхты и 3000 немецких и венгерских наемников король выступил из Смоленска на Москву.

Арсений Елассонский свидетельствовал, что «6 ноября прибыл в пределы России лично великий король с сыном своим Владиславом, с многими воинами и боярами; с ним прибыли и патриарх Игнатий и многие русские бояре, полагая, что Москва находится в руках его войска, — чтобы короновать сына своего царем Москвы и всей Руси…» В Вязьме к королю, как мы помним, присоединился гетман Ходкевич с остатками своего войска.

Сигизмунд почему-то рассчитывал добиться своего путем переговоров, как будто за предшествовавшие два года — с момента низложения Шуйского и присяги Владиславу — ничего не произошло. Но, как заметил владыка Арсений, «тщетно было [его] намерение, потому что он раньше должен был делать это, не полагаясь на ум свой [по пословице]: и быстрота приносит пользу. Итак, русские, услышавши о прибытии короля, заперлись по городам, по непроходимым местам и деревням, и ни один не встретил прибытие короля и его сына. Увидевши это, великий король сильно был огорчен и недоумевал, что делать, потому что воины его не только страдали от голода, но и от русских, которые каждый день захватывали их и убивали мечом».

Королевское войско было встречено как войско захватчиков, со всех сторон его окружала стена ненависти. Окрестное население при приближении врага прятало продовольствие и бежало в леса. Наладить снабжение армии не удавалось. Сигизмунда преследовала одна военная неудача за другой. Первой неудачей был провальный штурм крошечной крепости Погорелое Городище. Местный воевода то ли всерьез, то ли в насмешку в ответ на предложение сдаться посоветовал королю:

— Пойди под Москву, будет Москва за тобою, и мы готовы быть твои.

А затем воевода отдал приказ открыть огонь из всех орудий. И Сигизмунд пошел… к Москве, все еще надеясь на дипломатическое завершение своей миссии по овладению русским престолом.

Однако дипломатия тоже не работала. Читаем в «Новом летописце»: «Из Вязьмы послал король под Москву Жолкевского молодого да князя Даниила Мезецкого, который был в послах с митрополитом [Филаретом] да с князем Василием [Голицыным], дьяка Ивана Грамотина уговаривать Москву, чтобы приняли королевича на царство». Это произошло после того, как 19 ноября передовые отряды Сигизмунда подошли к Рузе. С ними находился окольничий Мезецкий, бывший член боярского правительства и участник Великого посольства, которому предстояло выступить основным переговорщиком с новыми властями. С Сигизмундом был и низложенный патриарх грек Игнатий: он был нужен, чтобы короновать Владислава в кремлевском Успенском соборе. В Москву были направлены гонцы короля, которых тут же взяли под стражу.

Не удалось пробиться к Москве и авангарду польского войска, где находились и князь Мезецкий, и Жолкевский-младший, и дьяк Грамотин. В Москве интервентов ждали. Да и трудно было не ждать, когда Сигизмунд извещал о своем приближении грамотами, которые рассылал впереди себя, призывая становиться под его знамена. Ядро польского отряда, по одним источникам, составляло порядка трехсот польских и литовских кавалеристов во главе с ротмистрами, по другим — около 1000 ратников.

Бой развернулся на Ваганькове у Ходынки. Ополченцы, немногочисленные вначале, едва сдержали натиск. Однако известие о столкновении быстро дошло до Пожарского, который бросил на врага свои основные силы. У поляков не было и шанса. Спасшимся с поля боя крупно повезло.

В стычке у Ваганькова поляками был захвачен в плен смоленский ратник из Нижегородского ополчения Иван Философов. Его доставили на допрос к королю, и диалог с ним, судя по всему, заметно охладил энтузиазм Сигизмунда III. У пленника поинтересовались:

— Хотят ли взять королевича на царство, и Москва ныне людна ли, и запасы в ней есть ли?

И услышали от Философова однозначный ответ:

— Москва людна и хлебна, и на том все обещались, что всем помереть за православную веру, а королевича на царство не брать.

Идти в этих условиях на Москву было для короля равнозначно самоубийству. Тем более что численность столичного гарнизона была в тот момент гораздо больше войск, которые мог выставить Сигизмунд.

Теперь ни король, ни Ходкевич не искали генерального сражения за Москву. Гетман пригласил Сигизмунда в свой старый лагерь в селе Федоровском, где провел предшествовавшую зиму. Но между Москвой и Федоровским стояла крепость Волоколамск. Сигизмунд III зачем-то, полагаю, из соображений престижа, приказал взять ее любой ценой.

«Новый летописец» рассказывал: «Услышал то король, что московские люди все на том встали, чтобы не брать сына его королевича на Московское государство, и повелел приступить сильными приступами к Волоку. На Волоке же в ту пору был воевода Иван Карамышев да Степан Чемесов, от них же толку мало было во граде. Бой же вели атаманы: Нелюб Марков да Иван Епанчин, бились на приступах, едва за руки не берясь, и на трех приступах перебили великое множество литовских и немецких людей».

Несмотря на все усилия, наемники и тут не достигли ни малейшего успеха. «Испытав силы своей маленькой армии на плохих стенах Волоколамска и потеряв напрасно много людей после нескольких отчаянных приступов, король, в свою очередь, испугался грозившей впереди опасности начать гораздо более трудную осаду под угрозой холода и голода», — замечал Валишевский. «Находившиеся в крепости русские захватили пушки и большую добычу, — добавлял Арсений Елассонский. — Увидавши это, великий король, убоявшись большего, удалился назад». Сбежавший по дороге от короля князь Мезецкий привез в Москву известие о его отходе.

Провал под Волоколамском окончательно подорвал боевой дух польской армии, и 27 ноября Сигизмунд отдал приказ об общем отступлении, которое оказалось на редкость мучительным. Ни один из лежавших на пути укрепленных русских городов не сдался и не открыл Сигизмунду свои ворота. Морозы сменялись оттепелями, снегопады — проливными дождями. Обозы вязли в многочисленных речках и болотах. Королевская армия бежала из России, теряя людей, бросая повозки и артиллерию. «Король же, видя мужество и крепкое стояние московских людей и срам свой и побитие литовских и немецких людей, пошел наспех из Московского государства: многие у него люди литовские и немецкие померли от мороза и голода».

Архиепископ Арсений завершал картину разгрома: «Быстро, с великим стыдом, сам и сын его и находившиеся с ним возвратились в Польшу, говоря друг другу: „Если такая и ничтожная крепость не была взята нами и оказалась столь крепкою и одержала над нами великую победу, то, следовательно, как мы пойдем в другие большие, сильные и известные крепости“. Итак, великий король и его свита успокоились, и возвратился он домой со своим войском, питая в сердце своем сильное негодование и большую вражду против великой России».

В связи с внешней угрозой при организации новой системы государственного управления у «Совета всей земли» на первом плане оставались вопросы вооруженных сил. Главное — армию в столице нечем было кормить.

Пожарский и Минин обратились с воззваниями к городам, настоятельно призывая прислать провиант. Служилые люди отвоевали Москву, не щадя голов своих, а теперь они на земской службе и помирают с голода. Чтобы не усугублять ситуацию с продовольствием, воеводы не противодействовали отъезду дворян. За считаные дни их число в Москве сократилось с четырех до двух тысяч. Но продовольствия все равно не хватало.

Помимо двух тысяч земских дворян под знаменами оставались: тысяча стрельцов, четыре с половиной тысячи весьма ненадежных казаков и несколько тысяч вооруженных москвичей из разных повстанческих отрядов. Все они требовали жалованья.

При этом само ополчение уже расползалось. Дворяне, даже те, кого не просили, начали разъезжаться по своим поместьям. Те из ополченцев, кто был награжден за службу земельными пожалованиями, сочли свою миссию выполненной и заспешили в новые владения. Реальными хозяевами Москвы оказались казаки, внушительная военная сила, с которой нельзя было не считаться. Казаки начали так буйно и настоятельно требовать денег, что у них с дворянами «едва без крови пройде».

«Совет земли» начал с упорядочения казачьей службы. Он постановил составить реестр ветеранов освободительного движения, «старых» казаков, которые получили право на сбор кормов в назначенных им городах и уездах. То есть «Совет земли» сохранил тот порядок, который сложился в Первом ополчении при Заруцком. Так, сподвижник атамана Степан Ташлыков и его отряд в 1140 сабель получили на прокормление Балахну.

«Старым» казакам Минин выдал жалованье — по восемь рублей деньгами и имуществом. «Молодые» казаки, не попавшие в реестр, остались без денег, но тоже не были обижены. Минин и Пожарский исполнили обещание, которое еще Прокопий Ляпунов дал восставшим казакам: вчерашние холопы из рядов земского ополчения получили волю. «Совет земли» также разрешил им строить себе дома и свободно жить хоть в Москве, хоть в других городах, освободил казаков-ополченцев на два года от уплаты долгов и царских податей.

Казна Минина стремительно таяла. Власти ополчения отдали ополченцам отобранное у пленных поляков добро, принялись разыскивать то, что оставалось от государственной казны, вступая в конфликт с прежней властью.

Взаимоотношения с бывшей Семибоярщиной оставались запутанными. Как и обещали Минин и Пожарский, никто из великородных бояр не был подвергнут репрессиям. О люстрации лидеров Семибоярщины и речи не шло. Руководители «Совета всей земли» не мыслили себе будущего государства Российского без прирожденных бояр. Они стали делить власть с Боярской думой, из которой, правда, были изгнаны окольничие князья Звенигородские, князь Федор Мещерский, Тимофей Грязной, братья Ржевские, постельничий Безобразов и другие прямые ставленники польской администрации. Боярина Ромодановского разжаловали из бояр в окольничие, Иван Салтыков и Никита Вельяминов были лишены думских чинов.

Но наиболее приближенных к казне и наименее родовитых коллаборационистов не только не простили. Их пытали, прежде всего — на предмет разворованных ценностей. Главные «друзья великого короля» Сигизмунда — Федор Андронов, Иван Безобразов, Иван Чичерин, несколько дьяков после пыток были отправлены в тюрьму. Тимофей Савин, Степан Соловецкий, Бажен Замочников умерли в руках палача. Но следствию удалось установить, что Струсь, Будила и их русские приспешники оборудовали тайник, куда и спрятали награбленное. Казна была найдена, и много денег из нее Минин раздал «воинам и казакам» в счет жалованья, после чего, по словам Арсения Елассонского, «весь народ успокоился».

Трубецкой и Пожарский погрязли в бесконечных земельных делах. За их подписью вышло множество грамот с приказами о раздаче поместий достойным просителям или с отказами недостойным. Еще Совет Первого ополчения постановил конфисковать земли у правителей-бояр и одновременно не допустить чрезмерного обогащения бояр и воевод, возглавивших освободительное движение. Земские бояре не должны были владеть землями сверх оклада, установленного для всех бояр Иваном IV и Федором Иоанновичем. Тушинские приобретения, превышавшие оклад, по приговору 30 июня 1611 года подлежали отчуждению в пользу дворян-ополченцев. Но эта норма не действовала: бывшая тушинская знать Лжедмитрия II сохранила владения. Причем более других выиграл… князь Дмитрий Трубецкой.

