Франсис Карсак

Робинзоны космоса

Francis Carsac

LES ROBINSONS DU COSMOS

Copyright © 1955 by Francis Carsac

TERRE EN FUITE

Copyright © 1960 by Francis Carsac

LES MONTS DE DESTIN

Copyright © 1966 by Francis Carsac

LES MAINS PROPRES

Copyright © 1981 by Francis Carsac

LA VERMINE DU LION

Copyright © 1967 by Francis Carsac

HACHURES

Copyright © 1954 by Francis Carsac

GENÈSE

Copyright © 1958 by Francis Carsac

L’HOMME QUI PARLAIT AUX MARTIENS

Copyright © 1958 by Francis Carsac

SABLES MORTS

Copyright © 1959 by Francis Carsac

LA BAISER DE LA VIE

Copyright © 1959 by Francis Carsac

PREMIER EMPIRE

Copyright © 1960 by Francis Carsac

LA VOIX DU LOUP

Copyright © 1960 by Francis Carsac

L'ANCÊTRE

Copyright © 1962 by Francis Carsac

L'HOMME QUI VOULUT ÊTRE DIEU

Copyright © 1979 by Francis Carsac

© В. А. Каспаров, перевод, 2021

© Ф. Л. Мендельсон (наследники), перевод, 1960, 1972, 1981

© Л. С. Самуйлов, предисловие, перевод, 2021

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2021

Издательство АЗБУКА®

Человек-гора французской фантастики

Франсис Карсак (настоящее имя Франсуа Борд) родился 30 декабря 1919 года в Перигоре. Всю свою жизнь он будет связан с этими местами, играющими важную роль в истории первобытного общества, – там же писатель будет и похоронен.

В семь лет Франсуа выреза́л из камня наконечники для стрел и стрелял ими из лука по птицам в фамильном парке; юношей, а позднее и зрелым мужчиной безустанно раскапывал доисторические поселения в долинах Сены и Дордони, а в конце жизни – на берегах реки Мерчисон, в Западной Австралии… То был его собственный способ узнать что-либо о происходившем много тысячелетий назад, в прошлом, когда древние цивилизации, жившие в совсем иной, нежели наша, природной среде, за счет эволюции и адаптации добивались значительных антропологических и культурных преобразований. С десятилетнего возраста и до самой смерти он регулярно перечитывал «Борьбу за огонь» Ж. А. Рони-старшего (с этой книгой из «нельсоновского собрания» он никогда не расставался), а также произведения других авторов – например, «Войну миров» Г. Дж. Уэллса.

В шестнадцать лет Франсуа сдал экзамены на степень бакалавра, после чего поехал в Индокитай, где муж его сестры служил колониальным управляющим.

Через четыре года после его возвращения во Францию началась война. Франсуа Борд был мобилизован. Затем пришло поражение… В период оккупации он возобновил свои занятия в университетах Бордо и Тулузы. Там он встретил свою будущую жену, Денизу де Сонвиль, впоследствии тоже ставшую археологом. В течение некоторого времени, чтобы уклониться от S. T. O.[1], он вынужден был работать в шахте, добывая бурый уголь, после чего вместе с женой присоединился к Сопротивлению. Затем наконец наступило освобождение. При штурме немецких частей близ Руайяна Франсуа Борд был серьезно ранен: в него попало около пятидесяти осколков гранаты. Его бумажник во внутреннем кармане остановил один из них около сердца.

«Выкарабкался я просто чудом, – вспоминал сам Борд. – После того ранения я получил вторую жизнь».

О своем здоровье Франсуа Борд говорить не любил. Он во всех смыслах оставался Человеком-Горой. Таким же, как Тераи Лапрад из «Львов Эльдорадо». И как у Лапрада, под львиной внешностью у него скрывалось доброе сердце.

Писать Франсуа Борд начал еще до Второй мировой войны, но самый первый его роман, «На бесплодной планете», написанный в 1943–1944 годах, когда Борд сражался в рядах французского Сопротивления, вышел в свет только через пятнадцать лет после смерти автора, в 1996 году. Сам Франсуа в интервью 1967 года фэнзину «Lunatique» отзывался об этом романе так: «Мой первый роман? Он так и остался неизданным… Да он мне, по правде сказать, самому не нравится. С этой книгой связана одна история… Во время войны, прежде чем вместе с другими студентами уйти в подполье, я работал шахтером в Дордони. Как-то раз мои товарищи попросили меня рассказать им что-нибудь интересное. А для меня это – раз плюнуть. Вот я и сочинил одну такую байку. Позднее она превратилась в роман. Но это было произведение дебютанта, не отличавшееся цельностью и полное несуразностей».

Превосходное знание английского языка (он писал свои статьи по палеолиту и геологии четвертичного периода на английском) и частые поездки по работе в США открыли Франсуа Борду американскую научную фантастику, а с некоторыми американскими писателями-фантастами, такими как, например, Пол Андерсон и Лайон Спрэг де Камп, он даже дружил семьями. Но предоставим слово им самим.

«Работа писателя порой вознаграждается самым неожиданным образом, – говорит Пол Андерсон. – Моя дружба с Франсуа Бордом стала результатом статьи, которую я опубликовал в 1954 году в одном научно-фантастическом журнале и где пытался поправить некоторые широко распространенные ложные представления о первобытном человеке. Так вышло, что я и сам сделал несколько ошибок, и он написал мне по этому поводу любезное письмо. Я ответил, и вскоре мы уже вели постоянную переписку. Спустя несколько лет он впервые приехал в США в качестве приглашенного профессора. Когда он завершил свои дела, моя супруга и я позвали его к нам в гости. Он принял приглашение и пробыл у нас неделю, на протяжении которой мы возили его по всему региону.

Это был очаровательный гость, преисполненный юмора и жажды жизни, всегда находивший для нас какие-то интересные истории. Естественно, нас завораживала его работа… в частности, его новаторский труд по воссозданию палеолитических технологий изготовления каменных изделий. Я прекрасно помню, как в один из дней, когда мы шли вдоль берега моря, он продемонстрировал нам, как это делалось в те далекие времена; затем остановился ненадолго передохнуть и разбросал все фрагменты, чтобы не вводить в заблуждение будущих коллег! В другом посещаемом туристами месте, на берегу океана, где, вероятно, бывает миллион человек в год, он вдруг остановился на усыпанной гравием аллее и показал нам небольшие обломки камней, свидетельствовавшие о том, что в этом месте когда-то находилось индейское поселение, оставшееся незамеченным даже археологами. Он изготовил для нас несколько кремнёвых и обсидиановых наконечников, которые мы храним до сих пор. Ближе к концу своего пребывания у нас он пожелал преподнести моей жене необычный подарок. В лавке, где продавались минералы, он нашел фрагмент авантюрина – искусственного, стекловидного и очень красивого материала.

Из этого камня он намеревался вырезать наконечники для стрел, которые она могла бы носить как украшение. На моих глазах он принялся за работу с помощью кусочка оленьего рога, и я узнал немало французских ругательств: камень никак не желал раскалываться должным образом. Тем не менее он проявил настойчивость, и теперь эти наконечники являются предметом гордости в коллекции моей супруги.

Всякий раз, когда это было возможно, он гостил у нас снова и снова. Мы всегда заранее ждали этих оказий. Мы и сами дважды приезжали к нему и его жене в гости, когда были во Франции. В первый раз мы пробыли у них довольно долго, и нас принимали с потрясающим гостеприимством. Нам показали прекрасный регион, департамент Дордонь, – не только места археологических раскопок, относящиеся к доисторическому периоду, но все, что было здесь интересного, – причем столь полным образом, что у нас сложилось впечатление, будто мы прожили там порядочное время.

Второй наш визит оказался более коротким и продлился всего двое или трое суток, но нам опять показывали днем потрясающие вещи, а вечера мы проводили за душевными разговорами и после пары-тройки стаканов вина даже пели песни.

В промежутках между этими встречами мы обменивались многочисленными письмами, так как в основном имели схожие вкусы. Даже когда мы в чем-то не соглашались друг с другом – порой это случалось на почве политики, – наши противоречия всегда были дружескими и интересными (это вовсе не означает, что Франсуа принадлежал к типу людей спокойных и мирных; он мог прийти в состояние внезапной ярости, когда имел на то вескую причину; опять же, в прошлом он был героем Сопротивления). Каждому из нас нравились произведения другого, и мы взяли за привычку обмениваться экземплярами всего того, что издавали. Он лично перевел для журнала „Фиксьон“ один из моих рассказов, действие которого происходит во Франции эпохи палеолита[2].

Будучи ученым честным и справедливым, он добавил кое-какие примечания, поясняющие допущенные мною ошибки. Одно из них касалось саблезубого тигра. Он указал на то, что, хотя в Америке в тот период это животное все еще обитало, в Европе оно уже вымерло. В частной переписке он заметил мне следующее: „Мне кажется, что хищники с длинными зубами и сейчас сохраняются в Америке дольше“.

Я, в свою очередь, всегда хотел перевести его научно-фантастические рассказы для англоязычной публики, которой они, несомненно, пришлись бы по вкусу. Но у меня все никак не находилось на это времени и наверняка уже не найдется. Надеюсь, это сделает кто-то другой.

Он разделял мою недоверчивость по отношению к так называемому интеллектуальному классу: нам обоим больше нравились люди, мысли и действия которых имеют практическую направленность. Тем не менее нам обоим было присуще одно широко распространенное среди интеллектуалов пристрастие – к хорошей фолк-музыке и современным балладам. Я и моя жена часто слушаем полученные от него в подарок записи. Все это не подразумевает, что Франсуа так или иначе восхищался невежеством или вульгарностью. Напротив, то был один из самых образованных и гуманных людей, каких я когда-либо знал».

Вспоминает Лайон Спрэг де Камп: «У Франсуа было множество друзей-американцев; Андерсоны, моя супруга и я также входили в их число. Мы навещали Франсуа во время его летних раскопок в Дордони. Нам показывали знаменитые пещеры, такие как Фон-де-Гом, Кап-Блан, Лез-Эзи и Ложери-От; две первые украшены наскальными изображениями эпохи палеолита, представляющими мамонтов, бизонов, диких лошадей, львов и других животных послеледникового периода.

Когда моя жена Кэтрин и я были у него в гостях в 1968 году, нам довелось услышать его объяснения о технике изготовления каменных изделий первобытных людей, после чего он продемонстрировал, как это делалось. Затем он позволил мне самому произвести кое-какие раскопки: они заключались в том, чтобы соскрести миниатюрной лопаткой грунт с твердыми вложениями и поместить его в небольшое медное ведро. Дважды я решил было, что нашел палеолитические предметы, но то оказалась обычная галька.

В другой раз мы нанесли ему визит вместе с семьей наших друзей. В то время, если кто-то желал провести раскопки в пещерах, нужно было получить его, Ф. Борда, разрешение. Когда мы прибыли в пещеры, Франсуа обнаружил, что кто-то копал там без оного. Личность виновного установить оказалось нетрудно, вместе с ним был какой-то паренек, который забыл там кепку с проставленной на ней фамилией. Легко выходивший из себя Франсуа бросился в деревенский полицейский участок и разбудил дремавшего в своем кабинете полицейского:

– Месье! Совершено ужаснейшее преступление! Вы должны немедленно послать рапорт в Париж, в Сюртэ, кабинет такой-то! В пяти экземплярах!

Ошеломленный флик[3] объяснил, что он не в курсе этого правонарушения, что ему никогда не доводилось бывать в подобной ситуации и что он просто-напросто не знает, как составлять такой рапорт.

– Писа́ть же вы умеете, не так ли? – продолжал неистовствовать Франсуа.

– Да, месье, писа́ть я умею.

– Тогда я продиктую, а вы пишите! В пяти экземплярах!

Утомленный блюститель порядка вставил в печатную машинку формуляры и копировальную бумагу и принялся печатать. Необходимо было представить свидетелей правонарушения, и ими стали Джон и Мэделин Дейл. Бедный полицейский верно записал их имена, но, когда спросил адрес и услышал, что они проживают в Галф-Миллс, Коншохокен, штат Пенсильвания, пришел в отчаяние. Он воскликнул:

– Но это же не французский адрес!

– Это уже не ваше дело; продолжайте! – Франсуа был неумолим.

– Но это хоть в христианской стране? В цивилизованной?

– Месье! – сурово произнес Франсуа. – Господин и госпожа Дейл живут неподалеку от Филадельфии. В Филадельфии есть французский консул; а там, где есть французский консул, есть и цивилизация!

Можно ли представить себе что-то более французское?»

В начале 50-х годов Франсуа Борд продолжал занятия в Парижском университете. В это время научная фантастика, во многом подражавшая американской, робко внедрялась во Франции книжной серией «Рэйон фантастик» («Фантастический луч»), журналами «Фиксьон» и «Галакси».

В 1951–1952 годах, параллельно с работой над диссертацией по геологии, Франсуа Борд написал роман «Пришельцы ниоткуда», предложив его для серии «Рэйон фантастик» под псевдонимом Франсис Карсак. Причина взятия псевдонима простая: ученые мужи того времени относились с определенным недоверием к любому почитателю научной фантастики, а Франсуа Борд собирался строить серьезную научную карьеру. (Карсак – название деревушки, расположенной неподалеку от Сарлата, что в департаменте Дордонь; в ней Борд когда-то лично руководил раскопками на месте одной из палеолитических стоянок.)

Вот что говорил об этих романах Франсуа Борд: «„Робинзонов космоса“ я написал, даже не помышляя о том, чтобы когда-либо выпустить их в виде книги. Затем, примерно в то же время, когда появилась серия „Рэйон фантастик“, я завершил свой третий роман – „Пришельцы ниоткуда“. Я предложил его – он был принят и издан. У меня даже попросили еще один. Тогда я вернулся к рукописи „Робинзонов“ и создал из нее роман, сильно отличавшийся, как мне кажется, от изначального варианта. Эта книга, из всех мною написанных, имела наибольший успех. Она была переведена на испанский, итальянский, румынский, болгарский и русский. В России ее публикация обернулась настоящим триумфом. Там, за железным занавесом, этот роман очень нравится читателям».

В то время Франсис Карсак посещал книжный магазин «Баланс», принадлежавший Валери Шмидту, – магазин, который являлся настоящей штаб-квартирой парижских фантастов; здесь встречались Филипп Кюрваль, Жак Бержье, Шарль Эннеберг, Жерар Клейн и другие писатели. Сам не подозревая того, Франсис Карсак начал литературное течение, вызвавшее тогда у многих читателей психологический шок.

В 1956 году, став доктором наук, Франсуа Борд получил кафедру палеонтологии четвертичного периода на факультете естественных наук Университета Бордо, который располагается в Талансе. Он возвратился в Аквитанию, и научная фантастика от этого пострадала. Отныне он так был занят работой, что времени на занятия литературным трудом уже почти не оставалось.

В 1960 году появилось «Бегство Земли» – роман, начатый еще до войны и законченный двадцатью годами позже. В 1962-м – «Этот мир – наш».

Пьер Бамёль вспоминал: «Я был в Оране, когда прочитал „Этот мир – наш“, и должен сказать, что в годы падения Французского Алжира „стальной“ закон находил в этом романе любопытный отклик. Спустя одиннадцать лет Франсис Карсак объяснил мне, что это произведение, написанное с 1952 по 1959 год, служило своеобразным намеком на Индокитай, где он жил когда-то, и что, по его мнению, любая расовая проблема может быть разрешена одной только метисацией. По ироническому совпадению он получил тогда письмо одного репатрианта, которое заканчивалось словами: „Радует уже то, что хотя бы вы нас понимаете“, и письмо старого феллаха, содержавшее точно те же слова…»

В 1962 году был опубликован роман «Наша родина – космос», посвященный теме звездных ковчегов; в нем Карсак демонстрировал свой отказ от всех видов тоталитаризма.

Затем читателям пришлось ждать до 1967 года, когда им наконец выпала возможность прочесть «Львов Эльдорадо», вышедших в издательстве «Флёв нуар». (Впрочем, сам Карсак как-то раз признался своему другу Франсису Валери, что этот роман предназначался для «Рэйон фантастик», но закрытие серии в 1964 году надолго задержало публикацию. Эта информация позволяет полагать, что «Львы Эльдорадо» были написаны примерно в то же время, когда были изданы предыдущие два романа.)

Своим уровнем этот роман значительно превосходил обычные публикации, и это оказалось для «Флёв нуар» счастливой неожиданностью. Франсис Карсак написал его всего за три месяца летних каникул. В этой книге, за десять лет до того, как тема стала модным сюжетом, он встал на защиту экологии, и делал это куда более интересно, чем многочисленные сторонники экологической доктрины впоследствии.

Шло время. От пустыни Аризоны до пустынь Австралии, через землю Дордони, Франсис Карсак занимался раскопками в поисках наших предков. Его ковбойская шляпа и знаменитая трубка сделались легендарными.

Карсак написал два пролога по сорок страниц к роману «Львы Эльдорадо». Другие незавершенные рукописи уснули вечным сном в его обширной библиотеке. Он закончил лишь несколько рассказов, которые добавились к тем, что выходили в разные годы в журналах «Фиксьон» и «Сателлит». Но история первобытных людей интересовала его гораздо сильнее, а время подтачивало жизнь.

Так вот и вышло, что сочинения Карсака ограничиваются семью романами и двумя десятками новелл. Его текстами в течение нескольких десятилетий восхищались самые искушенные любители фантастики. К сожалению, начавшееся в конце 1970-х годов переиздание сочинений Карсака в издательстве «Пресс-покет» ограничилось выходом всего двух романов: «Этот мир – наш» и «Наша родина – космос». Франсису Карсаку не понравились иллюстрации к обложкам, сделанные Войтеком Сюдмаком, и он аннулировал договор.

«Я запретил им продолжать, – с возмущением объяснял сам автор. – Они поместили на обложки моих книг совершенно голых красоток, в то время как в самих текстах их нет! Это невероятно! Я не целомудрен, но не понимаю, зачем нужно помещать на обложку голых женщин, если сцен, оправдывающих это, в романе нет!»

На переделку обложки, возобновление выпуска романов у какого-нибудь другого издателя Карсаку было, похоже, наплевать…

Франсуа Борд умер от сердечного приступа 1 мая 1981 года, когда находился у своих друзей в Тусоне, штат Аризона. Его тело самолетом доставили во Францию, где оно было захоронено в семейном склепе в деревушке Карсак, в долине Дордони.

Оригинальность Борда-Карсака – как литературная, так и научная – была общепризнанной и неоспоримой, его широкая многогранная культурная деятельность простирается далеко за пределы профессиональных интересов, связанных с изучением истории первобытного общества и естественными науками – геологией, зоологией и ботаникой, – она затрагивает и современные физику с астрономией, и сравнительную этнографию, не говоря уж о военно-морском флоте, на котором он когда-то мечтал служить. Реалистическое и красочное воображение писателя – он даже сны видел «в цвете» – охватывает всю земную действительность, восходя к космическому будущему человечества, изобилующему техническими и социальными изобретениями. Это будущее в его книгах предвосхищает гипотезы и проблемы нашего времени, то удивляя своими визионерскими образами, то погружая в зловещий ужас неожиданных катаклизмов.

Покидая пределы нашей галактики, решительные и волевые земляне – а это, как правило, исследователи, врачи, геологи или этнографы – внезапно оказываются втянутыми в ту или иную переделку, с неизменным оптимизмом проходят через катастрофы и стихийные бедствия и благодаря своим врожденным талантам преодолевают все трудности, общественные или психологические, которые ставят перед ними новые непредсказуемые жизненные обстоятельства.

Именно по этим причинам – а также благодаря яркой индивидуальности автора – произведения Франсиса Карсака и сегодня пользуются успехом у читателей самого разного возраста, образования, языка и национальности.

Л. Самуйлов

Робинзоны космоса[4]

Роман

Предупреждение

Персонажи данной истории являются вымышленными, любые совпадения имен или портретных черт с реальными людьми – случайные.

Пролог

Я не стану описывать здесь ни историю катаклизма, ни историю завоевания Теллуса: все это, изученное в мельчайших деталях, вы найдете в трудах моего брата. Я просто хочу рассказать о своей жизни. Быть может, вам, моим потомкам и потомкам моих товарищей, живущим в этом мире по праву рождения, будет интересно узнать впечатления и страдания человека, родившегося на другой планете и перенесенного сюда в результате беспрецедентного и пока не объясненного явления, человека, едва не отчаявшегося, прежде чем он смог осознать, какое чудесное приключение уготовила ему судьба.

Для чего я пишу эту книгу? Вероятно, сейчас лишь немногие из вас захотят ее прочесть, так как суть ее всем известна. Но я пишу ее главным образом для будущих поколений. Я помню, как на неведомой вам Земле, затерянной где-то в космосе, историки высоко ценили свидетельства людей, являвшихся непосредственными участниками тех или иных событий прошлого. Пройдет пять или шесть веков – и моя книга тоже будет представлять интерес, ибо это рассказ очевидца Великого Начала.

В те времена, с которых начинается мой рассказ, я еще не был тем согбенным и немного вздорным стариком, каким являюсь сейчас. Шестьдесят лет тому назад мне было всего двадцать три! Да-да, целых шестьдесят лет пронеслось с тех пор стремительным потоком. Я знаю, что уже сильно сдал: движения мои утратили былую точность, я быстро устаю и уже мало что люблю в этой жизни – разве только моих детей, внуков, быть может, еще чуть-чуть геологию да погреться на солнце – или, скорее, на солнцах, ибо здесь для вас светят целых два. Вот почему я спешу продиктовать моему внуку Пьеру – мои собственные руки так дрожат, что я не могу писать, – незаменимую и уникальную историю человеческой судьбы. В этом мне помогает дневник, который я вел на протяжении всей своей жизни и который я уничтожу, как только задача моя будет окончена. Все, что важно, будет сказано здесь. А что до остального, то мне вовсе не хочется предавать порой немного садистскому любопытству историков свои скромные радости и печали.

Диктуя, я смотрю в окно, за которым колышется на ветру пшеница, и иногда мне кажется, будто я снова на моей родной Земле, – но ровно до того момента, как я замечаю, что деревья отбрасывают две тени…

Часть первая

Катаклизм

Глава 1

Предзнаменование

Прежде всего – о том, кто я такой. Конечно, вы, мои ближайшие потомки, это и так знаете. Но скоро ваши дети и дети ваших детей забудут даже о том, что когда-то я вообще существовал. Много ли сам я знаю о собственном прадеде?

В июле 1985 года заканчивался мой первый год работы ассистентом-лаборантом на геологическом факультете в Бордо, одном из городов Земли. Мне тогда было двадцать три, и, хотя красавцем меня не называли, скроен я был ладно.

Если сейчас я, согбенный старик, выгляжу жалко в этом мире юных гигантов, то на Земле мои метр восемьдесят три сантиметра и широкоплечая фигура внушали уважение. Это для вас метр восемьдесят три сантиметра – всего лишь средний рост! Если хотите знать, что я собой представлял, посмотрите на моего первого внука Жана. Как и он, я был молодым брюнетом с большим носом, длинными руками и зелеными глазами.

Год назад я был очень рад своему назначению и возвращению в лабораторию, где за несколько лет до того впервые зарисовал окаменелости. Теперь меня забавляли ошибки студентов, путавших схожие виды, которые человек искушенный различал тотчас же и без труда.

Итак, наступил июль. Экзамены закончились, и вместе с моим братом Полем я готовился отправиться на каникулы к нашему дяде Пьеру Бурна, директору только что построенной в Альпах обсерватории, гигантское (пять метров пятьдесят сантиметров в диаметре) зеркало телескопа которой отныне позволяло французским астрономам на равных соперничать с их американскими коллегами. Дяде должны были помогать его ассистент Робер Менар, необычайно сведущий и неприметный мужчина лет сорока, и целая армия астрономов, вычислителей и техников, которые к моменту катастрофы либо еще не прибыли на место, либо находились в отпуске или в какой-нибудь поездке. Словом, рядом с дядей тогда, помимо Менара, были только два его ученика – брат и сестра, Мишель и Мартина Соваж, с которыми я тогда еще не имел чести быть знакомым.

Мишеля нет с нами уже шесть лет, а ваша бабушка Мартина, как вы знаете, покинула меня три месяца назад. В то время я не предполагал, однако же, какие чувства свяжут нас в будущем. По правде сказать, при моем довольно-таки замкнутом характере, я бы вполне удовлетворился компанией дяди и брата – Менара в расчет я не брал – и потому заранее рассматривал этих двоих как неприятное приложение, даже несмотря или, скорее, именно по причине их молодости: Мишелю тогда было тридцать, а Мартине – двадцать два.

О первых признаках приближающегося катаклизма я узнал 12 июля 1985 года, в четыре часа пополудни. Я уже практически собрал чемоданы, когда в дверь позвонили. Я открыл и увидел перед собой моего кузена Бернара Верильяка, геолога, как и сам я. Тремя годами ранее он принимал участие в первой международной экспедиции «Земля – Марс», а в прошлом году отправился в новую.

– И откуда ты на этот раз? – спросил у него я.

– Прошли без посадки по эллиптической орбите Нептуна. Как какая-нибудь комета.

– За такой короткий срок?

– Поль хорошо поработал над нашим старым «Рони» – теперь он делает две тысячи километров в секунду, и хоть бы что!

– Удачно слетали?

– Конечно! Сделали кучу потрясающих снимков. Правда, на обратном пути нам пришлось туго.

– Возникли какие-то неполадки?

– Да нет. Нас немного снесло. Поль и наш штурман-астроном Клод Ромье уверяли, что впечатление такое, будто в нашу Солнечную систему вторглась масса материи, огромная, но совершенно невидимая. Правда, Сигурд думает по-другому, а наш журналист Рэй Макли вообще уверяет, что мы просто выпили лишнего в честь ухода с орбиты Нептуна и поэтому все наши расчеты никуда не годятся.

Он взглянул на часы:

– Двадцать минут пятого. Ну, мне пора. Счастливо отдохнуть! Сам-то когда собираешься с нами? Следующая цель – спутники Юпитера. Работы там, как понимаешь, хватит и для двух геологов – а может, и их окажется мало! Получишь прекрасную тему для диссертации – из тех, каких еще ни у кого не бывало. Ну да ладно, обсудить это мы еще успеем. Как-нибудь летом я намерен наведаться к твоему дяде.

Дверь за ним закрылась. Больше мы так никогда и не свиделись! Старина Бернар!.. Вероятно, он уже умер. Сейчас ему было бы девяносто шесть. Правда, Бернар уверял, что марсиане умеют увеличивать срок жизни почти вдвое, и, возможно, он еще жив и странствует где-то в космосе. Знал бы он, что меня ждет, он бы со мной наверняка не расстался!

В тот же вечер мы с братом сели в поезд и уже на следующий день, часа в четыре пополудни, прибыли на вокзал… впрочем, название этого места, которое я не записал, а сейчас уже и не помню, не так уж и важно. Это была маленькая, незначительная станция. Нас ожидали. Долговязый блондин, еще более высокий, чем я, стоявший прислонившись к капоту авто, помахал нам рукой. Мы подошли, и он представился:

– Мишель Соваж. Ваш дядя извиняется, что не смог вас встретить, но у него важная и срочная работа.

– Что-то новое среди туманностей? – спросил мой брат.

– Да нет, не среди туманностей. Скорее уж, во всей Вселенной. Вчера вечером я хотел сфотографировать туманность Андромеды – есть там одна недавно открытая сверхновая звезда. Сделав расчет, я включил автоматику большого телескопа, но, к счастью, из чистого любопытства заглянул в «искатель» – маленькую подзорную трубу, укрепленную параллельно с большим объективом. И Андромеды там не оказалось! Я ее обнаружил… в восемнадцати градусах от ее обычного положения!

– Ну и ну! – живо откликнулся я. – А знаете, не далее как вчера Бернар Верильяк сказал мне…

– Так он вернулся? – перебил меня Мишель.

– Да, с орбиты Нептуна. Так вот, он сказал, что они ошиблись в расчетах или же что-то отклонило корабль на обратном пути.

– Месье Бурна это будет крайне интересно…

– Бернар должен заскочить в обсерваторию летом. Пока же я могу написать ему, попросить, чтобы сообщил подробности…

Пока мы так болтали, машина стремительно неслась по долине. Рядом с шоссе проходила железная дорога.

– Так теперь поезд идет до самой деревни?

– Нет, эту линию проложили совсем недавно к заводу легких металлов, который достался нам по наследству. К счастью, он полностью электрифицирован – шел бы дым, пришлось бы переносить либо завод, либо обсерваторию.

– И большой он, этот завод?

– Сейчас там триста пятьдесят рабочих, но в будущем их должно стать как минимум вдвое больше.

Мы выехали на извилистую дорогу, поднимавшуюся к обсерватории. У подножия небольшой горы, на которой она стояла, раскинулась высокогорная долина с маленькой симпатичной деревушкой. Чуть выше деревни виднелся поселок из сборных домиков, сгрудившихся вокруг завода. Вдаль, за гребни гор, уходила линия высокого напряжения.

– Ток идет от плотины, построенной специально для завода, – объяснил Мишель. – Мы сами получаем электричество от нее.

Прямо у подножия холма, на котором стояла обсерватория, возвышались дома моего дяди и его ассистентов.

– А за эти два года тут многое изменилось! – заметил мой брат.

– Вечером за столом намечается большая компания: ваш дядя, Менар, вы двое, мы с сестрой, биолог Вандаль…

– Вандаль? Я знаю его с самого детства! Он старый друг нашей семьи.

– Он здесь с одним из своих коллег по Медицинской академии, знаменитым хирургом Массакром.

– Занятная фамилия для хирурга![5] – пошутил мой брат Поль. – Брр! Не хотел бы я у него оперироваться…

– И напрасно. Это самый искусный хирург Франции, а может, и всей Европы. С ним, кстати, приехал один из его друзей – и одновременно учеников – антрополог Андре Бреффор.

– Тот самый Бреффор, что занимается патагонцами? – спросил я.

– Так точно. Словом, каким бы просторным дом ни был, сейчас все комнаты в нем заняты.

Сразу же по прибытии я прошел в обсерваторию и постучался в дверь кабинета дяди.

– Войдите! – проревел он, но, увидев меня, смягчился. – А, это ты!..

Поднявшись из кресла во весь свой гигантский рост, он заключил меня в медвежьи объятья. Таким я вижу его и сейчас: седые волосы и брови, черные как уголь глаза, широкая черная-пречерная борода, веером опускающаяся на жилет.

Робкое «добрый день, месье Бурна!» заставило меня сделать полуоборот: у своего стола, заваленного листками с алгебраическими формулами, стоял Менар. То был невысокий мужчина в очках, с козлиной бородкой и огромным морщинистым лбом. Под столь незначительной внешностью скрывался человек, знавший с десяток языков и способный извлекать немыслимые корни, человек, которому самые дерзкие теории физики и математики были так же ясны, как мне – бурдигальские ярусы в окрестностях Бордо. В этом мой дядя, превосходный исследователь и экспериментатор, не годился Менару даже в подметки, зато вдвоем они составляли могучую пару в области астрономии и атомной физики.

Стрекот пишущей машинки привлек мое внимание к другому углу.

– Ах да! – спохватился дядя. – Забыл тебя представить. Мадемуазель, это мой племянник Жан, бездельник, так и не научившийся точному счету. Позор нашей семьи!

– Не один же я такой, – возразил я. – Поль в арифметике смыслит не больше меня!

– Тут ты прав, – признал дядя. – И это притом что их отец щелкал интегралы как орехи! Хиреет наш род, хиреет… Впрочем, с ними тоже не все так плохо. Жан обещает стать прекрасным геологом, а Поль, я надеюсь, кое-что все же понимает в этих его ассирийцах.

– В индусах, дядюшка, в индусах!

– Да какая, в общем, разница: что одни полный сброд, что другие! Жан, это Мартина Соваж, сестра Мишеля, наша ассистентка.

– Как поживаете? – произнесла девушка, протягивая мне руку.

Я пожал ее, не успев даже толком прийти в себя. Я ожидал увидеть остроносую лабораторную крысу в очках, а передо мной стояла крепкая девушка с фигурой греческой статуи и столь правильным лицом, что его совершенство приводило в отчаяние. Впрочем, лоб, возможно, был чуть низковат, но под ним сияли восхитительные серо-зеленые глаза, а обрамляли его длинные пряди на удивление черных – ведь брат ее был блондином! – волос. Ее нельзя было назвать хорошенькой. Нет, она была по-настоящему красива, красивее всех женщин, каких я когда-либо видел.

Ее рукопожатие было дружеским и коротким, и она сразу же снова погрузилась в свои расчеты. Дядя увлек меня в сторону.

– Вижу, Мартина произвела на тебя впечатление, – усмехнулся он. – Впрочем, как и на всех, кто ее видел; полагаю, дело тут в контрасте с этим местом. А теперь извини меня, но мне еще до вечера нужно закончить работу, чтобы подойти к ночным наблюдениям во всеоружии. Как тебе известно, персонал я все еще не набрал. Ужинаем мы в половине восьмого.

– И как важная работа? – спросил я. – Мишель сказал, происходят какие-то странные явления…

– Странные! Эти явления опрокидывают всю нашу науку! Ты только представь себе это: туманность Андромеды, отклонившуюся на восемнадцать градусов от своего обычного положения! Одно из двух: либо эта туманность действительно сдвинулась, но тогда она должна развить скорость физически невозможную, потому что еще позавчера она была на своем месте, либо, как полагаем я и мои коллеги из Паломарской обсерватории, свет этой туманности отклонился из-за какого-то феномена, которого позавчера еще не было. И не только ее свет, но и всех звезд, расположенных в том же направлении, свет Нептуна, возможно, даже… Из всех гипотез наименее абсурдной кажется следующая: ты, конечно же, знаешь – или, скорее, наоборот, не знаешь, – что луч света способно отклонить мощное гравитационное поле. Сейчас все происходит так, как если бы где-то в Солнечной системе, между Андромедой и нами, появилась некая огромная масса материи и эта масса невидима! Это глупо, немыслимо, но тем не менее это так!

– Бернар мне говорил, что когда они возвращались из своей последней экспедиции…

– Ты его видел? Когда?

– Вчера.

– А когда он вернулся?

– Позапрошлой ночью, и как раз с орбиты Нептуна. Так вот, он говорил, что, по всей видимости, их тоже что-то отклонило…

– Насколько? И когда?

– Этого я у него не спросил. Он забежал буквально на минутку и снова умчался. Но он заедет сюда этим летом!

– Этим летом! Право же! Этим летом! Составь телеграмму: пусть немедленно приезжает со всеми своими товарищами и бортовым журналом. Сын садовника отнесет ее на почту. Быть может, в этом и кроется разгадка тайны? Этим летом! Давай беги! Да что же ты стоишь, ей-богу!..

Я мигом исчез, набросал телеграмму, и малыш Бенуа убежал с нею в деревню. Получил ее Бернар или же нет, мне так и не суждено было узнать.

Когда я добрался до дома дяди, все гости были уже в сборе. Первым мне попался на глаза Вандаль, который был моим учителем, когда я еще готовился к экзаменам на аттестат зрелости: высокий и сутуловатый, он был совершенно сед, хотя тогда ему было не более сорока пяти лет. Он представил меня своему другу Массакру, невысокому смуглому мужчине с округлыми жестами, и Бреффору, костистому и молчаливому верзиле.

Ровно в семь двадцать прибыли мой дядя и его свита, в половине восьмого мы сели за стол.

За исключением моего дяди и Менара, выглядевших заметно встревоженными, мы все были веселы, даже Бреффор, не без юмора рассказавший, как ему едва удалось избежать, конечно, весьма почетной, но не слишком приятной женитьбы на дочери вождя племени о́на с Огненной Земли. Я же, словно зачарованный, не сводил глаз с Мартины. Когда она была серьезна, ее прелестное личико напоминало застывшую маску мраморной статуи, но когда смеялась, откидывая назад голову и отбрасывая тяжелую копну волос, глаза ее сверкали, и она была чудо как хороша!

Впрочем, в тот вечер я не долго наслаждался ее обществом. В четверть девятого дядя встал из-за стола и подал ей знак. Они удалились вместе с Менаром, и через окно я увидел, как они направляются к обсерватории.

Глава 2

Катаклизм

Мы вышли на террасу, чтобы выпить кофе. Вечер был тихий. Далеко на западе заходящее солнце окрашивало в красный цвет высокие горы. Мишель говорил о всеобщем безразличии к астрономическому изучению планет с тех пор, как экспедиция Поля Бернадака начала изучать их, как говорится, «на местах». Вандаль ввел нас в курс последних открытий в области биологии. Наступила ночь. Над горами висел полумесяц, мерцали звезды.

С темнотой пришла прохлада, и мы вернулись в гостиную, но свет зажигать не стали. Я сел лицом к окну рядом с Мишелем. И сейчас, после стольких лет, я с поразительной ясностью помню мельчайшие подробности этого вечера! Я видел четко вырисовывавшийся на фоне ночного неба купол обсерватории, по бокам которого располагались небольшие башенки со вспомогательными телескопами. Общий разговор вскоре распался на уединенные беседы; я говорил с Мишелем. Даже не знаю почему, но на душе у меня было легко и радостно. Мне казалось, что я ничего не вешу, и мне было столь же комфортно в моем кресле, как бывает прекрасному пловцу в воде.

В обсерватории загорелось, погасло, снова загорелось небольшое оконце.