Глава тушинской Боярской думы, он получил от Лжедмитрия II не только боярский чин, но и обширнейшие земельные владения, которые уже к моменту освобождения Москвы исчислялись 12 596 четвертями в Рязани, на Мещере и в других местах. А потом Трубецкой добавил к этому Важское наследное княжение, которое ранее принадлежало Борису Годунову. Трубецкой демонстрировал земщине, кто является реальной властью. Дарственная грамота на Вагу была составлена как соборный приговор: от духовенства, бояр, стольников, дворян и детей боярских, гостей, торговых и «всяких чинов людей Московского государства».

По сути, это была явная заявка Трубецкого на верховную власть в стране. Князь подкреплял свои притязания на престол и такими внешними действиями, как торжественное переселение во дворец Годунова в Кремле для постоянного проживания.

Минин и Пожарский предпочли поселиться на Арбате, в Воздвиженском монастыре.

После бегства Сигизмунда и улаживания оборонных и финансовых вопросов земское правительство могло заняться самым важным и неотложным делом: будущим государственности. Для этого «Совет всей земли» постановил созвать общероссийский Земский собор.

Уже в ноябре 1612 года от имени Трубецкого и Пожарского на места были разосланы десятки грамот с предписанием направить в Москву выборных представителей от разных чинов. Местным властям и населению предлагалось выбирать по десять человек «лучших и разумных и постоятельных людей» и снабдить их «полным и крепким достаточным приказом», чтобы они могли говорить о царском избрании «вольно и бесстрашно». Не только дворяне и духовенство, но и посадские люди, крестьяне дворцовых и черносошных волостей должны были прислать своих представителей в столицу.

Земские власти спешили. Первое заседание Собора было назначено на 6 декабря 1612 года. Однако к тому времени в Москву добрались лишь немногие его участники. Мешали не только расстояния и плохие дороги, в городах воеводы не могли понять, зачем приглашать для царского избрания тяглых людей.

В декабре состоялся Великий соборный совет, на котором было решено вызвать на Земский собор всех бояр и дворян московских, которые «живут в городах», и расширить представительство от сословий, увеличив состав каждой делегации с десяти человек до тридцати. Так, двинянам предписывалось прислать двадцать человек от горожан и черносошных крестьян, пять человек от стрельцов и пять от духовенства. Провинция реагировала с большой задержкой. Минин и Пожарский взывали к совести региональных властей: «А если вы для земского обирания выборных людей к Москве к крещенью не вышлете, и тогда нам всем будет мниться, что вам государь на Московском государстве не надобен; а где что грехом сделается худо, и то Бог взыщет с вас». В итоге открытие Собора отложили на месяц.

Когда ударили крещенские морозы, Земский собор приступил к обсуждению кандидатур.

На должность царя.

Глава 7. Воскрешение

Как избрали настоящего царя

Земские соборы первым стал собирать Иван Грозный. Их роль была огромна в решении всех вопросов жизни страны, войны и мира.

Авторитетный американский политолог Фрэнсис Фукуяма усматривает в земских соборах прямую аналогию с французскими Генеральными штатами или испанскими кортесами. Но было и существенное отличие от западноевропейских аналогов. «Хотя Собору было отказано в праве выбора министерства, но он пользовался правом гораздо более важным — правом избрания царя. В этом отношении ему не приходилось завидовать ни английскому парламенту, ни французским Генеральным штатам», — приходил к заключению выдающийся русский правовед Максим Максимович Ковалевский.

Работа Земского собора 1613 года восхитила Карамзина: «Никогда народ не действовал торжественнее и свободнее, никогда не имел побуждений святейших». Действительно, именно этот Собор сделал возможным выход из Смуты.

Выборные люди съехались в Москву в январе. «Из Москвы просили города прислать для царского выбора людей „лучших, крепких и разумных“. Города, между прочим, должны были подумать не только об избрании царя, но и том, как „строить“ государство и как вести дело до избрания, и об этом дать выборным „договоры“, т. е. инструкции, которыми те должны были руководствоваться», — писал Платонов.

В Соборе приняли участие выборные почти от всех городов и краев России, включая сибирские и еще находившиеся под польской и шведской оккупацией. Собор составили духовные власти, придворные чины, московские дворяне, выборные и уполномоченные от городов: духовные лица, дворяне, казаки, посадские и уездные люди, отобранные местным обществом без различия звания и сословий. Русский историк Иван Дмитриевич Беляев обращал внимание на то, что «на Земский собор 1613 года выборные избирались не по сословиям, а по тому, кому верит местное общество, кого уполномочивает своим избранием; и выборные являлись на Собор представителями не того или другого сословия, а целого местного общества, — целый Земский собор был представителем всей Русской земли без различия сословий, а следовательно, и имел в виду интересы всей Русской земли и уже по самому составу своему не мог иметь других интересов».

Этот Земский собор считается самым многолюдным в истории России. По оценке Платонова, в его работе, которая проходила в Успенском соборе, самом вместительном сооружении столицы, приняло участие не менее 700 человек, тогда как Годунова избирали 476.

Как быстро выяснится, это было поистине народное собрание. «Смута создала условия, которые дали выборному элементу решительное численное преобладание над должностным и тем сообщили Земскому собору характер настоящего представительного собрания… Слова, малознакомые прежде, — совет всей земли, общий земский совет, всенародное собрание, крепкая дума миром — стали ходячим выражением новых понятий, овладевших умами», — подчеркивал Ключевский.

Помимо Кузьмы Минина на Соборе заседали и другие нижегородцы: «Спасский протопоп Савва Евфимьев, Предтечевский поп Герасим, Мироносицкий поп Марко, Никольский поп Богдан, дворянин Григорий Измайлов, дьяк Василий Сомов, таможенный голова Борис Панкратов, кабацкий голова Оникий Васильев, посадские люди: Феодор Марков, Софрон Васильев, Иаков Шеин, Третьяк Андреев, Еким Патокин, Богдан Мурзин, Богдан Кожевник, Третьяк Ульянов, Мирослав Степанов, Алексей Маслухин, Иоанн Бабурин».

Условия для проживания выборных, не имевших своих имений в Москве, были не самые комфортные. «Пищу, жилье и даже дрова трудно было отыскать в призрачном городе, занятом большей частью заиндевелыми печищами да заснеженными пустырями, на окраинах которых робко теснились свежие дома-скорострои. Закопченные церкви вздымали к небу скорбные пальцы колоколен, печально плыл над развалинами звон, утративший прежнюю мощь».

Ход работы этого Земского собора опровергает распространенное мнение, что все решения на соборах в России были заранее предопределены аристократической верхушкой, которой удавалось их навязывать послушным провинциалам. Это было совсем не так.

С первых же дней предвыборные страсти накалились до предела. Делегаты разбились на множество групп, каждая из которых имела свое предпочтение. «Много было волнения всяким людям, каждый хотел по своей мысли делать, каждый про своего говорил», — замечал очевидец.

Лишь в одном участники Собора были уверенно едины: «А без государя Московское государство ничем не строится и воровскими заводы на многие части разделяется и воровство многое множится. А без государя никоторыми делы строить и промышлять и людьми Божиими всеми православными християны печися некому».

Но кому отдать предпочтение? Явного фаворита в первые дни заседаний Собора не было.

Судя по всему, князь Федор Мстиславский и другие лидеры Семибоярщины собирались повторить интригу, к которой прибегли после низложения Василия Шуйского в 1610 году. Тогда они убедили Земский собор не выбирать на трон никого из русских и тем самым выбили из борьбы фаворитов избирательной кампании — Романовых и Голицыных. Теперь вновь со стороны природных бояр, чувствовавших слабость своих позиций, зазвучали имена польского и шведского королевичей.

За окончательно дискредитировавшую себя польскую династию стояли единицы. Члены Боярской думы и многие помещики высказывались за избрание на царство шведского принца Карла Филиппа. Похоже, и Пожарский был не против этой кандидатуры, ранее одобренной в тактических целях Вторым ополчением. Но шведы уже успели оставить по себе самую дурную славу в Новгороде и его окрестностях. К тому же московская аристократия довольно снисходительно относилась к «молодому», по русским меркам, шведскому королевскому дому. Иван Грозный в свое время вообще называл его «мужичьим».

В ответ на продвижение иностранцев на Соборе поднялась буря возмущения против Семибоярщины, и без того порицаемой за сотрудничество с интервентами, чем не преминули воспользоваться Пожарский, Минин и Трубецкой.

Еще в ноябре 1612 года они обратились к городам с запросом, пускать ли в Думу и на Собор Мстиславского с коллегами. Теперь же прозвучал ответ. «О том вся земля волновалася на них, — записал московский летописец, — чтобы им в думе не быть с Трубецким да с Пожарским». Опираясь на волю большинства соборных представителей, Пожарский, Минин и Трубецкой обязали бывших членов Семибоярщины покинуть Москву. При этом, правда, руководители Собора объявили, что бояре просто разъехались на богомолье.

И уже в отсутствие наиболее именитых аристократов Земский собор решил не принимать на трон ни польского, ни шведского королевичей, ни служилых татарских царевичей, ни других «иноземцев». То был первый шаг к принятию согласованного решения.

Из российских кандидатов первым отпал царевич Иван, коломенский «воренок», за которым стояло войско Заруцкого. Вместе с Мариной Мнишек и ее сыном атаман появился под стенами Рязани и попытался захватить ее для Ивана Дмитриевича. Однако рязанский воевода Михаил Бутурлин вышел навстречу и обратил Заруцкого в бегство. Города на Соборе практически сразу выразили свое отрицательное отношение к кандидатуре «воренка», и агитация за него стала стихать сама собой.

Царь должен быть настоящий, по крови и по Божественной воле. Все остальные варианты были отвергнуты как несущие неминуемое зло. В первых грамотах, которые рассылались от имени Земского собора, уже говорилось: «И мы, со всего собору и всяких чинов выборные люди, о государьском обиранье многое время говорили и мыслили, чтобы литовсково и свейсково короля и их детей и иных немецких вер и никоторых государств иноязычных не християньской веры греческого закона на Владимирьское и на Московское государство не обирати и Маринки и сына ее на государство не хотети, потому что польсково и немецково короля видели к себе неправду и крестное преступление и мирное нарушение, как литовский король Московское государство разорил, а свейский король Великий Новъгород взял обманом за крестным же целованьем. А обирати на Владимирское и на Московское государство и на все великие государства Российсково царствия государя из московских родов, ково Бог даст».

Но выбрать и своего природного русского государя оказалось непросто. На корону претендовали многие российские знатные фамилии.

Первый боярин Думы князь Мстиславский предельно скомпрометировал себя сотрудничеством с поляками. Василий Голицын и Филарет Романов, сильные претенденты еще предшествовавших кампаний, были в польском плену и в избирательной борьбе не участвовали.

Казаки, которые не были представителями «земли», но участвовали в Соборе де-факто, предлагали кандидатуры знакомых им по Тушину и Первому ополчению князя Дмитрия Трубецкого, князя Дмитрия Черкасского, отсутствовавшего Филарета Романова. Дворяне из рядов земского ополчения тоже были не прочь видеть на троне кого-то из земских воевод — тех же Трубецкого или Черкасского.