– Я нужен патрону, – сказал Мишель. – Придется идти.

Он взглянул на светящийся циферблат своих часов.

– Который час? – спросил я.

– Одиннадцать тридцать шесть.

Он встал, и – к его и нашему величайшему изумлению – это простое движение отбросило его к расположенной в добрых трех метрах стене.

– Но… Я же совсем ничего не вешу!

Я тоже поднялся и, несмотря на все предосторожности, врезался головой прямо в стену.

– Ну и дела!

Со всех сторон неслись удивленные возгласы. Какое-то время мы вихрем кружились по гостиной, словно пылинки, подхваченные ветром. У всех нас возникло одно и то же тревожное ощущение, некое внутреннее опустошение, головокружение, практически полная утрата понимания того, где теперь верх, где низ. Цепляясь за мебель, я кое-как добрался до окна. Нет, этого не могло быть, – должно быть, я сошел с ума!

Казалось, звезды отплясывают бешеную сарабанду, как это делают их отражения в бурной воде. Они мерцали, разгорались, угасали, снова вспыхивали, резко перемещались с места на место.

– Смотрите! – воскликнул я.

– Конец света, – простонал Массакр.

– Похоже на то, – прошептал Мишель, и я почувствовал, как его пальцы судорожно вцепились в мое плечо.

От этой пляски звезд рябило в глазах; я перевел взгляд ниже и снова воскликнул:

– Взгляните на горы!

Вершины гор исчезали одна за другой! Наиболее приближенные к нам были еще целыми, но те, что располагались подальше, слева, выглядели срезанными так же ровно, как головки сыра, срезанные ножом. И это надвигалось на нас!

– Моя сестра! – хрипло вскрикнул Мишель и кинулся к двери.

Я видел, как он мчится по тропинке к обсерватории нелепыми длинными скачками метров по десять каждый. Ни о чем не думая, не испытывая ничего, даже страха, я машинально отмечал все происходящее.

Все выглядело так, будто сверху и чуть наискосок на нас падало огромное лезвие, незримое лезвие, выше которого все исчезало. Это длилось, быть может, секунд двадцать!

Я слышал приглушенные возгласы моих спутников, увидел, как ворвался в обсерваторию Мишель. И вдруг она, эта обсерватория, тоже исчезла! Я еще успел заметить, как в нескольких сотнях метров ниже гора разверзлась, словно на геологической диаграмме, обнажая все свои геологические пласты, озаренные странным мертвенно-бледным светом, светом Иного Мира. И уже в следующее мгновение на нас с оглушительным грохотом обрушилась катастрофа.

Дом задрожал, я вцепился в какой-то предмет мебели, уж и не помню в какой, и тут окно вылетело, словно вышибленное изнутри гигантским коленом. Сильнейшим ветром меня вместе с остальными вышвырнуло наружу, и я покатился вниз по склону, ударяясь о камни и напарываясь на кусты, оглушенный, задыхающийся, с сильно разбитым носом. Несколько секунд – и все это закончилось. Я обнаружил, что лежу на земле метрах в пятистах от дома, среди разбросанных тел, обломков деревьев, осколков стекла и черепицы. Обсерватория снова появилась – на первый взгляд, совершенно невредимая. И все вокруг было залито необычным медно-красным светом. Я поднял глаза и увидел солнце – уменьшившееся в размерах, красноватое, далекое. В ушах у меня гудело, левое колено распухло, глаза застилало пеленой. Воздух казался пропитанным странным запахом.

Первая моя мысль была о брате. Он лежал на спине в нескольких метрах от меня. Я бросился к нему, с удивлением ощущая, что снова обрел вес. Глаза Поля были закрыты, из правой ноги, глубоко разрезанной осколком стекла чуть выше щиколотки, шла кровь. Пока я перетягивал ему ногу жгутом, свернутым из носового платка, он пришел в себя.

– Мы еще живы?

– Да, ты ранен, но ничего серьезного. Пойду посмотрю, что с остальными.

Ему удалось сесть.

– Ступай!

Вандаль уже поднимался, Массакр и вовсе отделался всего лишь фонарем под глазом. Он направился к Полю, осмотрел его.

– Пустяки! Жгут, пожалуй, не нужен. Крупные сосуды не задеты.

Больше всех пострадал Бреффор: он лежал без сознания с пробитым черепом.

– Его нужно срочно оперировать, – заметил хирург. – В доме вашего дяди у меня есть все, что для этого необходимо.

Я взглянул на дом: он вышел из этого испытания с минимальными потерями. Часть крыши была снесена, окна выбиты, ставни сорваны, но все прочее на первый взгляд уцелело. Общими усилиями мы перенесли в дом Бреффора и Поля. Внутри все было перевернуто вверх дном, содержимое шкафов, столов, комодов валялось на полу. Кое-как мы поставили на место большой стол и уложили на него Бреффора. Вандаль взялся помогать Массакру.

Только тогда я наконец вспомнил о своем дяде. Дверь обсерватории была открыта, но никто оттуда не показывался.

– Схожу посмотрю, – проговорил я и, прихрамывая, вышел.

Не успел я завернуть за угол, как наткнулся на садовника, папашу Ансельма, о котором я совершенно забыл. Все его лицо было в крови. Отправив его на перевязку, я доковылял до обсерватории и поднялся по лестнице. Под куполом, возле большого телескопа, не было ни души. В кабинете выглядевший слегка ошеломленным Менар возился со своими очками.

– Где мой дядя? – прокричал ему я.

Протерев окуляры, он ответил:

– Когда это произошло, они уже собирались выйти, так что, где они сейчас, я не знаю…

Выбежав наружу, я принялся кричать:

– Дядя! Мишель! Мартина!

Ответом мне стало чье-то «эй!». Обогнув груду сошедших с горы камней, я увидел дядю, который сидел привалившись спиной к обломку скалы.

– У него вывихнута лодыжка, – пояснила Мартина.

– А где Мишель?

Несмотря на обстоятельства, я залюбовался округлостью ее плеча под разорванным платьем.

– Пошел за водой к ручью.

– Ну и как вы все это объясните, дядя? – спросил я.

– И что я должен тебе сказать? Сам ничего не знаю. Как там остальные?

Я рассказал ему, как обстоят дела.

– Нужно спуститься в деревню, посмотреть, что там… – сказал он.

– К несчастью, солнце уже садится…

– Садится? Да нет же, встает!

– Солнце заходит, дядя. Еще минут десять тому назад оно висело гораздо выше.

– А! Так ты говоришь об этом жалком медном фонарике? Оглянись-ка лучше назад!

Обернувшись, я увидел над порядком осевшими горами сияющий голубоватый шар. Глаза меня не обманывали: мы находились в мире, где было два солнца.

Мои часы показывали десять минут первого.

Часть вторая

Робинзоны космоса

Глава 1

Развалины

Описать всю ту лавину эмоций, что обрушились на меня, я просто-напросто не смогу. Бессознательно, каким бы странным ни казалось мне происходящее, я старался приравнять эту катастрофу к привычным земным нормам: цунами, подземным толчкам, извержениям вулкана.

И вдруг я оказался перед лицом немыслимого, безумного, но в то же время совершенно реального факта: я находился в мире, где светило два солнца! Нет, я не в силах передать охватившее меня смятение. Я пытался отрицать очевидное.

– Но… мы же все-таки на Земле! Вот гора, обсерватория, а там, внизу, деревня…

– Я, конечно же, сижу на частичке Земли! – ответил дядя. – Однако, насколько я смыслю в астрономии, в нашей системе лишь одно солнце – только полные невежи могут не знать столь важного факта, – а здесь, как видишь, их два.

– Но где же мы в таком случае?

– Говорю же: не знаю! Мы были в обсерватории. Она задрожала. Я подумал, что началось землетрясение, и мы – я и Мартина – выбежали. На лестнице столкнулись с Мишелем, и почти тотчас же нас всех выкинуло наружу. Мы потеряли сознание и потому ничего не видели.

– Зато я видел, – проговорил я, вздрагивая. – Видел, как горы вместе с обсерваторией исчезли в каком-то мертвенном свете. Потом меня тоже вышвырнуло, а когда я пришел в себя, лаборатория снова стояла на своем прежнем месте.

– Подумать только! – горестно воскликнул дядя. – Из четырех астрономов ни один не был свидетелем всему этому!

– Мишель видел самое начало. Кстати, где он? Что-то он долго…

– Действительно, – согласилась Мартина. – Пойду посмотрю.

– Нет, лучше схожу я. Но, дядя, умоляю, скажите: где мы, по-вашему, очутились?

– Повторяю тебе: не знаю! Но уж точно не на Земле. И может быть, даже не в нашей Вселенной, – добавил он вполголоса.

– Значит, о Земле мы теперь… можем забыть навсегда?

– Боюсь, что да. Но займись лучше поисками Мишеля.

Я увидел его, не пройдя и нескольких метров. С ним было двое мужчин: брюнет лет тридцати и рыжеволосый крепыш, которому на вид было под сорок. Мишель представил нас друг другу, что, учитывая обстоятельства, показалось мне комичным. Это были Симон Бевен, инженер-электрик, и Жак Этранж, инженер-металлург, директор завода.

– Мы пришли узнать, что случилось, – объяснил Этранж. – Сначала мы, правда, спустились в деревню: там уже работают спасательные команды, и мы послали им на помощь своих рабочих. Церковь обрушилась. Мэр, его жена и дети оказались погребенными под руинами мэрии. По первым донесениям, в деревне около полусотни раненых, несколько человек получили весьма тяжелые травмы. Помимо мэра с семьей, одиннадцать погибших. Но большинство домов уцелело.

– А у вас на заводе? – спросил мой дядя.

– Ущерб невелик, – сказал Бевен. – Вы же знаете, каковы эти сборные конструкции – они легкие и монолитные. На самом заводе вырвало из пола несколько станков. Моя супруга получила несколько глубоких порезов. Других пострадавших нет.

– Среди нас есть хирург. Мы сейчас же пошлем его в деревню, – сказал дядя. Затем, повернувшись к нам с Мишелем, добавил: – Вы двое, помогите-ка мне: нужно добраться до дому. Мартина, приведите Менара. Пойдемте с нами, господа.

Войдя в дом, мы увидели, что Вандаль и Массакр потрудились на славу: все снова было в полном порядке. Мой брат и Бреффор лежали в постелях. Массакр собирал свой медицинский саквояж.

– Спущусь вниз, в деревню, – сказал он. – Полагаю, там для меня тоже найдется работа.

– В этом вы правы, – отозвался дядя. – Эти господа только что оттуда; раненых там хватает.

Я присел на краешек кровати Поля:

– Как чувствуешь себя, старина?

– Прекрасно. Разве что нога немного побаливает.

– А Бреффор?

– Тоже неплохо. Уже пришел в сознание. Все обстоит не столь серьезно, как можно было подумать.

– Тогда и я схожу в деревню.

– Ступай, – согласился дядя. – Мишель, Мартина, Вандаль, вы тоже идите. Мы с Менаром управимся без вас.

Мы ушли. По дороге я спросил у инженеров:

– Есть хоть малейшее представление о масштабе катастрофы?

– Нет. С этим придется подождать. Сначала займемся деревней и ближайшими фермами, а уж что там дальше, посмотрим потом…

Главная улица была практически вся завалена обломками домов, зато другие, поперечные, улочки почти все уцелели. Больше всего пострадала центральная площадь: располагавшиеся на ней церковь и мэрия превратились в груду развалин. Когда мы подошли, из-под обломков как раз извлекали труп мэра. Среди спасателей я отметил для себя одну группу, которая действовала наиболее слаженно. В какой-то момент от нее отделился некий молодой человек и подошел к нам.

– А вот и подкрепление! – радостно воскликнул он. – Вы весьма кстати!

Облаченный в синий комбинезон, он был чуть ниже меня ростом, но гораздо массивнее и, должно быть, обладал недюжинной силой. Под копной черных волос, озаряя все его костистое, с резкими чертами лицо, сверкали проницательные серые глаза. Я сразу же проникся к нему необъяснимой симпатией, которой в дальнейшем предстояло перерасти в настоящую дружбу.

– Где раненые? – спросил Массакр.

– В банкетном зале. Вы врач? Там ваш коллега, он не откажется от помощи.

– Я хирург.

– Вот так удача! Эй, Жан-Пьер, проводи-ка доктора в медпункт!

– Я пойду с вами, – сказала Мартина. – Буду помогать.

Мишель и я присоединились к группе, разбиравшей завалы. Молодой человек горячо поспорил о чем-то с инженером, затем вернулся к нам.

– Нелегко же было их убедить, что первым делом нужно дать воду и, по возможности, электричество. Они тоже хотели заняться расчисткой! Когда же они будут пользоваться своими знаниями, если не сейчас? Кстати, а вы сами кто по профессии?

– Геолог.

– Астроном.

– Отлично, потом, возможно, пригодится и это. Сейчас есть дела поважнее. За работу!

– Потом? Что вы хотите этим сказать?

– Думаю, вы и так уже знаете, что мы больше не на Земле. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы это заметить! И все-таки это странно. Еще вчера все эти инженеры давали мне указания, а сегодня уже я говорю им, что делать.

– А сами-то вы кто? – поинтересовался Мишель.

– Луи Морьер, старший мастер с завода. Тогда, может, и вы представитесь?

– Его зовут Мишель Соваж, меня – Жан Бурна.

– Стало быть, вы родственник старика? Мировой мужик!

Так, разговаривая о том о сем, мы приступили к разборке обвалившегося дома. К нам присоединились еще двое рабочих.

– Тихо! – сказал вдруг Мишель. – Я что-то слышу.

Из-под груды развалин доносились слабые крики о помощи.

– Скажи-ка, Пьер, – обратился Луи к одному из рабочих, – кто тут жил?

– Мамаша Феррье с дочкой, симпатичной такой девахой лет шестнадцати. Постой-ка! Я как-то раз заходил к ним. Вот здесь была кухня. Должно быть, они в комнате, вон там!

Он указал на полуобвалившуюся часть стены. Мишель нагнулся и крикнул в расщелину:

– Держитесь! Сейчас вы вас вытащим!

Все напряженно прислушались.

Наконец взволнованный девичий голос ответил:

– Скорее! Скорее…

Быстро, но методично мы начали рыть в обломках туннель, иногда натыкаясь на самые неожиданные предметы: веник, корзинку для рукоделия, радиоприемник. Спустя полчаса призывы о помощи прекратились. Продолжив рыть, мы пошли на риск, ускорили работу и успели вовремя извлечь из-под развалин Розу Феррье. Ее мать была мертва.

Об этом эпизоде спасательных работ я рассказываю в подробностях лишь потому, что позднее Розе, пусть и невольно, предстояло сыграть роль этакой Елены Спартанской – именно из-за нее и разгорелась первая теллусийская война.

Мы перенесли девушку в медпункт и, так как у нас уже урчало в животах от голода, сели заморить червячка. Голубое солнце стояло в зените, а на моих часах было только семь семнадцать утра. Взошло оно около полуночи. Стало быть, голубой день длился здесь примерно четырнадцать с половиной часов.

Всю вторую половину дня мы работали не покладая рук. Вечером, когда голубое солнце закатилось за горизонт на западе, а на востоке поднялось крохотное красное солнце, под развалинами не осталось ни одного раненого. Всего их оказалось восемьдесят один. Двадцать один человек погиб.

Вокруг колодца, теперь иссякшего, раскинулся пестрый лагерь. Растянутые на шестах одеяла служили палатками тем, кто остался без крова. Одну такую, для рабочих своей спасательной команды, соорудил и Луи.

Мы сели перед ней и поужинали холодным мясом и хлебом, запивая еду красным вином, которое мне показалось лучшим из всего, что я вообще когда-либо пил в жизни. Потом, в надежде увидеться с Мартиной, я дошел до медпункта, но девушка уже спала. Массакр был доволен: опасных случаев было не много. По его указанию туда же, в санчасть, перенесли на носилках и Бреффора с моим братом. Оба чувствовали себя гораздо лучше.

– Простите, буквально падаю с ног от усталости, – сказал мне хирург, – а завтра у меня операция, которая в данных обстоятельствах обещает быть весьма сложной.

Я вернулся в палатку, улегся на толстый слой соломы и мгновенно уснул.

Разбудил меня шум мотора. Была еще «ночь», тот самый пурпурный сумрак, который теперь называют «красной ночью». Позади одного из разрушенных домов остановился автомобиль. Я обошел руины и увидел своего дядю. Он спустился с горы вместе с Вандалем, чтобы узнать, как идут дела.

– Что нового? – спросил я.

– Ничего. Так как нет электричества, то и купол обсерватории теперь не вращается. Я был на заводе. Этранж говорит, что тока не будет еще долго: плотина осталась на Земле. Кстати, могу тебе сказать, что мы сейчас на планете, которая оборачивается вокруг собственной оси за двадцать девять часов, и что ось ее совсем немного наклонена, если вообще наклонена, по отношению к плоскости орбиты.

– Откуда ты это знаешь?

– Тут нет ничего сложного. Голубой день длился четырнадцать с половиной часов. Красное солнце дошло до зенита за семь часов с четвертью. Стало быть, сутки здесь продолжаются двадцать девять часов. С другой стороны, день и ночь равны, так что мы, несомненно, находимся далеко от экватора, скорее всего, на сорок пятом градусе северной широты. Из этого я делаю вывод, что ось планеты имеет весьма незначительный наклон, если только мы, конечно же, не угодили точно в период равноденствия. Красное солнце располагается за пределами нашей орбиты и, вероятно, так же как и мы, вращается вокруг голубого солнца. Мы перенеслись сюда в тот момент, когда оба солнца и мы сами противостоим планете. Позднее нам следует ожидать дней, когда будут светить сразу оба солнца или же, напротив, ни одно из них. Тогда наступят черные ночи – или, скорее, лунные.

– Лунные? Так здесь есть луна?

– Взгляни на небо!

Я поднял глаза. Бледные в розовом небе, над нашими головами действительно сияли две луны: одна была примерно такой же, как и наша старая, земная луна, другая – гораздо более крупной.

– Только что их было и вовсе три, – продолжал дядя. – Самая маленькая уже зашла.

– Сколько же еще продлится эта «ночь»?

– Около часа. На завод заходили крестьяне с окрестных ферм. Там жертв не много. Но вот дальше…

– Не мешало бы съездить туда, – сказал я. – Я возьму твою машину, и мы отправимся с Мишелем и Луи. Надо же узнать, как далеко простирается наша территория!

– Тогда я поеду с вами.

– Нет, дядя, у тебя вывихнута нога. Мы можем где-нибудь поломаться и будем вынуждены идти пешком. Сейчас мы совершим сверхбыструю вылазку. Но позднее…

– Ладно, так и быть. Помоги мне тогда выйти и доведи до вашей санчасти. Вы со мной, Вандаль?

– Я бы тоже не прочь поучаствовать в этом рейде, – ответил биолог. – Полагаю, участок земной поверхности здесь не очень велик, и вы намерены объехать его весь, не так ли?

– Если найдем проезжие дороги. Что ж, поедемте с нами. Возможно, обнаружим какую-нибудь неизвестную фауну. Да и вообще, эта поездка рискует оказаться нелегкой, так что ваш опыт путешествий по Новой Гвинее вполне может оказаться полезным.

Я разбудил Мишеля и Луи.

– Хорошо, я готов, – сказал последний, – только сначала хотел бы поговорить с вашим дядей. Вас не затруднит, месье Бурна, – обратился он к астроному, – в наше отсутствие подсчитать жителей, запасы продовольствия, оружия, инструментов и прочего? После смерти мэра вы здесь единственный, к кому все прислушаются. Вы в хороших отношениях и с кюре, и с учителем. По-моему, если кто вас здесь и недолюбливает, так только кабатчик Жюль – возможно, потому, что вы никогда к нему не заходите. Но этого я беру на себя – будет как шелковый. Естественно, мы вернемся еще до того, как вы закончите.

Мы погрузились в автомобиль, старой открытой модели, но вполне еще надежный. Я уже взялся за руль, когда дядя окликнул меня:

– Постой! Захвати-ка с собой то, что лежит в моем портфеле!

Открыв портфель, я вытащил оттуда пистолет уставного образца, сорок пятого калибра.

– Это мой офицерский, – сказал дядя. – Возьми его. Кто знает, что вам там встретится? В бардачке лежат две коробки патронов.

– Вот это здравая мысль! – одобрительно заметил Луи. – А другого оружия у вас нет?

– У меня нет, но в деревне, полагаю, найдутся охотничьи ружья.

– А ведь и правда! Заскочим по пути к папаше Борю. Когда-то он был аджюданом[6] в колониальных войсках, а сейчас сделался заядлым охотником.

Мы разбудили старика и, несмотря на его бурные возражения, реквизировали добрую половину его арсенала: один винчестер, два охотничьих ружья и заряженные крупной дробью патроны.

Выехав с рассветом, мы двинулись на восток. Сначала, пока это было возможно, ехали по дороге; местами она была перерезана неприятными разломами, но нам, если не считать одного небольшого объезда, удавалось их преодолевать. Примерно на час нас задержал довольно-таки серьезный завал. Часа через три после выезда мы угодили в зону сплошного хаоса: впереди, на сколько хватало глаз, громоздились вздыбленные горы, огромные кучи земли, камней, деревьев и – увы! – развалины домов.

– Должно быть, мы уже совсем рядом с краем земли, – сказал Мишель. – Пойдемте пешком.

Оставив – возможно, и опрометчиво – автомобиль без охраны, мы прихватили оружие, немного еды и углубились в опустошенную зону. Больше часа мы с трудом продвигались вперед. Для меня, геолога, окружавший нас ландшафт выглядел совершенно невероятным. Здесь перепуталось все: осадочные породы, кристаллическая магма, мезозойские и третичные отложения, настолько перемешанные, что в одном и том же месте я обнаружил трилобит, сеноманский аммонит и третичные нуммулиты.

Пока я собирал окаменелости, Луи и Вандаль, возглавлявшие шествие, взобрались по склону. Достигнув гребня, они оба практически в один голос изумленно вскрикнули, и мы с Мишелем поспешили присоединиться к ним. До самого горизонта перед нами простиралось огромное, с маслянистыми водами, болото, поросшее жесткой, сероватой, словно припорошенной пылью растительностью. Пейзаж был зловещий и грандиозный. Вандаль достал бинокль и принялся внимательно вглядываться в даль.

– Там горы! – сказал он.

Он протянул мне свой оптический аппарат. Далеко-далеко, на юго-востоке, на фоне неба вырисовывалась голубоватая линия.

Во все стороны от мыса, образовывавшего «зону суши», собираясь в складки и поглощая растительность, тянулись ил и тина. Мы осторожно спустились к краю воды. Вблизи она показалась нам довольно прозрачной, тогда как само болото выглядело весьма глубоким.

– Куда ни глянь – сплошная пустота, – заметил Вандаль. – Ни рыбы, ни птиц.

– Посмотрите-ка туда! – сказал Мишель.

Он указывал на тинистую отмель чуть поодаль, где лежало какое-то зеленоватое существо примерно метровой длины.

С одного его конца можно было различить ротовое отверстие, окруженное шестью мягкими щупальцами; у основания каждого из них светился неподвижный сине-зеленый глаз. На другом конце туловища был мощный хвост, заканчивающийся сплющенным плавником. Рассмотреть больше деталей нам не удалось: отмель была недоступна. Но когда мы уже взбирались на склон, точно такое же существо быстро пролетело над поверхностью воды с прижатыми к телу щупальцами и тут же – мы едва успели его заметить – снова ушло под воду.

Прежде чем вернуться к авто, мы бросили последний взгляд на болото и тут впервые с момента нашего прибытия на эту планету увидели проплывавшее высоко в небе облачко. Оно было зеленоватого цвета. Лишь позднее нам суждено было узнать его зловещее значение.

Вернувшись, мы обнаружили, что машина стоит с включенными фарами.

– Я, однако же, совершенно уверен, – сказал я, – что оставил их выключенными. Кто-то определенно порылся тут!

Но вокруг автомобиля, на пыльной земле, были отпечатки только наших собственных ног. Я щелкнул тумблером, чтобы выключить фары, и вскрикнул: рукоятка оказалась покрыта некой клейкой и холодной субстанцией, напоминавшей слизь улитки.

Доехав до развилки, мы повернули на север и довольно скоро вынуждены были остановиться у крупного нагромождения горной породы, – судя по всему, здесь случился обвал.

– Лучше вернуться в деревню и уже оттуда рвануть по дороге, что идет вдоль поляны, – сказал Луи. – Здесь мы практически у границы мертвой зоны.

Так мы и поступили. В деревне мы обнаружили моего дядю сидящим в кресле с вытянутой вперед перевязанной ногой и о чем-то беседующим с кюре и учителем. Мы объявили, что раньше завтрашнего дня нас ждать не следует, и погнали прямо на север. Дорога сначала поднялась на небольшой перевал, потом спустилась в вытянутую параллельно хребту долину. Мы обнаружили несколько ферм, которые практически не пострадали: крестьяне присматривали за скотом и занимались своими делами, словно ничего и не произошло. Еще через несколько километров путь нам снова преградили обвалы. Но здесь зона разрушений была менее широкой, и посреди нее возвышалась уцелевшая гора. Мы взобрались на нее и смогли обозреть местность сверху. Здесь «зону суши» также окаймляли одни болота. Уже подступала красная ночь, и мы, порядком уставшие за день, заночевали на одной из ферм. После шести часов восстановительного сна мы двинулись на запад. На сей раз нас остановили уже не болота, но унылое море.

Тогда мы повернули на юг. До мертвой зоны километров на двенадцать простиралась земля. Дорога каким-то чудом уцелела среди обвалов, что значительно облегчало разведку. Ехать, однако, приходилось очень медленно, потому что местами часть дороги загромождали обломки скал. Внезапно за поворотом перед нами возник совершенно нетронутый уголок – окруженная лесами и лугами небольшая долина.

Осыпи здесь запрудили горную речушку, и она разлилась в сверкающее озерцо. На пологом склоне стоял маленький замок, к которому вела тенистая аллея. Проехав по ней какое-то время, я заметил табличку: «Въезд воспрещен! Частная собственность!»

– Думаю, – пробормотал Мишель, – что, учитывая обстоятельства…

Не успели мы остановиться перед замком, как на крыльце появились молодой человек и две девушки. Лицо юноши искажала гримаса злобного удивления. Он был довольно высок, смугловат, плотно сбит и по-своему даже красив. Одна девушка, тоже довольно хорошенькая, явно приходилась ему сестрой. Другая – она выглядела постарше – была слишком яркой блондинкой, чтобы цвет ее волос можно было принять за естественный. Молодой человек быстро сбежал по ступеням:

– Вы что, читать не умеете?

– Я думал, – начал было Вандаль, – что в подобных обстоятельствах…

– Какие еще могут быть обстоятельства? Это частная собственность, и я не желаю видеть здесь никого, кроме тех, кто сюда приглашен!

В то время я был молод, горяч и не слишком учтив, а потому не сдержался:

– Послушай-ка, сосунок, мы приехали посмотреть, не обрушился ли этот славный замок, который, судя по всему, едва ли является вашим родовым имением, на то, что тебе заменяет голову, а вы вот, значит, как нас встречаете?

– Проваливайте с нашей земли, – завопил он, – или я прикажу вышвырнуть вас отсюда вместе с вашей колымагой!

Я уже собирался выскочить из машины, когда в разговор вмешался Вандаль:

– Не нужно на нас кричать. Мы, конечно, уедем, и уедем без всякого сожаления. Но позвольте предупредить вас, что теперь мы на другой планете, где ваши деньги едва ли имеют хождение…

– Что здесь происходит?

На крыльце, в сопровождении дюжины здоровенных и малосимпатичных парней, появился широкоплечий мужчина в самом расцвете лет.

– Отец, эти типы въехали сюда без разрешения и теперь…

– Заткнись, Шарль! – оборвал его хозяин замка. Затем, обращаясь к Вандалю, промолвил: – Вы что-то там говорили о другой планете. Как вас понимать?

Вандаль объяснил.

– Стало быть, мы уже не на Земле? Интересно, очень интересно… И эта планета девственная?

– Пока что, должен признаться, мы видели только болота с двух сторон и море – с третьей. Остается разведать, что находится с четвертой – вашей – стороны, если, конечно, ваш сын нам позволит!

– Шарль молод и не знал, что случилось. Мы практически ничего из этого не поняли. Сначала я решил, что произошло землетрясение, но когда увидел два солнца и три луны… Спасибо, что прояснили ситуацию. Надеюсь, вы пропустите с нами по рюмочке?..

– Благодарю, но мы спешим.

– Ну что вы! Ида, скажи, пусть приготовят…

– Честное слово, – прервал его я, – мы действительно очень торопимся! Нам еще нужно добраться до края этой земли и к вечеру вернуться в деревню.

– В таком случае не буду настаивать. Завтра я к вам заеду узнать результаты вашей разведки.

Мы двинулись дальше.

– Не слишком-то симпатичные люди, – заметил Мишель.

– Да уж, весьма мерзопакостные, – согласился Луи. – Знаете, кто они? Оннегеры, швейцарцы – как они сами уверяют, – миллиардеры, сколотившие состояние на торговле оружием. Сын еще хуже отца. Уверен, что раз у него водятся деньжата, все девушки только о том и мечтают, что упасть в его объятья. Нет в мире справедливости! Уж лучше бы их завалило камнями вместо бедняги-мэра! Хороший был мужик, порядочный во всех отношениях…

– А что за белокурая красотка была с ними?

– Мадлен Дюше, – ответил Мишель. – Киноактриса. Более известна своими скандальными похождениями, чем игрой. Ее фото были во всех газетах.

– А дюжина типов с физиономиями висельников?

– Вероятно, подручные, которые нужны для их грязных делишек, – сказал Луи.

– Боюсь, эти люди доставят нам немало хлопот, – задумчиво произнес Вандаль.

Мы въехали в еще одну мертвую зону. На то, чтобы пересечь ее, у нас ушло четыре часа пешей прогулки, но зато на сей раз, к нашему величайшему удовольствию, за ней оказалась твердая почва. Я чувствовал себя взволнованным. Стоя на обломке известняка, наполовину скрытом неведомой растительностью, я с пару мгновений не решался ступить ногой на почву иного мира. В итоге Луи и Мишель, менее впечатлительные, в этом меня опередили.

Мы собрали образцы растительности. То были зеленоватые травы с жесткими, режущими стеблями без соцветий, кустарники с поразительно прямыми стволами и серой корой металлического отлива. Смогли мы как следует рассмотреть и одного из представителей местной фауны. Обнаружил его Луи. То оказалось некое пресмыкающееся, имевшее форму плоской, длиной около трех метров, змеи, слепое и беспозвоночное. На предполагаемой голове у него были две большие, заостренные, с каналами внутри мандибулы – примерно такие же, по словам Вандаля, имеются у личинок жука-плавунца. В земной фауне чего-то похожего на эту «слепую змею» ему не встречалось. Правда, и эта была мертвой, уже начинавшей иссыхать. Я заметил на ее коже рваное отверстие, вокруг которого застыла блестящая слизь.

Вандаль очень хотел захватить нашу находку с собой, но, присмотревшись, мы увидели – скорее, даже ощутили, – что сухой была только кожа, а внутренности неведомого создания находятся в крайней стадии разложения, поэтому пришлось удовлетвориться одним лишь фотографированием. Так как в высокой траве могли скрываться и другие подобные экземпляры – только живые и, вероятно, опасные, – мы поспешили отправиться в обратный путь.

За нашей спиной, куда ни кинь взгляд, простиралась травянистая степь, вдали плавало по небу зеленое облако.

Глава 2

Одиночество

Прежде чем думать об исследовании планеты, нужно было как следует обосноваться на том клочке земной территории, который последовал за нами, и организовать здесь хоть какое-то общество. В деревне нас ждала хорошая новость: в колодцах снова появилась вода. Произведенный Вандалем анализ выявил, что она вполне пригодна для питья, пусть и немного солоновата. Полным ходом шла перепись. С людьми дело обстояло просто, со скотом – чуть сложнее, но труднее всего – с материальными запасами. Прав был мой дядя, когда говорил: «Меня здесь, конечно же, знают, но я для них тут никто – не мэр и даже не муниципальный советник».

Из подсчетов вытекало, что население деревни и окрестностей составляет 943 мужчины, 1007 женщин и 897 детей в возрасте до шестнадцати лет, итого – 2847 человек. Скота, похоже, было много, особенно рогатого.

Ознакомившись с докладом, Луи сказал:

– Завтра утром нужно провести общее собрание.

Он нашел добровольного глашатая и вручил ему клочок бумаги, на котором карандашом был написан некий текст.

Этот листок до сих пор у меня, весь пожелтевший и едва уже не рассыпающийся.

Вот полный текст воззвания:

«Гражданки и граждане, завтра утром на площади у колодца состоится общее собрание. Месье Бурна, астроном, объяснит причины катастрофы. Луи Морьер и его товарищи расскажут о результатах разведки.

Сбор через два часа после восхода голубого солнца. Нужно принять несколько важных решений на будущее. Присутствие обязательно».

Я как сейчас помню это первое собрание. Сначала слово взял Луи:

– Прежде чем месье Бурна объяснит, насколько это возможно, что с нами случилось, я сам скажу пару слов. Вы, должно быть, уже осознали, что мы больше не на Земле.

Теперь, когда со спасением раненых покончено, нам придется решать трудные задачи. Первым делом нужно организоваться. Ни одно человеческое сообщество не может жить без законов. За нами последовала часть Земли длиной примерно тридцать километров и шириной километров семнадцать, этакий неправильной формы ромб площадью около пятисот квадратных километров. Но обольщаться не стоит: только четверть этой площади пригодна для обработки, все остальное там – развороченные горы. Думаю, чтобы прокормиться, земли нам хватит, хотя по итогам переписи наше население может значительно возрасти. Но главная проблема заключается не в земле – ее любой желающий сможет получить хоть по несколько тысяч гектаров, потому что нас ждет целая планета. Главная проблема – рабочая сила. Теперь нам понадобится каждый человек, и работать придется всем. Нам неслыханно повезло с тем, что здесь вместе с нами оказались инженеры и ученые. Но все равно нам придется рассматривать себя как пионеров и проникнуться их менталитетом. Тот, кто вместо помощи соседу вредит ему, – преступник, и таковым и будет считаться. Хотим мы этого или же нет, отныне таков наш закон, и нам придется либо подчиниться ему, либо сдохнуть! После собрания, вместе с добровольцами, я проведу перепись профессий. Те, кто явились сюда, предоставят сведения об отсутствующих. Послезавтра общее собрание выберет депутатов, которые создадут правительство; обычными делами будет по-прежнему заниматься муниципальный совет. А теперь я передаю слово месье Бурна.

– Дорогие друзья! Как вы знаете, беспрецедентная катастрофа оторвала нас – боюсь, что навсегда, – от нашей старушки Земли, забросив в неведомый мир. Что это за мир? Пока я не могу вам этого сказать. Вы уже могли заметить, что здесь два солнца и три луны. Пусть это вас не пугает. Месье кюре и ваш учитель, которые не раз заходили ко мне в обсерваторию, могут вам подтвердить, что подобные вещи можно наблюдать в небе довольно-таки часто. По некой ниспосланной Провидением случайности (здесь кюре одобрительно кивнул) мы попали на планету, воздух которой, по правде сказать, мало чем отличается от земного и вполне нам подходит. Согласно моим предварительным расчетам, эта планета должна быть чуть больше Земли. Луи Морьер только что объяснил, и вполне доходчиво, что нам остается делать. Когда я узнаю что-нибудь новое об этом мире, который теперь стал нашим миром, я вам об этом сообщу.

Реакция аудитории в целом оказалась хорошей. Крестьяне с отдаленных ферм явно уже примирились с катастрофой: семьянины и домоседы, привязанные к своим полям, они по большей части сохранили все, что у них было, а прочим не очень-то и интересовались. Жители деревни оказались куда более недоверчивыми.

– Да что он нам, старик-то, тут заливает про этот его иной мир!.. Туда и попадают-то только после смерти, а мы еще живы!

– И однако же, здесь и вправду два солнца!

– Ну, второе-то совсем маленькое. И потом, с этой их наукой мы еще и не такое увидим. Если хотите знать мое мнение, все это происки китайцев, и это второе солнце – что-то вроде атомной бомбы.

Семейные драмы также разыгрывались в основном среди деревенского населения. Один юноша никак не мог свыкнуться с мыслью, что больше никогда не увидит свою невесту, которая уехала погостить к кузине, и потому во что бы то ни стало хотел послать ей телеграмму. У многих в результате обвалов гор или под развалинами домов погибли родные.

Утром следующего дня – это было воскресенье – нас разбудил колокольный звон. С помощью прихожан кюре извлек из-под развалин церкви колокола, и теперь, подвешенные к большой ветке дуба, они вовсю трезвонили. Когда мы подошли, он уже отслужил воскресную мессу под открытым небом. Славный человек был этот кюре, и позднее он доказал, что в его упитанном теле жила героическая душа.

Я приблизился к нему:

– Что ж, монсеньор, поздравляю. Ваши колокола напомнили нам о родной Земле. До чего же приятные воспоминания!..

– Монсеньор? – вскинул брови кюре.

– Ну да, вы же теперь епископ. Да что я говорю? Папа!