Трубецкой, занимавший формально первый пост в земском триумвирате, выступал как один из фаворитов. И он в полной мере использовал свое служебное положение в борьбе за престол. Именно на Земском соборе и от его имени в январе состоялся торжественный акт передачи князю в наследственное владение Важской земли. Жалованная грамота была вручена Трубецкому в Успенском соборе, причем в ней особенно отмечалось, что прежде Вага была пожалована царем Федором Иоанновичем Борису Годунову, затем Василием Шуйским — своему брату Дмитрию Шуйскому. Подчеркивалась особая роль князя Трубецкого как главного организатора и военачальника земского движения, верховного правителя страны, помощником и продолжателем дела которого изображался Пожарский. Заметим, под грамотой была подпись Пожарского, но не Минина. Трубецкой в результате этого пожалования стал крупнейшим землевладельцем в России. И он не жалел сил и средств, чтобы обеспечить себе поддержку Собора.

Однако, полагаю, именно стяжательство, наряду с неоднозначным тушинским прошлым, похоронили шансы Трубецкого. «Оскудевшие земские дворяне и казаки не простили своему командиру ни попустительства в отношении предателей, ни страсти к обогащению, — замечал Скрынников. — Они не желали видеть его на троне». Категорически против Трубецкого, пожалованного в бояре Лжедмитрием II, были настроены и старшие бояре. С их стороны — и не только — резко звучали голоса, что Дмитрий Трубецкой попросту не способен править государством.

А как же князь Дмитрий Пожарский? Забелин писал: «Нельзя совсем отрицать, что Пожарский вовсе был чужд мысли о выборе на царство и его, наряду с другими кандидатами. В его положении, как уже избранного всеми чинами воеводы земского ополчения, это было как нельзя более естественно и даже соблазнительно. Но пред всенародным множеством, по своему характеру, он конечно относился к этому делу кротко и скромно, точно так, как относился и к совершившемуся своему избранию в воеводы».

Против Пожарского позднее выдвинут обвинения, будто он истратил двадцать тысяч рублей, «докупаясь государства». Современники и историки сходятся в том, что это было ложью. Князь Дмитрий весьма реалистично оценивал свои возможности, да и казна его была пуста (в отличие от кошельков многих аристократов, которые готовы были серьезно вложиться в избрание, уверенные в том, что победа покроет любые расходы). Некоторые претенденты, отметил летописец, подкупали делегатов, «дающе и обещающе многие дары». Володихин прав: «у Пожарского имелось меньше всего шансов на избрание среди всех кандидатов. Он им всем заметно уступал в знатности».

Как же выглядел список наиболее сильных кандидатов? Читаем в «Повести о Земском соборе»: «Князи ж и боляра московские мысляще на Россию царя из вельмож боярских и изобравше седмь вельмож боярских: первый князь Феодор Ивановичь Мстиславской, второй князь Иван Михайловичь Воротынской, третей князь Дмитрей Тимофеевичь Трубецкой, четвертой Иван Никитин Романов, пятый князь Иван Борисовичь Черкаской, шестый Федор Ивановичь Шереметев, седьмый князь Дмитрей Михайловичь Пожарской, осьмый причитается князь Петр Ивановичь Пронской, но да ис тех по Божии воли да хто будет царь и да жеребеют…» То есть рассматривался вариант избрания из списка по жребию (причем в этом списке Михаила Романова не было вовсе). Так делалось при избрании патриарха: считалось, что перст Господа должен сам указать на наиболее достойного из трех кандидатов на руководство паствой.

Другие источники называют имена князя Черкасского, князя Ивана Васильевича Голицына (брата Василия Васильевича), князя Ивана Ивановича Шуйского, томившегося в польском плену.

Ну а что же тот, кого в итоге изберут на царство? Шестнадцатилетний Михаил Федорович Романов поначалу не выглядел фаворитом Собора. Не мог он быть и первым выбором для Пожарского и его ополчения. Хотя бы потому, что Михаила Федоровича изначально выдвигала партия с весьма неоднозначной для ополченцев репутацией. Среди московского боярства его сторонниками были: открытый союзник поляков Иван Романов, Борис Салтыков (племянник предателя Михаила Салтыкова), член Семибоярщины Федор Иванович Шереметев, давний недруг Пожарского князь Борис Лыков.

По родовитости Михаил Федорович уступал многим другим кандидатам. Он был связан с царями-Рюриковичами, но не кровно. Сестра его деда Никиты Романовича, Анастасия Романовна, была первой женой Ивана IV. То есть его отец — Федор Никитич — приходился двоюродным братом царю Федору Иоанновичу. Правда, бабушкой Михаила была Евдокия Александровна Горбатова-Шуйская. Князья Горбатовы-Шуйские — высокородные Рюриковичи, потомки великих князей из нижегородско-суздальского дома. Так что по бабушке Михаил Романов имел очень серьезные и престижные нижегородские корни. Но все же к истинным царствовавшим Рюриковичам Романовы, скорее, лишь прикоснулись.

В ходе первых обсуждений кандидатура Михаила Романова была отклонена. Участник событий Федор Боборыкин писал, что земские чины и бояре не испытывали уважения к Михаилу. Вспоминали, что боярин Иван Никитич Романов действовал заодно с Мстиславским и настаивал на приглашении поляков в Кремль. Что сам Михаил Романов в течение всей осады неотлучно находился при дяде в Кремле.

Земский собор заседал уже третью неделю, не сильно приблизившись к решению главного вопроса. Круг кандидатов сузился, но ни один из них не смог получить большинства. Вариант с жеребьевкой был отвергнут. Но Собор твердо решил довести дело до конца: «да не отступят от места сего, преж даже не изберетца царь Московскому государству». И именно с этого времени стал намечаться перелом настроений в пользу Михаила.

Второго февраля романовская партия добилась первого небольшого успеха. Было решено направить в Польшу гонцов с поручением добиваться освобождения из плена Филарета Романова, Василия Голицына и их товарищей. На Михаила начал работать авторитет его отца — фигуры тоже весьма неоднозначной.

Федор Никитич (Филарет) Романов принадлежал к числу крупнейших политиков России своего времени, в котором честолюбие сочеталось с умом и характером. Он сам был уже ветераном сражений за престол. Усилия Романова по свержению Годуновых закончились его отправкой в монастырь. Чин митрополита монах Филарет получил из рук Лжедмитрия I, сан тушинского патриарха — из рук Лжедмитрия II. Возглавляя де-факто тушинское правительство, Романов активно работал на свержение Василия Шуйского руками самозванца, а затем поддержал кандидатуру царевича Владислава. Но когда поляки повели свою игру и трон опустел, Филарет стал продвигать на царство своего сына Михаила, из-за чего во многом и был подвергнут польским репрессиям. И он имел мужество выступить против решения Семибоярщины о сдаче Смоленска, чем снискал себе популярность среди патриотов. Казаки хорошо знали Филарета по тушинскому лагерю и уважали его.

Прежние избирательные кампании Романовых заканчивались неудачей, но каждая понемногу приучала Россию к их имени. Многолетние усилия отца приносили плоды сыну. Фамилия Романова звучала все чаще в стенах Успенского собора. Партия Романовых на Соборе ширилась, у нее появлялись все новые сторонники, которые проявляли все большую организованность. Огромную роль сыграла поддержка Романова таким союзником, как духовенство Троице-Сергиева монастыря.

Земские власти бдительно следили за всем, что творилось в Кремле, пресекая сепаратные действия отдельных группировок в стенах Собора. Романовская партия решила собраться на московском подворье Троице-Сергиева монастыря, у Богоявления на Торгу в Китай-городе. Авраамий Палицын был участником встречи (владыка Дионисий предпочел остаться в тени) и рассказывал, как на Троицкое подворье явились «многие дворяне, и дети боярские, и гости многих разных городов, и атаманы, и казаки». Имена главных организаторов февральского совещания точно неизвестны, но их, очевидно, нужно искать среди наиболее отмеченных сразу по воцарении Михаила — князь Иван Черкасский, князь Афанасий Лобанов, Константин Михалков, Владимир Вешняков.

Собравшиеся на Троицком подворье представители дворян, казаков и городов постановили добиваться избрания Михаила и разработали наказ, обосновывавший его права на трон. Главным аргументом было то, что Михаил происходил от царского благородного племени, «понеже он хвалам достойного великого государя Ивана Васильевича законныя супруги царицы Анастасии Романовны родного племянника Федора Никитича — сын».

Аргумент был сильным. Даже дальнее родство с угасшей династией (внучатый племянник первой жены Ивана Грозного), времена которой уже воспринимались как ушедший Золотой век, добавляло Михаилу голосов. Особенно на фоне того, что значительная часть более высокородной аристократии вышла из Смуты куда более замаранной, чем юный Михаил Федорович. И у него на Соборе стала складываться массовая база «Сам по себе и Михаил, 16-летний мальчик, ничем не выдававшийся, мог иметь мало видов на престол, и, однако, на нем сошлись такие враждебные друг другу силы, как дворянство и казачество», — подчеркивал Ключевский. Избрание Михаила Романова было предопределено прежде всего позицией казачества. «Именно вольные казаки, во многом составлявшие московское ополчение, заставили Боярскую думу и Собор сделать выбор в пользу Михаила Романова», — утверждает его биограф Козляков.

Володихин пишет, что партии Романовых удалось наладить «связи с властями Троице-Сергиева монастыря, богатейшими купцами и казачеством. Троицкие власти предоставили сторонникам Михаила Федоровича свое московское подворье обители для совещаний. Купцы дали средства на ведение „предвыборной кампании“. Казачьи атаманы обеспечили военную силу, поддержавшую эту „партию“. Казаки устраивали буйные выступления на подворье митрополита Крутицкого и в самом Кремле».

Участники собрания на Троицком подворье не только выработали общий наказ, но и размножили его в нескольких экземплярах, чтобы представители разных групп и сословий имели возможность говорить на Соборе единым голосом.

Утром 7 февраля, когда Собор возобновил свою работу в Кремле, по свидетельству очевидцев инициатива выдвижения Михаила Романова поступила со стороны выборных от казаков. Говорили «паче всех казаки, что быти Михаилу царем». Существует рассказ, возможно легендарный, о безвестном атамане с Дона, подавшем Собору «выпись» о Михаиле. И о выступлении на Соборе от дворян служилого человека из Галича, который зачитал выпись «о сродстве цареве, како благочестивый царь Федор Иоаннович, отходя сего света, вручил скипетр и венец брату своему боярину Федору Никитичу». Давняя история, скорее всего выдуманная, о последней воле царя Федора, нарушенной Годуновым, о передаче престола Федору Романову тоже оказалась к месту.

Партия Романовых получила серьезное подкрепление, в пользу Михаила высказался влиятельный боярин Василий Петрович Морозов, руководствовавшийся, вероятно, не столько симпатиями к Романовым, сколько неприятием Трубецкого. За Морозовым последовали рязанский архиепископ Феодорит и архимандрит Иосиф из Новоспасского монастыря, крупнейшими спонсорами которого издавна выступали Романовы.

Скоординированное наступление сторонников Михаила поначалу успеха не имело. Многие из земских руководителей продолжали возражать против его кандидатуры, указывая на молодость, неопытность, на его отсутствие в столице. Трубецкой и бояре предлагали отложить рассмотрение вопроса до возвращения претендента в Москву.

Но изрядно уставшим участникам Собора, да и московскому народу бесконечные проволочки стали надоедать. Авраамий Палицын и другие активисты романовской партии решили сыграть на этом нетерпении, предложив Земскому собору вынести обсуждение за стены дворца и выяснить мнение народа о кандидатуре Михаила. Растерявшийся Трубецкой не смог этому помешать.