– Боже милостивый, об этом я и не подумал! Это же колоссальная ответственность, – добавил он, бледнея.

– Полноте! Все будет в порядке!

Я оставил ошеломленного толстяка и направился к Луи, уже обосновавшемуся в школе. Ему помогали учитель с женой, оба еще совсем молоденькие.

– Как твоя перепись? Продвигается?

– Ну да, потихоньку. Если один что-нибудь скрывает, за него всегда готовы сказать другие. Предварительный подсчет таков: два учителя, два каретника, три каменщика, один плотник, один ученик плотника, один автовеломеханик, один кюре, один пономарь, три владельца кафе, один булочник, два пекаря, два галантерейщика, три бакалейщика, один кузнец с двумя подручными, шесть каменоломов, два жандарма, триста пятьдесят рабочих завода, пять старших мастеров, пять инженеров, четыре астронома, один геолог (ты), один хирург, один врач, один аптекарь, один биолог, один историк (твой брат), один антрополог, один ветеринар, один часовщик, он же радиомастер, один портной с двумя учениками, две швеи, один сельский полицейский. Остальные – земледельцы. Что касается папаши Борю, то он настоял, чтобы его записали как «браконьера». Ах да, совсем забыл! Еще владелец замка с сыном, дочерью, любовницей и по меньшей мере дюжиной сбиров, не считая прочей челяди. От этих, кроме неприятностей, ничего другого ждать не приходится.

– Каковы материальные ресурсы?

– Одиннадцать машин на ходу плюс автомобиль твоего дяди и двадцатисильный железный конь Мишеля, потребляющий слишком много бензина; восемь тракторов, один из которых гусеничный; восемнадцать грузовиков, из них пятнадцать – заводские; десять мотоциклов и около сотни велосипедов. К сожалению, осталось лишь двенадцать тысяч литров бензина и тринадцать тысяч шестьсот литров дизельного топлива. Запасных шин тоже маловато.

– В крайнем случае обойдемся без бензина – будем ездить на дровяных газогенераторах.

– И где ты их возьмешь, эти газогенераторы?

– На заводе сделаем.

– Нигде нет электричества! Правда, есть аварийные генераторы с паровыми двигателями, но у нас крайне мало угля, да и дров недостаточно.

– Тут, в горах, неподалеку, были целые залежи угля. Они должны были перенестись сюда вместе с нами. Конечно, не слишком удобные для разработки, но другого выхода у нас нет.

– Найди их. Это твоя работа. Что касается продовольствия, то им мы вполне обеспечены, но до следующего урожая нужно будет вести строгий учет. Может быть, даже придется ввести продовольственные карточки, хотя, по правде сказать, я даже не представляю, как народ отнесется к подобному предложению.

Первые выборы на Теллусе прошли уже на следующий день. Никакой конкретной программы не было: собравшимся просто объявили, что они должны избрать совет, или Комитет общественного спасения.

Предполагалось, что комитет этот будет состоять из девяти человек: каждому избирателю нужно было подать список с девятью именами, и в совет проходили набравшие больше всех голосов.

Результаты удивили многих. Первым избранным, с 987 голосами из 1302, стал первый заместитель мэра, Альфред Шарнье, богатый крестьянин.

Вторым, 900 голосами, был избран некий школьный учитель, его дальний родственник; третьим, набрав 830 голосов, прошел кюре. Далее последовали Луи Морьер (802 голоса), Мари Прель, бывшая муниципальная советница, крестьянка, но притом женщина весьма образованная (801 голос), мой дядя (798 голосов), Этранж (780 голосов) и, как ни странно, Мишель (706 голосов) – оказалось, он весьма популярен среди женской половины населения! – и даже я сам (700 голосов).

Позднее я узнал, что своим избранием обязан Луи, который провел за меня настоящую избирательную кампанию, говоря всем, что только я смогу отыскать столь необходимые железо и уголь. Зато владелец самого большого в деревне кабака, к его величайшему разочарованию, получил всего 346 голосов!

Что нас удивило больше всего, так это малое число избранных крестьян. Возможно, в этих необычных обстоятельствах избиратели решили довериться тем, кто, по их мнению, за счет своих знаний мог извлечь пользу из чего угодно, а может быть, они просто не слишком доверяли друг другу и предпочли выбрать людей, далеких от деревенских склок.

Мы предложили должность председателя Альфреду Шарнье как получившему больше всех голосов, но он отказался, и ее по очереди занимали кюре и учитель.

В тот же вечер Луи, деливший одну комнату со мной и Мишелем, сказал нам:

– Нам нужно сформировать блок. Ваш дядя будет с нами. Думаю, мы можем рассчитывать и на учителя. Нас будет пятеро, а это уже большинство. Конечно, придется навязывать свои взгляды – что будет не всегда легко. Но нас поддержат рабочие и даже, возможно, часть деревенских жителей, быть может, даже инженеры. И дело не в личных амбициях – я действительно полагаю, что только мы отчетливо понимаем, как именно нужно управлять этим клочком планеты.

– То есть, – сказал Мишель, – ты предлагаешь нам установить диктатуру?

– Диктатуру? Да нет, всего лишь сильное правительство.

– Особой разницы я не вижу, – проговорил я, – но думаю, что это действительно необходимо. У нас появится оппозиция…

– Кюре… – начал Мишель.

– Совсем необязательно! – прервал его Луи. – Он умен, и, так как в религиозные дела мы вмешиваться не будем, полагаю, мы и его сможем привлечь на свою сторону. Крестьяне? Они получат столько земли, сколько смогут обработать. В том крайне умеренном коллективизме, который я для нас наметил, нет ничего такого, что может их встревожить. Нет, трудности придут, когда мы начнем ломать старые привычные представления. Вначале, в ближайшем будущем, уж точно будет непросто. Позднее, через несколько поколений, возникнут новые проблемы, сейчас же речь идет исключительно о выживании. И если мы начнем изводить себя по пустякам или позволим воцариться здесь беззаконию…

– Так и быть, я с тобой.

– Я тоже, – промолвил Мишель. – Хотя если бы кто-нибудь предсказал, что однажды я стану членом директории…

Первое заседание совета было посвящено распределению «министерских портфелей».

– Начнем с народного просвещения, – сказал Мишель. – Предлагаю избрать министром месье Бурна. Мы во что бы то ни стало обязаны сохранить наше научное наследие. Каждый из нас, ученых, должен выбрать себе среди школьников наиболее способных учеников. Сначала мы передадим им свои практические знания. Теорию будем преподавать потом, отличникам, если таковые найдутся. Одновременно с этим нужно будет написать книги, чтобы пополнить библиотеку обсерватории – к счастью, там сохранилось достаточное количество самых разнообразных научных трудов – и библиотеку школы.

– Прекрасно! – согласился Луи. – Министром промышленности предлагаю назначить месье Этранжа, сельское хозяйство поручить господину Шарнье. Ты, Жан, будешь министром геологии, – это очень важный пост. Месье кюре станет нашим министром юстиции; господин учитель, на досуге изучавший политическую экономию, – министром финансов. Нам придется запустить в оборот деньги, чтобы иметь хоть какое-то средство обмена.

– А я? – спросил Мишель.

– Ты займешься организацией полиции.

– Хочешь, чтобы я стал легавым?

– Да. Правда, придется потрудиться – на твои плечи лягут всевозможные описи, реквизиции, поддержание порядка и так далее. Ты пользуешься популярностью, – это тебе поможет.

– Так я быстро растеряю все симпатии! А ты что будешь делать?

– Погоди. Мари Прель станет министром здравоохранения, в помощники ей определим доктора Массакра и доктора Жюльена. Что касается меня, то я, если позволите, займусь армией.

– Армией? Почему бы тогда еще и не флотом?

– Кто знает, что нам уготовила эта планета? К тому же я буду весьма удивлен, если в самое ближайшее время так или иначе не проявит себя тот мрачный тип из замка.

Луи как в воду глядел. Уже на следующий день на наших стенах появились десятки листовок, отпечатанных типографским способом. Говорилось в них следующее:

«Горожане и крестьяне!

Так называемый Комитет общественного спасения захватил власть, прикрываясь видимостью демократии. Кто входит в этот комитет? Из девяти членов – пятеро чужаков! Рабочий, трое „интеллектуалов“, инженер, учитель – вот уже шесть голосов против трех крестьян и голоса господина кюре, втянутого в эту авантюру вопреки его воле. Что могут понимать все эти люди в ваших законных чаяниях? Кто лучше, чем я, крупный землевладелец, сумеет постичь ваши стремления и разделить их с вами? Вставайте на мою сторону, разгоните эту клику! Приходите к моему замку в Долине!

Иоахим Оннегер».

Луи торжествовал:

– Я же вам говорил! Придется принять меры.

Первой такой мерой стала реквизиция всего оружия и раздача его гвардии, набранной среди наиболее надежных элементов. Гвардия состояла из пятидесяти человек и была поставлена под командование Симона Бевена, лейтенанта запаса. Этот зародыш армии, несмотря на самое пестрое вооружение, тем не менее представлял собой уже довольно-таки значительную полицейскую силу.

К тому времени окончательно выяснилось, что мы на планете одни. Инженерам, которым помогали Мишель и мой дядя, удалось собрать весьма мощный передатчик, Радио-Теллус. В память о Земле мы назвали нашу новую планету Теллусом – таково было латинское имя нашей родины. Большая луна стала Фебом, средняя – Селеной, маленькая – Артемидой. Голубое солнце получило имя Гелиос, красное – Соль. Под этими именами знаете их и вы.

С вполне объяснимым волнением Симон Бевен отправил в эфир первые позывные. Пробуя волны самой разной длины, мы повторяли передачи на протяжении двух недель, но так и не получили никакого ответа. Так как угля было мало, дальнейшие передачи мы вели уже только раз в неделю, но и на эти наши призывы никто не откликнулся. В конечном счете мы вынуждены были смириться с тем, что отныне обречены на одиночество. Кроме нас самих, людей на Теллусе не оказалось – разве что, возможно, какие-то отдельные группки, не имеющие радиоприемников.

Глава 3

Гидры

Если не считать появления новых листовок примерно такого же содержания, Оннегер нас больше не беспокоил. Поймать расклейщиков пока не удавалось. Но вскоре владелец замка напомнил о своем существовании самым трагическим образом.

Я уже говорил Розе Феррье, девушке, которую мы вытащили из-под развалин в первый день после катастрофы? Несмотря на молодость – ей едва исполнилось шестнадцать лет, – она была самой красивой девушкой деревни. Учитель предупредил нас, что до катастрофы за ней усиленно приударял Шарль Оннегер. И вот однажды – была красная ночь – мы проснулись от выстрелов. Мишель и я мгновенно поднялись, однако Луи оказался еще быстрее, и мы выбежали на улицу уже вслед за ним. Навстречу нам из багрового полумрака выскакивали обезумевшие люди. С револьверами в руках мы бросились к месту перестрелки. Там уже действовал ночной патруль: раздавались выстрелы охотничьих ружей и сухой треск винчестера папаши Борю, который вступил в нашу армию в прежнем чине аджюдана. Взметнулись языки пламени, освещая улицу: один дом горел. Перестрелка была беспорядочной, суматошной. Едва мы высунулись на площадь, как пули засвистели над нашими головами и послышались автоматные очереди: у нападавших были автоматы! Мы ползком добрались до папаши Борю.

– Одного снял, – сообщил он нам, светясь от гордости. – Прямо на бегу, как когда-то серн сбивал!

– Одного – кого? – спросил Мишель.

– А я почем знаю! Одного из тех мерзавцев, что напали на нас.

Прозвучали еще несколько выстрелов, и сразу же вслед за ними – отчаянный женский крик:

– Ко мне! Кто-нибудь! Помогите!..

– Это Роза Феррье, – сказал Луи. – Похоже, этот подлец Оннегер вздумал ее похитить.

Автоматная очередь заставила нас пригнуться. Крики затихали вдали. Заурчал мотор автомобиля.

– Ну, погоди немного, свинья! – прокричал Мишель.

Ему ответил ехидный смех, потом шум мотора удалился. Возле горящего дома осталось несколько убитых и один раненый, который пытался уползти в сторону. Мы не верили своим глазам, – это был деревенский портной! Картечь пробила ему икры. В кармане у него мы нашли магазин от автомата.

Допрос занял немного времени. Надеясь спасти свою шкуру, предатель раскрыл все планы Оннегера, во всяком случае то, что знал. Владелец замка намеревался захватить деревню и стать диктатором Теллуса. У него было человек пятьдесят наемных бандитов и большой запас современного оружия. К счастью для нас, его сынок не захотел ждать и решил с дюжиной гангстеров похитить Розу Феррье, которой он давно, но тщетно домогался. Портной был его шпионом; после налета он рассчитывал укрыться в замке. Вместе с портным листовки Оннегера расклеивал кабатчик Жюль Модрю. В ту же ночь мы повесили обоих предателей на ветке большого дуба.

Мы потеряли в схватке трех человек убитыми, шестеро были ранены. Исчезли три девушки: Роза, Мишель Одуй и Жаклин Прель, племянница Мари. Но зато после ночного налета все жители деревни и окрестных ферм встали на нашу сторону. Бандиты оставили на месте боя двух убитых, два автомата, револьвер и довольно значительное количество патронов. На рассвете, еще до восхода голубого солнца, совет единогласно объявил Шарля и Иоахима Оннегеров вместе со всеми их сообщниками вне закона и отдал приказ о мобилизации. Однако неожиданные события заставили нас отложить наступление на замок.

В то утро, когда наша армия собиралась на площади, в деревню ворвался обезумевший от ужаса мотоциклист. Этот крестьянин жил со своей женой и двумя детьми на уединенной ферме километрах в пяти от деревни. Дня три назад он сообщил нам о том, что одна из его коров погибла при весьма странных обстоятельствах: утром она была совершенно здорова, а вечером хозяин нашел на пастбище только ее скелет да шкуру, из-под которой словно высосали всю кровь, мясо и внутренности. На коже осталось с десяток непонятных отверстий. И вот сегодня этот крестьянин примчался вновь. Он соскочил с мотоцикла так поспешно, что упал на землю и прохрипел:

– Эти паразиты несут смерть! Они – что-то вроде летучих осьминогов и убивают одним ударом!..

Несчастный был бледен как мел и весь дрожал. Только выпив полный стакан водки, он смог рассказать нам, что произошло:

– В общем, выгнал я на заре коров, хотел хлев почистить. Пьер, мой сынишка, погнал их на пастбище. Я, конечно, видел в небе зеленое облачко, да кто же, черт его, знал, что это за штука! В этом мире два солнца и три луны, думал я, так почему бы не быть зеленым облакам? Ну и вот. Пьер уже возвращался, когда облако вдруг начало падать. Да и упало! И я увидел, что это добрая сотня зеленых осьминогов и у всех присоски болтаются вроде рук. Они обрушились прямо на стадо, и бедные коровы попадали замертво. Я крикнул Пьеру: «Прячься!» – только он не успел, бедняга. Один осьминог полетел к нему и сверху, метров с трех, ударил его чем-то вроде длинного языка, и он сразу умер. Тогда я запер жену со вторым ребенком в доме, сказал им, пусть сидят и не выходят, а сам вскочил на мотоцикл – и сюда! Они за мной гнались, проклятые твари, да не догнали. Прошу вас, поедемте со мной, я боюсь, что они ворвутся в дом!

По описанию крестьянина мы тотчас узнали странных обитателей болот, но нас удивило, что они могут летать. Так или иначе, угроза была серьезной. Мы с Мишелем захватили два автомата и сели в закрытую машину; Вандаль, никого не спрашивая, устроился на заднем сиденье, Бевен с целым взводом своих гвардейцев влез на грузовик с крытым верхом, и мы отправились.

Через два километра нам встретилась первая гидра, – так Мишель окрестил этих тварей, и это название за ними осталось. Гидра порхала над лугом, гоняясь за овцами. Мы сбили ее из ружья и остановились, несмотря на мольбы крестьянина поторопиться.

– Нужно узнать своего врага, прежде чем с ним сражаться, – объяснил Вандаль.

Животное походило на огромный вытянутый бурдюк длиной метра четыре с могучим плоским хвостом. Спереди болталось шесть полых щупалец с роговыми когтями на концах, из-под которых выделялась слизь. У основания каждого щупальца было по глазу. В середине, в кругу, образованном щупальцами, выступал конический бугор, из которого торчала длинная трубка; ее роговой конец был срезан наискосок, как у иглы шприца.

– Жало наверняка ядовитое, – сказал Вандаль. – Советую стрелять, не выходя из грузовика: брезент – толстый, возможно, и защитит вас. Такую же тварь мы видели и тогда, на болоте, только эта гораздо крупнее и способна летать. Вот только за счет чего они это делают?

Вдоль всей верхней части туловища у гидры висели какие-то два мешка, пробитые пулями. Позади щупалец, куда попал основной заряд, в зеленом мясе зияла дыра, в которую можно было просунуть кулак.

Мы двинулись дальше. Мишель вел машину. Приспустив со своей стороны стекло, я высунул наружу ствол автомата; второй автомат взял Вандаль, который стал охранять левую сторону. Грузовик шел за нами.

За поворотом между деревьями мы увидели еще одну гидру. Она неподвижно парила в воздухе метрах в трех от земли, свободно свесив чуть шевелившиеся щупальца. От неожиданности первой очередью я промазал. Гидра ударила хвостом и зигзагами начала набирать высоту с огромной скоростью – километров шестьдесят в час! Сбить ее так и не удалось. Еще через полкилометра показалась ферма; мирный дымок струйками поднимался над ее трубой. Мы проехали мимо, свернув на грунтовую дорогу, где колеса машины еле выбирались из глубоких колей. За стеклом окна мелькнули испуганные лица крестьянки и ее второго сына – мальчишки лет одиннадцати-двенадцати.

Мы пересекли поле и оказались на выгоне. Здесь копошились на трупах коров по крайней мере шестьдесят гидр; у каждой одно-два щупальца были погружены в тело жертвы.

– Тут только что были и другие, – прокричал нам фермер, – так что будьте осторожны!

Пока не прозвучал первый выстрел, гидры не обращали на нас внимания. Некоторые, отяжелев, отваливались от трупов коров и отправлялись к воде – по-видимому, пить. Во всяком случае, в тот момент мы разглядели только, как гидры, подлетев к большой луже, погружали в нее особое, более толстое щупальце и жадно сосали воду. После этого они заметно раздувались, но летать им, как ни странно, становилось явно легче.

Каждый выбрал по цели. Я тщательно прицелился в ближайшую группу, состоящую из шести тварей, присосавшихся к одной и той же корове.

– Огонь! – скомандовал Бевен.

Протрещал залп, словно лопнуло, раздираясь, шелковое полотнище. Пустые гильзы из моего автомата зазвенели о боковое стекло; одна из них отскочила за шиворот Мишелю, и он коротко выругался, почувствовав под рубашкой горячий металл. Гидры заметались. Многие сразу рухнули наземь, как продырявленные мешки, – я косил их в упор. Вандаль, более удачливый или более меткий, чем я, ухитрился снять сразу двух одной очередью. Картечь охотничьих ружей рвала гидр на куски.

Те, что не были сразу задеты, с удивительной скоростью ринулись вверх и через несколько секунд повисли высоко над нами зеленым облачком. Перезарядив автоматы, мы вылезли из машины. Остальные на грузовике были настороже, чтобы в случае чего прикрыть нас огнем. Шкуры мертвых коров были сплошь продырявлены; роговые зубцы на концах щупалец гидр оставили рваные круглые отверстия. Все мясо под шкурами превратилось в какую-то черноватую грязь.

– Пищеварение внешнее, – пояснил Вандаль, – как у личинки жука-плавунца. Гидра убивает своим ядовитым жалом, потом через щупальца впрыскивает в тело жертвы желудочные соки, которые превращает плоть в питательную слизь, и затем уже высасывает эту массу.

Чтобы рассмотреть чудовище получше, он нагнулся, присел на корточки, но задел при этом рукой зеленую кожу и вскрикнул от боли.

– Осторожно! Не прикасайтесь. Она обжигает.

Его левая рука покрылась беловатой сыпью.

– Будто какая-нибудь медуза! Вы ведь знаете, какие ожоги они вызывают? Здесь результат тот же, пусть способ и другой. При малейшем прикосновении уколет так, что мало не покажется.

Рука его быстро раздулась и два дня отзывалась острой болью, но затем все прошло.

Тем временем зеленое облако по-прежнему висело над нашими головами, и мы не знали, что делать. Уйти? А вдруг гидры после нашего отъезда снова нападут на ферму! Остаться? Но что, если Оннегер без нас захватит деревню? Гидры сами вывели нас из нерешительности.

– В укрытие! – закричал вдруг наблюдавший за ними Мишель.

Мы бросились к машине; первым в нее вскочил Вандаль, за ним мы с Мишелем. Я уже захлопывал за собой дверцу, когда одна гидра спикировала на машину и разбилась о крышу, которая, к счастью, выдержала удар. Остальные чудовища с огромной скоростью закружились над грузовиком в фантастической карусели. Торопливо подняв стекло, я смотрел на них, готовый в любую секунду открыть огонь.

Из грузовика началась беспорядочная стрельба. Наши гвардейцы не жалели пороха! Раненые гидры, корчась, шлепались на землю, остальные продолжали носиться в бешеном круговороте. Внезапно, словно по команде, они ринулись в атаку, вытянув ядовитые жала. Раздался вопль, – очевидно, одна из гидр пробила брезент своим отравленным оружием и уколола кого-то в кузове. Грузовик сразу тронулся с места.

Теперь мы тоже открыли огонь и на сей раз стреляли весьма удачно. Гидры облепили грузовик, мы боялись ранить товарищей, но, поскольку на нас никто не нападал, мы целились не торопясь и били на выбор, как в тире. За несколько минут нам удалось уничтожить еще тридцать чудовищ, а всего – более семидесяти. На этот раз урок не прошел даром: гидры взмыли ввысь и наконец улетели.

Одна мертвая, но не продырявленная гидра осталась висеть метрах в двух над грузовиком. Мы ловко накинули на нее петлю и отбуксировали по воздуху в деревню, как вражеский воздушный шар. Крестьянина с семьей и наполовину переваренный труп его сына тоже увезли с собой. На поле остались тела двенадцати коров и гидр, лишь одну по просьбе Вандаля обвязали веревками и осторожно втащили на грузовик, чтобы потом на досуге произвести подробное вскрытие.

Кстати, выяснилось, что наше беспокойство было напрасным: в грузовике никто не пострадал, просто один из гвардейцев вскрикнул от страха. Несмотря на это, мы теперь знали, сколь грозную опасность представляет для нас мир неведомых чудовищ Теллуса.

В деревню мы вернулись победителями. Гвардейцы пели. Рабочие распевали боевые революционные песни, а мы с Мишелем во всю мочь трубили марш из «Аиды», стараясь наделать побольше шуму.

Новости, которыми встретил нас Луи, слегка охладили наш безудержный энтузиазм.

Глава 4

Сила против насилия

Двенадцать гвардейцев, проводивших разведку у замка, были встречены очередью крупнокалиберного – двадцатимиллиметрового – пулемета. В доказательство они принесли неразорвавшуюся пулю.

– Вот вам и факт, – сказал Луи. – Вооружены эти мерзавцы гораздо лучше, чем мы. Против вот этого, – он подбросил на ладони разрывную пулю, – у нас только ружья для охоты на кроликов да сарбаканы… Единственное наше серьезное оружие – винчестер папаши Борю.

– И два автомата, – добавил я.

– Пригодные для боя на расстоянии не более чем в тридцать метров! Да и потом, много ли к ним патронов? А сражаться все равно придется: так мы этого оставить не можем. По сути, Мишель, ваша сестра в обсерватории тоже не в безопасности.

– Негодяи! Если они посмеют…

– Посмеют, старина, посмеют! У нас – человек пятьдесят, вооруженных абы как, тогда как у них порядка шестидесяти и прекрасное оружие. А тут еще эти мерзкие зеленые осьминоги, черт бы их побрал! Ах! Был бы здесь Констан…

– А это еще кто?

– Инженер, специалист по ракетам. А, ну да, ты же не в курсе! Помимо всего прочего, наш завод должен был выпускать боевые ракеты для самолетов. Мы их наделали целую кучу, но там только обычные металлические корпуса, зарядов к ним нет. В химической лаборатории, конечно же, осталось все то, что нужно для начинки, но персонала, способного этим заняться, у нас нет.

Я схватил его за руки и завертел в неистовом круговороте:

– Луи, старина, мы спасены! Тебе ведь известно, что мой дядя – майор артиллерии в запасе?

– Ну да, но что из этого? Орудий-то у нас все равно нет!

– Дело все в том, что в последние годы он служил в ракетных противовоздушных частях! В ракетах он сечет как никто другой! Если у вас там действительно сохранились необходимые химические вещества, все в порядке! Дядя и Бевен со всем справятся. Если понадобится, зарядим ракеты черным порохом, – этого будет вполне достаточно!

– Прекрасно, но ведь это займет дней десять-пятнадцать. А тем временем…

– Да-да, тем временем нужно чем-нибудь занять этих парней, что засели в замке. Постой-ка!

Я рванул в госпиталь, где в компании Бреффора все еще отлеживался мой брат.

– Послушай, Поль, ты смог бы построить римскую катапульту?

– Ну да, без проблем. Но зачем?

– Для обстрела замка. Далеко она бьет?

– О! Все зависит от веса посылаемого снаряда. От тридцати до ста метров – влегкую.

– Отлично! Набросай-ка чертеж.

Вернувшись к Луи и Мишелю, я изложил им свой план.

– Неплохо, – заметил Луи. – Но сто метров – это сто метров, а двадцатимиллиметровый пулемет бьет гораздо дальше!

– Возле замка, если память меня не подводит, есть ложбина, к которой можно подъехать по скрытой за холмами местности дороге. Там, в этой ложбине, мы и установим катапульту.

– Если я правильно тебя понял, – сказал Мишель, – ты хочешь метать в них самодельные бомбы, начиненные железным ломом. Но где ты возьмешь взрывчатку?

– В карьере есть килограммов триста динамита. Его завезли перед самой катастрофой.

– С этим замок не захватишь, – покачал головой Мишель.

– А нам это и не нужно! Главное – выиграть время, заставить их поверить в то, что мы расходуем боеприпасы на бесполезный обстрел! А тем временем подоспеют и ракеты.

И я рассказал Мишелю о том, что узнал от Луи.

По приказу совета Бевен направил патрули – прощупать оборонительные порядки врага. Одновременно эти патрули должны были сообщать и о появлении гидр; мы снабдили их небольшим передатчиком, который собрал на досуге Этранж. После этого мы приступили к сооружению катапульты: сколотили раму, выточили ложку, на которую пришлось пожертвовать молоденький ясень, и опробовали это допотопное орудие, метнув несколько каменных глыб. Дальность боя оказалась вполне удовлетворительной.

Вскоре наша небольшая армия во главе с Бевеном выступила в поход на замок: впереди, на трех грузовиках, ехали гвардейцы, следом три трактора тащили катапульты. Первая неделя прошла в незначительных стычках. На заводе тем временем кипела лихорадочная работа. На девятый день я отправился на фронт вместе с Мишелем.

– Ну что, – спросил Бевен, – готово?

– Первые ракеты прибудут сегодня или завтра, – ответил я.

– Уф! Признаюсь, я сильно волновался. Если бы они вздумали предпринять вылазку…

Мы направились к аванпостам.

– Не высовывайтесь, – предупредил нас папаша Борю, который, на правах бывшего аджюдана и ветерана войны 1939–1945 годов, теперь командовал авангардом. – За гребнем все простреливается пулеметами. Насколько мне известно, их там четыре: два двадцатимиллиметровых и еще два, вероятнее всего, калибра семь с половиной миллиметров. Есть и автоматы.

– Можно их накрыть катапультами?

– Пока еще не пробовали, – ответил Бевен. – Мы тщательно старались не обнаруживать дальность боя наших орудий.

– Что с другой стороны замка?

– Они укрепили все вокруг стволами деревьев. Плюс держат дорогу под обстрелом, так что катапульты не подтащишь.

– Подождем.

Ползком мы добрались до гребня. Его обстреливал тяжелый пулемет.

– Этот можно попытаться подавить, – заметил Мишель.

– Возможно. Вот только пока не подвезут ракеты, атаковать не будем. Думаю, они будут тут уже к следующей голубой заре.

В указанный час из деревни прибыл грузовик, в котором сидели мой дядя, Бреффор и Этранж. Они выгрузили несколько ящиков.

– Гранаты, – пояснил Этранж.

Они представляли собой обрезки чугунных труб, снабженных детонаторами.

– А здесь ракеты, – сказал дядя. – Мы их уже испытали. Дальность – три с половиной километра, точность – вполне достаточная. В головках – с килограмм чугунных обломков и тринитротолуол, ровно столько, сколько и нужно. Сейчас подойдет еще один грузовик с направляющими подставками и остальными ящиками. Всего у нас пятьдесят ракет этой модели, но на заводе уже готовят другие, более мощные.

– Хе-хе! – просиял Бевен. – Наша артиллерия пополняется!

Едва он произнес эти слова, как в лощину скатился один из наших людей.

– Они машут белым флагом! – сказал он.

– Сдаются? – недоверчиво пробормотал я.

– Нет, хотят выслать парламентера.

– Ответьте: «Пусть присылают», – приказал Бевен.

На стороне противника поднялся человек и двинулся к нам, размахивая носовым платком. Папаша Борю встретил его на полпути на нейтральной территории и привел к нам. Это оказался Шарль Оннегер собственной персоной.

– Чего вы хотите? – спросил Бевен.

– Поговорить с вашими командирами.

– Здесь их аж четыре.

– Во избежание бесполезного кровопролития предлагаем следующее: вы распускаете ваш совет, складываете оружие и передаете власть нам. Тогда вам ничего не будет.

– Ну да, вы просто превратите нас в рабов, – сказал я. – Вот наши контрпредложения: вы возвращаете похищенных девушек и сдаетесь. Ваших людей мы берем под наблюдение, а вас и вашего отца сажаем до суда в тюрьму.

– Наглости, я вижу, вам не занимать! Что ж, продолжайте и дальше – с вашими-то охотничьими пугачами.

– Предупреждаю, – вмешался Мишель, – если мы победим, но с нашей стороны погибнет хоть один человек, вы будете повешены!

– Постараюсь запомнить!

– Раз вы не желаете сдаться, – продолжал я, – предлагаю вам вот что. Поместите похищенных девушек, а также вашу сестру и мадемуазель Дюше в безопасное место, хотя бы вон на тот горный пик.

– Ну уж дудки! Ни Мад, ни моя сестра ничего не боятся, а на остальных мне наплевать. Если убьют этих, после победы найдутся другие – например, ваша сестричка…

В ту же секунду негодяй повалился на землю с разбитой физиономией – Мишель оказался более быстрым, чем я. Бледный от ярости, Шарль Оннегер поднялся на ноги.

– Вы ударили парламентера, – прошипел он.

– Вы – не парламентер, а гнусный мерзавец. Мотайте отсюда, да поскорее!

И его выпроводили под усиленным конвоем. Не успел Оннегер скрыться за гребнем, как прибыл второй грузовик, и мы быстро установили подставки для запуска ракет.

– Через десять минут открываем огонь, – сказал Бевен. – Жаль только, что у нас нет наблюдательного пункта!

– Как насчет вон того пригорка? – спросил я, показывая на крутую, метров в пятьдесят высотой, возвышенность, поднимавшуюся в сотне шагов позади нас.

– Он весь простреливается.

– Да, но оттуда должен быть виден даже сам замок! Зрение у меня превосходное, поднимусь на него с этим вот телефоном. Провода должно хватить.

– Я с тобой, – сказал Мишель.

Мы полезли вверх, на ходу разматывая телефонный провод, но не успели добраться и до середины склона, как послышались резкие щелчки и во все стороны полетели осколки камней: нас заметили. Прижимаясь к земле, мы обогнули вершину и начали пробираться дальше по противоположному склону.

Сверху вражеские линии просматривались лучше некуда. От выдвинутого вперед небольшого дота с тяжелым пулеметом к тылам тянулась глубокая траншея. По флангам были разбросаны гнезда автоматчиков. То тут, то там в одиночных окопах шевелились люди.

– По словам портного, их должно быть человек пятьдесят-шестьдесят, но, судя по линиям укреплений, может оказаться и больше, – заметил Мишель.

Примерно в километре от нас по прямой, на склоне горы, виднелась поляна, посреди которой стоял замок. Рядом с ним сновали туда-сюда маленькие черные фигурки.

– Досадно, что Вандаль разбил свой бинокль!

– Увы! Теперь у нас остались одни лишь телескопы. Аппараты, конечно, мощные, но ведь их с места не сдвинешь!

– Почему бы нам не снять с телескопа маленький видоискатель?

– Время на это у тебя еще будет. Я сильно удивлюсь, если мы возьмем замок уже сегодня.

– Алло! Алло! – загундосил телефон. – Через минуту открываем огонь по замку. Наблюдайте!

Я бросил взгляд на наш лагерь. Половина гвардейцев, развернувшись цепью, залегла под самым гребнем лощины. Остальные суетились вокруг катапульт. Этранж и мой дядя тщательно отлаживали направляющие подставки ракет. Грузовики уже уехали.

Ровно в половине девятого шесть огненных струй вырвались из наших укреплений и взмыли высоко в небо, оставляя за собой дымные хвосты. Потом след оборвался: ракеты израсходовали горючее. На лужайке перед замком сверкнули шесть вспышек, тут же превратившихся в шесть небольших облачков дыма. Через несколько секунд до нас донеслись сухие разрывы.

– Недолет тридцать метров, – сообщил я в трубку.

Снова взлетело шесть ракет. На сей раз они упали точно: одна взорвалась прямо на крыльце, и находившиеся на нем маленькие фигурки попадали; потом три поднялись и потащили четвертую внутрь. Еще одна из ракет угодила в окно замка. Остальные взорвались от ударов о стены, которые, похоже, не особо пострадали.

– Попали! – прокричал я.

Одна за другой взмыли вверх еще восемнадцать ракет. Первая же из выпущенных попала в машину Оннегера, стоявшую справа от дома, и та загорелась.

– Отставить ракеты, – послышался в телефоне голос Бевена. – Корректируйте катапульты.

Три первых снаряда взлетели в воздух, но совсем чуть-чуть разминулись с фортом.

– Небольшой перелет, – сообщил Мишель.

Я стащил его вниз. Будучи не в силах поразить наших людей, укрывшихся в лощине, враг начал поливать из одного тяжелого и нескольких ручных пулеметов нас. Некоторое время мы не осмеливались даже пошевелиться: рой пуль с жужжанием проносился над нашими головами, заставляя прижиматься к камням. Пули, выпущенные из двадцатимиллиметрового пулемета, ложились совсем рядом, чуть ниже по склону.

– Хорошо еще, что у них нет снарядов дистанционного действия!

– Нужно будет укрепить этот наблюдательный пункт. А пока давай спустимся ниже.

Тяжелый пулемет смолк, ручные пулеметы тоже прекратили огонь.

– Открываем беглый огонь по территории противника! – сообщил телефон. – Наблюдайте!

Ракеты разрывались где попало на открытой местности или исчезали в пихтовой роще, не причиняя заметного ущерба, если не считать загоревшейся копны соломы. Неприятель снова открыл огонь, но теперь уже по гребню лощины. Один из наших людей, раненный, скатился вниз.

Подъехал еще один грузовик – с ракетами уже более крупного калибра. Из кабины выскочил Массакр.

– Катапульты, внимание… залп!

На этот раз все бомбы взорвались прямо на вражеском доте. Оттуда послышались крики боли, стоны, однако пулемет продолжал стрекотать.

– Вот тебе и пример явного превосходства навесного огня в позиционной войне, – заметил Мишель. – Рано или поздно мы уничтожим их халупу, а они нам ничего сделать не могут.

– Странно, что они даже не попытались захватить гребень лощины.

– Такую атаку легко отбить… Ну вот, что я тебе говорил! Внимание! – крикнул Мишель в телефон. – Слева ползут шестеро!

Четверо гвардейцев переместились на левый фланг. Неприятель поливал гребень лощины из автоматов с такой яростью, что удерживаться там стало для нас невозможно, и папаша Борю со своими людьми отступил. Из вражеских окопов выскочило человек тридцать. Они бежали, ложились, снова вскакивали.

– Атака по фронту!

Слева уже вспыхнула перестрелка. Бевен подпустил противника метров на пятнадцать к лощине, а затем отдал приказ гранатометчикам. Обрезки чугунных труб, начиненные взрывчаткой, отлично справились с отведенной им ролью, уложив зараз одиннадцать человек: кого-то убило, кого-то ранило. Прежде чем враг отошел, папаша Борю снял еще двоих из своего винчестера. На левом фланге у нас был один убитый и двое раненых, тогда как со стороны противника погибли трое и один был ранен. Этого мы захватили в плен, но у него вся правая рука была буквально разворочена картечью, и он истек кровью, прежде чем Массакр успел наложить ему жгут.

Катапульты не успокаивались еще с четверть часа. Двенадцатый залп оказался особенно удачным: одна из бомб угодила в дот, и тяжелый пулемет умолк, теперь уже окончательно. Три гнезда пулеметчиков также были подавлены, а четвертый ручной пулемет замолчал сам по себе: судя по всему, заело затвор. Наши люди пошли в атаку и ценой двух человек ранеными ворвались во вражеские окопы и захватили трех пленных. Остальным удалось убежать.

Пока разведчики осторожно продвигались вперед, мы обстреливали замок. Примерно с десяток ракет достигло цели.

Я с любопытством следил за траекторией первых шести ракет крупного калибра. На этот раз стены не выдержали, и целое крыло дома обрушилось.

Быстрый допрос пленных позволил установить численность сил противника. Они потеряли семнадцать человек убитыми и двадцать ранеными, но в замке оставалось еще около пятидесяти защитников. После первой победы мы захватили два ручных пулемета, неповрежденный двадцатимиллиметровый пулемет и большое количество боеприпасов. Наша небольшая армия тотчас же стала представлять собой серьезную силу. В ожидании разведчиков мы продолжали обстрел, и вскоре в замке вспыхнул пожар.

Наконец вернулись разведчики. Вторая линия вражеской обороны в двухстах метрах от замка состояла из окопов с тремя пулеметными гнездами и небольшим количеством автоматических ружей. Закончив с рапортом, папаша Борю добавил:

– Вот только непонятно, что они собирались делать со всем этим оружием? Не могли же они знать наперед, что с ними случится! Надо сообщить о них в полицию.

– Так ведь мы теперь и есть полиция, старина!

– А ведь и правда! Ну это все упрощает!

Бевен вместе с нами поднялся на вершину холма, тщательно осмотрел местность и попросил Мишеля, превосходно рисовавшего на досуге, наскоро набросать план окрестностей.

– Вы останетесь здесь с двумя бойцами и артиллерией. Я заберу с собой остальных, а также катапульты и пулемет. У меня тут три сигнальные ракеты, как увидите их – сразу же прекращайте огонь. Вражеские рубежи тянутся вон по тому невысокому валу, внизу поляны. Стреляйте поточнее!

– Массакра вы тоже берете?

– Нет, он останется здесь. Он – единственный хирург на этой планете!

– Хорошо. Но не забывайте, что вы – инженер!

Волоча за собой пулемет и катапульты, их отряд двинулся к замку.

Я отдал артиллерии приказ открыть огонь по окопам. Обстрел продолжался сорок пять минут, по две ракеты в минуту – приходилось экономить боеприпасы, так как у нас было всего двести десять ракет, а завод и так творил чудеса. За неимением бинокля, нам не удавалось точно определить из наблюдательного пункта, какой урон мы нанесли врагу.

В общем и целом мы лишь старались сосредоточить огонь в центре или по самым краям окопов, там, где разведчики засекли пулеметные гнезда. Мы дали уже тридцать пять залпов, когда наконец заговорил наш пулемет. Сорок пятый угодил прямо на вал. Спустя пару мгновений я увидел дымный хвост сигнальной ракеты.

– Прекратить огонь! – прокричал я.

По ту сторону замка вспыхнула перестрелка. Наши атаковали и с фронта, и с тыла. Я с облегчением отметил, что вражеские пулеметы молчат. Яростное сражение продолжалось минут двадцать. То и дело слышались разрывы гранат; глухо рвались бомбы катапульт. Потом вдруг все стихло. Мы обменялись обеспокоенными взглядами, спрашивая себя, успешно ли прошла атака, много ли жертв с нашей стороны.

Наконец из лесу, размахивая листком бумаги, показался один из гвардейцев. Буквально скатившись по склону, он подбежал к нам.

– Все в порядке, – проговорил он, с трудом переводя дыхание, и протянул донесение.

Мишель лихорадочно развернул листок и прочел вслух: «Окопы захвачены. Пятеро убитых, двенадцать раненых. Противник понес большие потери. Человек двадцать забаррикадировались в замке. Возьмите грузовик, подвезите реактивные минометы и доктора. Остановитесь у домика егерей. Будьте осторожны, в лесу еще могут скрываться вражеские элементы».

Мы нашли Бевена в охотничьей сторожке.

– Схватка была горячей, но закончилась быстро. Ваши ракеты, – сказал он дяде, – дали превосходный результат! Без них… и без ваших катапульт… – добавил он, поворачиваясь ко мне, – даже не знаю, что бы мы делали.

– Кого именно из наших убили?

– Троих рабочих: Салавена, Фрё и Робера. И двоих крестьян – их имен я не знаю. Тут, в соседней комнате, трое тяжелораненых.

Массакр тотчас же направился к ним.

– Легкораненых – девять, – продолжал Бевен, – и я один из них. – Он указал на свою забинтованную левую руку. – Ерунда: у основания большого пальца засел осколок.

– А с их стороны?

– Много убитых и раненых. Три последних залпа угодили прямо в окопы. Пойдемте посмотрим.

То была действительно чистая работа. Даже настоящая артиллерия вряд ли смогла бы сработать чище. Едва мы высунулись из окопа, как просвистевшая над нашими головами автоматная очередь напомнила нам об осторожности.

– Им удалось унести легкий пулемет и одно автоматическое ружье, – сказал Бевен, – так что, месье Бурна, вам придется показать парочке наших парней, как управлять этими вашими подставками для ракет.

– Зачем? Я займусь этим сам!

– Я не позволю вам рисковать!

– Во-первых, в сорок третьем я прошел всю итальянскую кампанию, а эти бандиты не страшнее гитлеровских фрицев. Во-вторых, астрономов тут и без меня хватает! А в-третьих, я майор запаса, а вы всего лишь лейтенант, так что вы можете идти, больше вас не задерживаю! – закончил он шуткой.

– Хорошо. Но будьте осторожны.

Мы установили ракетные подставки в окопах, метрах в двухстах от замка. Величественное здание сильно пострадало: все правое крыло сгорело, окна и двери были забаррикадированы. На поляне виднелась куча рваного почерневшего железа – все, что осталось от роскошного авто Оннегера.

– Вы не знаете, что стало с нашими девушками? – спросил Мишель.

– Один из пленных заверил нас, что еще в самом начале наступления их заперли в глубоком сводчатом подвале. Похоже, мадемуазель Оннегер не разделяет идей своих родственников. По всей видимости, она тоже там – за то, что хотела предупредить нас о замыслах своего папаши и братца. Цельтесь в дверь и окна, – закончил Бевен, обращаясь к моему дяде.

Приветствуемые новой очередью всякий раз, как кто-нибудь из нас поднимал голову, мы навели направляющие подставки. Дядя включил электрический контакт. Коротко взвыли ракеты, и последовал оглушительный взрыв.

– Попал!

После второго залпа ракеты исчезли в разбитых окнах и разорвались внутри. Пулемет противника замолчал. Мы дали еще три залпа. Из-за наших спин гвардейцы поливали пулеметным огнем зияющие окна замка. Из слухового окошка под крышей высунулась чья-то рука и замахала белой тряпкой.

– Сдаются!

Внутри замка послышалось еще несколько выстрелов. По-видимому, сторонники сдачи утихомиривали тех, кто желал сражаться до конца. Белое полотнище исчезло, потом появилось снова. Перестрелка смолкла. Опасаясь подвоха, мы не вылезали из окопов, но огонь тоже прекратили. Наконец в проеме выбитой двери возник человек с развернутым носовым платком.

– Подойдите ближе! – скомандовал Бевен.

Человек повиновался. Это был совсем молоденький блондин с приятным, но измученным лицом и запавшими глазами.

– Вы сохраните нам жизнь, если мы сдадимся?

– Вас будут судить. Но если вы не сдадитесь, не пройдет часа, как все вы погибнете. Выдайте нам Оннегеров и выходите на поляну с поднятыми руками.

– Шарль Оннегер мертв. Его отца пришлось вырубить, но он жив. Он стрелял в нас, когда мы выбросили белый флаг.

– Где девушки?

– Они в подвале вместе с Идой – пардон, с мадемуазель Оннегер – и Мадлен Дюше.

– С ними все в порядке?

Парень пожал плечами.

– Понятно… Что ж, выходите.

Часть третья

Завоевание

Глава 1

Суд

Двенадцать выживших безропотно выстроились на поляне – руки за головой, оружие брошено на землю. Двое последних вынесли все еще пребывавшего в бессознательном состоянии Оннегера, и его тотчас же взяли под строгую охрану. Мы с Мишелем, держа автоматы в руках, прошли в замок вслед за одним из пленных.

Внутри царил полный разгром. На стенах гостиной висели, вкривь и вкось, изрешеченные пулями полотна известных мастеров. Два пустых пенных огнетушителя свидетельствовали о том, что здесь был потушен уже начавший разгораться пожар. В вестибюле, пол и стены которого были усеяны осколками, мы обнаружили обезображенный труп Шарля Оннегера.

По каменной винтовой лестнице мы спустились в подвал, железная дверь которого сотрясалась от ударов – кто-то стучал изнутри. Едва мы отодвинули засов, как в коридор выскочила Ида Оннегер.

Мишель схватил ее за запястье:

– Куда это вы?

– Где мой отец? Брат?..

– Ваш брат мертв. Отец… пока еще жив.

– Но вы же его не убьете?

– Мадемуазель, – сказал я, – из-за него погибли около десяти наших людей, не говоря уже о ваших.

– О! Это так ужасно! Зачем, зачем они это сделали? – пробормотала она, заливаясь слезами.

– Для нас это все еще пока загадка, – ответил Мишель. – Где девушки, которых они похитили? И мадемуазель… ну, эта, как там ее… кинозвезда!

– Мад Дюше? Там, в погребе. Остальные заперты в другом, том, что слева, полагаю.

Мы спустились в тускло освещаемое керосиновой лампой подземелье. Мадлен Дюше, очень бледная, сидела в углу.

– Непохоже, что совесть у нее чиста, – сказал Мишель и грубо добавил: – Поднимайтесь – и на выход!

Затем мы освободили трех деревенских девушек. Поднявшись на первый этаж, я обнаружил там Луи, прибывшего вместе с остальными членами совета.

– Старик Оннегер пришел в себя. Пойдем, мы собираемся его допросить.

Оннегер сидел на поляне, рядом с дочерью. Увидев нас, он поднялся:

– Я вас недооценил, господа. Мне следовало самому подумать о том, чтобы привлечь на нашу сторону инженеров. Тогда бы мы наверняка завладели этой планетой!

– Но для чего? – спросил я.

– Как – для чего? Неужели вам не понятно, что в этом заключался единственный наш шанс на контроль над человеческой эволюцией? За несколько поколений мы могли бы создать расу сверхлюдей!

– Это из вашего-то человеческого материала? – саркастически спросил я.

– У моего человеческого материала хватало положительных качеств, таких как мужество, настойчивость, пренебрежение жизнью. Вас в своих планах я тоже учитывал. Моя ошибка заключалась в одном: я полагал, что смогу захватить власть без вас. Нужно было сделать это вместе с вами. – Он наклонился к плачущей дочери. – Не будьте к ней жестокими. Она ничего не знала о моих планах и даже потом пыталась нам помешать. А теперь прощайте, господа.

Быстрым движением он поднес что-то к своему рту.

– Цианид, – пробормотал он и рухнул на землю.

– Что ж, одним подсудимым меньше, – сказал Мишель вместо надгробного слова.

Наши люди уже грузили на машины трофеи: четыре пулемета, шесть автоматических ружей, сто пятьдесят обычных ружей и автоматов, пятьдесят револьверов и большое количество боеприпасов. Замок представлял собой настоящий арсенал, но самой ценной из всех находок оказался небольшой печатный станок, совершенно новый.

– Интересно, что они собирались делать со всей этой техникой на Земле.

– По словам одного из пленных, Оннегер возглавлял некую фашистскую лигу, – сказал Луи.

– Впрочем, для нас это даже к лучшему. Теперь есть чем сразиться с гидрами!

– Кстати, их больше пока не видели. Вандаль и Бреффор как раз заканчивают препарировать маленькую, которую поместили в бочку со спиртом. Этот парень, Бреффор, просто незаменим! Он уже научил молодежь лепить глиняную посуду на манер южноамериканских индейцев.

Когда мы вернулись в деревню, было ровно четыре часа пополудни. Сражение продлилось менее суток! Добравшись до дому, я тут же уснул, совершенно обессиленный. Мне снилась моя старая бордоская лаборатория, лицо моего «патрона», желавшего мне приятного отпуска («Уверен, там, куда вы направляетесь, для вас найдется немало того, что стоило бы изучить…»). О! Какая ирония! Действительно «немало» – целая планета!.. Потом я увидел широкоплечую фигуру моего кузена Бернара в дверном проеме, гору, срезанную на сотни метров подо мной…

Около шести вечера меня разбудил брат, и я отправился к Вандалю. Он был в одном из кабинетов школы: на столе перед ним, распространяя удушливый запах спирта, лежала наполовину препарированная гидра. То на классной доске, то на листках бумаги Вандаль делал какие-то зарисовки. Бреффор и Массакр помогали ему.

– А! Это ты, Жан, – бросил мне Вандаль. – Я бы отдал десять лет жизни, чтобы иметь возможность продемонстрировать этот образчик в нашей Академии! Поразительное строение!

Он подвел меня к своим схемам.

– Я только начал изучать анатомию этих животных, но уже узнал много интересного. Судя по целому ряду признаков, они относятся к самым низшим организмам. В них есть что-то от наших кишечнополостных – как минимум те многочисленные нематоцисты, вызывающие ожог кожи клетки, что содержатся в их оболочке. Система кровообращения очень проста: сердце с двумя желудочками, голубоватая кровь. Всего одна разветвленная артерия, а дальше кровь идет по лимфатическим путям и возвращается к сердцу по одной толстой собирающей вене. Очень большую роль играют подкожные полости; у гидр даже после смерти плотность тела остается крайне незначительной. Пищеварение внешнее; желудочный сок впрыскивается в добычу, а затем питательная масса всасывается в желудок-глотку. Кишечник предельно простой. Но вот что удивительно! Во-первых, нервные центры: у гидр они необычайно сложны и развиты; у основания щупалец в хитиновой оболочке расположен настоящий мозг, под ним находится любопытный орган, напоминающий электрический аппарат ската. Этот орган и сами щупальца снабжены богато разветвленными нервами. Глаза столь же совершенны, как у наших млекопитающих. Если выяснится, что эти животные в какой-то степени разумны, я ничуть этому не удивлюсь. И вторая интересная вещь – водородные мешки. В этих огромных перепончатых мешках, занимающих всю верхнюю часть гидры, четыре пятых объема занимает водород, и вырабатывается этот водород в результате разложения воды при низкой температуре. По пористому каналу в специальном щупальце вода поступает в особый орган, где происходит ее химический распад. Полагаю, кислород переходит в кровь, так как этот орган сплошь опутан артериальными капиллярами. Ах! Если бы нам только удалось разгадать секрет этого катализа воды! Когда водородные мешки наполнены, удельный вес гидры меньше веса воздуха, и она свободно плавает в атмосфере. Мощный плоский хвост служит ей плавником, но главным образом – рулем. Передвигается она в основном за счет сокращения особых полостей, выбрасывающих воздух, смешанный с водой. Эта смесь с огромной силой вылетает назад через настоящие дюзы. Я возбудил током мускулы одной полости, поместив в нее железное кольцо. Посмотри, что с ним стало! – Он протянул мне толстое кольцо, скрученное восьмеркой. – Сила этих мышечных волокон просто невероятна!

На следующее утро меня разбудил стук в дверь. То был посыльный от Луи, сообщивший, что вот-вот начнется суд над теми из пленных, которые не были ранены, и что как член совета я должен в нем участвовать.

Я вышел. Уже поднималось голубое солнце.

Суд собрался в большом сарае, превращенном в зал заседаний. Трибунал состоял из членов совета и наиболее влиятельных граждан, среди которых были Вандаль, Бреффор, мой брат Поль, Массакр, пятеро крестьян, Бевен, Этранж и шестеро рабочих. Мы – члены совета – расположились за столом, установленным на небольшом возвышении, другие расселись слева и справа от нас. Перед нами осталось свободное пространство для обвиняемых; дальше стояли скамьи для публики. Все выходы охраняли вооруженные автоматами люди. Прежде чем ввели обвиняемых, мой дядя, избранный председателем в силу его возраста и авторитета, поднялся на ноги и сказал:

– Еще никому из нас не доводилось судить себе подобных. Сегодня же нам пришлось стать членами чрезвычайного трибунала. У обвиняемых не будет адвокатов, так как мы просто-таки не можем терять время на бесконечные споры. Поэтому мы должны быть столь справедливыми и беспристрастными, сколь это вообще возможно. Двое главных преступников мертвы, и я вынужден вам напомнить: на этой планете, где так мало людей, нам дорог каждый. Но не будем забывать и о том, что по вине обвиняемых погибли двенадцать наших парней, а три наши девушки долгое время подвергались грубому и постыдному обращению. Введите обвиняемых.

– Где Менар? – шепнул я ему.

– Работает с Мартиной над теорией катастрофы. Это очень интересно. Вернемся к этой теме позднее.

Один за другим, в сопровождении вооруженной охраны, вошли уцелевшие пленные – тридцать один человек. Иду Оннегер и Мадлен Дюше ввели последними. Мой дядя снова взял слово:

– Вы все обвиняетесь в убийствах, грабежах и вооруженных нападениях, а также в заговоре против безопасности государства. Есть среди вас кто-то главный?

Обвиняемые пару секунд колебались, потом вытолкнули вперед рыжеволосого великана.

– Когда хозяев не было, командовал я.

– Ваше имя, возраст, профессия?

– Жан Бирон, тридцать два года. Раньше был механиком.

– Вы признаете те факты, в которых вас обвиняют?

– Признаю я их или нет, не имеет значения. Вы все равно меня расстреляете!

– Необязательно. Вы могли заблуждаться. Да и потом, вы ведь были не один! Что заставило вас поступить таким образом?

– Что ж… После того переворота патрон толкнул речь, сказав, что деревню захватила – вы уж извините – всякая шваль, что мы теперь на другой планете и нужно спасать цивилизацию и что, если… – тут Бирон на мгновение запнулся… – все пройдет хорошо, мы будем жить, как сеньоры былых времен.

– Вы участвовали в нападении на деревню?

– Нет. Можете спросить у других. Все, кто участвовал, мертвы. Это были люди сына хозяина. Сам патрон тогда жутко разозлился, буквально рвал и метал. Шарль Оннегер заявил, что взял заложников, а на самом деле он давно хотел эту девку. Патрон был против. Да и я тоже. Это Леврен его надоумил.

– Чего же добивался ваш хозяин?

– Я вам уже сказал. Он хотел быть властелином этой планеты. В замке у него была куча оружия – на Земле он занимался его контрабандой, – и потом, у него были мы. Вот он и рискнул. Что до нас, то нам просто некуда было деваться. Когда-то, в прошлом, мы все наделали немало глупостей. Патрон знал, что у вас почти нет оружия. Он не думал, что вы его изготовите так быстро!

– Хорошо. Уведите! Следующий!

Следующим оказался тот самый блондин, который выкинул белый флаг.

– Ваше имя, возраст, профессия?

– Анри Бельтер, двадцать три года. Учусь в политехе.

– А вы-то какого черта во все это ввязались?

– Я знал Шарля Оннегера. Как-то вечером я проиграл в покер все свое месячное содержание. Он выплатил мои долги, пригласил меня в замок и во время горной прогулки спас мне жизнь. А потом произошла катастрофа. Я не одобрял ни планов его отца, ни его собственного поведения. Но я не мог предать Шарля. Ему я обязан жизнью. Однако и в вас я не стрелял ни разу!

– Это мы еще проверим. Следующий. Ах да, еще один вопрос! Что вы изучали?

– Я занимался аэродинамикой.

– Как знать, может, когда-нибудь это и пригодится…

– Я вот еще что хотел сказать… Ида Оннегер… она сделала все, что могла, чтобы предупредить вас.

– Мы это знаем… и обязательно учтем.

Допрос продолжился. Здесь были представители практически всех профессий. В основной своей массе обвиняемые принадлежали к организации более или менее фашистского толка.

Не знаю, что в тот момент думали остальные, но я, по правде сказать, пребывал в замешательстве. Многие из этих людей, казалось, искренне раскаивались, а некоторые и вовсе производили впечатление честных парней. Ясно было, что главных виновников уже нет в живых. Бельтер, столь преданный другу, вызывал у меня симпатию. Никто из обвиняемых не сказал о нем ничего плохого; наоборот, большинство подтверждало, что в сражении он не участвовал. Вошел двадцать девятый обвиняемый. Он заявил, что его зовут Жюль Леврен, что он журналист и что ему сорок семь лет. Это был невысокий тщедушный мужчина с костлявым лицом.

Луи сверился со своими бумагами:

– Согласно показаниям свидетелей, вы не принадлежите к подручным Оннегера. Вы были гостем, и некоторые даже полагают, что вы и есть главный босс. Думаю, вы не станете отрицать, что стреляли по нам. Кроме того, свидетели жалуются на… скажем так, определенную жестокость с вашей стороны.

– Это ложь! Я никогда не видел этих людей. И я ни в чем не участвовал. Просто был там в гостях!

– Вот же наглец! Врет как сивый мерин! – не выдержал один из парней, стоявших на карауле у дверей. – Я собственными глазами видел его у центрального пулемета, того самого, из которого убили Салавена и Робера. Трижды я брал этого сукиного сына на мушку, да всякий раз упускал возможность его снять!

Многие из присутствовавших в зале гвардейцев, явившихся в качестве зрителей, поддержали сделавшего это заявление парня. Журналист пытался протестовать, но его выволокли наружу.

– Введите мадемуазель Дюше.

Несмотря на обилие косметики, Мад Дюше выглядела неважно. Она казалась испуганной и растерянной.

– Мадлен Дюше, двадцать восемь лет, актриса. Но я ничего не сделала!

– Вы ведь были любовницей папаши Оннегера, не так ли?

– Да обоих сразу! – выкрикнул кто-то из зрителей. Зал содрогнулся от хохота.

– Неправда! – выкрикнула мадемуазель Дюше. – О, это ужасно! Выслушивать такие оскорбления!

– Хорошо-хорошо. Тишина в зале! Это мы проверим. Следующая.

– Ида Оннегер, девятнадцать лет, студентка.

Несмотря на заплаканные глаза, выглядела девушка куда лучше актрисы.

– И что вы изучали?

– Право.

– Боюсь, здесь вам это не очень пригодится. Мы знаем, вы сделали все возможное, чтобы предотвратить эту драму. Жаль, что вам это не удалось. Тем не менее вы старались облегчить страдания трех захваченных в плен девушек. Можете предоставить нам какую-либо информацию об остальных подсудимых?

– Большинство из них я вообще не знаю. Бирон не был плохим человеком, да и Анри Бельтер заслуживает вашего снисхождения. Он сказал мне, что не стрелял, и я ему верю. Правда, он дружил с моим братом… – Она подавила рыдания. – Мой отец, да и брат тоже в глубине души не были злодеями – вспыльчивые и тщеславные, вот и все. Когда я только родилась, мы были очень бедными. Богатство пришло внезапно и вскружило им голову. О! Во всем виноват этот человек, этот Леврен! Это он подсунул Ницше моему бедному отцу, и тот вообразил себя сверхчеловеком. Это он подсказал безумный план завоевания планеты! Он способен на все! О! Я его ненавижу!

Она разрыдалась.

– Садитесь, мадемуазель, – мягко проговорил мой дядя. – Мы посовещаемся, но опасаться вам нечего. Мы рассматриваем вас скорее как свидетеля, нежели как обвиняемую.

Члены совета, а также вошедшие вместе с ними в состав трибунала влиятельные граждане удалились за занавес. Обсуждение было долгим. Луи и крестьяне настаивали на самых суровых наказаниях. Мишель, мой дядя, кюре и я сам стояли за более мягкие, – людей и так не хватало, да и вообще было очевидно, что обвиняемые, мало что понимая в происходящем, просто-напросто последовали за своими главарями.

Наконец мы пришли к согласию. Обвиняемых ввели, и мой дядя зачитал им вердикт.

– Жюль Леврен. Вы признаны виновным в предумышленном убийстве, грабеже и насилии и приговорены к смертной казни через повешение. Приговор будет приведен в исполнение незамедлительно.

Бандит сохранил самообладание, разве что ужасно побледнел. По рядам подсудимых пробежал ропот.

– Анри Бельтер. Вы ничего не сделали во вред обществу и признаны невиновным. Но поскольку вы ничего не сделали и для того, чтобы предупредить нас…

– Я не мог…

– Тишина! Повторяю: поскольку вы ничего не сделали и для того, чтобы предупредить нас, вы лишаетесь избирательных прав и будете считаться гражданином низшего ранга до тех пор, пока не искупите свою вину.

– Стало быть, я свободен?

– Да, так же, как все мы. Но если вы хотите остаться в деревне, вам придется работать.

– О! Лучшего я и не желаю!

– Ида Оннегер. Вы признаны невиновной, но на десять лет лишаетесь возможности быть избранной куда-либо. Мадлен Дюше. За вами не установлено никаких проступков, за исключением сомнительной нравственности и, скажем так, сентиментальной привязанности, – (в зале послышались смешки), – к главным преступникам… Тишина! Вы лишаетесь всех избирательных прав и получаете назначение на работу на кухне. Все остальные! Вы приговариваетесь к принудительным работам на срок не свыше пяти земных лет, который вы сможете сократить благодаря примерному поведению. Также вы пожизненно лишаетесь всех политических прав, но они будут возвращены тому, кто этого заслужит, совершив подвиг во имя общества.

По рядам осужденных, судя по всему опасавшихся гораздо более тяжкого наказания, волной прокатился радостный ропот.

– Да вы, оказывается, классные парни! – прокричал нам Бирон.

– Заседание окончено. Уведите осужденных!

Кюре подошел к пожелавшему исповедаться Леврену.

Зрители – одни довольные приговором, другие, напротив, разъяренные – разошлись. Спустившись с помоста, я направился к Бельтеру. Юноша утешал Иду.

– Ну вот, – бросил я мимоходом дяде. – Теперь понятно, почему они так защищали друг друга!

Я подошел к молодым людям:

– Где собираетесь поселиться? Дюше придется жить при кухне, хочет она того или нет, с вами же все обстоит иначе. О том, чтобы вернуться в наполовину разрушенный замок, куда в любой момент могут прилететь гидры, не может быть и речи. Здесь у нас тоже полно разрушений и к тому же тесновато. Да и потом, вам нужно подыскать себе работу. Леность и ничегонеделание теперь запрещены законом!

– А где он прописан, этот закон? – спросила Ида. – Мы хотим быть законопослушными гражданами, но для этого нам нужно его знать.

– Увы, мадемуазель, закон еще не составлен. У нас есть лишь набор разрозненных текстов, принятых на заседаниях совета. Кстати, вы же учились на юриста?

– Как раз оканчивала второй курс.

– Вот и для вас нашлось дело! Займетесь составлением нашего кодекса. Я поговорю об этом в совете. – Затем я обратился к Бельтеру: – Ну а вы… Вас я возьму к себе. Поможете мне в моей работе министра геологии. С вашей научной подготовкой вы быстро станете приличным изыскателем. Жалованье: питание в столовой и крыша над головой, все как у меня самого.

К нам присоединился Мишель.

– Если ты хотел ангажировать Бельтера, – сказал ему я, – то, увы, опоздал. Я с ним уже договорился.

– Тем хуже для меня! Придется взять сестру. Астрономия подождет. Кстати, она и Менар сейчас здесь – специально спустились из обсерватории. Вечером он должен ознакомить нас со своими теориями.

Я взглянул на Гелиос – тот стоял высоко в небе.

– Ну, до вечера еще навалом времени! А скажи-ка, Мишель, твою сестру не слишком стеснит, если эта девушка поживет у нее, пока мы ей что-нибудь подыщем?

– Да вот и она! Можешь спросить у нее самой.

– Я был бы тебе признателен, если бы ты сделал это за меня. Она меня немного смущает, твоя сестра-астроном!

– Тут ты не прав! Она отличная девушка, да и к тебе относится с большой симпатией.

– Тебе-то откуда это известно?

– Да она сама то и дело мне об этом твердит!

И он удалился, посмеиваясь.

Глава 2

Организация

После полудня в школьном зале собралась Академия наук Теллуса – Менару предстояло выступить с докладом. Присутствовали Мишель и Мартина, Массакр, Вандаль, Бреффор, мой дядя, инженеры, кюре, учитель, Анри и Ида, Луи, мой брат, сам я и несколько любознательных жителей деревни. Менар поднялся на кафедру:

– Я хочу изложить результаты своих расчетов и наблюдений. Как вы уже знаете, мы оказались на другой планете – будем называть ее Теллус, поскольку это имя за ней утвердилось. Ее окружность по экватору составляет примерно пятьдесят тысяч километров; сила тяготения на поверхности – около девяти десятых от земной. У Теллуса есть три спутника; расстояние до них вычислено мной пока очень приблизительно: до Феба, самого маленького, но который нам кажется самым большим, – около ста тысяч километров; до Селены, превосходящей по величине нашу старую Луну, – около пятисот тридцати тысяч километров; до Артемиды, которая больше Луны раза в три, – около семисот восьмидесяти тысяч километров. Сначала я полагал, что наша планетная система принадлежит к числу систем с двумя солнцами. Но я ошибся. В действительности Соль, маленькое красное солнце, всего лишь очень большая, еще не остывшая планета на внешней от нас орбите. У Соля оказалось одиннадцать спутников. Гораздо дальше Соля есть другие планеты; они все вращаются вокруг Гелиоса. Сейчас период противостояния: когда заходит Гелиос, восходит Соль. Но некоторое время спустя, примерно через четверть теллусийского года, начнется период, когда мы будем одновременно видеть два солнца, потом – только одно, а иногда – ни одного, что будет гораздо удобнее для астрономических наблюдений, – добавил он с явным удовлетворением. – Длительность дней и ночей была и остается одинаковой. Следовательно, мы на планете, ось которой имеет очень малый наклон к плоскости орбиты. Умеренная температура позволяет предполагать, что мы находимся где-то на сорок пятом градусе северной широты. Если принять склонение за нулевое, широта обсерватории будет равна сорока пяти градусам двенадцати минутам.

А сейчас я изложу вам единственную более или менее разумную гипотезу катастрофы, – гипотезу, которую мне удалось разработать. Она пришла мне в голову сразу же после того, как мы оказались на Теллусе.

Вы, несомненно, знаете, что некоторые астрономы рассматривают Вселенную как некую гиперсферу или, точнее, как некий гиперсфероид с четырьмя измерениями, округленный в четвертом измерении и имеющий в этом измерении толщину в одну молекулу. Такой сфероид парит в гиперпространстве, которое мы можем представить лишь очень смутно, по аналогии. Большинство теоретиков утверждало даже, во всяком случае последнее время, что, помимо континуума пространство – время, ничего не существует, даже пустоты, ибо пустота – это пространство. Мне эта теория всегда казалась несовершенной, и теперь я, кажется, смогу ее опровергнуть. Согласно моей гипотезе, в гиперпространстве существует множество гиперсфер-вселенных, плавающих в нем, как, скажем, могло бы летать в этом зале множество детских воздушных шаров. Возьмем два таких шара. Один – это наша старая Вселенная, и там наша Солнечная система, затерянная где-то в необъятности Галактики. Второй – это вселенная, в галактике которой заключен Теллус. По неизвестным причинам две вселенные соприкоснулись. Произошло частичное взаимопроникновение двух миров, во время которого Земля и Теллус очутились в одном месте, где взаимодействовали два пространства – времени! По столь же неизвестным причинам кусок Земли был переброшен в иную вселенную; возможно, что и Теллус потерял в этой встрече часть своей массы, и тогда наши земляки, должно быть, охотятся сейчас на гидр где-нибудь в долине Роны. Ясно только, что обе вселенные двигались почти с одинаковой скоростью и в одном направлении и что скорости обращения Земли и Теллуса на орбитах также почти совпали, ибо иначе мы с вами вряд ли смогли бы уцелеть. Этим же объясняется и тот факт, что межпланетная экспедиция, в которой участвовал кузен присутствующего здесь Жана Бурна, отметила признаки катастрофы вблизи Нептуна, но обогнала ее и успела вернуться на Землю. Вполне возможно, что некоторые дальние планеты нашей Солнечной системы тоже «вылетели» в другую вселенную, – представляю, в каком смешном положении оказались бы тогда мои земные коллеги! Впрочем, я в это не верю.

Остается еще много необъяснимого. Почему не произошло внутриатомного взаимного проникновения, которое, по-видимому, вызвало бы чудовищный взрыв? Почему в результате катастрофы на новую планету была выброшена всего какая-то частица Земли? Этого мы не знаем и вряд ли сможем скоро узнать. И еще одно таинственное обстоятельство: каким-то чудом мы попали на планету, где есть органическая жизнь. Месье кюре видит в этом руку Провидения. Не знаю, не знаю…

Почти одновременно мне пришла в голову вторая гипотеза, еще более фантастическая. Я подумал, что произошел сдвиг во времени и мы очутились в далеком прошлом нашей собственной планеты, где-то в докембрии. Если во времени завязался какой-то узел, тогда наш Соль – это просто Юпитер. Однако эта теория не разрешает целого ряда проблем как физического, так и метафизического порядка, а наблюдения над Теллусом и другими планетами ее окончательно опровергают. Возможно также, что правы Мартина и Мишель, которые полагают, что мы на планете нашей Вселенной, с которой соприкоснулись в результате того, что произошел сдвиг пространства в его четвертом измерении. В таком случае мы можем оказаться на планете одной из солнечных систем – скажем, в туманности Андромеды или попросту на другом краю нашей старой Галактики. Будем надеяться, что дальнейшие наблюдения разрешат наш спор.

В заключение я хочу воздать должное пророческому гению некоторых романистов и напомнить вам, что Рони-старший в своей «Таинственной силе» предвидел аналогичную катастрофу. Но там речь шла о вселенной, состоящей из иной, нежели наша, материи. Тех, кто интересуется математической стороной изложенной теории, прошу обращаться ко мне…

Менар сошел с кафедры и через несколько секунд уже горячо спорил о чем-то с моим дядей, Мишелем и Мартиной. Я было приблизился, но, услышав, что речь идет о тензорах, полях тяготения и тому подобном, поспешно отступил. Луи увлек меня в сторону:

– Теория Менара, конечно, крайне интересна, но с практической точки зрения ничего нам не дает. Ясно ведь, что нам суждено жить и умереть на этой планете. Стало быть, нужно как следует все здесь организовать. Дел еще непочатый край! Ты как-то говорил, что где-то здесь неподалеку мог находиться уголь. Как думаешь, он тоже последовал за нами?

– Возможно. Я даже буду удивлен, если после всей этой встряски на поверхность не выскочил какой-нибудь стефанский или вестфальский пласт. Что ты так на меня уставился? Это просто названия угольных пластов, которые можно было встретить в этом районе. Но должен тебя предупредить: ничего хорошего не жди! Несколько прослоек толщиной от пяти до тридцати сантиметров и уголь тощий, не антрацит.

– Хоть что-то! Главное, чтобы завод дал электричество. Ты ведь знаешь, на изготовление ракет мы истратили почти все запасы угля. Стали совсем нет. Хорошо еще, что есть алюминий и дюраль.

Последующие дни прошли для меня в сплошной горячке. Совет принял меры для укрепления обороны. В нескольких километрах вокруг деревни мы оборудовали шесть сторожевых постов с герметичными убежищами; каждый из них был снабжен всем необходимым на случай осады и связан примитивной телефонной линией с центральным постом. Теперь, заметив гидр, наблюдатели сразу должны были поднимать тревогу. Мы эвакуировали четыре слишком удаленные фермы, переведя их обитателей и весь скот в деревню. Отныне крестьяне работали на полях только под прикрытием пулеметов, установленных на грузовиках; чтобы сберечь горючее, в машины впрягали животных, которые и довозили охрану до места, где потом паслись или работали под ее защитой. Мы усовершенствовали ракеты и создали настоящую противовоздушную артиллерию. При первом же налете она вполне себя оправдала: из полусотни гидр было сбито штук тридцать.

Однажды утром мы с Бельтером и двумя вооруженными бойцами отправились разыскивать уголь. Как я и предполагал, месторождение оказалось недалеко – частично на уцелевшей территории, но главным образом в мертвой зоне, где отдельные пласты выходили прямо на поверхность.

– Удобнее всего начать отсюда, – сказал Бельтер.

– Да, вот только в таком хаосе проследить пласт, вероятно, будет невозможно. Осмотрим нетронутый участок.

Я не ошибся: большинство пластов едва достигало толщины пятнадцать сантиметров, и лишь один – пятьдесят пять.

– Не завидую шахтерам, – сказал я. – Придется им тут повозиться.

Воспользовавшись своим правом министра геологии, я мобилизовал тридцать человек на разборку путей, которые некогда шли к ближайшей железнодорожной станции. Точно так же мы сняли вторую колею с ветки от завода к глиняному карьеру, откуда шло сырье на завод. Благодаря открытию Муассака и Уилсона алюминий с 1967 года добывали не только из бокситов, и мы на Теллусе вернулись к старому способу лишь потому, что здесь оказались богатейшие залежи бокситов поразительной чистоты. Разумеется, Этранж запротестовал:

– И как же, по-вашему, я должен доставлять сырье на завод?

– Во-первых, я оставляю вам один путь из двух. Во-вторых, нам сейчас не понадобится такое количество алюминия, во всяком случае на первое время. В-третьих, ваш завод все равно не сможет работать, пока не будет угля. И в-четвертых, когда я отыщу руду, мы начнем выплавлять железо, которого хватит на все. А пока соберите железный лом – его здесь немало – и переплавьте на рельсы. В конце концов, это ваша работа!