У Соловьева читаем: «Тогда рязанский архиепископ Феодорит, троицкий келарь Авраамий Палицын, новоспасский архимандрит Иосиф и боярин Василий Петрович Морозов взошли на Лобное место и спросили у народа, наполнявшего Красную площадь, кого они хотят в цари? „Михаила Федоровича Романова“, — был ответ». С Лобного места выступал боярин Морозов, который, рассказав о многочисленных достоинствах Михаила Романова, закончил свою речь вопросом, достоин ли Михаил царства? Шум толпы был воспринят очевидцами как всеобщее одобрение.

На земское правительство этот своеобразный плебисцит сильного впечатления не произвел. По настоянию Трубецкого и других воевод Собор принял решение отложить избрание на две недели, чтобы в Москву могли вернуться глава Боярской думы Мстиславский и другие лидеры Семибоярщины. Трубецкой надеялся их авторитетом задавить кандидатуру Романова. Сторонники Михаила не возражали против возвращения, надеясь, что старшие бояре помогут подорвать авторитет Трубецкого.

Собор возобновил работу 21 февраля в полном составе. По официальной версии собравшиеся в едином порыве назвали царем Михаила Романова. Даже Соловьев писал: «21 февраля, в неделю православия, т. е. в первое воскресенье Великого поста, был последний собор: каждый чин подал письменное мнение, и все эти мнения найдены сходными, все чины указывали на одного человека — Михаила Федоровича Романова».

Иностранные, да и некоторые российские свидетели и информаторы рисовали иную картину. Шведская разведка доносила из Москвы, что поддерживавшим Романова казакам пришлось осадить дворы Трубецкого и Пожарского, чтобы нейтрализовать их оппозицию. Новгородские власти утверждали, что казаки осуществили выборы своим «воровством», вопреки мнению бояр, дворян, лучших посадских людей. Литовский канцлер Лев Сапега бросит в лицо пленному Филарету:

— Посадили сына твоего на Московское государство одни казаки-донцы.

И официальная, и альтернативные версии не совсем точно отражали реальность. Восстановить картину решающих событий на Соборе немного помогают свидетельства его участников — стольника Ивана Чепчугова и еще двух дворян, которые в 1614 году попали в шведский плен. Их допрашивали по отдельности, и их показания совпадали.

Итак, когда Мстиславский и старшие бояре вернулись, то вновь попытались повернуть Собор к вопросу об избрании иностранного принца. Как и ожидал Трубецкой, они и слышать не хотели о передаче короны незнатному с их точки зрения Мишке Романову, а аргументы насчет его родства с одной из многих жен Ивана Грозного вызывали у них презрительные усмешки.

Естественно, сторонники Романова постарались как можно скорее донести информацию о позиции старших бояр до народа. Казаки и московская чернь хлынули в Кремль и набросились на бояр:

— Вы не выбираете в государи из русских господ, потому что хотите сами править и одни пользоваться доходами страны, и, как случалось раньше, снова отдадите государство под власть чужеземца!

Особенно настойчивы и убедительны были казаки:

— Мы выдержали осаду Москвы и освободили ее, а теперь должны терпеть нужду и совершенно погибать, мы хотим немедленно присягнуть царю, чтобы знать, кому мы служим и кто должен вознаграждать нас за службу.

Трубецкой и Мстиславский выступали против Михаила в один голос. Убедить народ в нежелательности его избрания было поручено боярину Ивану Романову, который поменял первоначальную ориентацию, считая, что у него самого ничуть не меньше прав на трон, чем у его племянника. Он предстал перед толпой, посетовал на «некоторые затруднения», связанные с молодостью претендента и его отсутствием, и просил «отложить решение вопроса до его прибытия, чтобы можно было еще лучше подумать над этим».

Народ объяснение не принял, и бояре поняли, что могут не удержать ситуацию под контролем. Теперь сторонники Михаила Романова окончательно взяли инициативу в свои руки и настояли на голосовании Земского собора. Мы не знаем, сколько рук поднялось против, но, полагаю, что очень мало. Исход голосования был уже предрешен, и вряд ли на той стадии было много желавших голосовать против будущего самодержца.

Михаил Романов был избран на российский престол.

Приказные на бегу написали крестоцеловальную грамоту. Члены Думы и участники Собора тут же ее утвердили и взяли на себя обязательство верно служить Михаилу, его царице, которой он еще, правда, не обзавелся, и будущим детям. И для верности «вслед за избранием, не выходя из церкви, все выборные дали присягу по записи, чтобы мимо царя Михаила Федоровича никого не искать и не хотеть».

Ну а что же Пожарский, Минин, ополчение? «Дворяне и казаки составляли главную силу на соборе, и выбор, следовательно, по их голосам был решен окончательно, — замечал Забелин. — И видимо, что это решение прошло через руки Пожарского уже по той причине, что на соборе он необходимо занимал самое видное место как главный воевода Нижегородского ополчения».

Не исключено, что Забелин ошибался. Не так давно историки Дмитрий Владимирович Лисейцев и Андрей Павлович Павлов обнаружили 4 официальные грамоты из московских приказов за подписью Трубецкого и Пожарского, вышедшие уже после избрания Михаила Романова на царство. Из них можно сделать вывод, что руководители ополчения не признавали законность его избрания в течение как минимум одной недели.

Когда Михаила Романова избрали царем, он сам об этом даже не подозревал. А в Кремле не знали точно, где он находился.

Однако уже 25 февраля по городам были разосланы грамоты с известием об избрании Михаила Федоровича. Послы от Земского собора к нему выехали из Москвы 2 марта.

Миссия была важной, и Собор выделил солидную делегацию во главе с Федором Ивановичем Шереметевым, который был и защитником Василия Шуйского, и одним из активных членов Семибоярщины. Это, вероятно, должно было подчеркнуть стремление Собора к примирению страны. В составе делегации были: боярин Владимир Иванович Бахтиаров-Ростовский, окольничий Федор Васильевич Головин, архиепископ Феодорит, архимандрит Дионисий и другие духовные лица. Но, заметим, что ни Минин, ни Пожарский, ни Трубецкой не вошли в состав делегации. Полагаю, потому, что кому-то необходимо было управлять страной до прибытия Михаила в Москву и готовить его коронацию.

Всем известна история о том, что поляки узнали об избрании Михаила Романова и решили захватить его в плен, но крестьянин Иван Сусанин спас его ценой собственной жизни. Некоторые историки, например Скрынников, ставят эту историю под сомнение: «Предположение, будто король Сигизмунд III, узнав об избрании Михаила Романова на трон, сумел опередить представителей Земского собора и королевские отряды прибыли под Кострому для пленения Романова ранее Федора Шереметева, кажется фантастичным. Сигизмунд III с армией бежал из России, где продолжалась гражданская война».

Конечно, Сигизмунда в России весной 1613 года не было, но по стране продолжали разбойничать многочисленные польские отряды, один из которых вполне мог охотиться за Михаилом Романовым. И Сусанин его действительно спас. Это подтверждают не только легендарные источники, но и жалованная грамота царя Михаила 1619 года, выданная крестьянину Богдашке Сабинину, зятю Сусанина. Там говорилось, что польско-литовские люди схватили Сусанина под Костромой и допрашивали его, где Михаил. «Про то ведая» и вытерпев пытки, Сусанин «про нас не сказал» и «за то польско-литовскими людьми был замучен до смерти». Но было ли это до избрания Михаила на царство или после, мы не знаем. Впрочем, какая разница.

Федор Шереметев с делегацией Собора выехал сначала в Ярославль, но по дороге выяснил, что Марфа Романова с сыном и двумя племянниками — Борисом и Михаилом Салтыковыми — отправились на богомолье в Ипатьевский монастырь под Костромой.

Послы еще только искали Михаила Романова, а страна уже начала присягать новому царю. 4 марта воевода Переяславля Рязанского информировал Москву, что жители его города уже принесли присягу. И вслед за этим последовали и другие города и веси. Легитимность Земского собора 1613 года и его решений не вызывала у людей никаких сомнений, что явилось основой прочности новой династии.

Делегация Земского собора увидела Михаила и сообщила новость о его избрании царем 14 марта в Ипатьевском монастыре. Михаил и его мать были немало озадачены. «Новый летописец» зафиксировал, что «пришли к нему, государю, и к матери его, великой государыне старице Марфе Ивановне, и пали все на землю: не только что плакали, но и вопль был великий. И молили его, государя, чтобы шел на свой царский престол, на Московское государство. Он же, государь, и мать его, великая старица, со слезами им отказывали, говоря, что он юн еще. И был же плач и прошение много часов, и кому против Божией десницы стоять, коли чему Бог повелевает быть, едва его государя и мать его, великую государыню, умолили. И пожаловала она, благословила на Московское государство сына своего, государя царя и великого князя Михаила Федоровича всея Русии».

Арсений Елассонский уверял, что уговоры Михаила продолжались даже несколько дней: «Он же после усиленной просьбы и мольбы преосвященнейшего архиепископа рязанского кир Феодорита, и преподобнейшего великого архимандрита великой лавры святой и живоначальной Троицы кир Дионисия, и прочих архимандритов, и игуменов, и протоиереев, и воевод, и всего народа, и госпожи Марфы монахини, матери его, после многих дней просьб и молений, принял скипетр из рук преосвященнейшего архиепископа рязанского кир Феодорита в великой церкви святой Троицы великой лавры святого Ипатия, вблизи города Костромы, в четвертое воскресение святой великой четыредесятницы, в каковое воскресение была великая радость у всех жителей в том городе и во всей великой России».

Михаилу потребовалось полтора месяца, чтобы после этого прибыть в Москву. И дело было не только в весенней распутице. Крайнюю тревогу в Костроме вызывала ситуация в Казани, которая в избрании царя не участвовала, считая себя чуть ли не суверенным государством. Весной 1613 года по приказу земских властей Казань собрала рать и направила в столицу. Весть об избрании царя застигла казанских воевод в Арзамасе. Посланцы Земского собора призвали казанцев немедленно принести присягу Михаилу, но их предводитель дьяк Шульгин наотрез отказался, заявив: «Без казанского совета креста целовати не хочу». Шульгин решил спешно вернуться в Казань, замаячила опасность сепаратизма. Власти поспешили снарядить погоню и арестовали Шульгина в Свияжске. Он умрет в сибирской ссылке.

Пока Михаил со свитой медленно продвигался к Москве, в окружении его матери формировался новый правительственный совет. Ранее других в нем оказались Борис Михайлович и Михаил Михайлович Салтыковы, ее родня. Борису Салтыкову было поручено управлять созданным в царской ставке приказом Большого дворца, занимавшимся пополнением казны, Михаил Салтыков стал кравчим. Константин Михалков получил чин постельничего. Федор Шереметев не отходил от Михаила Федоровича ни на шаг. В царскую ставку поспешил князь Иван Черкасский, двоюродный брат царя.

Новое окружение подвигло Михаила на то, чтобы поскорее взять власть в свои руки и отодвинуть земское правительство куда подальше. Уже через три дня после наречения в Костроме от Трубецкого и бояр потребовали срочно выслать ему «государеву печать». Царские грамоты в Москву адресовались не Трубецкому и Пожарскому, а Мстиславскому. Там тоже быстро сориентировались. После 10 апреля 1613 года все отписки из Москвы шли уже от имени не Трубецкого и Пожарского, а «холопей Федора Мстиславского с товарищами». Боярская дума полностью вступала в свои права.