Кроме того, я реквизировал на заводе два маленьких паровозика из шести и достаточное количество вагонов. В известковом карьере я забрал три отбойных молотка и один компрессор.

Несколько дней спустя шахта уже работала, а в деревне снова появилось электричество. Семнадцать «каторжников» стали шахтерами. Они работали под охраной, которая не столько стерегла их, сколько защищала от гидр. Довольно скоро эти люди забыли о том, что они осужденные, да и мы, признаться, тоже. Они стали обычными шахтерами и под руководством бывшего штейгера быстро освоили свою подземную профессию.

Так, в организационной работе, незаметно пролетело два месяца. Мишель и мой дядя с помощью часовщика изготовили часы теллусийского времени. Нам очень мешало то, что сутки состоят из двадцати девяти земных часов; каждый раз, чтобы узнать время по своим часам, приходилось делать сложные подсчеты. Поэтому сначала мы выпускали часы двух типов: с циферблатом на двадцать четыре «больших» часа и с циферблатом на двадцать девять земных часов. Позднее, через несколько лет, была принята система, существующая до сих пор, – вы только с ней и знакомы. Сутки делятся на десять часов по сто минут, причем в каждой минуте – сто секунд, которые, в свою очередь, делятся еще на десять мигов. Секунды почти не отличаются от земных. Кстати, одним из первых результатов катастрофы было то, что все часы с маятниками разладились, к великому недоумению крестьян. Ведь сила притяжения на Теллусе меньше, чем на Земле!

Запасы продовольствия, пополненные за счет трофеев из подвалов замка, полностью обеспечивали нас на десять земных месяцев. Мы оказались в умеренном поясе Теллуса, в области вечной весны, и, если бы пшеница прижилась в этом климате, могли рассчитывать на несколько урожаев в год. В долине было достаточно пахотной земли; нам должно было хватить ее до тех пор, пока население заметно не увеличится. К тому же почва Теллуса выглядела плодородной.

Мы отремонтировали множество домов и уже не ютились в прежней тесноте. Школа снова работала. Совет заседал теперь в большом металлическом ангаре. Здесь Ида властвовала над архивом, и здесь я обычно находил Бельтера, когда он бывал мне нужен. Мы составляли кодекс – основу нашего законодательства, стараясь по возможности не отходить от привычных на Земле норм, лишь упрощая их и приспосабливая к новым условиям. Эти законы действуют до сих пор. Кроме архива, в том же ангаре помещались зал собраний и библиотека.

Обе железные дороги – от шахты и от глиняного карьера – действовали нормально, завод работал по мере необходимости, выполняя наши заказы. Мы все были заняты, потому что рабочих рук не хватало. Жизнь в деревне кипела! Она напоминала скорее оживленный земной городок, чем одинокое селение на неведомой планете, затерянной в пространстве или, может быть, даже среди пространств. Выпали первые здешние дожди – грозные ливни, затянувшиеся дней на десять. Настали первые темные ночи, пока еще очень короткие. Трудно описать, что я почувствовал, когда впервые разглядел созвездия, которым суждено было стать нашими навсегда!

У членов совета вошло в привычку собираться для полуофициальных бесед в деревенском доме моего дяди либо, чаще, у него же в доме при обсерватории, который к тому времени отремонтировали. Там мы встречали Вандаля и Массакра, корпевших вместе с Бреффором над изучением гидр, там я видел Мартину, Бевена с женой, своего брата, а иногда и Менара, когда его удавалось оторвать от вычислительной машины. Если на официальных заседаниях, где решались практические вопросы, всем заправлял Луи, то здесь, где больше говорили о науке и философии, признанным главой нашего кружка благодаря своей колоссальной эрудиции был мой дядя. Изредка брал слово Менар, и каждый раз мы поражались глубине мыслей, которые высказывал этот маленький человечек с козлиной бородкой. У меня сохранились об этих встречах самые светлые воспоминания, потому что именно тогда я по-настоящему узнал и оценил Мартину.

Как-то вечером я поднимался к обсерватории в чудесном настроении; в трех километрах от мертвой зоны, уже на почве Теллуса, мне удалось обнаружить на дне лощины первоклассную железную руду. Собственно, нашел ее не я, а один из моих людей, который принес мне кусок руды и спросил, что это такое. Но какая разница? На повороте дороги мне повстречалась Мартина.

– А вот и вы! Я как раз спускалась за вами.

– Я что, опоздал?

– Нет, остальные еще в обсерватории, где Менар рассказывает о новом открытии.

– И однако, вы пошли меня встречать? – проговорил я, немало польщенный.

– О! Невелика заслуга. Просто мне там неинтересно, так как именно я его, это открытие, и сделала.

– И что же вы открыли?

– Ну если в общих чертах…

В тот день я так ничего и не узнал. Мартина подняла глаза – да так и замерла с открытым ртом и округлившимися от ужаса глазами.

Я обернулся: прямо на нас пикировала гигантская гидра! В последний момент я все же сумел овладеть собой, толкнуть на землю Мартину и упасть рядом с нею. Гидра едва нас не задела, но все же пронеслась мимо. По инерции она пролетела еще метров сто, прежде чем смогла развернуться.

В один прыжок я вскочил на ноги:

– Бегите к деревне! Там вдоль дороги деревья, спрячьтесь под ними!

– А вы?

– А я займусь ею. Мне, возможно, удастся снять ее из револьвера…

– Нет, я остаюсь!

– Бегите же, бога ради!

Но бежать было уже поздно. И я знал, что мне с моим револьвером вряд ли удастся убить чудовище. Рядом в скале была расщелина. Я силой столкнул туда Мартину и заслонил ее своим телом. Прежде чем гидра выбросила свое жало, я выстрелил пять раз подряд; должно быть, пули попали в цель, потому что чудовище заколебалось в воздухе и отлетело немного назад. У меня оставались еще три патрона и нож, длинный шведский нож, всегда острый как бритва. Гидра повисла напротив нас, ее щупальца извивались, словно щупальца спрута, и шесть глаз смотрели на меня тускло и зловеще. По легкому сокращению конуса гидры я понял, что сейчас она метнет жало.

Выпустив последние три пули, я нагнул голову и с ножом в руке бросился к чудовищу. Мне удалось проскользнуть между щупальцами, ухватиться за одно из них. Боль от ожога была ошеломляющей, но я повис на гидре всем телом; она метнула жало в Мартину, промахнулась от моего толчка и расщепила роговое острие о скалу. Прижавшись к боку гидры, я кромсал ее ножом. Что было потом, я уже плохо помню. Помню свою нарастающую ярость, помню лохмотья омерзительного мяса, хлещущие меня по лицу, потом почему-то земля ушла у меня из-под ног, падение, удар – и все.

Очнулся я уже в постели, в доме дяди. Надо мной хлопотали Массакр и мой брат. Мои руки были красными и вздувшимися, левую сторону лица пронзала стреляющая боль.

– Как Мартина? – спросил я.

– С ней все в порядке. Легкое нервное потрясение, – ответил Массакр. – Я дал ей снотворное.

– А со мной?

– Ожоги, вывих левого плеча. Вам повезло. Вас отбросило метров на десять, и, если не считать плеча, вы не получили ни единого серьезного ушиба. Удар смягчили кусты. Плечо я вам вправил, пока вы были без сознания, – потому вы и очнулись. Максимум недели через две все пройдет!

– Две недели! Но у меня столько дел! Я только что нашел железную руду…

Резкая боль пронзила мои руки.

– Скажите, доктор, у вас ничего нет против этого яда? Жжет просто-таки нестерпимо.

– Минут через пять вы почувствуете себя уже лучше: я наложил успокаивающую мазь.

Дверь распахнулась настежь, и в комнату ворвался Мишель. Он бросился ко мне с протянутыми вперед руками, но, увидев, что мои забинтованы, остановился:

– Доктор, что с ним?

– Пустяки!

– Ах, старина, старина! Если бы не ты, моей сестре пришел бы конец!

– Ты же не хотел бы, чтобы я позволил этому летающему спруту, ошибившемуся в выборе пищи, сожрать нас? – попытался пошутить я. – Кстати, он мертв?

– Мертв? Еще бы! Ты разорвал его в клочья! Ах! Я даже не знаю, как мне тебя отблагодарить…

– Не беспокойся! На этой планете у тебя еще будет возможность отплатить мне тем же.

– А теперь, – прервал нас Массакр, – пусть больной уснет. Сейчас его, вероятно, начнет лихорадить.

Все покорно направились к выходу. Когда Мишель был уже у порога, я попросил его:

– Пришли ко мне завтра утром Бельтера.

Почти тотчас же я забылся беспокойным сном, из которого вышел через несколько часов обессиленным, но зато без малейших признаков лихорадки. Потом я снова безмятежно уснул и проспал часов до одиннадцати следующего дня. Руки и лицо болели уже гораздо меньше. Рядом, на стуле, согнувшись вдвое, спал Мишель.

– Он просидел тут всю ночь, – раздался голос моего брата, появившегося в дверях. – Как себя чувствуешь?

– Лучше, намного лучше! Как думаешь, когда я смогу встать?

– Массакр сказал, что дня через два-три, если жар не вернется.

Позади Поля с подносом, на котором стоял дымящийся кофейник, внезапно возникла Мартина:

– Завтрак для Геракла! Доктор сказал, что он может поесть!

Она поставила поднос, помогла мне сесть, подложив под спину подушки, и на мгновение коснулась моего лба губами.

– Это все, чем я могу вас отблагодарить! Подумать только: если бы не вы, я бы сейчас была бесформенным трупом. Брр!

Она потрясла Мишеля за плечо:

– Вставай, братец! Тебя ждет Луи.

Мишель поднялся на ноги, зевнул и, осведомившись о моем самочувствии, ушел вместе с Полем.

– Луи тоже обещал днем зайти. А теперь, господин Геракл, я вас покормлю.

– Почему Геракл?

– Черт возьми! Когда сражаются врукопашную с гидрами…

– А я-то думал, что это из-за моего авантажного телосложения, – проговорил я с деланой обидой.

– Прекрасно. Раз вы шутите, значит скоро поправитесь.

Она накормила меня как ребенка, затем заставила выпить чашку кофе.

– Кофе просто восхитительный! – похвалил я.

– Я рада – сама готовила. Но только представьте: даже за какой-то несчастной порцией кофе пришлось обращаться в совет! Теперь он проходит у нас как лекарство.

– Боюсь, придется нам отвыкать от кофе. Вряд ли на Теллусе есть кофейные деревья. Но это еще полбеды, а вот как быть с сахаром?..

– Полноте! Найдем какое-нибудь сахароносное растение! А не найдем – в деревне остались ульи. Будем есть мед, как в старину.

– Да, но если на нашем клочке Земли есть цветы, то на теллусийских растениях мы до сих пор не нашли ни единого.

– Будет видно. Ну а я оптимистка. У нас был всего лишь один шанс уцелеть из миллиарда, и все-таки мы уцелели!

Нашу беседу прервал стук в дверь: явилась неразлучная парочка – Анри и Ида.

– Пришли взглянуть на героя! – сказала последняя.

– Хо! Героя! Когда тебя загоняют в угол, героизм неизбежен!

– Вот уж не знаю, – заметил Анри. – Я бы, наверное, позволил себя съесть.

– Даже если бы с тобой была Ида?

– Что-что?

Я покраснел:

– Нет, я вовсе не это хотел сказать. Предположим, ты был бы там с Мартиной или с какой-нибудь другой девушкой…

– По правде сказать, даже не знаю.

– Ты просто клевещешь на себя! Впрочем, я вызвал тебя не для этих разговоров. Возьми двух парней, которые были со мной, и разведай поподробнее рудное месторождение. Принеси мне различные образцы. В тот день, когда мы нашли железо, было уже поздно и я не смог подробно осмотреть месторождение. Если оно окажется стоящим, постарайся сразу наметить удобную трассу для железной дороги. Но не забывай про гидр: оказывается, они не везде летают стаями, я в этом убедился! Они могут напасть и по две, и по три, так что ты лучше возьми человек десять охраны и грузовик. А как у вас, Ида, дело движется?

– Уже начала кодифицировать ваши декреты. Довольно интересно: прямо на глазах рождаются новые законы. Правда, ваш совет присвоил себе диктаторские полномочия.

– Надеюсь, это временно. Иначе пока нельзя! Что нового внизу, в деревне?

– Луи в ярости. Он нашел наблюдателей, которые пропустили вашу гидру, – это парни с третьего поста. А те оправдываются, говорят, что гидра была одна.

– Вот ведь мерзавцы!

– Луи предлагает их всех расстрелять!

– Ну это уж слишком. У нас и так людей мало.

Через пять дней, когда я впервые вышел из дому, опираясь на Мишеля и Мартину, мне рассказали, чем кончилось дело: ротозеев просто выгнали из охраны и приговорили к двум годам работы на шахте. Постепенно я поправился, и все вернулось в нормальную колею.

Мы проложили к рудному месторождению железную дорогу и построили примитивную домну. Руды – гематита – мы обнаружили не очень много, зато она оказалась богатой, да и на наши скромные нужды ее должно было хватить.

Первая плавка, несмотря на все знания Этранжа, прошла кое-как. Настоящего коксующегося угля у нас не было, поэтому чугун получился неважный, но все же мы его переварили в сталь. По совести говоря, на ближайшее будущее железа у нас было достаточно, и эту плавку мы поспешили выдать главным образом для того, чтобы испытать свои силы. Мы отлили рельсы и вагонные скаты.

Возле рудника построили каменные убежища, где рабочие могли укрываться в случае нападения гидр, а кабины паровозиков мы переделали так, что при случае в них можно было запереться наглухо.

Погода не менялась: казалось, здесь царит нескончаемая, очень теплая весна. «Черные ночи» постепенно удлинялись.

В обсерватории мой дядя и Менар открыли уже пять планет на внешних орбитах; на ближайшей к нам планете были обнаружены атмосфера и облака. Сквозь разрывы облачности можно было наблюдать моря и материки. Спектроскоп показал наличие кислорода и водяных паров. Наша соседка была примерно такого же размера, как Теллус, и имела два больших спутника. Удивительно, как глубоко сидит у нас в душе страсть без конца расширять свои владения! Даже мы, несчастные крохи человечества, неуверенные в завтрашнем дне, – даже мы обрадовались, когда узнали, что рядом с нами есть планеты, где смогут жить люди.

Недалеко от рудника мы для пробы распахали под защитой гарнизона около гектара теллусийской целины. Почва оказалась легкой, хорошо удобренной перегноем сероватых трав. Я немедленно приказал ее засеять различными сортами пшеницы, несмотря на протесты крестьян, которые твердили, что сейчас не время для сева. Мишелю пришлось целых полдня втолковывать им, что на Теллусе нет обычных времен года, а потому сеять или жать можно всегда и лучше это делать сейчас, чем потом.

Когда началась пахота, мы снова столкнулись с плоскими змеями вроде той, что обнаружили во время первой разведки. Но та была уже мертвой, а этих пришлось убивать. Крестьяне прозвали их гадюками, и это имя осталось за ними, хотя с земными гадюками у этих созданий не было ничего общего.

Длиной они были от пятидесяти сантиметров до трех метров. В сущности, их нельзя назвать ядовитыми, но они достаточно опасны: мощные полые зубы на нижней челюсти впрыскивают в жертву необычайно сильный пищеварительный сок, который разжижает ткани, вызывая своего рода гангрену, и, если помощь не оказать немедленно, дело может кончиться ампутацией или даже смертью. К счастью, эти крайне злобные и ловкие твари попадались нечасто. Одна укусила быка, который тут же подох, а другая – человека. Оказавшиеся на месте Вандаль и Массакр немедленно наложили жгут и ампутировали пораженную ногу. Это были единственные жертвы.

Вслед за растениями Теллус начали осваивать земные насекомые, в первую очередь – крупные рыжие муравьи, название которых я позабыл. Неподалеку от рудника Вандаль нашел целый муравейник! Муравьи с жадностью пожирали смолку, сочившуюся из серых растений, и размножались с удивительной быстротой. К тому времени, когда на опытном поле показались первые зеленые всходы, они уже кишели везде, легко расправляясь с маленькими насекомыми Теллуса, которые пытались бороться с пришельцами.

После бурного начала настали дни мира и тишины. Постепенно, понемногу мы преодолевали даже то, что казалось непреодолимым. Месяцы шли за месяцами. Мы собрали первый урожай, обильный на «земных» полях и просто великолепный на распаханном участке Теллуса. Похоже было, что пшеница акклиматизировалась на славу. Стада множились, но пастбищ пока хватало. Земные растения, по-видимому, были сильнее местных, и вокруг уже появлялись пятна смешанных степей. Странно было видеть, как знакомые наши травы окружают какой-нибудь пыльно-серый кустик с цинковыми листьями.

Лишь теперь, на досуге, я смог поразмыслить о самом себе. Сразу после катастрофы мной овладела растерянность, граничащая с отчаянием: я знал, что осужден на вечное изгнание, навсегда разлучен с друзьями, отрезан от них непреодолимой пропастью, которую не измерить никакими земными мерами. И я испытывал ужас перед неведомой планетой, населенной чудовищами. Затем необходимость немедленных действий: война с бандитами, организационная работа, ответственный пост министра, который мне навязали, – все это полностью захватило меня, и теперь я с удивлением замечал, что от прежних настроений не осталось и следа. Мной овладела жажда приключений, радостная и неутомимая страсть открывателя неведомых горизонтов.

Однажды я заговорил обо всем этом с Мартиной по дороге в обсерваторию; теперь она и Мишель бывали там лишь изредка, посвящая большую часть своего времени общественным работам и обучению молоденького пастуха Жана Видаля, у которого оказались блестящие способности. Я тоже преподавал ему геологию, Вандаль – биологию, а мой брат – историю Земли. Впоследствии Видаль стал крупным ученым и, как вы знаете, был избран вице-президентом республики. Но не будем забегать вперед.

– Подумать только, – говорил я Мартине, – что, когда мой кузен Бернар хотел взять меня в межпланетную экспедицию, я наотрез отказался под тем предлогом, что сперва, мол, должен доучиться. В действительности же я просто боялся! Я, который ради какой-нибудь окаменелости готов был пойти хоть на край Земли, испытывал настоящий ужас от одной лишь мысли о том, чтобы эту Землю покинуть! И вот теперь я на Теллусе – и весьма этому рад! Забавно, не так ли?

– У меня все еще забавнее. Я работала над диссертацией, в которой доказывала несостоятельность теории изогнутого пространства. И вот теперь получила красноречивое доказательство ее достоверности!

Мы прошли уже половину пути, когда взвыла сирена тревоги.

– Черт, опять эти мерзкие твари! В убежище!

Такие убежища от гидр стояли теперь почти всюду, и ближайшее было от нас метрах в тридцати. Мы припустили бегом, не думая о самолюбии, хотя на этот раз у меня, кроме ножа и револьвера, был с собой автомат. Заставив Мартину войти внутрь, я остался на пороге, изготовившись для стрельбы. Сверху покатились камешки, а следом за ними передо мной появилась черная фигура кюре:

– А, это вы, месье Бурна! Откуда летят гидры?

– С севера, полагаю. Сирена подала лишь один сигнал. Входите!

– Боже, когда же мы наконец избавимся от этих адских созданий?

– Боюсь, что не скоро. А! Вот и они! Входите, входите, вы же безоружны!

Высоко над нами появилось зеленое облачко. Совсем рядом с ним, но немного ниже в небе вспухли черные клубочки – разрывы ракет.

– Недолет! Ага! Вот так уже лучше!

Следующий залп угодил прямо в середину стаи, и через несколько секунд сверху начали падать клочья зеленого мяса. Оставив дверь полуоткрытой, я нырнул в убежище: даже после смерти гидры кожа ее причиняет жестокие ожоги.

В убежище Мартина беседовала с кюре, поглядывая в окошко с толстым стеклом. Гидры, словно сообразив, что в стае им оставаться опасно, пикировали группами по две-три штуки. Сквозь полуотворенную дверь я видел, как они вились над паровозом нашей узкоколейки; машинист в своей закрытой кабине был в безопасности. Внезапно я расхохотался: над паровозиком взвилась струя пара, и перепуганные гидры бросились врассыпную. Я все еще смеялся, оглядываясь вокруг. Внизу, в деревне, трещали выстрелы, и на площади, у колодца, уже валялось несколько сбитых гидр. Внезапно какая-то тень закрыла небо. Я прыгнул в убежище и захлопнул за собой дверь; гидра пролетела над самой крышей. Прежде чем я успел просунуть автомат в бойницу, она была уже далеко.

Вопль Мартины заставил меня вздрогнуть.

– Жан! Сюда, скорее!

Я бросился к окошку: к нам со всех ног бежал мальчик лет двенадцати, а за ним гналась гидра. До убежища оставалось еще метров полтораста. Несмотря на смертельную опасность, мальчишка, видимо, не растерялся: он бежал зигзагами, умело используя деревья, которые мешали его преследователю. Вся эта сцена мелькнула передо мной, как при вспышке молнии; в следующее мгновение я уже был снаружи. Гидра набрала высоту и теперь пикировала.

– Ложись! – закричал я.

Мальчик понял и прижался к земле; гидра промахнулась.

Я дал по ней очередь в десять выстрелов на расстоянии пятидесяти метров. Чудовище подскочило в воздухе и снова развернулось для нападения. Я вскинул автомат, взял прицел на тридцать метров; после второго выстрела ствол заклинило.

В чехле у меня был запасной ствол, но поставить его я бы уже не успел. Отбросив автомат, я выхватил револьвер. Гидра приближалась.

И тогда мимо меня пронесся, пыхтя, наш толстячок-кюре в своей развевающейся сутане. Так быстро он, должно быть, не бегал ни разу в жизни! Гидра спикировала, но кюре успел раскинуть руки, прикрыть малыша и принять смертоносный укол на себя…

За эти секунды я сменил ствол и с расстояния десяти метров выпустил очередь за очередью, пока мертвое чудовище не рухнуло на тело своей жертвы.

Я огляделся: других гидр поблизости не было, да и в деревне стрельба затихла; лишь высоко в небе плыло несколько зеленых пятен. С трудом освободил я труп кюре – один грамм яда гидры убивал быка, а чудовище зараз впрыскивало кубиков десять, если не больше! Мартина легко подняла мальчугана, потерявшего сознание, и мы пошли к деревне.

Жители опасливо отпирали забаррикадированные изнутри двери. Мальчик очнулся, и, когда мы его передали матери, он уже мог идти сам.

Я нашел Луи на площади, у колодца, – он был мрачнее тучи.

– Скверный день, – сказал он. – У нас тут двое убитых: Пьер Эвре и Жан Клод Шар. Не пожелали укрыться, чтобы удобнее было стрелять…

– Трое убитых, – проговорил я.

– Кто третий?

Я объяснил.

– Что ж, я не слишком люблю священников, но этот погиб смертью храбрых! Предлагаю устроить торжественные похороны всем погибшим сегодня.

– Поступай как хочешь. Им от этого легче не станет!

– Нужно поднять моральный дух. Слишком многие боятся, пусть мы и убили уже тридцать две гидры!

Из зала совета я позвонил дяде, чтобы он о нас не беспокоился. На следующий день состоялись похороны, на которых Луи произнес надгробную речь, прославляя героизм погибших.

Кладбище мы покинули с Мартиной и Мишелем. На полевой тропинке, куда мы свернули, чтобы сократить путь, нам попался труп гидры; огромная тварь длиной более шести метров, не считая щупалец, загромождала дорогу. Пришлось ее обойти. Мартина была бледна как мел.

– Что с тобой, сестричка? – спросил Мишель. – Опасность уже миновала.

– Ох, Мишель, мне так страшно! Этот мир слишком жесток к нам, слишком безжалостен! Эти зеленые чудовища всех нас убьют!

– Не думаю, – сказал я. – Наше оружие с каждым днем улучшается. Вчера, будь мы чуть более осторожными, все обошлось бы и вовсе без жертв. В сущности, мы здесь подвергаемся не бо́льшим опасностям, чем индусы с их тиграми и змеями…

– От змеиного яда помогают противоядия. А тигры… что ж, это тигры, звери, не слишком-то и отличающиеся от нас самих. Но эти зеленые полипы, которые переваривают тебя в твоей собственной коже… Ужас, просто ужас! Мне так страшно… – чуть слышно повторила Мартина.

Мы утешали ее как только могли, но, придя в деревню, увидели, что в утешении нуждается не одна она. Подъехал состав вагонеток с рудой, и машинист вышел поболтать с каким-то крестьянином.

– Тебе-то бояться нечего, – говорил тот. – Заперся в своей кабине, сидишь себе и в ус не дуешь… А мы… пока распряжем быков и забежим в убежище… нас эти твари успеют убить раз десять! И пусть воют эти сирены – они всегда воют слишком поздно! Клянусь тебе: как идти в поле, я теперь каждый раз молюсь! Только дома спокойно, да и то не слишком…

Подобных разговоров мы в тот день наслушались вдоволь. Слабину давали даже некоторые рабочие завода, хоть они и работали в укрытии. Если бы гидры нападали ежедневно, даже и не знаю, чем бы все это закончилось. Но, к счастью, до великой битвы они больше не появлялись, и мало-помалу напряжение ослабло, да до такой степени, что время от времени нам приходилось строго наказывать слишком беспечных наблюдателей.

Глава 3

Разведочные работы

К тому времени, когда я разработал план экспедиции, мне стало ясно, что я люблю Мартину. Каждый вечер мы с ней поднимались к дому моего дяди, где вместе обедали. Иногда нас сопровождал Мишель, но обычно он приходил один, раньше. Я делился с Мартиной своими замыслами, и она дала мне немало полезных советов. Незаметно от деловых разговоров мы перешли к воспоминаниям.

Я узнал, что Мартина в тринадцать лет осталась без родителей, их целиком заменил ей Мишель. Он был астрономом, а потому, когда выяснилось, что у девочки явная склонность к точным наукам, привлек сестру к своей работе. Так уж вышло, что я был хорошо знаком с членами первой экспедиции «Земля – Марс» (ее глава Бернар Верильяк был моим кузеном) и мог рассказать Мартине немало интересного об этом межпланетном полете. Какой-то восторженный репортер даже сфотографировал меня между Бернаром и Сигурдом Ольсеном как «самого юного участника экспедиции», а потом на факультете насмешники не давали мне прохода. Тем не менее, когда мне предложили принять участие во втором перелете, я отказался, отчасти из-за того, чтобы не огорчать свою мать – какое благородство! – а отчасти просто из трусости, и тут уже благородством не пахло. Отыскав в дядиной библиотеке газеты того времени, я показал Мартине «знаменитую» фотографию. Она в свою очередь показала мне другой снимок: на докладе начальника экспедиции Поля Бернадака в пятом ряду слушателей слабой карандашной чертой были обведены головы юноши и девушки.

– Это Мишель и я. Как астроному, ему были выделены одни из лучших мест. Я запомнила тот день на всю жизнь!

– А знаете, я вас там, возможно, видел! Я помогал Бернару демонстрировать диапозитивы!

Через увеличительное стекло я смог рассмотреть на снимке лицо Мартины, тогда еще немного детское.

Так от вечера к вечеру мы становились друг другу все ближе и однажды, уже не помню как, перешли на «ты». А в один из вечеров, когда Мишель ожидал нас на пороге дома, мы появились перед ним рука об руку. С лукавой усмешкой он простер руки над нашими головами и торжественно произнес:

– Дорогие мои дети, как глава семьи даю вам свое благословение!

Немного смущенные, мы переглянулись.

– А что? Неужели я ошибся?

Почти одновременно мы ответили:

– Спроси у Мартины!

– Спроси у Жана!

И все трое покатились со смеху.

На следующий день я изложил на заседании совета свой давно уже вынашиваемый план экспедиции.

– Вы сможете, – спросил я у Этранжа, – переделать грузовик в своего рода легкий танк с дюралевой броней и башней для пулемета? Это помогло бы нам исследовать хоть какую-то часть поверхности Теллуса.

– Так ли уж это необходимо? – вмешался Луи.

– Еще как необходимо! Ты знаешь, что сырья у нас в обрез. Железной руды едва хватит на два года, и то если мы будем экономить. Нас окружают болота и степь, где рудные выходы искать очень сложно. Нам надо добраться до гор. Кстати, там мы, может быть, найдем и леса, которые поставят нам дешевую древесину, иначе мы скоро вырубим здесь все деревья, а их и так осталось немного. Может, мы встретим полезных для нас животных, может, отыщем уголь – кто знает! А может, найдем такое место, где нет гидр. Вряд ли они улетают далеко от своего болота!

– Каков будет, по-твоему, расход газойля?

– А сколько потребляет лучший грузовик?

– Двадцать два литра на сто километров. С грузом и по бездорожью выйдет около тридцати.

– Тогда, скажем, тысяча двести литров. В этом случае наш радиус действия составит две тысячи километров. Так сильно удаляться я не намерен, но мы ведь не по прямой ездить будем.

– Сколько человек тебе нужно?

– Семеро, считая меня самого. Думаю взять Бельтера, которого я уже научил распознавать основные минералы; Мишеля, если он пожелает…

– Конечно же пожелаю! Наконец-то займусь астрономией, так сказать, на месте событий, а не в телескоп…

– Ты мне будешь особенно полезен в том, что касается определения местоположения и топографических высот. Насчет остальных я подумаю.

План экспедиции был утвержден почти единогласно – воздержался лишь Шарнье. И на следующий день Этранж дал рабочим указания приступить к переделке грузовика.

Мы выбрали машину со сдвоенными задними баллонами. Слишком хрупкие стекла заменили плексигласом, позаимствованным из запасов обсерватории, проверили все замки и поставили на стеклоподъемники листы дюраля, которые могли в случае необходимости наглухо закрыть окна.

Перегородку между кабиной и кузовом мы разобрали, кузов расширили и превратили в каюту с полукруглой крышей, обшив каркас из прочных стальных дуг толстыми дюралевыми листами. Над крышей поставили вращающуюся башенку с автоматическим пулеметом двадцатимиллиметрового калибра; стрелок мог поворачивать ее с помощью педалей.

Кроме пушки, наше вооружение состояло из пятидесяти дальнобойных ракет длиной сто десять сантиметров, двух ручных пулеметов и четырех автоматов. Для пушки мы взяли восемьсот снарядов, для пулеметов – по шестьсот патронов на каждый, для автоматов – по четыреста. Шесть дополнительных баков по двести литров вместили запас горючего. В кузове установили шесть откидных коек в два ряда, по три друг над другом, маленький складной столик и ящики с продовольствием, которые одновременно должны были служить стульями. Инструменты, приборы, взрывчатка, баки с питьевой водой и маленький приемник-передатчик заняли все свободные углы внутри, а то, что не уместилось, мы привязали к крыше. Там же, вокруг башни, легли шесть новых шин для нашего броневика. Каюта освещалась двумя лампочками и тремя закрывающимися изнутри окнами. Бойницы в броне позволяли вести круговой обстрел. Мы заново перебрали весь мотор, всю ходовую часть, и в моем распоряжении оказалась достаточно мощная боевая машина, которой не страшны никакие гидры. Горючего нам должно было хватить на четыре тысячи километров, а запаса продовольствия – на двадцать пять дней. Во время испытаний грузовик легко шел по дороге со скоростью шестьдесят километров в час, но по пересеченной местности нужно было рассчитывать самое большее на тридцать.

Я тем временем продолжал подбирать экипаж. Вот кто должен был в него войти.

Начальник экспедиции и геолог: Жан Бурна.

Заместитель начальника: Бреффор.

Зоолог и ботаник: Вандаль.

Штурман: Мишель Соваж.

Изыскатель: Бельтер.

Механик и радист: Поль Шеффер.

Шеффер – бывший авиамеханик – был другом Луи. Кого взять седьмым, я не знал. Я с радостью позвал бы Массакра, но его присутствие в деревне было как минимум столь же необходимым. Оставив незаконченный список на столе, я куда-то вышел, а когда вернулся, внизу дерзким почерком Мартины уже было приписано: «Кухарка и санитарка: Мартина Соваж».

Сколько мы с Мишелем ни бились, нам так и не удалось ее отговорить. В конечном счете я был даже рад, когда Мартина заставила меня сдаться: она была сильна, смела, превосходно стреляла, и, кроме того, я был уверен, что в нашем броневике мы, в сущности, можем ничего не опасаться.

Последние приготовления подходили к концу. Каждый как мог рассовал свои книги и личные вещи, каждый выбрал себе спальное место. Мартина заняла верхнюю койку справа, а я – слева. Подо мной были Вандаль и Бреффор, под Мартиной – Мишель и Бельтер. Шефферу предстояло спать на сиденье водителя: для его ста шестидесяти сантиметров кабина была достаточно широка. Боясь, что внутри будет слишком жарко, мы установили дополнительный вентилятор. Люк в крыше и лесенка позволяли выбраться наверх, но при малейшей опасности все должны были немедленно прятаться в кузов.

И вот настало утро голубого дня, когда мы заняли свои места. Я сел за руль. Мишель и Мартина – рядом со мной, Шеффер, Вандаль и Бреффор вылезли на крышу, а Бельтер забрался в башню, к пушке; со мной он был на связи по телефону. Перед отъездом я убедился, что водить машину, исправлять обычные поломки и стрелять из пулемета может каждый из нас. Пожав руки друзьям и обняв на прощание дядю и брата, я завел грузовик. Мы свернули на дорогу к замку. Бельтер из люка башни долго еще махал рукой Иде, которая в ответ размахивала платком. Я был взволнован, счастлив и распевал во всю глотку. Мы проехали мимо развалин, потом вдоль полотна узкоколейки и по новой, едва намеченной дороге выбрались к руднику. Наблюдатели были на местах. Несколько рабочих прохаживались группами перед началом смены, другие закусывали. Дружески простившись с ними, мы двинулись дальше, в степь, прямо по серой теллусийской траве. Сначала еще попадались земные растения, но вскоре они исчезли. Через час последняя колея, самая крайняя точка, куда мы доезжали во время наших разведок, осталась позади. Перед нами была неведомая планета.

Легкий западный ветерок волновал траву, которая с сухим шелестом ложилась под колеса грузовика. Почва была твердой и удивительно ровной. Серая степь расстилалась вокруг, на сколько хватало глаз. На юге собирались редкие белые облака, «обыкновенные облака», как заметил Мишель.

– В каком направлении рванем? – спросил он, раскладывая на планшете свои штурманские приборы.

У Теллуса оказалось такое же постоянное магнитное поле, как у Земли, и наши компасы действовали превосходно, с той лишь разницей, что здесь все было наоборот, так что северный конец стрелки указывал на юг.

– Сначала – прямо на юг, потом – на юго-восток. Так нам удастся обогнуть болото. По крайней мере, я на это надеюсь. Затем – к горам.

В полдень мы остановились и первый раз позавтракали «под сенью грузовика», как выразился Поль Шеффер, – сенью скорее воображаемой, чем реальной. Хорошо еще, что нас освежал слабый ветерок.

Мы весело попивали вино, когда трава рядом с нами вдруг зашевелилась и оттуда выскочила плоская гадюка. Не дав нам опомниться, она ринулась вперед и впилась… прямо в левую переднюю шину грузовика, которая тотчас начала оседать с характерным шипением.

– Мать твою! – выругался Поль, прыгнул в кабину и выскочил обратно с топором в руках.

– Не испортите ее, прошу вас! – кричал Вандаль, но Поль не обращал внимания; одним ударом он рассек змею, да так, что лезвие топора ушло в почву по самую рукоятку.

Мы покатились со смеху.

– Не уверен, что добыча показалась ей достаточно сочной, – проговорил Мишель, пытаясь разжать челюсти гадюки.

Но для этого понадобились клещи. Размонтировав шину, мы убедились, что желудочный сок этой твари обладал невероятной силой: резина уже сморщилась, а корд вокруг прокола растворился бесследно.

– Прошу прощения, – сказал Мишель, поворачиваясь к останкам рептилии. – Не знал, что вы способны переваривать каучук!

Мы поехали дальше, держа среднюю скорость двадцать пять, тридцать километров в час. К вечеру позади осталось триста километров. Несколько раз я пытался свернуть влево, но там все еще тянулось болото. Ночь прошла спокойно. Лишь на следующий день после трех часов быстрой езды мы смогли наконец изменить направление. По-прежнему вокруг шелестела серая трава, изредка попадались кусты, да несколько раз нам пришлось объезжать овраги. Мы двигались к горам, возвышающимся на линии горизонта. Часов в десять погода начала портиться, и, когда мы остановились для полуденного завтрака, дождь вовсю барабанил по дюралевой броне. Поели, не выходя из машины, кое-как, в тесноте. Тем временем дождь превратился в ливень, видимость была отвратительной, и я решил переждать.

Мы приоткрыли окна, чтобы в машине было свежее, и расположились кто как хотел: одни – на койках, другие – вокруг стола. Я полулежал на переднем сиденье, Мишель и Мартина сидели на пороге проема, соединявшего кабину с кузовом. Лениво текла беседа. Мы с Мишелем дымили трубками, остальные покуривали сигареты. Благодаря какой-то счастливой случайности в деревне, помимо большого запаса табака, у одного из жителей оказалась табачная рассада, и теперь мы сами выращивали табак, не опасаясь вмешательства акцизных чиновников.

Дождь лил семнадцать часов подряд и, по словам дежурных, не прекращался ни на минуту. Когда мы утром проснулись, он все еще шел, хотя и не так сильно. Вся равнина была покрыта водой: плотный перегной медленно впитывал влагу. Мишель попробовал тронуться с места; грузовик забуксовал, но потом покатился, осторожно набирая скорость. К концу третьего дня пути мы проехали уже шестьсот пятьдесят километров и заметно приблизились к горам. Местность менялась: теперь вокруг были цепи холмов, вытянутые с юго-запада на северо-восток. Между двумя такими цепями мне удалось сделать очень важное открытие.

Вечерело. Мы остановились у подножия красноватого глинистого холма, на котором даже трава не росла. Захватив автомат, я вылез из грузовика и отправился прогуляться. Шел я не торопясь: поглядывал время от времени на небо и раздумывал над тем, можно ли применять на Теллусе законы земной геологии. Когда я уже склонялся к положительному ответу, мне почудилось в воздухе что-то странное, необъяснимое, но очень знакомое! Я остановился. Передо мной было небольшое маслянистое болотце со скудной растительностью: пучки рыжей, ржавой травы лишь кое-где торчали из воды, затянутой радужной пленкой. От неожиданности я чуть не подскочил: от болотца тянуло нефтью!

Я приблизился. Там, где болото слегка вдавалось в берег, на поверхность вырывались пузырьки газа. От огня зажигалки они легко вспыхивали, но это еще ничего не доказывало – обыкновенный болотный газ тоже горит. Но радужная пленка… По всем признакам здесь была нефть, и, очевидно, на незначительной глубине. Я обследовал местность. Слой глины, из которой состоял холм, здесь переходил в темный сланец, а в ста метрах от болотца сланцевый пласт упирался в обрыв из белого известняка. Все признаки сброса были налицо! Это меня обеспокоило. В результате сброса нефть могла разлиться по поверхности – тогда месторождение было бы для нас потеряно, – но могла и остаться совсем неглубоко. Одно, во всяком случае, было несомненно: нефть на Теллусе есть, и мы сможем ее добывать, так или иначе.

Тщательно отметив на маршрутной карте это место, мы двинулись дальше, огибая с юга гряду гор, вернее, высоких холмов, так как они не поднимались выше восьмисот метров. Это была известняковая гряда, по-видимому, совсем недавнего происхождения: следы эрозии на ней почти не были заметны. В одной отвалившейся глыбе я нашел окаменелую раковину, похожую на нашу земную брахиоподу. Значит, на Теллусе, кроме бескостных гидр, есть или были существа с твердым панцирем.

Растительность по-прежнему оставалась унылой и однообразной, серая трава да серо-зеленые деревья, то есть просто кусты. На остановках Вандаль превращал стол в лабораторию и склонялся над микроскопом, но до сих пор ему не удалось обнаружить ничего сенсационного. Клетки растений были такими же, как на Земле, если не считать того, что многие имели всего по одному ядру. У этих растений не было цветов: они размножались спорами, как на Земле в палеозойскую эру.

Сразу же за цепью холмов перед нами предстала могучая горная гряда со снеговыми вершинами. Центральная была особенно хороша! Ее гигантские размеры поражали глаз. Черная как ночь, под ослепительной снежной шапкой, эта гора стояла на равнине огромным конусом с геометрически правильными очертаниями. Мы назвали ее «горой Тьмы».

Мы покатили прямо к ней. Мишель сделал прикидку, произвел простейший подсчет и даже присвистнул от удивления:

– Ого! Почти двенадцать семьсот!

– Двенадцать? Выходит, она выше Эвереста на…

– Да, на три с лишним тысячи метров.

– Но почему так хорошо видно вершину? Ведь она должна быть над облаками…

– Да потому, что облаков тут как раз нет. Они вообще, судя по всему, на Теллусе встречаются редко. Зато уж если польет дождь!.. Вспомни, что было позавчера!

– Похоже, однако, дожди здесь бывают гораздо чаще, чем ты думаешь. Без воды вся эта растительность давно бы уже погибла!

Мы двигались к подножию горы Тьмы без происшествий, как вдруг перед нами возникло почти непреодолимое препятствие. Местность резко пошла под уклон, и мы увидели внизу, на дне широкой долины, реку. Берега ее покрывали древовидные растения: из всего, что нам до сих пор попадалось, ничто еще так не походило на наши земные деревья. У них были даже соцветия, которые Вандаль сравнил с пестиками некоторых голосемянных.

Но как переправиться через реку? Не очень широкая, всего метров двести, она была глубока и стремительна, с черной, жуткой водой. В память о родном крае я назвал ее Дордонью. Гидры вряд ли могли обитать в ее быстрых водах, но на всякий случай следовало держаться настороже.

Мы двинулись вверх по течению, надеясь отыскать более подходящее место для переправы, и к вечеру неожиданно для нас самих достигли истоков реки: уже глубокая и полноводная, она вытекала из-под известнякового обрыва, поросшего кустарником. Нелегко было провести машину по этому скалистому мосту, заваленному крупными обломками и пересеченному рытвинами, но в конце концов нам это удалось. По противоположному берегу мы спустились ниже и повернули прямо к пику Тьмы.

Из-за обмана зрения нам казалось, что этот пик примыкает к горной гряде, но на самом деле он одиноко возвышался на равнине, далеко впереди остальных гор. Базальт и черная лава сверкали на монолитном теле великана – еще одно доказательство недавней вулканической деятельности. Жидкие лавы обычно сглаживают неровности склонов, пока сами не начинают трескаться и разрушаться.

Широкие потоки застывшего вулканического стекла – обсидиана – спускались к самому подножию горы. К одному из них я подошел, даже не подозревая, что здесь меня ждет поразительная находка. Куча обсидиановых осколков лежала на выступе. Один из них привлек мое внимание. Казалось, ему была искусственно придана форма лаврового листа. Точно такие же наконечники для стрел делали наши далекие земные предки в солютрейскую эпоху.

Глава 4

ССВИ

Я отвел Вандаля, Мишеля и Бреффора в сторону и показал им свою находку.

– А ты уверен, – спросил Мишель, – что это не какая-нибудь игра природы?

– На все сто. Взгляни на общую форму, на подгонку. Это точная реплика солютрейского наконечника.

– Или индейских наконечников из обсидиана, – добавил Бреффор. – Ты мог их видеть в Музее человека, если, конечно, там бывал.

– Стало быть, – проговорил Мишель, – нам придется признать, что на Теллусе есть люди.

– Необязательно, – сказал Вандаль. – Разум может расцвести и в отличных от нашей формах. До сих пор мы ничего сходного с земной фауной в теллусийской не встречали.

– Вот именно! – заметил я. – Если мой кузен и его спутники обнаружили гуманоидов на Марсе, отнюдь не факт, что мы найдем их и здесь.

– А не могут это быть, – продолжал Мишель, – такие же земляне, как и мы сами? Что, если у них просто нет тех средств, которые есть у нас, и потому они вынуждены были вернуться к орудиям каменного века?

– Не думаю. На Земле лишь очень немногие умеют обрабатывать камень так, как это делали в доисторические времена. А изготовление подобной штуковины, уж поверь мне, требует высочайшего мастерства – мастерства, которое приходит лишь после многих лет практики. В любом случае нужно быть начеку и предупредить остальных!

Так мы и поступили. Я проверил фары и прожектор, связанный с вращающейся башней. Ночные дежурства были на всякий случай удвоены, первыми встали на вахту я и Мишель. Он сел на место стрелка, а я на переднее сиденье, просунув в бойницу дуло автомата и положив рядом заряженный магазин.

Через пару минут я позвонил ему по телефону:

– Думаю, будет лучше, если мы станем время от времени переговариваться, – так хоть не задремлем. Если захочешь покурить трубку, позаботься о том, чтобы пламя зажигалки не было видно снаружи.

– Договорились! Если что-нибудь увижу, сразу же выйду на связь и…

Внезапно где-то во тьме, совсем рядом, прозвучал странный и громкий крик. Это был даже не крик, а какой-то трубный, клокочущий звук, переходящий в пронзительный визг, от которого сжималось сердце. Я оцепенел. Должно быть, у гигантских ящеров вторичной эры были такие же душераздирающие голоса. Неужели мы оказались в краю, населенном тираннозаврами?

– Ты слышал? – прошептал в микрофон Мишель.

– Еще бы!

– Что, черт возьми, это могло быть? Может, включить прожектор?

– Ни в коем случае! И вообще, помолчи!

Странный крик прозвучал снова, теперь уже ближе. При бледном свете Селены я различил над стеной деревьев движение какой-то огромной черной массы. Еле дыша, я вставил магазин в автомат; легкий щелчок прозвучал для меня как гром. Надо мной, чуть скрипнув, развернулась башня: Мишель тоже увидел это и прицелился. В наступившей тишине слышалось только безмятежное похрапывание Вандаля. Здорово же все они вымотались, если даже такие крики не могут их разбудить!

Пока я раздумывал, не поднять ли остальных по сигналу тревоги, темная масса задвигалась и вышла из-за деревьев. В полутьме я с трудом различил увенчанную гребнем спину, короткие массивные лапы и рогатую плоскую голову с очень длинной мордой. Какая-то странность в походке чудовища привлекла мое внимание: у него было шесть лап! В длину монстр достигал двадцати пяти – тридцати метров при высоте в пять-шесть. Я сдвинул предохранитель, но не решился положить палец на гашетку, боясь, что нервы не выдержат и я дам очередь.

– Внимание! Приготовься, но не стреляй, – сказал я.

– Это еще что за гадина?

– Не знаю. Внимание!

Чудовище снова зашевелилось. Теперь оно шло на нас. Голова его была увенчана плоскими, развесистыми, как у лося, рогами, сверкавшими при лунном свете. Неспешно, полуползком и чуть не волоча по земле брюхо, гигант протащился мимо, снова скрылся за деревьями, и я потерял его из виду. Это были страшные минуты! Когда монстр снова вышел из-за деревьев, он был уже далеко и вскоре совсем растворился во тьме.

В телефоне послышалось облегченное «уф!». Я ответил тем же.

– Осмотрись кругом, – сказал я.

По скрипу педалей я понял, что Мишель выполняет указание. Внезапно до меня донеслось его приглушенное «ах!».

– Иди сюда!

Поднявшись по лестнице, я примостился рядом с Мишелем, по другую сторону от пулемета.

– Прямо перед тобой, вдали!

Еще вечером мы заметили в той стороне скалистый склон; теперь на этом склоне мерцали огни, изредка заслоняемые чем-то темным.

– Костры! В пещерах! Так вот где живут эти резчики по обсидиану!

Мы так и сидели, словно загипнотизированные, лишь изредка отрываясь, чтобы оглядеться вокруг. Когда несколько часов спустя взошло красное солнце, мы все еще не могли оторваться.

– Что, нельзя было разбудить нас? – возмутился проснувшийся Вандаль. – Когда я еще увижу этого зверя?

– Действительно, не очень-то красиво с вашей стороны, – заметила Мартина.

– Да как-то не подумал, – ответил я. – Пока этот монстр был рядом, я не хотел, чтобы вы вскакивали и шумели спросонок, а потом он ушел. Теперь мы с Мишелем немного поспим. Вандаль и Бреффор – на карауле. О том, что следует смотреть в оба, вы и сами знаете. Стреляйте только в случае крайней необходимости! Ты, Шарль, – обратился я к Бреффору, – возьми второй автомат и поднимись в башню. Пулемет используйте лишь тогда, когда иначе будет нельзя: патронов у нас маловато. Но если понадобится – не жалей их! Выходить из машины запрещаю. Когда взойдет Гелиос, разбудите меня.

Но поспать нам удалось только час! Сон внезапно прервали выстрелы и резкие толчки рванувшейся с места машины. В мгновение ока я соскочил с койки, и тут же мне на голову свалился полусонный Мишель. Я увидел Поля за рулем и спину припавшего к автомату Вандаля; Мартина подавала ему перезаряженные магазины. Сзади, со старым автоматом в руках, не отрывался от бойницы Бреффор. Башня поворачивалась в разные стороны, и тяжелый пулемет бил короткими очередями по четыре-пять выстрелов.

– Мишель, заряжай новую ленту!

Я перебрался на переднее сиденье:

– Что случилось? Почему едем?

– Трава горит!

– И по кому стреляете?

– По тем, кто ее поджег. Смотри, вот они!

Над высокой травой я мельком заметил силуэт, смутно напоминавший человеческий, – кто-то несся параллельно нам на огромной скорости.

– Всадники?

– Нет, кентавры!

И словно для того, чтобы оправдать меткость определения Вандаля, одно из этих существ выскочило на открытый участок метрах в ста впереди. С первого взгляда казалось, что это действительно легендарный кентавр. Четыре тонкие ноги несли его горизонтально расположенное туловище, а спереди поднимался на высоту двух метров перпендикулярно почти человеческий торс с лысой головой и двумя длинными руками. Коричневая кожа этого существа лоснилась, как только что очищенный индийский каштан. В левой руке оно держало пучок длинных палок. Схватив одну из них правой рукой, существо устремилось к нам и метнуло свою палку.

– Дротик! – изумился я.

Орудие воткнулось в землю в нескольких метрах перед нами и с треском переломилось под колесами. Из грузовика послышался чей-то встревоженный крик:

– Быстрее! Быстрее! Огонь настигает!

– Едем на максимуме – пятьдесят пять километров в час! – отозвался я. – Далеко огонь?

– Метрах в трехстах, не больше. Ветер гонит его за нами!

Мы продолжали мчать по прямой. «Кентавры» исчезли.

– Как это произошло? – поинтересовался я у Мартины.

– Мы как раз говорили о том звере, которого вы видели ночью, когда Бреффор вдруг сообщил Вандалю, что позади нас загорелась трава. И не успел он это сказать, как появились эти существа, примерно сотня. Они принялись забрасывать нас дротиками. У некоторых, кажется, были даже луки. Мы ответили очередью и рванули вперед. Вот и все.

– Огонь догоняет! – прокричал Бельтер. – Он уже метрах в ста от нас!

Справа все уже было затянуто дымом. Над грузовиком пролетали искры, зажигая новые очаги, которые приходилось объезжать.

– Попытайся еще немного прибавить газу, Поль, – попросил я.

– И так выжимаю по полной – шестьдесят в час! А если полетит ось…

– …То мы поджаримся заживо. Но она выдержит!

– Забирай влево, Поль, влево! – закричал Бреффор. – Там голая земля!

Шеффер круто свернул, и через несколько мгновений мы уже мчались по широкой голой полосе рыжеватой глины. Горы были недалеко, и Гелиос поднимался все выше. Я взглянул на часы: с того времени, как мы с Мишелем улеглись поспать, прошло всего полтора часа.

Теперь наше положение было получше. Вокруг, может быть на несколько километров, расстилалось обнаженное пространство, лишенное всякой растительности. С нашим вооружением здесь нам нечего было бояться. Ни дротики, ни стрелы не могли пробить броню грузовика, единственным уязвимым местом были шины. Мы остановились.

Скоро огонь подступил к нашему спасительному острову и обогнул его слева. Целый поток неведомых странных зверьков устремился к нам, спасаясь от пламени. Вандаль выскочил наружу, и ему удалось поймать несколько, самых разных размеров: одни не больше землеройки, другие с небольшую собаку. Все они имели по шесть лап и по три или шесть глаз.

Справа от нас огонь натолкнулся на влажные заросли и начал угасать. Слева пламя ушло вперед. Оно достигло группы деревьев, которые затрещали и вспыхнули, словно облитые бензином. Раздался ужасающий рев. Огромное тело мелькнуло среди огня и устремилось, раскачиваясь, прямо к нам! Это было ночное чудовище или его собрат: очевидно, в роще находилась его лежка. Метрах в пятистах от нас, уже на голом пространстве, зверь остановился. В подзорную трубу я мог теперь рассмотреть его во всех подробностях.

Если не считать шести лап, чудовище в общем походило на динозавра. Увенчанная гребнями спина, длинный хвост, утыканный колючками, морщинистая кожа, покрытая блестящей зеленой чешуей. Огромная, длиной метра три-четыре, голова была усеяна рогами, два верхних, разветвленных, нависали над тремя глазками – двумя боковыми и одним средним, на лбу. Когда «динозавр» повернул голову, зализывая ожог, я увидел ряд острых длинных зубов и красный язык, выскальзывающий из фиолетовой пасти.

И тут появились «кентавры», вооруженные луками. На чудовище посыпался дождь стрел. Зверь бросился на охотников. Они увертывались от него с поразительной ловкостью, движения их были точны и грациозны, а в скорости бега они превзошли бы любого скакуна. Кстати, только это их и спасало: чудовище оказалось на удивление подвижным для своего веса. Затаив дыхание, мы наблюдали за эпической охотой, не решаясь вмешаться. Да и стрелять было рискованно, потому что охотники вихрем кружились вокруг своей добычи. Я уже собирался дать приказ продолжать движение, когда произошло несчастье. Один из «кентавров» поскользнулся. Зубастая пасть сомкнулась над ним и перекусила его пополам.

– Вперед! Приготовиться к стрельбе!

Мы шли на средней скорости, чтобы можно было лучше маневрировать. Как это ни странно, «кентавры» заметили нас лишь тогда, когда мы были от них всего в ста метрах.

Но, увидев нас, они тотчас перестали атаковать чудовище и отступили группами по трое. По мере того как мы приближались, они отходили все дальше, оставляя нас один на один со зверюгой.

Нужно было любой ценой избежать столкновения: этот монстр смял бы нас в лепешку.

– Огонь! – скомандовал я.

Чудовище ринулось на броневик. Складывалось ощущение, что ни пули, ни разрывные снаряды не смогут его остановить! Шеффер круто свернул налево. Мне показалось, что зверь скользит куда-то вправо, и тут удар хвоста вмял броню. Башня развернулась, и снова заработал тяжелый пулемет. Зверь преследовал нас. Но вот наконец он споткнулся и рухнул. Чудовище было мертво. «Кентавры» наблюдали за нами, держась в отдалении.

Видя, что «динозавр» не шевелится, я вылез из броневика, не выпуская автомата из рук. Мишель и Вандаль последовали за мной. Мартина тоже хотела выйти, но я ей запретил.

И оказался прав.

Не успели мы сделать и нескольких шагов, как «кентавры» бросились на нас с пронзительным, свистящим кличем: «Ссви-и-и! Ссви-и-и!» Затрещал автомат и тут же умолк, – очевидно, заклинило патрон. Пулемет из башни дал всего два одиночных выстрела: нападающие были уже слишком близко. Теперь мы стреляли в упор. Меткая очередь скосила сразу трех «кентавров», еще двое, по-видимому, были ранены и повернули назад. Остальные продолжали атаковать, осыпая нас дождем стрел, которые, к счастью, летели мимо.

Еще миг – и началась рукопашная! Отбросив автоматы с расстрелянными магазинами, мы взялись за револьверы, но я не успел воспользоваться своим: кто-то обхватил меня сзади, оторвал от земли и понес. Могучие руки прижимали меня к маслянистому туловищу, от которого исходил резкий запах прогорклого жира. Кисти мои были притиснуты к бокам, револьвер бесполезно болтался в левой руке. Я слышал за спиной выстрелы, но не мог обернуться. Под копытами моего похитителя звенела сухая земля.

Я понимал, что медлить нельзя. Более тридцати «кентавров» уже спешили на помощь нападающим. Если я не вырвусь сейчас, меня уже ничто не спасет. Отчаянным усилием мне удалось на миг разжать объятия и высвободить правую руку. Перехватив револьвер, я нащупал дулом голову существа, которое уносило меня, и выстрелил пять раз подряд.

Страшный толчок швырнул меня на землю. Когда я приподнялся, сильно помятый и наполовину оглушенный, «кентавры» были от меня метрах в трехстах, а с другой стороны ко мне на полном ходу приближался грузовик. Его автоматы и пулемет почему-то молчали. Почти ни на что не надеясь, я бросился ему навстречу. Мое лицо и тело были залиты оранжевой кровью «кентавра».

Я задыхался, в боку у меня кололо, а галоп преследователей слышался все ближе и ближе за моей спиной. Мишель, высунувшись из люка башни, делал отчаянные жесты, обращенные ко мне.

«Слишком поздно, – подумал я. – Но почему они не стреляют?»

И только тут вдруг понял: друзья боятся попасть в меня! Я тут же бросился наземь, повернувшись лицом к врагу: в моем револьвере оставалось еще три патрона. В то же мгновение первые очереди пронеслись над моей головой, разом срезав десяток преследователей. Ошеломленные «кентавры» остановились; лишь двое продолжали скакать ко мне.

Я уложил их двумя выстрелами с расстояния метров в десять.

Грузовик заскрипел тормозами возле меня. Дверца открылась, я одним прыжком вскочил внутрь и захлопнул ее за собой. Стрелы забарабанили по броне, царапая плексиглас смотровых окон. Одна из них влетела прямо в бойницу и воткнулась, дрожа, в спинку сиденья. Пришлось снова открыть огонь, и только тогда уцелевшие «кентавры» бежали. Поле боя осталось за нами. Мишель спустился из башни.

– Ну, старина, ты счастливо отделался! Какого черта ты не лег раньше?

– Да как-то сразу не подумал!.. Потерь нет?

– Вандалю во время заварушки угодила в руку стрела. Рана пустячная… если, конечно, стрела не отравлена. Впрочем, Бреффор осмотрел наконечник и уверяет, что нет.

– До чего ж страшные твари!

– Ну и что будем делать теперь?

– Вернемся, посмотрим на поверженного нами голиафа.

Мишель, Вандаль и я во второй раз вылезли из грузовика, чтобы рассмотреть чудовище, а заодно и трупы «кентавров», оставшихся на месте схватки.

Вандаль сказал, что броня голиафа, как мы окрестили монстра, напоминает хитин земных насекомых, но с некоторыми отличиями: во всяком случае, она несравненно тверже. Для того чтобы отпилить один разветвленный рог, который Вандаль решил взять с собой, пришлось пустить в ход ножовку, после чего полотно совершенно затупилось. У меня еще было несколько пленок для «лейки», которые мы берегли как зеницу ока, но тут уж мы сфотографировали чудовище и «кентавров».

Удивительные создания эти «кентавры», или ссви, как мы стали называть их позднее. Кстати, сами они называют себя точно так же. У них почти цилиндрическое тело, четыре тонкие ноги с маленькими твердыми копытами и короткий чешуйчатый хвост. Спереди тело под прямым углом выгнуто вверх, образуя почти человеческий торс с двумя длинными руками. На руках по шесть пальцев неравной длины; два из них противостоящие. Голова круглая, безволосая и безухая – уши заменяют перепонки, закрывающие внутренние слуховые раковины. У них три глаза светло-серого цвета; средний, самый большой, расположен посредине лба. Широкий рот вооружен острыми, как у ящера, зубами, нос, длинный и мягкий, спускается почти до самых губ. Вандаль наскоро произвел вскрытие одного «кентавра». У того оказался большой развитый мозг, защищенный, помимо черепа, хитиновой оболочкой, и гибкий, но достаточно прочный, благодаря обилию минеральных веществ, костяк. Несмотря на значительные различия, анатомия «кентавров» несравненно ближе к человеческой, чем строение гидр. В вертикальном торсе расположены два могучих легких, похожих на наши, но более простых, да сердце с четырьмя отделениями; желудок, кишки и прочие внутренние органы занимают горизонтальную часть тела. Некоторые трупы были еще теплыми, из них сочилась густая кровь оранжевого цвета.

– У этих существ много общего с людьми, – проговорил наконец Вандаль. – Они пользуются огнем, обрабатывают камни, изготавливают луки, – словом, это разумные создания. Жаль, что наше знакомство вышло таким печальным!

Действительно, у «кентавров», кроме оружия – луков и дротиков с искусно обточенными обсидиановыми наконечниками, – было даже нечто вроде одежды; вокруг верхней части туловища они носили широкие пояса из растительных волокон тончайшего плетения с подвешенными к ним, тоже плетеными, мешочками, в которых оказались разнообразные орудия из обсидиана. Все они поразительно напоминали орудия людей позднего палеолита.

Покинув поле сражения, мы поехали дальше. На сей раз для ночлега мы выбрали открытое место, где не было ни травы, ни деревьев. Такие странные голые участки попадались довольно часто. Они подходили нам сейчас как нельзя лучше, и на одном из них мы остановились, развернув грузовик вниз по склону, чтобы его можно было завести с ходу, если вдруг откажет стартер. Впрочем, все эти предосторожности оказались излишними; ночь прошла спокойно, если не считать трубных криков голиафа, доносившихся издалека. Утром, однако, Мишель разбудил меня с озабоченным видом.

– Взгляни, – сказал он, показывая барометр.

Столбик ртути вместо привычного для нас девяноста одного сантиметра давления сейчас едва доходил до семидесяти шести.

– Похоже, вскоре здесь будет веселенькая погодка!

– Ты уверен, что дело не в высоте над уровнем моря?

– Вчера вечером он показывал девяносто. – Подтащив меня к левому окну, он добавил: – И потом, посмотри на горы!

Цепь Неведомых гор, вдоль которых мы продвигались, исчезала в тумане. На западе по небу бежали серо-черные тучи.

– Здесь оставаться нельзя, – решил я. – Вперед! Нужно найти какое-нибудь естественное укрытие.

Поль сел за руль. Устраиваясь поудобнее, взглянул на горизонт и коротко присвистнул с видом знатока:

– Круто! Видел такое лишь раз – во время циклона над Южной Атлантикой!

Весь западный горизонт сделался уже свинцово-серым, зловещим. Контраст был разительный: на востоке всеми своими огнями сверкало восходящее солнце, тогда как здесь стремительно поднималась в небо эта ужасающая мгла.

– Бери левее, – сказал я. – Чем дольше будем оставаться на возвышенности, тем меньше шансов, что нас затопит.

Мы мчались по безжизненной равнине на юго-запад. Тучи закрыли уже почти половину неба. Внезапно первые тяжелые капли застучали по броне. Но ветра не было, он бушевал где-то в высоте, перемешивая громады туч, а здесь, внизу, нас обволакивала удушающая жара.

Оставив Мишеля рядом с водителем, я вместе с Мартиной забрался в башню, надеясь увидеть оттуда какое-нибудь убежище. Чтобы скорее добраться до гор, мы свернули на юг, потом на юго-восток. Местность постепенно повышалась.

Дождь продолжал идти крупными редкими каплями; гроза глухо ворчала где-то западнее. Мы приближались к скалам, в которых я с трудом различал многочисленные пещеры: свет мерк и становился все тусклее. До скал оставалось еще добрых два километра, когда буря обрушилась на нас. Страшный порыв почти развернул грузовик, и я услышал, как Поль ругается за рулем, стараясь взять прежнее направление. Хлынул ливень невероятной силы; длинные, жидкие стрелы косо падали с неба, и скалы казались нам то дальше, то ближе в зависимости от наклона колеблемой ветром водяной завесы. Оглушительно загрохотал гром. Нас окутала тьма. Лишь вспышки ярко-фиолетовых молний прорезали мрак, слепя глаза. Я поспешил втащить пулемет внутрь и заткнуть бойницу. И все равно даже в закрытом кузове приходилось кричать во все горло: гром грохотал теперь беспрестанно, заглушая голоса.

Грузовик выбивался из сил. Шины, не встречая сопротивления, буксовали в разжиженной почве. Ветер то стихал, то снова обрушивался внезапными шквалами, снося автомобиль, и, чтобы не рисковать, мы едва плелись со скоростью около десяти километров в час. Молнии трепетали, казалось, целыми минутами; потом началась настоящая фантасмагория вспышек и мрака, из которого рядом со мной на мгновение возникало бледное и немного испуганное лицо Мартины.

Когда я нагибался, я видел внизу, под ногами, кабину броневика: Бреффор у столика вносил записи в путевой журнал, Вандаль приводил в порядок свои заметки, и только Бельтера нигде не было видно. Наконец я разглядел его ногу, свешивавшуюся с койки, – он спал. После безмятежного покоя кабины бушующая снаружи стихия выглядела еще ужаснее. Ливень и шквалы состязались в ярости. При вспышках молний казалось, что капот машины с трудом разрезает морские волны. Вода низвергалась потоком, крыша дрожала, натянутая до предела антенна вибрировала, и я слышал ее жалобный звон в перерывах между раскатами грома.

– Да уж! – прокричал я. – Вот это гроза! Всем грозам гроза!

– Она восхитительна! – отозвалась Мартина.

И действительно, то было восхитительное, хотя и жуткое, зрелище. На Земле я часто попадал в грозу в горах, но никогда не видел такой, которая могла бы сравниться с этой своим неистовством и красотой.

Когда метрах в двухстах от нас сверкнула молния, я прокричал Мишелю:

– Что там с барометром?

– По-прежнему резко падает.

– Мы уже близко! Вижу пещеры. Включите фары!

И в самом деле, скалистая гряда была рядом. Несколько минут мы ехали вдоль нее, пока не отыскали возвышенную и достаточно ровную площадку, на которой мог уместиться наш грузовик. Скала повисла над нею, образуя укрытие. Опасаясь встретить ссви или голиафа, я снова поставил пулемет на турель; сквозь открытую бойницу внутрь врывались холодный сырой воздух и шум дождя. К счастью, убежище оказалось свободным, и вскоре наш грузовик стоял уже на сухом месте, защищенном по крайней мере тридцатиметровой толщей каменного навеса. Мы развернули машину передом к выходу и вылезли из бронированного кузова. У пулемета остался Бельтер – была его очередь дежурить.

Наше убежище достигало пятидесяти метров в длину и уходило под скалу метров на двадцать, а свод поднимался метров на двадцать пять. Кое-где по нему стекала вода, продолбившая своего рода водостоки, но там, где пол повышался, было совершенно сухо. В одном углу мы обнаружили кострище, пепел, кости и орудия из обсидиана: здесь были ссви, и, по-видимому, совсем недавно. Значит, придется бодрствовать.

Кроме того, мы нашли в расщелине заботливо припрятанные куски необработанного обсидиана и запас сухих веток. Может быть, с нашей стороны это было неосторожно, но мы не удержались и развели костер позади грузовика. Здесь же мы и поели, выкинув банки из-под консервов в кучу мусора, оставленную ссви.

– Представляю, какие глаза будут у наших друзей-«кентавров», когда они найдут эти странные сосуды, – сказал я.

– Особенно когда увидят этикетки, – добавил Мишель.

Одну из банок сосисок украшала цветная картинка «Тетушка Ирма», на которой упомянутая дама была представлена в виде дородной кухарки.

– Думаю, они получат не самое лестное представление о нашем искусстве, – заметила Мартина.

Все эти реплики нам приходилось выкрикивать, чтобы перекрыть шум низвергающегося водопада.

Когда к пулемету встал Мишель, я попросил освободившегося Бельтера помочь нам с Бреффором вырыть небольшую траншею. Мне хотелось узнать, кто и когда жил в этом гроте. Наши старания были вознаграждены: в песчаной почве мы обнаружили два слоя золы и всяких остатков толщиной по двадцать сантиметров каждый. В обоих слоях были одинаковые орудия; насколько мы могли судить, они сильно отличались от тех, которыми пользовались теперешние ссви. Все предметы были значительно более примитивными, наконечники стрел представляли собой заостренные осколки обсидиана, а не изящные «лавровые листья». Кроме того, мы откопали один скелет ссви, но так и не могли решить, был он похоронен намеренно или нет. В тех же слоях оказалось множество различных костей; некоторые, по-видимому, принадлежали голиафам. Три живых представителя этого рода нанесли нам под вечер визит. Они были относительно невелики, самый большой достигал в длину метров десять. Мы отказались их принять и довольно невежливо выгнали под дождь. Голиафы заупрямились; пришлось угостить их очередью, которая уложила одного наповал. Остальные обратились в бегство.

Ливень продолжался еще двое суток с короткими перерывами. Все это время мы занимались раскопками, больше нечего было делать. Я углубил траншею. Вместо песка верхних слоев внизу лежал слой неровных известняковых обломков – след более ранней эпохи, когда климат был явно холоднее. Должно быть, на Теллусе, как и на Земле, был свой период оледенения, и я решил про себя поискать в горах древние ледниковые морены. Кучку костей и обточенных камней мы погрузили в машину; это была наша первая коллекция, основа будущего музея.

Утром третьего дня солнце встало в безоблачном небе. Однако двигаться с места было еще нельзя: в низинах стояла вода, а местами почва настолько размокла, что превратилась в грязевые болота глубиной до четверти метра. К счастью, дул сильный ветер и все быстро просыхало.

Мы воспользовались вынужденным отдыхом для того, чтобы связаться по радио с советом. На вызов ответил мой дядя. Я рассказал ему о встрече со ссви и об открытии нефти. Он в свою очередь поделился новостями: последние дни гидры все время пролетают над «земной» территорией, но не нападают. Ракеты сбили уже около пятидесяти. Я предупредил совет, что мы намерены продвинуться дальше на юго-запад, а потом повернем обратно. Грузовик был в отличном состоянии, у нас еще оставалось почти половина горючего и вдоволь продуктов и боеприпасов. Пока мы проехали тысячу семьдесят километров.

Едва почва подсохла, мы двинулись дальше. Вскоре нам встретилась еще одна река, которую я назвал Везер. Она была меньше Дордони и местами суживалась до пятидесяти метров. Однако пересечь ее оказалось нелегко, так как после недавних ливней река вздулась, течение было стремительное и глубина порядочная. И все же мы ее преодолели, но об этой переправе я до сих пор не могу вспоминать без дрожи.

Поднимаясь вверх по реке, мы доехали до водопада; здесь Везер низвергался с уступа почти тридцатиметровой высоты. Осмотрев местность, я решил, что этот уступ и скалы на берегу возникли в результате геологического сброса. На несколько километров выше нам посчастливилось найти подходящий для нашей машины пологий спуск, и грузовик осторожно съехал под прямым углом к речке, до самой воды – чуть выше водопада. Но что делать дальше? И тут в голове Мишеля зародилась отчаянная мысль, которая сначала привела меня в ужас.

– Смотри! – сказал он, показывая на широкий плоский утес, выступавший из воды метрах в десяти от берега, и еще на два-три таких же камня, расположенных почти в одну линию с перерывами пять-шесть метров между ними. – Видишь? Вот и балки моста. Остается только положить настил!

Я немного даже оторопел:

– Настил? Но из чего?

– Неподалеку я видел деревья высотой от десяти до двадцати метров. У нас есть топоры, веревки, гвозди. Найдутся и кусты, достаточно гибкие для связок.

– А ты не думаешь, что это немного рискованно?

– А вся наша экспедиция – она что, не рискованная?

– Ну ладно. Посмотрим, что скажут остальные.

Бреффору план показался вполне выполнимым.

– Придется, конечно, попотеть, но мы делали и не такое!

Под прикрытием грузовика, посадив Мартину за руль, а Вандаля за пулемет, мы превратились в дровосеков. Свалив и очистив от ветвей стволы деревьев, мы грубо обтесали их, а потом грузовик оттащил бревна метров на пятьдесят выше водопада. Теперь нужно было занести конец одного бревна на первый утес. Я ломал себе голову, как это сделать, когда увидел, что Мишель быстро сбрасывает одежду.

– Ты же не собираешься добраться дотуда вплавь?

– Именно что собираюсь. Перевяжи меня веревкой. Я нырну здесь, и течением меня снесет прямо на камни.

– Да ты сошел с ума! Ты же утонешь!

– Не волнуйся! Я был чемпионом по плаванию – сто метров за пятьдесят восемь и четыре десятых секунды. Скорее, пока сестра не видит! Я-то не боюсь, а ей волноваться незачем.

Войдя в воду, Мишель сильными гребками устремился к середине реки, пока не отплыл метров на десять от берега, а потом отдался во власть течения. Мы с Бреффором держали веревку, второй ее конец опоясывал Мишеля. В нескольких метрах от утеса пловец бешено заработал руками и ногами, борясь с потоком, который увлекал его к пропасти. Без особого труда он ухватился за выступ, одним толчком подтянулся и встал на камень.

– Брр! А вода-то холодная! – прокричал он нам в грохоте водопада. – Привяжите к одному концу бревна мою веревку, а ко второму – другую, ту, что осталась у вас. Вот так! Спускайте, только не спешите! Держите крепче, не давайте бревну сплывать вниз!

Огромная балка уткнулась одним концом в камень, а другим, который удерживали мы, заскребла по мелководью. Не без труда занесли мы свой конец на берег, потом Поль, Бреффор и я переправились на камень: Поль и я – ползком, оседлав бревно и спустив ноги в воду, а Бреффор прошел поверху, балансируя над потоком в пяти метрах от водопада. Он сказал, что не выносит, когда у него мокрые ноги.

Вчетвером мы вытащили второй конец бревна на огромный камень и укрепили стальными скобами. Первая балка моста была положена.

Чтобы положить вторую, все пришлось проделать сначала. К вечеру мы поставили на место третью. Ночь прервала работу. Я устал, Мишель и Поль измучились основательно, и только Бреффор был еще довольно свеж. Вместе с ним я встал на первую вахту, до полуночи. Во вторую смену дежурили Вандаль и Бельтер, в третью, уже после восхода Соля, – одна Мартина.