Старица Марфа натерпелась в осаде, и ее сильно волновали вопросы, будет ли чем питаться в Кремле и где там жить. Ее, как могли, успокаивали, хотя хлеба и продовольствия в кормовых приказах было крайне мало, как и денег в казне. Бояре готовили для Михаила апартаменты царя Ивана и Грановитую палату, а для Марфы — хоромы в женском Вознесенском монастыре, где раньше жила вдова Грозного Марфа Нагая. Правда, там не было еще ни окон, ни дверей. Полагаю, Минину было чем заняться.

Хотя Михаила во многом продвинули на царство казаки из земского ополчения, сам он не питал к ним добрых чувств, особенно после двух лет, проведенных в осажденном казаками Кремле. Знать, собравшаяся в царской ставке, старательно поддерживала этот его настрой. Атаманы и казаки, прибывшие с посольством в Кострому, чувствовали себя не в своей тарелке и начали разъезжаться. В Троице-Сергиевом монастыре, где Михаила встречала едва ли не вся столичная знать и множество дворян, юный монарх уже обличал казачьи грабежи. Московские бояре уже искали возможность удалить из столицы казаков и заменить их куда более управляемыми стрельцами. Накануне прибытия царского кортежа в столицу «холопы Митька Трубецкой и Митька Пожарский» поинтересовались у Михаила, когда и где прикажет он ратным людям ополчения встречать его. Государь ответил не им, а Боярской думе.

Пока Михаил Федорович был в пути, 14 апреля Земский собор постановил составить утвержденную грамоту об избрании Михаила. За основу дьяки взяли грамоту Годунова, переписав из нее целые страницы и меняя лишь имена царей и Москву на Ипатьевский монастырь. Обосновывая права Романовых на трон, дьяки утверждали уже как факт, что царь Федор Иоаннович перед смертью завещал трон «братаничу» Федору Романову. Теперь это стало официальной доктриной.

На изготовление грамоты ушло немало времени и подписывали ее уже летом.

Всего на ней стояло 277 подписей, из них 108 принадлежало выборным представителям от 48 городов. Хотя участников Собора, как мы знаем, было намного больше. За Нижний Новгород, отмечал Платонов, «на грамоте подписались 4 человека (протопоп Савва, 1 посадский, 2 стрельца), а достоверно известно, что нижегородских выборных было 19 человек (3 попа, 13 посадских, дьякон и 2 стрельца)».

Селезнев приводит конкретные имена, причем не только нижегородцев, но и арзамасцев: «Среди прочих подписались архимандрит Нижегородского Печерского монастыря Феодосий, протопоп Нижегородского Спасо-Преображенского собора Савва Евфимьев, игумен Арзамасского Спасского монастыря Иов (вместо арзамасских посадских людей), Мисюрь Соловцов (от нижегородских дворян), Самышка Богомолов (от нижегородских посадских людей), Якунька Ульянов (от нижегородских стрельцов), арзамасские выборные дворяне князь Иван Путятин, Федор Дементьев, Иван Нармацкой, Федор Чемесов».

Почему свои подписи поставили не все участники исторического Земского собора?

К моменту подписания многие разъехались. Да и Михаил, и Боярская дума не сильно усердствовали со сбором подписей: зачем множить число тех, кому обязан троном. Выборные из городов выделяли из своей среды грамотного человека, который подписывал разом за всех представителей своего города и уезда.

Обращает на себя внимание тот факт, что под утвержденной грамотой есть подпись Дмитрия Пожарского, но нет подписи Кузьмы Минина. Хотя в самой грамоте содержалась весьма лестная характеристика нижегородского земского старосты и давалась высокая оценка его заслуг. Версий отсутствия подписи Минина в литературе несколько. То ли из-за большого числа подписей стольников думским дворянам (коим станет Минин) подписываться было уже «невместно». То ли потому, что новые советники царя сознательно не пригласили подписывать грамоту не только Минина, но и столичных гостей и посадских старост, атаманов и казаков из состава ополчения. То ли потому, что отсутствовал, занимаясь поручениями по сбору чрезвычайных налогов. То ли потому, что Минин долго был в оппозиции романовской партии и не подписал по идейным соображениям (что вряд ли, нет ни малейших признаков нелояльности Кузьмы новому царю). То ли, как полагает Лисейцев, дошедшая до нас грамота была изготовлена задним числом в 1617 году, когда стало известно о новом походе поляков на Москву. К этому времени Минина уже не было в живых.

Михаил Романов прибыл в Москву в воскресенье 2 мая 1613 года, и, как зафиксировал Арсений Елассонский, был встречен «всем христоименитым народом, архиереями, архимандритами, игуменами, протоиереями, иереями, иеродиаконами, облаченными в блестящие священные одежды, с великим молебном и литаниею… Великие же бояре и князья, дьяки дворца и весь синклит поклонились ему и поцеловали его честную руку. Весь народ поклонился ему с хлебом с солью, со многими дарами и подношениями».

Правительство Пожарского, Минина и Трубецкого окончательно сложило свои полномочия. Но созванный ими Земский собор и после избрания царя продолжал функционировать. Беляев указывал: «Земский собор 1613 года… вручил новоизбранному царю Михаилу Федоровичу полное самодержавие; но молодой 16-ти лет царь и его Боярская дума не решались еще принять на себя ответственность по управлению: времена беспорядков самозванщины были еще очень близки… А посему Земский собор, избравший царя, не был распущен еще в продолжение трех лет, так что власть самодержавного государя непосредственно опиралась на волю всей Русской земли, выражаемую Земским собором, и государь не начинал и не решал ни одного важного дела, не посоветовавшись с Земским собором». При этом современники сообщали, что бояре подвигли Михаила целовать крест, чтобы «никого из вельможных и боярских родов не казнить», «мыслить о всяких делах с боярами и думными людьми сопча, а без их ведома тайно и явно никаких дел не делать». Самодержавие все же было ограниченным.

Благодарная Россия

Михаил Федорович торжественно венчался на царство 11 июля 1613 года в Успенском соборе Московского Кремля.

Иерархия московского общества устанавливалась четко определенным положением отдельных лиц во время публичных ритуалов, особенно когда речь шла о коронации.

Пожарский и Минин не были забыты. Забелин, большой знаток царских ритуалов, утверждал, что «смысл подвига Пожарского во время коронации избранного царя выдавался очень наглядно. Во время церемонии Пожарский предварительно был послан за царским саном на Казенный двор, откуда торжественно Благовещенский протопоп нес на блюде крест, диадему и Мономахову шапку; за ним Пожарский нес скипетр, а затем дьяк Траханиотов, будущий казначей, нес яблоко — державу. Впереди для чести сана шел боярин Василий Петрович Морозов, что было почетнее, чем несение скипетра, но знаменательный почет оставался на стороне Пожарского. Любопытно и то, что этот царский сан первыми выносили на торжество люди нижегородского ополчения. Когда регалии были тем же порядком отнесены в собор и поставлены посреди храма на аналое, тот же Пожарский оставался при них все время для почетного предстояния и оберегания. Таким образом, и на символическом „действе“ коронования Пожарский, и он один, первый торжественно поднял давно оставленный скипетр Русского Царства, первый принес его к священному торжеству царского постановления, один оберегал царский сан до времени коронования».

Это было до церемонии коронации. На самой церемонии богослужение возглавлял митрополит Казанский Ефрем, служили также митрополит Ростовский и Ярославский Кирилл (Завидов) и митрополит Сарский Иона. Лидеры ополчения тоже не затерялись. «Новый летописец» зафиксировал, что «в чинах были бояре: с каруной и осыпал [деньгами] боярин князь Федор Иванович Мстиславский, с скипетром — боярин князь Дмитрий Тимофеевич Трубецкой, с шапкою — Иван Никитич Романов, с яблоком — Василий Петрович Морозов. За царским платьем ходил на Казенный двор боярин князь Дмитрий Михайлович Пожарский да казначей Никифор Васильевич Траханиотов. А как платье принесли в палату в золотую, и в соборную церковь платье послали с боярином Василием Петровичем Морозовым да с казначеем Никифором Траханиотовым, а с яблоком был боярин князь Дмитрий Михайлович Пожарский. В тот же день пожаловал государь многих в бояре и окольничьи, были столы у государя три дня».

То есть героем дня стал все же князь Мстиславский, который как самый знатный из бояр осыпал Михаила золотыми монетами. Трубецкой попытался местничать с Иваном Романовым, но молодой царь оказал честь дяде, велев ему держать шапку Мономаха. Трубецкой довольствовался менее престижным скипетром. А державу (яблоко) доверили Морозову и Пожарскому.

Михаил Романов понимал, что ему не досталась бы корона, если бы войско Пожарского не освободило Москву. И выборный земский воевода был популярен. Царь в день коронации объявил о пожаловании стольнику Пожарскому боярства. Хотя следует заметить, что это было второе кадровое назначение нового царя, первым стало присвоение того же чина двоюродному брату Михаила князю Ивану Борисовичу Черкасскому, который в марте 1611 года помогал интервентам подавлять московское восстание, а позже сражался с передовыми отрядами ополчения и был взят в плен.

Что это означало для Пожарского с карьерной точки зрения? Получив боярство, он перепрыгнул через многие иерархические ступени. До этого не входивший и в сотню первенствующих лиц в стране, Пожарский оказался в первой десятке. «Князь утратил значение правителя или, вернее, одного из двух правителей России в чрезвычайной ситуации междуцарствия, — пишет Володихин. — Зато приобрел статус крупного вельможи, одного из самых высокопоставленных лиц, при начале более стабильной эпохи. Худородство Пожарского хотя бы отчасти перечеркнуто его заслугами и благоволением молодого царя. Дмитрия Михайловича ценят. Его благодеяния Отечеству не забыты».

Минин тоже не был забыт. На следующий день после коронации, 12 июля, в день именин Михаила Федоровича третьим кадровым решением царя Кузьме Минину был пожалован чин думного дворянина. Это было невиданное повышение. Селезнев подчеркивает: «Обычно верхом карьеры купца было звание гостя. Царь же ввел простолюдина из Нижнего Новгорода на самый верх системы управления… Как и прочие знатные люди, он получил право писать отчество с „вичем“».

Думный дворянин — третий по рангу чин в государстве, и Минин вошел в состав Боярской думы. Жалуя Минина, царь «велел ему быти всегда в Москве при нем, государе, безотступно и заседать в палате, думати о всяких делах, о чем государь расскажет и что царству Московскому надлежать будет». Ему назначили жалованье в 200 рублей в год. Вскоре после этого пожалования Кузьма сделал вклад в Калязин монастырь — ризы и стихарь «на государево царево и великого князя Михаила Федоровича имя», что, очевидно, демонстрировало его благодарность царю. Но должность казначея Минину не досталась, Казенный приказ возглавил Траханиотов.

О пожалованиях Пожарскому и Минину Забелин замечал: «Это и было торжеством справедливости и великой почестью для пожалованных. Царю в тогдашней системе понятий и порядков ничего больше сделать было невозможно… За Пожарским через три недели была утверждена новой грамотой старая его вотчина, пожалованная ему Шуйским несправчиво, без отдачи в полное владение и в потомство, причем были сказаны вышепомянутые слова, вполне засвидетельствовавшие значение заслуг и подвигов Пожарского. Затем царской власти, тогда молодой и слабой, находившейся в руках бояр, соперников Пожарского, идти дальше не позволял устав царского быта. Наперекор желаниям даже самого государя, и Трубецкой, и очень многие другие бояре везде должны были первенствовать пред Пожарским… Ни для кого из современников это не было и удивительно. С избранием царя потянулся в царстве-государстве прежний царский порядок и жизни, и отношений, и службы… Царь мог жаловать в бояре, но в сыны честного великородного отца он не мог жаловать».

Царствование Романовых начиналось тяжело. Столица была сожжена и обезлюдела. Из приказных людей мало кто остался в живых, пострадали госархивы. Нечем было платить жалованье служилым людям, не говоря уже об остававшихся на службе казаках.

Сигизмунд III не отказался от планов завоевания России. Его войска снова и снова вторгались в русские земли. Поляки сожгли Козельск, Болхов, Перемышль, появились даже у стен Калуги. Михаил направил против интервентов земских воевод Дмитрия Черкасского и Михаила Бутурлина, которые отогнали неприятеля от Калуги, освободили Вязьму, Дорогобуж, Белую. После этого 12-тысячное русское войско (половину его составляли казаки, которых удалось наконец-то сплавить из Москвы) осадило Смоленск. В разгар этих боевых действий еще одно — пятитысячное — войско было отправлено против шведов под Новгород под командованием князя Дмитрия Трубецкого. То есть силы ополчения были разделены и воевали на разных направлениях, причем ни Пожарский, ни Минин в военных действиях не участвовали. Цели кампании не были достигнуты: ни в Смоленск, ни в Новгород пробиться не удалось.

Продолжали давать знать о себе и внутренние эксцессы Смуты. Романовы жестоко расправились с попавшими к ним в руки самозванцами. Бесследно исчез Лжедмитрий III, которого руководители ополчения посадили на цепь в клетку для всеобщего обозрения.

Казацкое войско атамана Заруцкого, в котором находились «царица» Марина Мнишек и ее сын, после избрания Михаила бежало на Дон. Но там казаки отказали в поддержке «царевичу». В июле 1613 года отряды князя Одоевского нанесли поражение мятежникам под Воронежем, после чего атаман ушел в Астрахань. Местный воевода князь Хворостинин, много лет поддерживавший Лжедмитрия II, теперь попытался избавиться от непрошеных гостей, но сам поплатился за это головой. Заруцкий казнил воеводу, а с ним и многих астраханцев.

Атаман вел переговоры с Персией, обещая шаху Аббасу I Астрахань в обмен на помощь против России, а ногайского князя Иштерека приглашал совершить набег на русские земли. Сам Заруцкий намеревался следующей весной двинуться на Самару и Казань. «Царское правительство не стало этого дожидаться и начало загодя готовиться к военным действиям, — писал Селезнев. — К ним предполагалось привлечь и нижегородцев. 28 февраля 1614 года по государеву указу нижегородской и арзамасской мордве и бортникам велено было „запас пасти“ и кормить лошадей для участия в конном походе на Заруцкого. Общее руководство войсками, отправленными против этого казачьего атамана, осуществлял И. Н. Одоевский, прибывший в Казань. Самару оборонял Д. П. Лопата-Пожарский. Нижегородским воеводой в это время (с 1613 года) был князь В. И. Бахтеяров-Ростовский».

В начале 1614 года в Нижнем Новгороде, как установил Любомиров, стоял один «приказ» — 500 человек стрельцов, из которых 14 апреля 400 человек (вместе с 200 нижегородскими иноземцами) ушли в поход против Заруцкого под командованием Ивана Остренева. То есть город оставался практически беззащитным. Смирнов подтверждал: «Военная сила (несколько тысяч человек) должна была набираться в основном в Нижегородском Поволжье. Нижний дал шестьсот человек, Алатырь — сто, Арзамас — сто, Балахна — пятьдесят.

Поплыли водой от Нижнего со вскрытием Волги. Иван Заруцкий не стал дожидаться в Астрахани московской рати. В середине мая ушел из Астраханского кремля на волжский проток Болду и пропал в степях. Долго искали его нижегородцы и москвичи и наконец нашли на реке Яике. Захваченные пленники — атаман, Марина Мнишек с младенцем-сыном (прижитым от тушинского вора) — были торжественно провезены мимо Нижнего в Москву водой на стругах».

Расправа последовала немедленно. Заруцкого посадили на кол. Маленького Ивана Дмитриевича повесили. Коронованная русской царицей Марина провела остаток дней в башне Тульского кремля.

Между тем над оставшимися без надежной вооруженной охраны нижегородскими землями нависла угроза со стороны ногайской орды. «Иштерек договорился с Заруцким о совместном походе на Русь, — рассказывает Селезнев. — …Иштерек и Заруцкий скрепили свое соглашение обменом аманатов (заложников). Иштерек оставил в качестве аманатов своих сыновей, а сам отправился вдоль правого берега Волги на север. У современного Волгограда ногайцы „перевезлись“ через реку Сарпу. Однако ни на Самару, ни на Казань они нападать не стали. Иштерека манили богатства Нижнего Новгорода. Поэтому его воины, минуя Самарскую луку, двинулись к Алатырю. Было их двадцать тысяч. 13 мая 1614 года их передовой отряд в 500 сабель ограбил окрестности Алатыря, захватил пленных и угнал скот. Май и июнь прошли в боях с ногайцами».

Помощь пришла от рати, поплывшей в Астрахань. 17 мая войско князя Одоевского вошло в город, захватив и сыновей Иштерека. После этого ногайский князь немедленно принес присягу царю Михаилу Федоровичу и увел своих людей.

После расправы с Иваном Заруцким остатки его казачьего войска продолжали разбойничать в Среднем Поволжье. Одним из атаманов был его брат — Захарий Заруцкий. В сентябре 1614 года карательная экспедиция против восставших казаков была организована из Ярославля под началом боярина князя Бориса Михайловича Лыкова-Оболенского.

О том, как завершилась история с Захарием Заруцким, рассказывал известный нижегородский краевед профессор Николай Филиппович Филатов: «Часть казаков во главе с Захарием Заруцким прорвалась в волжское Понизовье. На их пути стояли русские города, уже присягнувшие Михаилу Федоровичу. В первых числах января 1615 года воевода Нижнего Новгорода извещал правительство, „что черкасы и казаки Кинешму выжгли и людей побили и пошли в Юрьевец, а хотят идти к Нижнему“. Реакция на сей раз была быстрой — для подготовки Нижнего Новгорода к обороне был послан воевода Борис Иванович Нащокин, а за казаками „по вестям“ полк рейтар Б. М. Лыкова.

События развертывались стремительно. Особую роль в них сыграл Пожарский, укрывавшийся тогда в… центре своей нижегородской вотчины — на погосте Вершилово… Дмитрий Михайлович сумел организовать активную оборону округи от казаков, которые были наголову разбиты в Васильевой слободе 4 января 1615 года и окончательно рассеяны полком рейтар Лыкова». Их гнали на расстояние более десяти верст, многих взяли в плен. Сам Захарий Заруцкий был убит. Оставшиеся в живых казаки бежали к реке Унже или в непроходимые пестяковские леса и болота.

А Кузьму Минина привлекли к решению задачи восстановления финансового хозяйства страны. Весной 1614 года правительство с согласия Земского собора приняло решение о взимании чрезвычайного налога — запросных и пятинных денег с наиболее состоятельной части посадов — «с гостей Гостиной и Суконной сотен и с черных сотен и слобод». Сбор первой пятины с тяглого населения Москвы был поручен (вместе с дьяком Афанасием Евдокимовым) «думному дворянину Кузьме Минину, который еще в Нижнем показал свое умение сбирать деньги с торговых людей». Опыт признали успешным, и пятинные сборы были проведены еще 6 раз.

Поначалу за свою службу Минин получал жалованье, «а поместьем не верстан». В 1614 году ему были назначены в поместье, то есть без права передачи по наследству, из дворцовых земель Нижегородского уезда села Ворсма и Богородское.

20 января 1615 года Поместный приказ издал грамоту о пожаловании Кузьме Минину уже в качестве наследуемой вотчины села Богородского с деревнями за организацию Нижегородского ополчения: «…пожаловали есьмя думного своего дворянина Кузьму Минина за его Кузьмину многую службу, как в прошлом во 119 году (т. е. в 7119 году по действовавшему тогда летоисчислению. — В.Н.). Польские и Литовские люди Московское государство раззоря и завладели и Московского государства из городов бояря и воеводы собрався со всякими ратными людьми пришли под Москву…

И он, Кузьма, помятуя Бога и Пречистую Богородицу, в Нижнем Новегороде и в понизовых городах, собрав денежную казну с Нижнего, и с понизовых, и с верховых, и с поморских и со всех городов и ратных всяких разореных людей подмогал. И ратные люди с бояры и воеводы и с ним, с Кузьмою, собрався под Москву к боярам и воеводам, кои стояли под Москвою безотступно, на помочь пришли и Московское государство очистили. И за ту его службу пожаловали есьмя его Кузьму и сына его Нефедья в Нижегородском уезде из его же поместья, что ему пожаловали есьмя наперед сего за московское очищенье селом Богородицким, да к селу ж Богородскому припущено в пашню пустошь Окуловская, пустошь Орлово, пустошь Зеновова, Дуброва; да к селу ж Богородскому деревни: деревня Цепелева, деревня Высокая, деревня Осиновка, деревня Песочня, Коврово тож, деревня Бокланово, деревня Коростелево, деревня Дикое-Ременье, а Новое Ременье тож, что был Починок, и деревня Демидово, деревня Выбылово; и всего к селу Богородскому десять деревень живущих.

…в селе Богородском и в деревнях пашни тысеча шестьсот тритцать чети. И Кузьме и сыну его по сей нашей царской жалованной грамоте владеть тем селом Богородским з деревнями, и с пустошми и со всеми угодьи, в вотчину им, и их женам, и детем, и внучатом, и правнучатом и в род их неподвижно, и вольно им та вотчина по нашему царскому жалованью продати, и заложите, и по душе и в приданые отдати, и после своего живота роду своему и племяни отказати».

31 мая 1615 года появилась грамота из Нижегородского приказа нижегородским воеводам Владимиру Ивановичу Бахтеярову-Ростовскому и Борису Ивановичу Нащокину о неподсудности местным органам сына, братьев и крестьян Кузьмы Минина, кроме случаев татьбы и разбоя: «Бил нам челом думной наш дворянин Кузьма Минич, что живет он на Москве при нас, а поместья де и вотчинка за ним в Нижегородском уезде, и братья его и сын живут в Нижнем Новегороде, и им деи, и его людем и крестьяном, от исков и от поклепов чинится продажа великая, и нам бы его пожаловати, братью его и сына и людей и крестьян, ни в чем в Нижнем Новегороде судити не велети; а велети их судити на Москве. И как к вам ся наша грамота придет, и вы б на Кузьмину братью и на людей, и на крестьян в исцовых искех, опричь татиного и разбойнаго дела, суда не давали без наших грамот; а кому будет до его братьи и до людей и до крестьян дело, и они бьют челом нам на Москве…»

Богородское при Кузьме Минине было крупным селом, раскинувшимся четырьмя отдельными «усадами» по сторонам глубокого пруда, пополнявшегося прохладными родниками. «Над прудом и плотиной в центре села высились шатровая Рождественская (холодная) и клетская Никольская (теплая) церкви с рублеными папертями и отдельно стоящей колокольней… В 92 крестьянских, 25 бобыльских и церковничьих дворах жили 160 мужчин». Филатов отмечал «человечески доброе отношение Минина к своим людям».