Утром работа возобновилась. На следующий день мы уложили балки через все пролеты между каменными опорами и добрались до другого берега. Еще четыре дня ушло на то, чтобы положить настил.

Наша стройка имела самый живописный, хотя и странный вид. Погода стояла ясная, чуть прохладная, воздух был по-молодому свеж и прозрачен даже в сумерках, настроение у всех веселое. Последний день во время полуденного завтрака я откупорил пару бутылок старого вина, которое вдохнуло в нас безграничный оптимизм. Расположившись на серой траве подле грузовика, мы благодушно смаковали последнее сладкое блюдо, когда в воздухе засвистели стрелы. К счастью, никто не был ранен, только шина грузовика оказалась пробитой. Схватив лежащий рядом со мной автомат, я приник к земле и начал щедро поливать очередями полосу деревьев, откуда летели стрелы. До рощицы было метров сорок, и пули достигли цели. Из-за деревьев сразу выскочила группа ссви – многие были ранены – и обратилась в бегство.

Уже не так весело – ведь все могли погибнуть! – поспешили доделать настил, и Поль сел за руль. Грузовик осторожно въехал на мост. Наверное, ни один инженер, даже построивший величайший в мире мост, не испытывал такой гордости и… такого облегчения, как мы, когда все наконец перебрались на противоположный берег!

День закончился без происшествий. Перед закатом я наметил маршрут на завтра. Мы решили ехать прямо на юг, держа курс на гору, которая хоть и была много ниже пика Тьмы, но все же достигала добрых трех тысяч метров. В полночь – была моя очередь дежурить – я заметил на вершине этой горы светящуюся точку. Что это, вулкан? Но свет скоро погас. Истина предстала передо мной, когда огонек зажегся снова, но теперь много ниже, на склоне. Световая сигнализация! Я оглянулся. Позади, на холмах по ту сторону реки, вспыхивали ответные огни. Не в силах скрыть беспокойства, я поделился своими опасениями с Мишелем, который меня сменил.

– Да уж, приятного мало, – согласился он. – Если ссви объявят всеобщую мобилизацию, мы окажемся в тяжелом положении, пусть и вооружены значительно лучше. Ты заметил, что они не боятся огнестрельного оружия? Да и боеприпасов нам надолго не хватит…

– И все же я хочу добраться до этой Сигнальной горы. Ведь только в горах – или рядом с ними – мы сможем найти руду. Проведем быстрый рейд.

Утром перед отъездом пришлось сменить проколотую стрелой шину: пробоина расширилась. Наконец мы двинулись в путь. Местность незаметно повышалась, потом стала холмистой, изрезанной ручьями, через которые машина не всюду могла пройти. В одной маленькой долине я заметил в скалах зеленоватые прожилки: это был гарниерит – довольно богатая никелевая руда. И вообще, долина оказалась настоящей рудной сокровищницей. К вечеру у меня уже были образцы никеля, хрома, кобальта, марганца и железа, а главное – великолепного каменного угля, который мощными слоями выходил прямо на поверхность. О такой удаче можно было только мечтать!

– Здесь будет наш металлургический центр, – сказал я.

– А как же ссви? – возразил Поль.

– Придется уподобиться американцам героических времен. Почва здесь, как мне представляется, плодородная. Если потребуется, будем сражаться, занимаясь распашкой земель и добычей руды. В любом случае со второго дня нашего путешествия мы больше не видели гидр. Одно это компенсирует все остальное.

– Да будет так! – воскликнул Мишель. – Ура! Да здравствует Кобальт-Сити! Проблема только в одном: как нам перетащить сюда все наше оборудование и машины?

– Как-нибудь справимся. Сначала надо наладить добычу нефти, а это тоже не так просто.

Мы повернули на север, потом на запад. В шестидесяти километрах от долины я обнаружил залежи бокситов.

– Определенно, эти места – настоящий рай для изыскателей! – заметила Мартина.

– Нам повезло. Надеюсь, будет везти и дальше, – ответил я, думая уже о другом.

Все это утро я ломал себе голову над одной задачей: нельзя ли как-нибудь заключить союз со ссви или хотя бы с некоторыми из них?

Вероятно, здесь обитало множество враждующих между собой племен. Нельзя ли привлечь хоть часть ссви на свою сторону? Но для этого прежде всего нужно было завести с «кентаврами» какие-то иные отношения – помимо обмена выстрелами.

– Если снова придется сразиться со ссви, – проговорил я громко, так чтобы все услышали, – не мешало бы взять хотя бы одного пленного.

– Зачем? – спросил Поль.

– Чтобы узнать их язык или, наоборот, научить их нашему. Это может пригодиться.

– Вы полагаете, ради этого стоит рисковать жизнью? – осведомился Вандаль, хотя и сам, по-видимому, многое бы отдал за такую возможность.

Я изложил свой план. А вскоре случай помог его осуществить.

На следующий день, едва тронувшись с места, мы вынуждены были остановиться из-за неполадки в машине. Пока Поль возился с мотором, на наших глазах произошла короткая схватка между тремя красно-коричневыми ссви, каких мы уже встречали, и десятком других, меньшего роста, с черной блестящей кожей. Красные защищались отчаянно и уложили пять нападавших, но сами пали под градом стрел. Победители, не подозревая о нашем присутствии, принялись терзать поверженных.

Я дал по ним очередь из автомата, трое черных ссви упали, остальные обратились в бегство. Тогда я вышел из-за деревьев, которые нас скрывали. Один из красных ссви попробовал подняться, но тут же упал: в его конечностях сидело пять стрел.

– Вандаль, дорогой мой, постарайтесь его спасти!

– Сделаю все, что смогу, но я ведь очень плохо знаю их анатомию. Впрочем, – добавил он после беглого осмотра, – ранения не представляются мне тяжелыми.

Ссви лежал недвижимо, все три его глаза были закрыты, и только по тому, как ритмично поднималась и опадала грудь «кентавра», можно было понять, что он жив. Вандаль начал извлекать стрелы. Ему помогал Бреффор, который, прежде чем стать антропологом, изучал медицину.

– Анестезии не даю, – заметил Вандаль. – Не знаю, выдержит ли.

В течение всей операции ссви не шевельнулся, лишь короткая дрожь временами пробегала по его телу. Бреффор наложил повязку, на которой быстро проступили желтые пятна. Потом мы перенесли раненого в грузовик (он был не очень тяжел: пожалуй, килограммов семьдесят, как определил Мишель) и уложили на импровизированное ложе из травы и одеял. Все это время ссви не открывал глаз. Зато когда поломка была устранена и мотор завели, он заволновался и… впервые заговорил! Это был поток щелкающих, странно ритмичных слогов, которые, казалось, состояли из одних свистящих согласных. Ссви пытался встать, и нам пришлось его удерживать вчетвером: так он был силен. Тело его на ощупь казалось очень твердым и в то же время было удивительно гибким. Постепенно пленник успокоился, и мы его отпустили. Я сел к столику кое-что записать в свой дневник, захотел пить и налил себе стакан воды. Приглушенный возглас Вандаля заставил меня обернуться: приподнявшись наполовину, ссви протягивал руку.

– Он хочет пить, – сказал Вандаль.

Я подал стакан. Ссви взял его, недоверчиво осмотрел, потом выпил воду. Тогда я решил сделать опыт. Наполнив стакан, я произнес: «Вода». Ссви сразу же понял и с поразительной точностью повторил: «Вода». Я показал ему пустой стакан: «Стакан». Он повторил за мной: «Такан». Я отхлебнул глоток и сказал: «Пить». Он повторил: «Пить». Я растянулся на кушетке в позе спящего, закрыл глаза и сказал: «Спать». Ссви переделал это слово в «пать». Я показал на себя: «Я». Он повторил мой жест: «Взлик». Я озадаченно почесал затылок. Был ли это перевод местоимения «я» или же его имя? В итоге я все же склонился ко второй гипотезе. Должно быть, он решил, что меня зовут «Я».

Чтобы чуть усложнить опыт, я проговорил:

– Взлик спать.

Он ответил:

– Вода пить.

У всех от изумления отвисли челюсти. Это существо демонстрировало невероятную сообразительность! Я налил ему воды, и он выпил целый стакан. Я бы продолжил урок, но Вандаль заметил, что ссви ранен и, вероятно, истощен. И правда, ссви сам сказал: «Взлик пать» – и вскоре уснул.

Вандаль буквально-таки излучал радость:

– Если они все такие способные, мы быстро передадим им многие из наших знаний!

– Пожалуй, – признал я с кислой миной. – И лет через пятьдесят они перестреляют нас из ружей! Нет, так далеко мои намерения не простираются. Но они, безусловно, станут нам бесценными союзниками, если мы сможем с ними договориться.

– В конце концов, – вмешался Бреффор, – мы спасли ему жизнь. Так почему бы нам и не договориться?

– Ну да, спасли, но только после того, как убили множество представителей его расы, а может быть, даже и племени.

– Но ведь это же они на нас напали!

– Мы были на их территории. И если они пожелают войны, то мы, mutatis mutandis[7], окажемся в том же положении, в котором оказался бы Кортес, если бы ацтеки не боялись ни его ружей, ни его лошадей. В общем… нужно как следует позаботиться о нем. Такого шанса упускать нельзя.

Я перебрался вперед. Мишель вел машину, Мартина сидела рядом с ним.

– А ты что обо всем этом думаешь, Мартина?

– Они ужасно умные!

– Я тоже так полагаю. С другой стороны, я чувствую и некоторое облегчение: теперь мы не единственные мыслящие существа на этой планете.

– А я вот облегчения не чувствую, – сказала Мартина. – Все-таки это не люди.

– Ну разумеется! А ты что скажешь, Мишель?

– Пока не знаю. Подождем… Но взгляни-ка налево. Видишь эту полосу деревьев? За ней, вероятно, река. Опять придется переправляться.

– И справа тоже деревья. Чуть дальше полосы сходятся. Наверное, здесь сливаются две реки.

И действительно, мы находились на узком язычке суши между двумя реками. Левую, новую для нас, мы назвали Дронна. Но что за река была справа: Везер или Дордонь? Из-за ее ширины – как минимум метров триста – я склонился ко второму варианту. Река казалась глубокой. Ее воды, серые и мрачные, бежали лениво и медленно. Уже вечерело.

– Здесь и разобьем лагерь. Тут, если что, будет проще держать оборону.

– Да, но и выбраться отсюда в случае чего будет затруднительно, – заметил Бреффор. – Идеальная ловушка!

– В самом деле, – добавил Вандаль, – отступать будет уже некуда.

– Тот, кому удастся отрезать нам путь к отступлению, без труда сможет просто уничтожить нас. Зато здесь придется защищать лишь одну сторону – тыл. В случае нападения сосредоточимся все в одном месте. Переправу поищем уже завтра.

Этот вечер остался в моей памяти как один из самых спокойных и тихих за всю экспедицию, во всяком случае за всю ее первую часть. Перед закатом мы поужинали, сидя на траве. Погода стояла чудная – если бы не оружие рядом с нами и не странный силуэт Взлика, можно было бы подумать, что мы где-нибудь на Земле, в туристическом походе. Как и на родной планете, солнце, прежде чем скрыться за горизонтом, залило небо феерическим водопадом золотых, янтарных и пурпурных оттенков, на фоне которых в высоте лениво плыли редкие розовые облака. Все мы проголодались и ели с аппетитом, не исключая Взлика. Раны его уже начали затягиваться. Ссви особенно нравились морские сухари и солонина, но, вздумав попробовать вина, он тотчас же с отвращением выплюнул его.

– Похоже, у них нет такой склонности к алкоголю, как у наших земных дикарей, – заметил Вандаль.

Солнце село. Три луны давали достаточно света, чтобы можно было читать. Подложив под голову свернутую палатку, я растянулся на спине лицом к небу, где сверкали уже знакомые нам созвездия. Здесь они были ярче и больше, чем у нас, на Земле. Я покуривал трубку, о чем-то раздумывал и краем уха прислушивался к тому, как Вандаль и Бреффор дают ссви урок французского языка. Мартина улеглась слева от меня, Мишель справа. Бельтер и Шеффер, оказавшиеся заядлыми шахматистами, разыгрывали очередную партию на разграфленном карандашом куске картона; фигуры тоже были самодельными.

Уже засыпая, я подсунул руку Мартины под голову и привлек ее к себе. Сквозь дремоту до меня доносились свистящий голос Взлика, редкие возгласы шахматистов, объявлявших ходы, и мирное похрапывание Мишеля.

Трубный рев заставил меня вскочить на ноги. В полукилометре от нас к воде спускалось целое стадо странных животных. Они были меньше голиафов, но все же достигали восьми метров в длину и четырех в высоту. Длинные, сильно вытянутые и свисающие до земли носы, круглые спины, короткие хвосты и массивные ноги – все напоминало о слонах, даже трубные голоса! Только ног было шесть. Выстроившись на берегу, животные подогнули передние ноги и приникли к воде. Вандаль, показав на них пальцем, с вопросительной миной повернулся к ссви.

– Ассек, – проговорил тот. Потом, открыв рот, сделал вид, что жует.

– Полагаю, он хочет сказать, что у этих животных вкусное мясо, – заметил биолог.

Мы смотрели, как животные утоляют жажду; при свете трех лун это было впечатляющее зрелище. Я подумал, что судьба подарила мне то, о чем я мог только мечтать в тиши лаборатории: я увидел первобытную силу! Мартина тоже была взволнована. Я услышал, как она прошептала:

– Девственная земля…

Животные ушли. Одна за другой побежали минуты.

– А это еще что? – спросил вдруг Бельтер, отодвигая шахматы, от которых его не могло оторвать даже зрелище водопоя гигантов. Я повернулся в ту сторону, куда он смотрел. Там, освещенный сзади лунным светом, двигался странный силуэт. Все движения зверя, быстрые, упругие, гибкие, говорили о том, что это хищник. Несмотря на сравнительно небольшой рост – около полутора метров, – он производил впечатление невероятно сильного зверя. Я показал его ссви.

Тот сразу заволновался и быстро что-то залопотал, делая резкие жесты. Сообразив, что мы ничего не понимаем, он сделал вид, будто натягивает лук, потом показал на наше оружие, повторяя одно слово: «Бизир! Бизир!» Я понял, что зверь опасен, и, не торопясь – хищник был от нас в добрых двухстах метрах, – вставил в автомат магазин. Все остальное произошло с ошеломляющей быстротой. Зверь прыгнул, скорее, взлетел в воздух. Первым прыжком он преодолел метров тридцать пять! И снова взвился над землей, устремившись прямо на нас. Мартина вскрикнула. Все остальные вскочили. Я дал очередь, не целясь, и промахнулся. Зверь подобрался для третьего прыжка. Еще один автомат затрещал рядом со мной, но кто стрелял, я не понял. Еще одна очередь – и снова впустую; я зря израсходовал все патроны. Растянувшийся возле меня Мишель быстро сунул мне новый магазин.

– В грузовик! Скорее! – прокричал я, возобновляя огонь. Мельком я увидел, как Бельтер и Вандаль нырнули в броневик, втащив за собой ссви.

– Теперь ты, Мишель!

Из броневика над нашими головами навстречу чудовищу пронеслась трассирующая очередь из тяжелого двадцатимиллиметрового пулемета. Должно быть, она достигла цели, потому что хищник остановился. Теперь снаружи оставался один я. Вскочив в кузов, я захлопнул заднюю дверцу. Мишель выхватил у меня из рук автомат, просунул дуло в бойницу и повел огонь. Пустые гильзы со звоном падали на пол. Я огляделся: все были в сборе, кроме Мартины.

– Мартина! – крикнул я.

– Я здесь, – отозвалась она в перерыве между двумя пулеметными очередями.

Внезапно Мишель поспешно отступил назад, возопив:

– Хватайтесь за что-нибудь и держитесь покрепче!

Страшный удар сотряс машину. Броня затрещала, прогибаясь внутрь. Меня отбросило на Вандаля, а сверху рухнул восьмидесятипятикилограммовый Мишель. Пол дрогнул, и я уже думал, что он проломится. Пулемет смолк, свет погас. Мишель с трудом поднялся и зажег карманный фонарик.

– Мартина! – прокричал он.

– Я здесь. Все кончено. Подайте чуть вперед, задняя дверца заблокирована.

Труп хищника лежал, привалившись к грузовику. Он получил двадцать одну пулю, из которых пять были разрывные; наверное, он умер в последнем прыжке, на лету. Его изуродованная голова выглядела отвратительно, а пасть с клыками длиной сантиметров в тридцать наводила ужас.

– Как все произошло? Ты единственная это видела.

– Очень просто. Когда ты вошел, последним, зверь остановился. Я выпустила в него всю ленту. Он прыгнул. От удара я вылетела из башни вниз, а когда поднялась обратно, то увидела, что он лежит мертвый прямо на грузовике.

Ссви кое-как подполз к двери.

– Взлик! – сказал он. Потом сделал вид, что натягивает лук, и показал два пальца.

– Да ну? Он утверждает, что убил двоих стрелами!

– Я бы не сказал, что это невозможно, – заметил Бреффор. – Особенно если стрелы были пропитаны достаточно сильным ядом.

– Но ведь они не пользуются ядом! К счастью для нас, потому что в противном случае Вандаля, возможно, здесь бы уже и не было!

– Быть может, они отравляют только свои охотничьи стрелы? На Земле ведь тоже есть племена, которые считают, что использовать яд на войне бесчестно.

– Так или иначе, если в окрестностях Кобальт-Сити водится много таких созданий, – проговорил Бельтер, стоя одной ногой на мертвом звере, – то мы еще от них натерпимся. Хотел бы я посмотреть на них здесь – на всех этих наших охотников на тигров! Какие прыжки! А какая живучесть! А клыки… а когти… – продолжал он, осматривая лапы хищника.

– Зато умом они, должно быть, не блещут, – заметил Вандаль. – Даже интересно, где в таком сплюснутом черепе может располагаться мозг?

– Ты только что говорила, – шепнул я Мартине, – «Девственная земля со всеми ее красотами… и опасностями». Должен тебя поздравить: ловко ты управилась с пулеметом!

– Хвалить за это нужно скорее не меня, а Мишеля, который в свое время настоял на том, чтобы я регулярно упражнялась в стрельбе. По его словам, это всегда может пригодиться, а если и не пригодится, все равно окажется полезным для укрепления нервов.

– Только я, разумеется, не думал, что тебе придется применить эти навыки в таких вот условиях, – улыбнулся Мишель.

Глава 5

Возвращение

Короткая красная ночь прошла без тревог. Наутро мы все-таки решили переправиться через реку. Для этого соорудили большой плот, на постройку которого потратили целых шесть дней. Мы видели за эти дни немало странных животных, но ни одного хищника.

Мы впервые отведали теллусийского мяса: небольшое животное – сильно уменьшенная копия здешних «слонов», которые приходили на водопой, – поставило нам вырезку на жаркое. Из осторожности мы съели по маленькому кусочку, так как опасались отравления и вообще не знали, сможет ли наш организм усвоить незнакомую пищу. По вкусу мясо напоминало телятину, только было красноватым. Почти поправившийся к этому времени Взлик поглощал его с явным удовольствием. Никаких желудочных расстройств не последовало, и с этого дня до самого возвращения в зону гидр мы все время разнообразили наше меню – правда, каждый раз ограничивались небольшими порциями. Зато попробовать плоды с деревьев, сваленных для плота, мы так и не решились, хотя Взлик уписывал их за обе щеки. Он мог немного ходить и, казалось, совсем к нам привык. Накопленный запас французских слов уже позволял ему выражать простейшие мысли.

Переправа прошла благополучно. Сняв с плота веревки и вытащив гвозди, мы двинулись вниз по течению и ехали так два дня. Река то привольно разливалась, образуя почти озерную гладь, то стремительно прорывалась сквозь теснины между холмами. Я отметил, что глубина повсюду была довольно значительной: ни отмелей, ни перекатов.

На берегах реки кипела жизнь. Мы встречали многочисленные стада «слонов», иногда видели голиафов, которые паслись парами или в одиночку, то и дело натыкались на незнакомых животных – и маленьких, и огромных. Два раза вдалеке появлялись тигрозавры. Это название, придуманное Бельтером для хищника, который на нас напал, так за ним и осталось, несмотря на протесты Вандаля, уверявшего, и не без оснований, что у зверя нет ничего общего ни с тигром, ни с ящером. На это Мишель ему возразил, что главное – понимать друг друга, а как назвать хищника – тигрозавр, левиафан или, скажем, каракатица – не столь важно!

В реке было полно рыбы и прочих водяных созданий, но все они держались в отдалении от берега, и мы не смогли как следует рассмотреть их. К вечеру второго дня снова прошел дождь. Как и прежде, вокруг расстилалась саванна, и лишь вдоль ручьев и речек тянулись полосы деревьев. Температура в полдень доходила до тридцати пяти градусов в тени, но ближе к ночи опускалась до десяти градусов.

На рассвете третьего дня, после тревожного сна, все время прерываемого трубным ревом голиафов, мы выглянули наружу и сразу же заметили столб дыма. Он поднимался далеко на юге, на другом берегу Дордони. Что это было, костер ссви или лесной пожар, нам так и не удалось узнать.

Местность становилась все более неровной; низкие холмы заставляли нас то и дело искать объезды. Перевалив последний подъем, мы почувствовали в воздухе терпкий и сильный запах – запах морской воды.

– Где-то рядом море, – сказал Бельтер.

Вскоре он первый увидел его из башни, а через несколько минут оно предстало перед всеми нами. Море было темно-зеленое, бурное. Дул западный ветер, и волны, увенчанные пеной, с ревом обрушивались на берег. Спуститься к нему мешали утесы, но в двух-трех километрах южнее Дордонь впадала в него широким устьем с песчаными откосами.

Мы съехали вниз и остановились на пляже, усеянном гранитной и гнейсовой галькой, почти у самой линии прибоя. Вандаль выскочил из машины первым, объятый жаждой исследовать морское побережье – этот рай для биологов. Лужицы кишели тысячами невиданных существ! Одни были подобны земным, другие ни на что не походили. На каждом шагу попадались пустые раковины, напоминавшие раковины Святого Жака, как мы их называли во Франции, но огромные по размеру: самые крупные достигали трех метров в поперечнике! Другие раковины, поменьше, крепко держались на скалах. Мишель с большим трудом оторвал одну и принес ее Вандалю. Оказалось, что это существо стоит гораздо ближе к земным брахиоподам, чем к пластинчатожаберным моллюскам. Далеко в море между волнами мелькнула черная спина и снова исчезла.

– Я бы не прочь искупаться, – сказала Мартина.

– Нет, – решил я. – Кто знает, какие чудовища водятся у этих берегов! Рисковать не стоит.

Но скоро Шеффер обнаружил за гнейсовым барьером изолированную заводь длиной в сотню шагов и глубиной около двух метров. Вода была такой прозрачной, что можно было пересчитать все камешки, а единственными обитателями заводи оказались маленькие ракушки да несколько водорослей. Мы плескались как дети! Вандаль взялся нас охранять с автоматом в руках, а я затеял соревнование по плаванию. Мишель доказал, что он превосходный пловец, и оставил всех далеко позади. За ним финишировали Мартина, Шеффер и Бреффор. Я пришел предпоследним, опередив Бельтера всего на полголовы. Зато потом, отыскав круглый булыжник весом около пяти килограммов, я побил всех в толкании ядра.

Взлик долго смотрел на нас, потом сам влез в воду. Плыл он странно, по-змеиному изгибая вытянутое во всю длину тело и почти не шевеля ногами, но довольно быстро. На мой взгляд, от Мишеля он отстал бы на этой дистанции всего метров на десять.

Я сменил Вандаля, который тотчас принялся собирать образцы прибрежной флоры и фауны. А потом мы поехали дальше на север, держась от моря на расстоянии нескольких сотен метров. Путь был сложный, пересеченный старыми трещинами, круто спускавшимися к воде. Через три с половиной часа езды мы наткнулись на болото, в котором кишели гидры. Они были коричневыми, довольно мелкими – около полуметра – и не обратили на нас внимания. Чтобы обогнуть болото, пришлось взять восточнее. Лишь к вечеру оно кончилось, а мы смогли повернуть на запад и снова выехать к морю. Берег здесь тянулся низкий, песчаный. Против обыкновения, мы не остановились на ночлег и продолжали двигаться вперед при лунном свете. Идеально ровная полоса твердого песка позволяла ехать со скоростью до пятидесяти километров в час.

Незадолго до восхода красного солнца побережье сделалось скалистым, и нам опять пришлось свернуть вглубь материка. Так, случайно, мы открыли озеро. Его юго-западный берег, к которому мы выехали, был низким, а с востока озеро защищала цепь скал и холмов. Густые заросли темной рамой окаймляли водную гладь, покрытую легкой рябью; вода при лунном свете переливалась и фосфоресцировала. Все было настолько мирным, настолько успокаивающим, что казалось почти нереальным. Опасаясь гидр – лишь позднее мы узнали, что для этих тварей подходит только солоноватая вода болот, – мы не стали приближаться и остановились на холме примерно в километре от озера.

Мишель сменил меня на посту. Я настолько устал, что заснул мгновенно, а когда открыл глаза, мне показалось, что спал я всего несколько секунд. Однако сквозь окна уже просачивался свет голубой зари, и Мишель стоял надо мной, приложив палец к губам. Потом, стараясь не шуметь, он разбудил сестру.

– Сейчас вы увидите зрелище, достойное богов!

Мы вышли и не смогли сдержать крик восхищения. Озеро лежало перед нами, густо-синее с прозеленью, как толща льда на леднике, в пурпурно-золотой оправе. Прибрежные скалы оказались изумительного красного цвета, а деревья, трава и кустарник играли всеми оттенками желтизны. Лишь кое-где в этой гамме виднелись зеленые пятна, а холмы на востоке, над которыми вставал Гелиос, розовели, словно затопленные цветущим вереском.

– Как же красиво! – воскликнул я.

– Волшебное озеро, – подхватила Мартина. – В жизни не видела ничего подобного!

– Волшебное озеро – прекрасное название, – заметил Мишель.

– Мы его за ним и оставим, – сказал я. – Давай будить остальных.

Мы ехали по берегу озера весь день. Поверхность его слегка волновалась от доносившегося сюда морского ветерка. Недалеко от северной оконечности озера, за высокой скалистой грядой, снова оказалось болото, сообщавшееся с морем. Пока мы его объезжали, я решил связаться по радио с советом. В этот момент Бреффор заметил гидр. Маленькие гидры коричневой породы налетели целой стаей и закружились над грузовиком, как пчелиный рой. Впрочем, они не думали нападать, а только все время следовали за нами. Убедившись, что опасности нет, я попробовал вызвать деревню, но безуспешно. И не то чтобы аппарат молчал, наоборот, я никогда еще не слышал в эфире такого свиста, шипения и треска! Не зная, чем объяснить все эти помехи, я временно отказался от своего намерения. Внезапно без всяких видимых причин рой коричневых гидр оставил нас в покое.

Мы катили весь день и всю ночь. Когда занялась голубая заря, до нашего земного островка оставалось километров сто пятьдесят, не более. Но в деревню мы рассчитывали вернуться только вечером, так как я хотел обследовать еще и ближайшие окрестности. Внезапно нас вызвал по радио совет, и мы узнали новости, которые спутали все мои планы.

Глава 6

Сражение с гидрами

Говорил Луи. Вот уже три дня гидры совершали непрерывные налеты. Накануне они убили троих крестьян и двух быков. Теперь они пикировали поодиночке и летали над самой землей, где ракеты против них были бессильны. Положение было критическим.

– Думаю, лучшим решением станет эвакуация с этого клочка земли, – ответил я. – За пределами болотистых зон мы не встретили ни одной гидры.

– Это будет не так-то и просто, но… Ну вот, возвращаются!

Из приемника отчетливо донесся вой сирены.

– Оставайся у микрофона, – сказал Луи. – Постараюсь держать вас в курсе. Возможно, лучше будет…

Серия оглушительных взрывов оборвала его на полуслове, затем послышались выстрелы. Все, кроме сидевшего за рулем Мишеля и устроившегося в башне Бреффора, сгрудились вокруг меня, у приемника. Ссви, крайне удивленный, также прислушивался, но радио молчало. Обеспокоенный, я начал вызывать. Послышалось хлопанье двери, потом, с трудом переводя дыхание, заговорил Луи:

– Поторопитесь! Постарайтесь, если это возможно, оказаться здесь еще до наступления темноты. Теперь эти гадины держатся ближе к крышам, и нам очень трудно стрелять в них из жилищ. А выйти наружу сродни самоубийству! Их тут по меньшей мере три тысячи! Прокатившись по улицам, вы сможете отстреливать их одну за другой. Но поспешите! Кое-где они уже срывают черепицу!

– Ты слышал, Мишель? Жми!

– И так уже выжимаю максимум, шестьдесят в час!

– Мы будем в деревне часа через два с небольшим, – проговорил я в микрофон. – Держитесь!

– Вы так близко? Повезло. На моей крыше сидят штуки две или три, но потолок тут крепкий. Досадно только, что я ни с кем не могу связаться по телефону.

– Ты один?

– Нет, со мной шестеро гвардейцев и Ида. Она просит передать Бельтеру, чтобы тот не беспокоился.

– А мой дядя?

– Заперся в обсерватории вместе с Менаром. Ему там ничего не грозит. Твой брат и инженеры – в убежище номер семь. У них ручной пулемет, и, похоже, они неплохо с ним управляются. Ну все, отбой. Нужно связаться с другими группами.

– Только никуда не выходи!

– Не волнуйся, не выйду.

Бреффор, наклонившись к нам из башни, прокричал:

– Тревога! Гидры!

Я взобрался к нему. Впереди, примерно в километре от нас, на высоте пятьсот-шестьсот метров плотной зеленой тучкой парило с сотню довольно-таки крупных гидр.

– Скорее ракеты, пока твари не разлетелись!

По бокам башни поднялись трубы ракетных подставок. Нагнувшись, я увидел, что Вандаль и Мартина уже укладывают ракеты на мобильные лотки с одной стороны, а Бельтер и Поль – с другой.

– Бреффор, вниз! Займись наводкой ракет. Я останусь у пулемета.

Я прицелился и скомандовал:

– Огонь!

Трассирующие снаряды улетели в направлении гидр, и тут же вслед за ними, оставляя белые хвосты, в небо взвились ракеты. К счастью, они взорвались в самой середине зеленого облачка, и сверху черным дождем посыпались клочья мяса. Уцелевшие гидры ринулись на нас, и с этого момента стрелял уже я один, сбив с десяток этих монстров. С минуту-другую остальные еще кружили над нами, потом, осознав свою беспомощность, они метнулись в сторону и умчались прочь над самой землей.

Уже без происшествий мы добрались до рудника. Там не было ни души. Через несколько секунд дверь одного из убежищ приоткрылась, и кто-то помахал нам рукой. Мишель подвел грузовик вплотную к убежищу, и я узнал старшего мастера, Жозефа Амара.

– Где остальные?

– Уехали в поезде. Они переделали его в бронепоезд и забрали с собой все оружие.

– А вы?

– Остался, чтобы предупредить вас. Звонили из совета, сказали, что вы должны подъехать. Парни из паровоза сварганили брандспойт, поливающий кипятком.

– Хорошо. Давайте к нам. Давно они уехали?

– И часа не прошло.

– Вперед, Мишель!

Амар изумленно уставился на Взлика:

– А это еще что за гражданин?

– Туземец. Объясню чуть позже.

Через десять минут до нас начали доноситься взрывы. Наконец мы увидели деревню. Все окна и двери были забаррикадированы, крыши некоторых домов были сплошь покрыты гидрами. Эти монстры не поднимались высоко над землей. Поезд рудника стоял на «вокзале»; его тяжелый пулемет палил по каждой гидре, отделявшейся от крыш.

– По местам! Поль – за руль. Мишель и Бреффор, берите ручные пулеметы. Мартина, Вандаль, подавайте мне ленты. Бельтер и вы, Амар, будете вторыми номерами при пулеметчиках. Взлика уложите в угол, где он не будет мешать. Готовы? Отлично! Давай, Поль, подъезжай к паровозу!

Рудокопы поработали на славу. С помощью металлических листов, бревен и досок они превратили свой поезд в настоящую крепость на колесах. Вокруг него на земле валялось уже около сотни вздувшихся мертвых гидр.

– Как, черт возьми, вы их столько насбивали? – спросил я у машиниста, которым оказался Бирон.

– Моя идея! Мы их ошпариваем. Впрочем, вот и другие пожаловали. Сейчас все сами увидите. Не стреляйте! – крикнул он тем, кто сидел в первом вагоне у пулемета.

– Не стреляйте! – повторил я для находившихся в грузовике. Приближалось десятка три, может, чуть больше гидр.

– Как только скажу, включай насос, – бросил Бирон своему кочегару, потом подхватил нечто вроде шланга и просунул в бойницу снабженный деревянной ручкой медный наконечник этого устройства. – Пусть ваш грузовик сдаст чуть назад!

Монстры были уже метрах в тридцати, приближаясь с огромной скоростью. Внезапно навстречу им ударила струя кипящей воды и пара, сразу сбив не меньше десяти. Остальные, развернувшись, унеслись прочь. Тут же застрочил поездной пулемет, и я тоже открыл огонь.

– Ну вот! Ничего сложного, – сказал Бирон. – Мы бы убили и больше, если бы в первый раз я решился подпустить их поближе. Но я не осмелился, а теперь они вроде как осторожничают.

– И кто это придумал?

– Говорю же, я сам. Но без Сиприана, моего кочегара, мне вряд ли удалось бы все это исполнить.

– Отличная находка! Она сбережет нам немало пуль. Нужно только будет попробовать усовершенствовать это ваше изобретение. Но я доложу о нем совету, и, полагаю, благодаря ему вам вернут ваши политические права. Сейчас мы двинемся в деревню. В каком доме может находиться Луи Морьер, не знаете?

– Думаю, на почте.

– Тогда начнем с почты! Все на своем посту? Что ж – вперед, не спеша. Цельтесь получше и стреляйте только наверняка!

До площади мы доехали, ни разу не подвергшись нападению. Крыша почты была зеленой от гидр. Каждая пуля попадала в цель, но, чтобы убить чудовище, одного выстрела порой оказывалось мало. Пустить в ход ракеты или пулемет я не решался, опасаясь ранить наших друзей. Вцепившись щупальцами в черепицу и глупо тараща глаза, гидры оставались недвижимыми. Эта неподвижность нас немного удивила: раньше они казались более сообразительными. Мы начали целиться тщательнее, стараясь сразу поразить нервный центр, и наконец очистили почту от живого покрова.

Над деревней взрывались ракеты. Раза два или три я слышал свистки локомотива, торжествующего новые победы кипятка. Освободив забаррикадированную изнутри дверь, Луи выскочил из дому и запрыгнул к нам в грузовик.

– Ну что? – спросил я.

– С вашим появлением дела пошли лучше, но эти мерзкие твари проникли в три дома. У нас с дюжину погибших.

– Кто именно?

– Альфред Шарнье, его жена, одна из их дочерей. Пятеро крестьян, чьих имен я не знаю. Мадлен Дюше, актриса, и трое рабочих. Повреждена телефонная линия – где-то между почтой и заводом. Постарайтесь ее восстановить, а то я не знаю, что там, наверху, творится. Я возвращаюсь на почту.

Мы поехали вдоль телефонной линии. Метрах в пятидесяти от места обрыва на крыше дома притаились три гидры. Подхватив кусок медного провода, я спрыгнул на землю и начал сращивать оборванные концы. Едва я закончил, как застрекотал пулемет: гидры ринулись на меня. Пользуясь уже привычной тактикой, я бросился плашмя на землю, а когда гидры проскочили мимо, запрыгнул в грузовик. Мне пришлось еще дважды возобновлять эту необычную игру, в которой я рисковал жизнью.

Затем мы приступили к очистке крыш. Действуя по заранее намеченному плану, мы начали с площади, и уже через час здесь все было кончено. Мы выехали на главную улицу, но не успели сделать и нескольких выстрелов, как все гидры, словно по сигналу, поднялись в небо. Тотчас же захлопали двери, мужчины и женщины выскакивали из домов с реактивными минометами, и в течение следующих пары минут вслед чудовищам взлетело как минимум полторы сотни ракет. Все небо было усеяно пятнами: зелеными, от гидр, и черными, от разрывов. Поднявшись еще выше, гидры образовали облако и скрылись из виду.

– Я должен сообщить тебе кое-что любопытное, – сказал Луи. – Как только появились гидры, тебя стало почти не слышно. Помехи были просто ужасными.

– Странно, – заметил я. – Нечто похожее я замечал, когда над нами кружили маленькие коричневые гидры. Неужели эти гадины подают друг другу что-то вроде радиосигналов? Это могло бы объяснить великолепную координацию их действий. Нужно поговорить об этом с Вандалем.

Совет собрался тем же вечером. За вычетом погибших старика-кюре и Шарнье нас осталось семеро. Я вкратце рассказал об экспедиции и в присутствии других членов нашего экипажа, находившихся на заседании в качестве консультантов, представил совету Взлика. Затем Луи ввел нас в курс тех проблем, что возникли в наше отсутствие, – самой серьезной из них была новая тактика гидр. Теперь они прилетали ночью и укрывались в зарослях, откуда внезапно набрасывались на прохожих. Это привело к тому, что люди почти перестали выходить куда-либо поодиночке – лишь вооруженными группами.