Кроме земельных владений Минину пожаловано было подворье в Нижнем Новгороде, возле Спасо-Преображенского собора кремля.

Отмечено участие Кузьмы Минина в российской дипломатии. Так, под одной из боярских грамот, направленной в ноябре 1614 года в Речь Посполитую о начале мирных переговоров, стояла подпись думного дворянина Минина. На переговорах осенью 1615 года поляки не преминули уколоть российскую сторону: «Да и теперь у вас… Кузьма Минин, мясник из Нижнего Новгорода, казначей и большой правитель, всеми вами владеет, и другие такие же многие по приказам у дел сидят».

Минин выполнял различные ответственные поручения Михаила Федоровича. «Царь и, следовательно, весь двор питали к нему большое доверие, которое выразилось в 1615 г. поручением ему беречь Москву вместе с ближними боярами на время путешествия царя к Троице в Сергиев монастырь», — писал Забелин. Действительно, в мае 1615 года, как явствует из «Дворцовых разрядов», «пошел государь на богомолье к Троице-Сергию в монастырь, то на Москве оставил бояр» — князя Долгорукова, князя Голицына, окольничих князя Мезецкого и Головина — «да Козьму Минина».

В конце декабря 1615 года Минин отправился из Москвы в Казанский уезд. Поездка была связана с восстанием татар и черемисов. Размах бунта настолько встревожил Москву, что «по казанским вестям» на Волгу были отправлены войско под командованием князя Сулешова и комиссия во главе с боярином Григорием Петровичем Ромодановским, Мининым и дьяком Марком Поздеевым «для сыску, от чево татаровя и черемиса заворовала». В Казань они приехали 13 февраля 1616 года. Это последняя зафиксированная дата из жизни Минина.

Подробности работы комиссии Ромодановского, Минина и Поздеева приводит «Столяров хронограф». Они «будучи в Казани, по государеву указу, про татарскую измену и про воровство сыскивали, а татар и черемису на пытках пытали, а иных за воровство и за измену казнили. Да по челобитью татар, что они били челом на казанцов на Саву Тимофеева сына Аристова в его налогах и в продаже, и Саву пытали ж». То есть на основании жалоб казанцев было установлено, что местный чиновник Савва Аристов разорял население штрафами и налогами, за что был подвергнут пытке, невзирая на дворянское происхождение. После чего, «сыскав про измену и про воровство», члены комиссии получили распоряжение «ехать к Москве». Летописец зафиксировал, что «Кузьмы Минина едучи к Москве, на дороге не стало».

Выборный человек всей земли русской появился из исторической неизвестности, яркой звездой пронесся через один из самых драматичных моментов в судьбе России, своим подвигам отстоял страну и вновь надолго исчез из истории, чтобы потом вернуться в нее легендой.

Причина смерти народного героя неизвестна. Точная дата его кончины тоже неизвестна — между мартом и июнем 1616 года. Полуофициальная дата, которую можно найти и в справочных изданиях, — 21 мая.

Место его смерти тоже неизвестно. Источники молчат, историки называют самые разные места, расположенные между Казанью и Нижним Новгородом.

Более того, источники XVII века ничего не говорят и о месте погребения Минина. «При царском дворе вести о кончине Минина никто не придал значения, — замечал Скрынников. — Великие заслуги земского старосты были забыты. В столичных верхах Минину так и не простили его „низкого“ происхождения. Власти не удостоили героя торжественных похорон».

Согласно классической версии Минин либо скончался в Нижнем Новгороде, либо был доставлен туда в домовине. Местом его первого захоронения историки называют погост Верхнепосадской церкви Похвалы Пресвятой Богородицы или погост за оградой Архангельского собора. В 1672 году прах был перенесен в нижний храм Спасо-Преображенского кафедрального собора Нижнего Новгорода и положен в каменную гробницу. Это произошло по повелению царя Алексея Михайловича при митрополите Нижегородском Филарете.

В 1834 году почти на том же месте был построен и освящен новый кафедральный собор, а прах Минина был помещен в подцерковье. В 1913 году в связи с ожиданием прибытия в Нижний Новгород Николая II надгробные памятники обновили, покрасив столбы и арки гробницы в соответствии с общим фоном стенной живописи собора. После разрушения Спасо-Преображенского собора советской властью в 1929 году останки оказались в запаснике музея, а в 1962 году были перенесены в Михайло-Архангельский собор.

Споры о месте погребения Минина, о перемещении его останков не утихают до сих пор. Эти споры хорошо отражены в фундированной биографии прославленного нижегородца, вышедшей из-под пера Морохина и Кузнецова. Разобрав все мыслимые версии, они приходят к пессимистическому заключению, что «у нижегородских краеведов не было (как и сейчас не имеется в распоряжении историков — sic!) источника о захоронении Минина в Нижнем Новгороде».

Но это никак не умаляет святости для каждого россиянина гробницы Кузьмы Минина в Михайло-Архангельском соборе Нижегородского кремля.

После смерти Кузьмы Минина Поместный приказ 5 июля 1616 года направил нижегородским воеводам грамоту о пожаловании вдовы Минина Татьяны Семеновны с сыном Нефедом вотчиной ее мужа: «Пожаловали есмя думного нашего дворянина Кузьмину жену Минина, вдову Татьяну, с сыном с Нефедьем, мужа ее вотчиною в Нижегородском уезде селом Богородицким с деревнями, на тысячу на шестьсот на десять четьи… Послали кого пригоже, да ту вотчину, село Богородицкое с деревнями, на тысячу на шестьсот на десять четьи, велели отказать думного нашего дворянина Кузьмине жене Минина, вдове Татьяне, с сыном с Нефедьем, и велели ей тою вотчиною владети».

31 октября 1616 года был повторен приказ о неподсудности местным органам Нефеда Минина, его дядюшек и крестьян: «…нам бы его пожаловати, дядей его и людей и крестьян в Нижнем Новегороде судити не велети, а велети их судити на Москве. И мы Нефеда Минина пожаловали: дядей его и людей и крестьян в Нижнем судити не велели… В Нижнем никому судити не велели, опроче розбоя и татьбы с поличным».

После введения в права наследства Нефед с матерью некоторое время занимались устройством этой огромной вотчины. Но, похоже, хозяйственные дела не сильно влекли младшего Минина, он вернулся в Москву.

Не так давно обнаруженная челобитная Нефеда Минина свидетельствует о его участии в обороне Москвы в 1618 году. Он получил два огнестрельных ранения в битве с запорожцами у стен Донского монастыря, где были сорваны планы поляков прорваться в Москву в районе Калужских и Серпуховских ворот.

В 1620 или 1621 году Нефед Кузьмич получил чин государева стряпчего и занял весьма почетное место среди придворных. В 1624 году на свадьбе царя Михаила Федоровича с княжной Марией Долгорукой Нефед Минин нес фонарь невесты по пути из Грановитой палаты к Успенскому собору. Долгорукая скончалась через пять месяцев после замужества, и в 1626 году стряпчий Минин нес фонарь уже самого царя на его свадьбе с Евдокией Лукьяновной Стрешневой.

Имя Нефеда Минина упоминается в списках официальных лиц, встречавших в 1620-х годах в Москве иностранные посольские миссии, последний раз — в 1628 году по случаю представления Михаилу Федоровичу персидского посольства.

Супругу Нефеда звали Анна, Михайлова дочь, до замужества она носила фамилию Тихонова. Нефед не оставил после себя потомства, его дети умерли, не достигнув взрослого возраста.

Нефед Кузьмич кроме Богородской вотчины имел вотчину, купленную им в Московском уезде, — треть деревни Микульское и пустошь в Сосенском стане.

На исходе 1632 года Нефеда Минина не стало. Москва известила о его смерти 1 декабря 1632 года нижегородского воеводу Коржбока-Столпина. Оставшаяся без наследников по мужской линии, Богородская вотчина Мининых была отписана «на государя», а затем пожалована во владение боярину Якову Куденетовичу Черкасскому. Супруга Нефеда Анна, овдовев, вторично вышла замуж за Андрея Ивановича Зиновьева и была жива еще в декабре 1647 года.

Вдова же Кузьмы Минина, пережившая и мужа, и сына, вернулась из Богородского в Нижний Новгород. Татьяна Семеновна внесет род Мининых в синодик только что отстроенного Михайло-Архангельского собора. «В конце жизни она постриглась в монахини под именем Таисии, передав свое имущество церкви, — писал Селезнев. — Умерла она в 1640 году в нижегородском Воскресенском монастыре. Так пресекся род великого нижегородца, чей личный успех стал успехом всей страны».

Князь Дмитрий Пожарский после 1612 года прожил более долгую и бурную жизнь, чем его главный соратник. Костомаров замечал, что Пожарский «страдал „черным недугом“ — меланхолией. Быть может, это и было причиной того, что Пожарский при Михаиле не играл первостепенной роли, так как люди с подобным настроением духа не бывают искательны и стараются держаться в тени».

Забелин не соглашался: «Вопреки сказаниям неразборчивых историков, у царя Михаила он пользовался немалым почетом и исполнял поручения столь же важные, как и другие ближние бояре. Надо заметить, что большие и ближние бояре Михаила были все его же родственники или состояли с ним в родстве по женам, каковы: Романовы, Черкасские, Шереметевы, Сицкие, Салтыковы и пр.; даже князь Трубецкой был в родстве с царем. Пожарский был сторона царскому родству, но постоянно в важных для государя поручениях становился рядом с самыми первыми и доверенными людьми этого родства… За праздничными и другими чиновными столами он бывал если не чаще, то и не реже тех же самых первых бояр».

Михаил Федорович не только подтвердил земельные пожалования, данные Пожарскому при Шуйском, но и даровал герою новые вотчины. В результате в его собственности оказалась большая часть современных Южского и Пестяковского районов Ивановской области, а также Пурецкая волость Балахнинского уезда с селом Пурех, Вершилов погост (ныне село Вершилово Чкаловского района Нижегородской области). Боярину Пожарскому принадлежали и земли по старинному тракту Нижний Новгород — Ярославль вдоль правого берега Волги, по левым берегам рек Дух и Теза, села Мугреево и Жары, Юрино, Боярское, что рядом с Вершиловом, где находился собственно боярский дом, села Пестяки, Мыть, Сонино, Бредово, Погарново, Бурцево, Верхний и Нижний Ландех и земли в Клинском уезде под Москвой. В Пурех и в Вершилово Пожарский часто приезжал в летнее время. Как видим, князь не был обделен.

Правда, в первый год царствования Михаила Пожарский был втянут в местнический конфликт, который стал причиной его временного удаления от двора. За отказ «объявить боярство» вновь пожалованному Борису Салтыкову Пожарский был «выдан обиженному головой»: «обидчик» в сопровождении официальных свидетелей приводился на двор «обиженного» и должен был простоять некоторое время перед крыльцом, пока хозяин, стоя на крыльце, громогласно благодарит царя за оказанную ему «милость».

В 1615 году Пожарский был направлен оборонять Орел, Болхов и Перемышль от войск Лисовского и справился с этим поручением весьма успешно. В 1617 году боярин князь Пожарский был назначен старшим воеводой большой армии под Калугой, где успешно воевал до лета следующего года с войсками вновь появившегося в русских пределах королевича Владислава, не оставлявшего надежд на русский престол. А затем вступил в боевые действия с казачьей армией Сагайдачного.

Моментом наивысшей опасности со стороны Польши стал 1618 год, когда королевич Владислав привел войска к Москве. Вот когда Пожарский вновь проявил исключительную храбрость и воинское искусство. Во главе гарнизона он отстоял столицу. При этом, по словам царской грамоты, «на боях и на приступах бился, не щадя головы своей». Действительно, во время решающего польского штурма 1 октября Пожарский взял на себя руководство сражением в самом опасном месте — у Арбатских ворот Белого города, где отразил ночное нападение врагов, взорвавших ворота земляного вала.

В соответствии с перемирием, заключенным в декабре 1618 года в деревне Деулино, Россия уступала Речи Посполитой Смоленские и Черниговские земли с 29 городами. Но в той ситуации страна нуждалась в передышке. Особенно с учетом Столбовского мира 1617 года со шведами, закрывшего нам выход к Балтике: Россия вернула Новгород, но к Швеции отошли Карелия и Ижорская земля с городами Корела, Ям, Копорье, Орешек и Ивангород.

Страна лежала в руинах на всем пространстве — от Северного Ледовитого океана до южных степей. Города и деревни обезлюдели. Прошло полвека, прежде чем Россия оправилась от катастрофы Смутного времени. Но худшее было позади.

После окончания войн с Польшей и Швецией Пожарский был востребован и на военной, и на гражданской службе. Ему неоднократно поручалось возглавлять важнейшие приказы. В 1619 году он был поставлен во главе Ямского приказа, а в 1623 году — Разбойничьего приказа, разбиравшего дела о воровстве, грабежах и убийствах. Затем князь был направлен воеводой в Архангельск.

Дмитрий Михайлович был дружкой на обеих свадьбах Михаила Федоровича и вообще являлся одним из самых доверенных его людей. Не случайно летом 1628 года Пожарский был оставлен старшим из бояр в Москве, когда Михаил Федорович ездил в Симонов монастырь «праздновать всемилостивому Спасу, на освящение воды».

Два года князь Пожарский провел воеводой в Великом Новгороде, а в 1631 году возглавил Приказ сбора ратных и даточных людей и Челобитенный приказ. Не раз он был ответственным за сбор «пятой деньги». Князь Дмитрий обеспечивал снабжение армии воеводы Шеина, которая воевала за возвращение Смоленска, а в 1634 году вновь был на поле боя под Можайском, вторым воеводой в войсках князя Дмитрия Черкасского.

В 1636–1637 годах Пожарский имел в своем ведении Судный приказ, был ответственным за сооружение новых оборонительных укреплений вокруг Москвы — Земляного города. На следующий год отправился воеводой в Переяславль-Рязанский, на случай ожидавшейся войны с крымскими татарами. Последние его миссии — участие в дипломатических переговорах с Польшей и крымским ханом в 1638–1640 годах.

Князь Дмитрий Пожарский был женат дважды, от первого брака у него было три сына — Петр, Федор и Иван и три дочери — Ксения, Анастасия и Елена.

Церковь считает, что перед своей кончиной князь Дмитрий Михайлович принял монашеский чин. Пожарский скончался в Москве 20 апреля 1642 года, на 64-м году жизни. Похоронен он был в семейной усыпальнице Пожарских в суздальском Спасо-Евфимьевском монастыре.

Род Пожарских прекратился по мужской линии в 1682 году, когда умер бездетный внук князя Юрий Иванович.

В 1885 году в Спасо-Евфимьевском монастыре на средства, собранные по народной подписке, над погребением князя воздвигли мавзолей-часовню. В 1933 году его разрушили. Восстановили и освятили мавзолей-часовню 4 ноября 2009 года.

Первыми долг памяти народным героям Минину и Пожарскому отдали нижегородцы. Филатов, знаток нижегородского зодчества, подтверждает: «В 1631 году над Нижегородским кремлем поднял ввысь свой стройный шатер Михайло-Архангельский каменный собор — храм-памятник освободителям Москвы и всего Русского государства от польско-литовских и шведских интервентов. Это был первый памятник народному ополчению К. Минина и Д. Пожарского в стране (не считая монастырского собора в Пурехе), опередивший их появление и в Москве (1634–1635 гг. — храм Покрова в подмосковной усадьбе Д. М. Пожарского Медведкове, 1636 г. — Казанский собор на Пожар-площади)». Затем таких мемориальных мест появится много.

Памятник Минину и Пожарскому — единственный монумент на Красной площади в Москве, главной площади страны. Открытие памятника состоялось в те дни, когда торжественно отмечалось пятилетие изгнания из столицы французской армии Наполеона: 20 февраля 1818 года. Памятник по проекту скульптора Мартоса сооружался на народные пожертвования. Нижегородцы на благое дело собрали 13 849 рублей 50 копеек. Наиболее крупными жертвователями выступили генерал-майор князь Репнин и именитый гражданин Василий Злобин, выдавшие по тысяче рублей, и князь Грузинский, отдавший 700 рублей.

Замысел композиции — Минин в центре с поднятой рукой — подчеркивал роль народа в отражении интервенции. На постаменте надпись: «Гражданину Минину и князю Пожарскому — благодарная Россия. Лета 1818 года».

А в Нижегородском кремле в 1828 году прошло торжественное открытие скромного гранитного обелиска в честь гражданина Кузьмы Минина и князя Дмитрия Пожарского — на большее денег не хватило.

Имена Минина и Пожарского, чьи подвиги должны были вдохновить советский народ на борьбу с фашизмом, прозвучали в речи Сталина в июле 1941 года. А в 1943 году бывшая Благовещенская площадь города Горького, ранее переименованная в Советскую, получила название в честь Минина и Пожарского. И на ней появилась скульптура Кузьмы Минина.

В 2005 году в историческом центре Нижнего Новгорода, у Ивановской башни Кремля, у церкви Рождества Иоанна Предтечи, была установлена точная копия того памятника, который стоит на Красной площади в Москве. Почти точная. Нижегородский памятник на 5 сантиметров меньше оригинала.

Эпилог

России за многовековую историю приходилось переживать подлинные крушения, когда ее будущее висело на волоске. И почти каждое крушение имело своей главной причиной раскол внутри элиты и общества, духовный надлом нации. «Очень часто страны и государства терпят фиаско не потому, что мало добывается нефти, не потому, что не хватает денег, и не потому, что неблагоприятно складываются экономические перспективы, а потому, что нечто надломилось в душе людей, нечто произошло на уровне их сознания, — когда они с легкостью поднимают друг на друга руку, когда они разрушают свою историческую общность, когда они покорно следуют рекомендациям извне. Вот тогда и наступает национальная погибель», — справедливо замечал Патриарх Московский и всея Руси Кирилл.

Смута — одна из самых страшных катастроф в истории России. И выход из этого острейшего кризиса был сродни чуду. Более сильные в военном и экономическом отношении Польша и Швеция уже делили страну, московская элита уже присягнула иноземному царю, поляки уже управляли Россией из Кремля. И тут…

Нижегородцы традиционно скромны в оценке заслуг своих земляков, Нижегородского ополчения. Так, Кузнецов и Морохин пишут: «Принадлежащие к нижегородской исторической школе авторы… стремились избежать лишних пафоса и глорификации подвига Нижнего Новгорода в 1611–1612 гг. Нижегородский подвиг имел место, и значение его трудно переоценить, но он находится в ряду других примеров и фактов самоотверженности и самоотречения ради страны и веры в эпоху Смуты. Защита Троице-Сергиева монастыря, поход Скопина-Шуйского, деятельность патриарха Гермогена, Прокопия Ляпунова, святого Иринарха Ростовского и Борисоглебского, „Смоленское сидение“, сопротивление тушинцам и лисовчикам на Верхней Волге, наконец, упорство в их желании остаться в России, битва за Москву в 1618 г. — вот неполный ряд созвездия, в котором сияет и звезда Ополчения Минина и Пожарского. Без всего этого, взятого в совокупности, не состоялось бы преодоление Смуты». Все так.

Тем не менее, отдавая должное скромности представителей нижегородской исторической школы, дадим слово представителям других школ, которым не обязательно проявлять скромность в оценке заслуг Нижегородского ополчения перед Отечеством.

Дадим слово Карамзину, который, кстати, дописывал свою знаменитую «Историю государства Российского» в эвакуации в Нижнем Новгороде в 1812 году. «История назвала Минина и Пожарского „спасителями Отечества“: отдадим справедливость их усердию, не менее и гражданам, которые в сие решительное время действовали с удивительным единодушием. Вера, любовь к своим обычаям и ненависть к чужеземной власти произвели общее славное восстание народа под знаменами некоторых верных отечеству бояр. Москва освободилась».

Дадим слово Забелину, певцу Нижегородского ополчения: «И все-таки подвиг Минина и Пожарского есть великое из великих народных дел нашей истории. Он пред ее лицом с полной очевидностью раскрыл глубину той премудрости, что и народ независимо, сам собой, с великим и в полном смысле государственным умением, может делать свое политическое земское дело».

Дадим слово Владимиру Владимировичу Путину, который справедливо подчеркивал: «Не меркнет величие подвига, на который подняла тогда народ любовь к Отечеству, объединила людей различных национальностей и сословий. Они положили конец смутам, раздорам, предательству, изгнали из Москвы интервентов, восстановили прочную власть, не позволили захватчикам разрушить, ослабить свое государство и единство российской нации…

Народ сам решил судьбу России, отстоял ее независимость, очистил от распрей, междоусобиц, самозванцев, восстановил законную власть, открыл дорогу становлению могущественной и суверенной державы».

Не было бы подвига Минина и Пожарского, не было бы героического Нижегородского ополчения, могло не быть и России. А значит, и нас с вами.

И это все мы должны помнить не только 4 ноября — в День народного единства.

Content

Вячеслав Никонов
1612-й. Как Нижний Новгород Россию спасал

От автора

Глава 1. Разлом

Нижний Новгород перед Смутой

Бунташный век

Самозванщина

Глава 2. Под властью Шуйского

Царь не настоящий

Против Лжедмитрия II

Интервенция и падение царя Василия

Глава 3. Оккупационный режим

Семибоярщина и внешнее управление

Пробуждение. Первое ополчение

Восстание. Как сожгли Москву

Тупик Первого ополчения

Глава 4. Второе ополчение

Нижегородский ответ

Выборный человек всея земли

«Не пожелети животов своих»

Полководец

Нижегородское воинство

Глава 5. «Совет всея земли»

В поход

Ярославское стояние

Дипломатия Нижегородского ополчения

«С тобою Бог и великий Чудотворец Сергий…»

Глава 6. Освобождение

Битва за Москву

Кремль — наш!

Очередные задачи земской власти

Глава 7. Воскрешение

Как избрали настоящего царя

Благодарная Россия

Эпилог