– По радио ты предложил – добавил он, – переселиться поближе к Сигнальной горе. Я только за, но как это сделать? Если переезжать на грузовиках, нам не хватит горючего, а пройти пешком такой путь между гидрами и ссви… И нам придется оставить здесь всю технику! Даже на грузовиках мы не сможем перевезти локомотивы, станки и так далее.

– Я представляю все совсем по-другому.

– Но как тогда? Может, на самолете?

– Нет, на корабле.

– И где ты возьмешь его, этот корабль?

– Думаю, Этранж сможет сделать чертежи. Я не прошу у него сверхмощный эскадренный миноносец со скоростью пятьдесят узлов – нет, нам хватит и небольшого грузового суденышка. Наша территория расположена у самого моря. Именно так – морем – мы доберемся до устья Дордони. Саму реку я исследовал от устья до одного места, расположенного в двухстах километрах от Кобальт-Сити, и она бесспорно судоходна. Всюду, где я делал замеры, глубина была более десяти метров. Море показалось мне спокойным. В конечном счете нам придется пройти не более семисот километров и еще двести пятьдесят по реке.

– И за счет чего он будет ходить, этот корабль? – спросил мой дядя.

– Поставим большой дизель с завода или паровую машину. Но вот горючее… Будь у меня оборудование для буровой, я и сам бы проверил, глубоко ли здесь нефть.

– Да есть оборудование, – заметил Этранж. – Все, что нужно. Когда проектировали вторую плотину, тут бурили пробные скважины, после чего весь буровой инструмент остался на заводском складе. Как раз перед самой катастрофой я получил письмо с предупреждением о том, что оборудование вскоре заберут.

– Вот как! Похоже, нам повезло больше, чем швейцарскому робинзону![8] И до какой глубины доходила ваша буровая установка?

– Метров до шестисот-семисот.

– Черт возьми! Но к чему такой зондаж при постройке плотины?

– Мне всегда казалось, что компания, которая вела работы, заодно искала что-то другое. Но нам это только на руку. Кстати, среди моих рабочих есть трое парней, которые работали на Аквитанских нефтяных приисках.

– Прекрасно! Завтра же приступаем к работе. Все согласны покинуть эти места?

– Я – за голосование, – заметила Мари Прель. – Понимаю, здесь оставаться опасно, но отправиться в страну этих вот… – Она указала на ссви, который молча прислушивался к разговору.

– О! С ними, я думаю, мы сможем ужиться, – возразил Мишель. – Но, конечно же, лучше проголосовать.

Подсчет голосов выявил два против – так проголосовали Мари Прель и учитель – и пять за.

– Знаете, дядя, я не могу гарантировать, что нам удастся перевезти обсерваторию, – предупредил я. – По крайней мере, сразу точно не получится.

– Понимаю. Но если мы останемся здесь, то все здесь и сгинем.

Часть четвертая

Города

Глава 1

Исход

Через несколько дней мы отправились на разведку нефти: впереди ехал я на нашем броневике, за мной – три машины с оборудованием и еще один грузовик с горючим для мотора буровой. Мы приступили к работе немедленно. Как я и предполагал, нефть залегала неглубоко: мы дошли до нее, пробурив скважину глубиной всего в восемьдесят три метра. Не без труда наполнив цистерну наскоро оборудованного нефтевоза, мы отправили его в деревню, где уже сооружалась установка для перегонки нефти. Несмотря на свою примитивность, она дала бензин приличного качества.

Я пробыл на буровой два месяца. Взлик совершенно выздоровел и приехал ко мне; он делал удивительные успехи во французском языке, и мы болтали с ним, как земляки. Кроме того, он оказался прекрасным разведчиком; зоркий и неутомимый, он мог развивать скорость до девяноста километров в час.

Каждый вечер я связывался по радио с советом. Чертежи судна были уже готовы, завод приступил к изготовлению отдельных частей, но жить в деревне становилось день ото дня все более и более страшно. Гидры нападали постоянно, бороться с ними было трудно, и мы потеряли еще семнадцать человек и много скота. Новости и письма на буровую привозили шоферы нефтевозов; водители проклинали все на свете каждый раз, когда им приходилось возвращаться с грузом на земную территорию.

Затем, оставив вместо себя на скважине бурового мастера, я вместе с Взликом перебрался в деревню. За два месяца здесь многое изменилось. По краям полей всюду стояли легкие, но достаточно прочные убежища, чтобы крестьяне могли без особого риска собирать урожай. Завод выпускал большое количество рельсов, у нас не было прокатного стана и приходилось их отливать; рельсы получались грубыми, но достаточно прочными. Большая часть их пошла на сооружение железной дороги к побережью, где работала корабельная верфь. Киль судна уже стоял на месте. Оно должно было иметь сорок семь метров в длину, восемь в ширину и, по расчетам Этранжа, ходить со скоростью семь-восемь узлов. Рядом с верфью возвышались резервуары для горючего. К тому времени у нас было в запасе уже сорок тысяч литров.

Восемь месяцев мы работали с предельным напряжением. За это время мы закончили корпус корабля и благополучно спустили его на воду. Теперь нужно было оборудовать судно внутри и построить мол для погрузки. К концу второго года пребывания на Теллусе наш первый корабль отправился в пробное плавание. Он хорошо принимал волну, имел незначительную бортовую качку, однако его крейсерская скорость не превышала шести узлов. Мишель и Бреффор совершили быстрый рейс до окрестностей Кобальт-Сити; они взяли с собой семена земных трав, чтобы к тому времени, когда мы перевезем скот, на месте уже хватало привычного для наших животных корма. С ними поплыл Взлик, которому мы поручили переговоры с его племенем. Потом он должен был нас встретить у слияния Дордони с Дронной. Перед отплытием Взлик сообщил интересную подробность: оказывается, в Дронну впадал узкий, но довольно глубокий приток, который протекал всего километрах в тридцати от облюбованного нами места. Мишель исследовал эту речку: наш корабль не дошел до Кобальт-Сити на пятьдесят километров, но ниже по течению река была вполне судоходной.

Тем временем мы построили баржу с небольшой осадкой, которую можно было вести на буксире. И вот через два с половиной земных года на Теллусе начался великий исход: первый караван отплыл на юг. На судне было семьдесят пять человек, оружие, инструменты, рельсы, листы дюрали и стали. Я был капитаном, Мишель и Мартина – моими помощниками. На баржу погрузили заводской паровозик, разобранный подъемный кран и горючее. Плыли осторожно, ощупью, все время измеряя глубину. Иногда приходилось удаляться от побережья, но море оставалось спокойным.

Обычно я стоял на носу корабля или на капитанском мостике. Вода была удивительно-зеленой. Неясные тени мелькали в ней вокруг судна, и сердце мое каждый раз сжималось от беспокойства: кто знает, какие чудовища могут обитать в этих глубинах! «Победоносный» – так мы окрестили нашего первенца – был вооружен крупнокалиберным и малокалиберным пулеметами, но все облегченно вздохнули только тогда, когда наконец дошли до устья Дордони.

Мы двинулись вверх по течению самым малым ходом, и, как оказалось, не зря. Несмотря на небольшую осадку, я дважды натыкался на мели в устье реки, – к счастью, было время отлива, и с приливом судно пошло дальше.

Члены нашего экипажа, кроме Мишеля и нас с Мартиной, еще не сталкивались с животным миром Теллуса, если не считать гидр. Легко представить, с каким изумлением смотрели они на невиданных зверей. Как-то вечером одному тигрозавру удалось перепрыгнуть с берега прямо на палубу и ранить двух людей, прежде чем его расстреляли в упор из пушки. А когда мы были недалеко от устья Дронны, по берегу галопом промчались два ссви. Несколько минут спустя в том направлении, куда они скрылись, поднялись три столба дыма: условный сигнал Взлика.

Он ожидал нас один на мысу при слиянии двух рек. Около пятидесяти ссви его племени, построившись клином, стояли метрах в ста позади.

– Привет! – проговорил он свистящим голосом.

– Привет, Взлик, – ответил я.

«Победоносный» остановился, но якорь не бросил – возможны были любые неожиданности.

– Поднимайся на борт, – предложил я.

Взлик бросился в воду и взобрался на борт по пассажирскому трапу. В этот момент из люка машинного отделения высунулся механик и разинул рот.

– Стало быть, вот с этими гражданами нам и придется жить? – пробормотал он.

Взлик повернулся и ответил:

– Они не злые, вот увидишь.

У механика была такая изумленная физиономия, что это невозможно описать.

– Ну и ну! Он говорит по-французски!

Его поведение меня удивило, но потом я вспомнил, что большинство жителей деревни видели ссви лишь мельком: он почти всегда был со мной, а я большую часть времени пропадал в экспедициях.

Ко мне присоединились Мишель и Мартина.

– Ну что, Взлик, – сказала Мартина, – каким будет ответ на наши предложения?

– Мы выбрали мир. Мы уступаем вам Сигнальную гору, которую называем Нсса, и территорию между Везером, Дордонью и Дронной до Неведомых гор – по-нашему Бссер, – но сохраняем постоянное право прохода через эти земли. Взамен вы даете нам железо, столько, сколько понадобится для нашего оружия, и будете помогать нам в борьбе с черными ссви, или сслвипами, с тигрозаврами и голиафами. Вы можете проходить через наши земли и рыть в них свои ямы, но не охотиться. Для этого нужно спрашивать разрешения у совета племени.

– Мы согласны, – сказал я. – Что касается железа, то нам понадобится время для его добычи.

– Это мы знаем. Я уже рассказал ссви, как вы достаете его из земли. Совет вождей хотел бы вас видеть.

– Хорошо, идем.

Мы спустили на воду ботик и сели в него втроем: Взлик, Мишель и я. Мартина осталась на судне, незаметно приблизившись к пушке.

– Be quiet, but careful[9], – сказал я ей на скверном английском, чтобы Взлик не понял.

Четыре хороших гребка – и ботик ткнулся носом в берег. Дюжина ссви приблизилась, разглядывая нас. Нам казалось, что все они совершенно похожи друг на друга, и, если бы Взлик смешался с остальными, мы уже не смогли бы его найти. Позднее, попривыкнув к их виду, мы, конечно, отличали знакомых ссви, хотя, по совести говоря, разница между ними была гораздо меньше, чем между людьми.

Взлик в нескольких словах передал, что мы приняли все условия. Ссви ответили традиционным приветствием, которое нисколько не напоминало цветистой речи земных дикарей из приключенческих романов моего детства. Тогда в залог дружбы я вручил каждому по отличному стальному ножу, такому, какой уже был у Взлика. Судя по словам благодарности, подарок им понравился, но лица их не дрогнули.

Мы вернулись на судно вместе с Взликом и медленно двинулись вверх по течению. Там, где Иль – так я назвал эту речку – изгибается широкой излучиной, нам пришлось остановиться: дальше начинались пороги. Здесь река образовывала спокойную заводь шириной метров двести; в северный берег вдавалась небольшая бухточка, словно наметка будущего порта. Лучшего места было не найти. Я решил приступить к разгрузке, но уже темнело; мы бросили якорь и переночевали посредине реки.

Весь следующий день мы валили деревья для постройки пристани. Через неделю она была готова. Уложив рельсовый путь, мы приступили к самой сложной операции – выгрузке подъемного крана. Даже в разобранном виде он был невероятно тяжел, и нам не удалось избежать несчастья: около полудня один рабочий, двадцатипятилетний Леон Бельер, поскользнулся и был раздавлен упавшей на него балкой. Но горевать было некогда; мы похоронили юношу и в память о нем назвали эту бухту Порт-Леон.

Когда справились с краном, работать стало сразу легче. Тем не менее выгрузка паровозика и трех вагонов доставила нам немало хлопот. Зато потом все остальное мы разгрузили играючи.

Мишель принял от меня командование судном, и «Победоносный» уплыл, а мы, оставшиеся шестьдесят человек, приступили к постройке бревенчатого форта, в котором можно было бы укрыться от тигрозавров и даже от ссви, если тем вдруг вздумается на нас напасть. Мы держали постоянную связь с советом по радио. Бригада дорожников сразу начала укладывать рельсы железнодорожной ветки длиной пятьдесят километров, которая должна была связать Порт-Леон с Кобальт-Сити.

Мы успели уложить всего четыре километра пути, использовав на это весь запас рельсов, когда «Победоносный» вернулся с новым грузом. Этот рейс продолжался двадцать три дня. Нам доставили большое количество горючего, рельсов и маленький экскаватор. На судне прибыли также пятьдесят человек рабочих. С третьим рейсом приплыли первые семьи, женщины с детьми. Положение в деревне к тому времени немного улучшилось, однако гидры продолжали прилетать каждый день.

Со следующим рейсом привезли несколько коров и овец, которых мы выпустили на участок, засеянный земными травами. Каждый вечер их загоняли в хлев при форте, опасаясь бродивших поблизости тигрозавров. Нам пришлось убить штук пять-шесть, прежде чем удалось отвадить их от наших пастбищ.

По мере того как прибывали новые переселенцы, для них сразу строили временные хижины из расчета две комнаты на семью. Холостяки, которых, кстати, становилось все меньше и меньше, жили в общежитии. Постепенно Порт-Леон приобретал облик типичного городка американских пионеров Дикого Запада, только без стрельбы из револьверов и без салунов.

Настроение у всех было приподнятое: все были счастливы избавиться наконец от гидр. Железнодорожная ветка удлинялась с каждым днем. Сначала был отвоеван двадцатый километр, потом тридцатый, за ним – сороковой. В конце железнодорожного пути появилась деревушка-крепость, которая двигалась вперед вместе с дорогой.

И вот настал день, когда дорога дошла до долины, где должна была вырасти наша столица. К тому времени в земной деревне осталось всего человек полтораста – в основном рабочие, разбиравшие заводское оборудование под руководством инженеров. С ними были мой дядя и Менар: зная, что перевезти обсерваторию невозможно, они решили уехать с последним рейсом. Перед отъездом все здания были тщательнейшим образом законсервированы до поры до времени, пока у нас не появятся более совершенные транспортные средства.

Мы, разумеется, не могли взять с собой большой телескоп с зеркалом пять с половиной метров диаметром, но два других телескопа, в полметра и метр восемьдесят сантиметров, нам все-таки удалось перевезти.

О тех днях новоселья у меня остались самые светлые воспоминания. Наши дома, построенные наполовину из бревен, наполовину из дюраля, стояли по склонам долины в живописном беспорядке. Многочисленные животные бродили вокруг, но среди них не было ни тигрозавров, ни голиафов: чаще всего мы видели мирных травоядных или мелких хищников, напоминавших наших лисиц или кошек. Кстати, земные деревенские кошки размножались необычайно быстро и очень помогали нам, уничтожая маленьких грызунов, покушавшихся на посевы.

Мы начали добывать цемент из мергеля ближайших скал. В первую очередь мы построили цеха металлургического завода, в трехстах метрах от выходов каменного угля. Как только прибывали станки, их немедленно устанавливали на подготовленные места. И скоро завод заработал.

В тот памятный день я женился на Мартине. Свадьба была очень простой, чисто гражданской, потому что ни я, ни она не верили в Бога. Она стала не первой на Теллусе: Бельтер и Ида поженились в Кобальт-Сити на два месяца раньше нас. Но поскольку, по словам Взлика, это была «свадьба вождей», ссви прислали целую делегацию с подарками. Взлик рассказал им, что я больше всего люблю камни, и передо мной высыпали целую кучу всевозможных образцов, среди которых попалось несколько очень красивых полудрагоценных камней и кусок превосходной медной руды. Последняя обрадовала меня больше всего. Я спросил, где ее нашли, и ссви показали мне место к юго-востоку от пика Тьмы. Месторождение оказалось необычайно богатым.

Давно уже я хотел посетить племя Взлика, да все не было случая, а тут свадьба, и мы решили отправиться к ссви в «свадебное путешествие» на нашем верном броневике. Мост, когда-то построенный нами через Везер, сохранился: ссви пользовались им и берегли его. К вечеру мы добрались до пещер. Они были расположены под самым гребнем довольно крутого, обращенного на запад обрыва, у подножия которого струился ручей.

Взлик заранее предупредил соплеменников о нашем приезде. Нас встретили и провели к вождю племени – очень старому ссви с зеленоватой от времени кожей. Он лежал на толстой подстилке из сухих трав в большой открытой пещере, все стены которой были покрыты удивительно живыми изображениями голиафов и тигрозавров, пронзенных стрелами. Среди этих изображений, наверняка имевших магическое значение, мы вдруг увидели себя: люди и грузовики были нарисованы довольно точно. Однако стрелы были тщательно стерты! Эта деталь позабавила и одновременно обрадовала нас.

Я был поражен чистотой, царившей в пещерах ссви. Входы в них довольно плотно закрывались щитами из кож, натянутых на деревянные рамы. Внутри горели светильники, заправленные растительным маслом.

– Их цивилизация мало чем отличается от человеческой! – заметила Мартина.

– Так и есть. И я даже полагаю, что их образ жизни – практически тот же, что и у наших предков времен палеолита. Разве что ссви более чистоплотны.

Старый Слиук – так звали вождя – при виде нас встал и через Взлика обратился к нам со словами привета. За спиной Слиука на каменной стене висело его оружие: большой лук, стрелы и дротики. На вожде не было никакой одежды, если не считать ожерелья из сверкающих камней.

Я вручил ему нож и стальные наконечники для стрел, а также маленькое зеркальце, которое поразило ссви больше всего. В продолжение всего ужина – теперь мы знали, что теллусийская дичь съедобна, и ели без опаски – он не выпускал зеркало из рук.

Ссви очень внимательны к своим женам и вообще проявляют о них заботу, даже удивительную для такого примитивного уровня развития. «Женщины»-ссви меньше ростом, более коренасты, и кожа у них светлее, чем у «мужчин». Мне показалось, что Взлик и дочь вождя, Ссуай, знают друг друга более чем хорошо, и это меня искренне порадовало. Если Взлик после смерти своего тестя станет вождем племени, наш союз должен упрочиться.

Мы пробыли у ссви неделю. Я подолгу разговаривал с Взликом, расспрашивая обо всем, о чем не успел спросить раньше. Постепенно я уяснил себе устройство их общества. В отличие от сслвипов, черных ссви, коричневые ссви придерживаются единобрачия. В племени четыре рода с родовыми вождями; роды объединяются только в случае войны или для большой охоты. Всего племя насчитывает около восьми тысяч ссви, включая «женщин» и детей. Племя входит в союз, насчитывающий еще десять племен, однако все они собираются вместе лишь в случае особой опасности. Основное занятие ссви – охота, но они занимаются также примитивным «земледелием»: разбрасывают семена и собирают урожай два раза в год. Они умеют коптить мясо и могут таким образом делать запасы.

Со всех сторон, кроме северной, племя ссви окружают их исконные враги – черные сслвипы. Далеко на юге обитают другие племена – красных ссви. Легенды говорят, что когда-то там была их прародина.

Ссви относятся к разряду яйценосных. Самки откладывают в год по два яйца величиной со страусиное. Через месяц из насиженного яйца появляется совершенно сформированный маленький ссви, который сразу может питаться самостоятельно. Родственные связи за пределами семьи у ссви практически отсутствуют. Живут ссви очень долго, по сто – сто десять земных лет, если только не погибают на войне, что, впрочем, случается довольно редко. Как правило, все отличаются беззаветной храбростью. В то же время ссви слишком воинственны. Они свято соблюдают верность союзникам и убивают врагов не из ненависти, а только потому, что это враг. Внутри племени нет никакого воровства. По отношению к врагам – другое дело! Здесь они мастера. С точки зрения интеллекта ссви почти ничем не уступают людям и по сравнению с людьми обладают поразительной восприимчивостью. Но прошу меня извинить, я рассказываю о том, что вы давно уже знаете, ибо со временем ссви настолько вошли в нашу повседневную жизнь, что сегодня многие из них стали рабочими, а некоторые даже математиками.

На обратном пути от ссви мы завернули в Порт-Леон. «Победоносный» только что вернулся из последнего рейса с грузом черепицы и кирпича. Он привез также средний телескоп диаметром сто восемьдесят сантиметров и последних жителей деревни. С ними были мой дядя и Менар.

Глава 2

Самолет

Прошло более года по земному времени. Если считать по-старому, мы жили на Теллусе уже пятый год. Согласно вычислениям Менара, это соответствовало трем теллусийским годам.

Кобальт-Сити постепенно преображался. Теперь это был оживленный поселок городского типа, насчитывающий более двух с половиной тысяч жителей, с собственной электростанцией, литейными мастерскими и заводом; поселок, окруженный вспаханными полями, на которых колосились пшеница и скин, местный злак. Имелись небольшая больница, где Массакр готовил будущих врачей, школа и даже зародыш университета, где я, в свою очередь, преподавал пять часов в неделю. Тучные стада паслись на ближайших холмах, где земные травы все больше вытесняли теллусийскую растительность. Мы добывали уголь, железо и другие металлы, но ровно столько, сколько нам было необходимо. Железнодорожная ветка соединяла нас с расположенным пятьюдесятью пятью километрами севернее Глиноземным поселком, где сорок человек работали в карьере, поставляя заводу бокситы. В Порт-Леоне насчитывалось шестьсот жителей. Одержимый мечтами о дальнейших исследованиях, я заложил там верфь, на которой достраивался более быстроходный корабль, чем наш «Победоносный». Первейшей задачей инженеров было изготовить другие станки, более совершенные, чем имевшиеся у нас.

Каждые двадцать дней по уже наезженной дороге к Нефтяному источнику, расположенному в восьмистах километрах, отправлялись два нефтевоза. Скважина быстро истощалась, и я знал, что вскоре можно будет отозвать шестьдесят человек, которые ее обслуживали. Впрочем, в запасе у нас имелось несколько десятков тонн бензина и мазута, к тому же я уже обнаружил новый нефтеносный район всего в сотне километров от города.

Короче говоря, все шло так, что, если бы не случайные встречи с прогуливающимися по нашим улицам ссви да не два солнца и три луны в небе, можно было бы подумать, будто мы вернулись на Землю. Вот тогда-то и произошло самое значительное событие с момента нашего прибытия на Теллус.

В тот вечер я засиделся в своем рабочем кабинете на первом этаже нашего небольшого дома, разбирая заметки и приводя в порядок наспех набросанные черновики геологических карт. Прежде чем отправиться спать, я подошел к радиоприемнику и, связавшись с нефтяными скважинами, дал кое-какие инструкции бригадиру, после чего поднялся наверх, позабыв выключить приемник. Я проспал, наверное, не более получаса, когда меня разбудила Мартина:

– Прислушайся, внизу кто-то разговаривает!

– Вероятно, это на улице…

Я подошел к окну, открыл его. Кругом было темным-темно, улица казалась пустынной. Город спал. В окнах не светилось ни огонька. Только прожектор на сторожевой вышке описывал медленные круги, выхватывая из мрака дом за домом.

– Тебе, должно быть, почудилось, – проговорил я и лег обратно в постель.

– Да вот, опять начинается!..

Весь обратившись в слух, я действительно услышал какие-то звуки.

– Ерунда! – пробормотал я уже в полусне и спокойно объяснил полузабытыми земными словами: – Наверное, просто забыл выключить радио…

И тут сон мой как рукой сняло.

– Черт возьми, но кто может вызывать в такой час?

В два прыжка сбежав вниз, я подскочил к приемнику. Лампы горели, но эфир молчал. Через окно я видел усеянное звездами небо; луны, должно быть, уже зашли. И вдруг из динамика прозвучал голос:

– Here is W. A., calling New-Washington… Here is W. A., calling New-Washington…[10]

Затем – тишина. И снова:

– Here is W. A…

Звук был очень чистый. Должно быть, передающая станция находилась где-то поблизости.

– Слушай! – снова сказала мне Мартина.

Я замер, затаив дыхание. Послышалось легкое жужжание.

– Неужели самолет?

Я подскочил к окну. Среди звезд медленно перемещался крошечный огонек. Бросившись к аппарату, я начал лихорадочно крутить ручки настройки, пытаясь найти волну, на которой шла передача.

– W. A. W. A. Who are you? – прокричал я в передатчик на ломаном английском. Наконец я нашел нужную длину волны. – W. A. Who are you? Here is New-France![11]

Я услышал приглушенный возглас, и кто-то ответил на прекрасном французском:

– Говорит американский самолет «Вашингтон». Где вы?

– Под вами. Сейчас зажгу свет снаружи.

Теперь самолет кружил над нашими головами.

– Вижу ваши огни. Ночью сесть невозможно. Вернемся позже. Сколько вас и кто вы?

– Около четырех тысяч. Все французы. А вас?

– В самолете – семеро. В Нью-Вашингтоне – одиннадцать тысяч: американцы, французы, канадцы и норвежцы. Оставайтесь на этой волне. Мы продолжим вас вызывать.

– Давно вы вылетели?

– Десять часов тому назад. Это разведочный полет. Вернемся к вам днем. Сейчас направляемся на юг. Не вызывайте нас, но пусть кто-нибудь дежурит у приемника. Сейчас будем вызывать Нью-Вашингтон. Очень рады узнать, что мы здесь не одни. До скорого…

И голос снова перешел на позывные:

– Here is W. A…

Затем последовал долгий разговор, который я плохо понял. По всей видимости, пилот сообщал о том, что обнаружил нас.

Не в силах усидеть дома, мы бросились будить моего брата, проживавшего в одном доме с Луи и Бреффором метрах в ста от нас, потом моего дядю, Мишеля, Менара, всех прочих членов совета. В конечном счете мы переполошили весь город. Я позвонил даже в Порт-Леон и, сообщив о самолете, приказал ускорить работы на «Отважном». Наконец наступило утро, и мы начали готовиться к достойной встрече летчиков: расчистили обширную площадку с твердой почвой и выложили белую стрелу, указывавшую направление ветра. Потом я вернулся к приемнику, у которого постоянно находилась Мартина.

– Ничего?

– Пока ничего.

– Не могло же нам это присниться!

В томительном ожидании прошло два часа. Вокруг приемника собралась целая толпа. Мой рабочий стол, к которому обычно даже Мартина не осмеливалась прикоснуться, бесцеремонно толкали, но мне было не до того. В мэрии, где стоял такой же приемник-передатчик, происходило то же самое. И вдруг:

– «Вашингтон» вызывает «Новую Францию»! «Вашингтон» вызывает «Новую Францию»!

– «Новая Франция» слушает! Говорите!..

– Мы летим над материком, близ экватора. Отказали два мотора из четырех. Не думаем, что сможем вернуться. Связаться с Нью-Вашингтоном невозможно. Слышим вас очень плохо. На случай, если мы погибнем, вот координаты Нью-Вашингтона: сорок один градус тридцать две минуты северной широты. Долгота – шестьдесят два градуса двенадцать минут к западу от вас.

– Где вы сейчас?

– Примерно на восьмом градусе северной широты и двенадцатом от вас градусе долготы.

– Оружие у вас имеется?

– Да. Бортовые пулеметы и ружья.

– Постарайтесь приземлиться. Мы вас найдем. Будем у вас, – я быстро прикинул в уме, – дней через двадцать – двадцать пять. У животных, которые похожи на носорогов, мясо съедобное. Не ешьте незнакомые фрукты!

– Если экономить, нам хватит запасов где-то на месяц. Идем на посадку, начинает глохнуть еще один мотор.

– Остерегайтесь гидр, если таковых увидите! Главное – не подпускайте их близко!

– Что еще за гидры?

– Что-то вроде летающих спрутов. Вы легко их узнаете. Сразу же стреляйте!

– Вас понял. Приземляемся на какую-то равнину, между очень высокими горами и морем. До встречи…

Передача оборвалась. Встревоженные, мы замерли в ожидании. Где-то там, за шесть с лишним тысяч километров от нас, семеро человек сражались за свою жизнь. Мы прождали целый час, и лишь тогда чей-то голос произнес:

– Получилось. Самолет частично развалился, но мы все живы. К сожалению, нам пришлось слить почти все топливо, да и наши аккумуляторы сильно разряжены. На связь выходить сможем редко – исключительно для того, чтобы задавать вам нужное направление.

– Мы сообщим, когда тронемся в путь. Связываться с вами будем каждые двадцать четыре часа по земному времени. Сейчас у нас девять тридцать семь. Мужайтесь. До встречи!

Я тут же выехал в Порт-Леон. «Отважный» был уже на плаву. В тот же день мы провели испытания. То было небольшое суденышко, длиной сорок восемь метров при ширине пять, грузоподъемностью около ста сорока тонн. Два очень мощных дизеля с демонтированного завода сообщали ему скорость до двадцати пяти узлов. При средней скорости в двенадцать узлов оно могло проплыть без заправки более десяти тысяч миль. Учитывая наши ограниченные возможности, то был настоящий шедевр кораблестроения!

«Отважный» имел на вооружении тяжелый двадцатимиллиметровый пулемет, а поскольку патронов к нему было мало, еще и ракеты. Со времен героического сражения с гидрами мы значительно усовершенствовали это оружие. На носу и на корме судна стояли спаренные установки, с которых могли одновременно взлетать четыре ракеты весом по двенадцать килограммов каждая: с приемлемой точностью они били на пять километров. По бортам располагались установки меньшего калибра, бившие зато на семь километров.

Наскоро испытав корабль – мы прошли на нем до устья Дордони и обратно, – я распорядился погрузить продовольствие и боеприпасы. Уже на следующий день мы отправились в путь.

Команда состояла из двенадцати человек. Штурманом был Мишель, старшим механиком – Бирон. Из остальных пятеро когда-то служили на флоте. Я, в свою очередь, трижды переплыл Средиземное море на маленьком паруснике одного своего приятеля и был знаком с основами навигации. Мы захватили с собой небольшой, специально оборудованный грузовичок – уменьшенную копию нашего броневика – и радиопередатчик.

Мы неспешно спустились по реке. На выходе из эстуария я послал позывные. Экипаж самолета коротко отозвался, и «Отважный» тут же закачался на волнах – мы были в море.

Как только мы отошли на милю от берега, я приказал взять курс на юг. Побережье здесь представляло собой плоскую травянистую саванну. По словам тех немногих ссви, которые сумели вернуться с этой вражеской территории живыми, такая же саванна простиралась вглубь материка, вплоть до высокой цепи гор, невидимой с моря.

Мы с Мишелем стояли на мостике. Судно шло со скоростью двенадцать узлов, моторы работали бесперебойно, море было спокойным. Не найдя себе другого занятия, я взял пробы морской воды и сделал анализ в нашей маленькой лаборатории: вода оказалась богатой хлоридами. Замедлив ненадолго ход, мы бросили примитивный трал. Когда его вскоре вытащили на палубу, он был полон рыбы всевозможных пород: одни походили на земных рыб, другие имели самые неожиданные формы.

Вечером солнце утонуло в сиянии багряного заката. Несмотря на то что Гелиос по сравнению с нашим старым земным Солнцем кажется совсем голубым, закаты на Теллусе отличаются обилием красных тонов, потому что слой атмосферы здесь гораздо толще. С наступлением ночи мы сбавили ход до шести узлов, хотя луны светили достаточно ярко, – я совсем не хотел, чтобы «Отважный» напоролся на неизвестный нам риф. К рассвету мы были уже в четырехстах пятидесяти километрах от порта отправления.

Берег, к востоку от нас, по-прежнему оставался низким и плоским. К полудню перед нами возник запутанный лабиринт островков и песчаных мелей; не решаясь углубиться в неведомые проливы, я предпочел взять курс в открытое море, и вскоре земля исчезла из виду. Мы установили очередность несения вахты: я дежурил первым, Мишель – вторым, а наш боцман, монтаньяр по происхождению, прослуживший пятнадцать лет во флоте, – третьим.

На четвертый день, хотя мы все время шли одним курсом – прямо на юг, вдали опять показалась земля, изгибавшаяся на юго-запад, если только это не был какой-нибудь остров. Мы находились на тридцать втором градусе северной широты. Было жарко, но вполне терпимо. Вечером того же дня мы увидели вдали нечто огромное и черное, резвящееся в морских волнах. На всякий случай я приказал завести ракеты в направляющие желоба и быть наготове, но морское чудище удалилось, так нас и не потревожив. Установив радиоконтакт с Кобальт-Сити, я узнал, что, несмотря на все усилия, связаться с Нью-Вашингтоном им пока не удалось. Берег снова скрылся из вида. Утром я едва не распорядился взять курс на восток, но впередсмотрящий заметил прямо по курсу землю. Я решил сделать разведку. Вымеряя глубину лотом, мы подошли метров на двести к пустынному голому берегу. Мишель определил координаты: девятнадцать градусов пять минут сорок четыре секунды северной широты, восемнадцать градусов двадцать две минуты западной долготы по отношению к Кобальт-Сити. Скорее всего, это был мыс какого-то острова. Сначала я хотел высадиться, но потом отказался от этой мысли, и мы двинулись на юго-восток.

Мы снова вызвали самолет и долго не получали ответа. Через два часа они сами связались с нами и сказали, что только что отбили атаку гидр, только не зеленых, а коричневых, но гигантских размеров – от двенадцати до пятнадцати метров длиной.

Без особых происшествий, если не считать крупной зыби, которая «Отважному» была нипочем, мы достигли земли, где опустился самолет, – материка, который, по словам летчиков, был отделен от того, на котором стоял Кобальт-Сити, широким проливом. Чтобы отыскать пролив, нам пришлось осторожно подняться на север. Обогнув огромный полуостров, мы сместились вдоль берега как минимум еще десять градусов широты. Стояла невыносимая жара, и нам пришлось надеть широкополые шляпы и то и дело поливать водой металлическую палубу. Временами море исчезало в густом и душном тумане, еще более невыносимом, чем ослепительное сияние Гелиоса.

Наконец, уже вечером, мы подошли к той точке берега, откуда, по нашим расчетам, до самолета по суше было ближе всего. Вид берега привел нас в уныние: то был настоящий мангровый лес, где деревья поднимались прямо из моря и теснились на илистых, топких отмелях, где кишмя кишели всякие гады, а воздух был отравлен зловонными испарениями. «И как же тут высадиться?» – подумал я с беспокойством. Далеко на горизонте виднелся гигантский горный хребет, вершины которого поднимались более чем на пятнадцать тысяч метров.

Мы начали продвигаться вдоль побережья в поисках более гостеприимных мест и через несколько километров достигли мутного эстуария какой-то реки. Несмотря на быстрое течение, нам удалось в нее войти и одолеть по лоту километров девяносто. Затем нас остановили илистые наносы.

Приведя все наше оружие в полную боевую готовность, мы удвоили число наблюдательных постов. Вокруг, на заболоченных берегах, шевелились, хлюпали и кишели в тине омерзительные, почти протоплазменные создания. Странные серые или ядовито-зеленые кучи живого студня амебовидными движениями переползали из лужи в лужу. Мы задыхались от запаха гнили; термометр показывал плюс сорок восемь в тени! С наступлением ночи берега осветились фосфоресцирующими пятнами разных цветов, размеров и форм, которые медленно передвигались в удушливом мраке.

После долгих поисков мы обнаружили на правом берегу скалистый выступ, на котором, судя по всему, не было живых существ. Маневрируя двумя винтами, «Отважный» пристал к берегу, и мы пришвартовали судно канатами, вбив в мягкий сланец железные клинья. Тотчас же был сооружен бревенчатый помост, по которому на сушу осторожно съехал грузовичок.

– Кто туда поедет? – спросил Мишель. – Мы с тобой, а еще?

– Не ты. На «Отважном» должен остаться кто-то, кто сможет, случись что, довести судно до порта.

– Значит, ты и останешься. Ты здесь единственный геолог, тогда как астрономов у нас целая куча.

– Командую здесь я – и потому приказываю тебе остаться! Съездишь во вторую поездку. Свяжись с самолетом. Узнай, как далеко до него и в каком направлении нам ехать…

Связь установили быстро.

– Они километрах в тридцати к юго-западу, – сказал мне Мишель.

Узнав, что мы от них так близко, американцы завопили от радости.

– У нас всего два литра питьевой воды и больше нет концентрата для стерилизации новой.

– Мы будем у вас, полагаю, менее чем через два часа, – ответил я. – Приготовьтесь. Если еще есть горючее, разведите костер. Дым послужит нам ориентиром.

Я сел за руль. Андре Этьен, матрос, встал у турели, снабженной двумя реактивными минометами. Немного взволнованный, я обнял Мишеля, помахал рукой остальным, и мы тронулись в путь.

Глава 3

Фиолетовая смерть

Не спуская глаз с компаса, я направил броневик на юго-запад. Километра два или три тянулась каменистая полоса, потом пошел мягкий грунт. Этьену пришлось выйти и натянуть на шины цепи. Вопреки моему запрету, он все же попытался схватить какую-то амебовидную тварь диаметром сантиметров сорок и обжег руку, словно кислотой. Эти животные буквально кишели повсюду. Некоторые были метровой длины. Они то и дело сходились в неспешных по виду, но крайне ожесточенных схватках, и побежденный исчезал, растворяясь в желудке победителя.

Мы продвигались с трудом, вода порой ключом била из-под колес. К счастью, редкая растительность послушно сгибалась перед машиной. Запах тухлых яиц, вызванный гниением трав, а также, быть может, желатинообразных существ, преследовал нас неотступно. Лишь через два часа после выезда мы наконец-то увидели вдали столб дыма.

Окружающий нас пейзаж изменился, и мерзкие ползучие твари исчезли. На твердом грунте наша скорость увеличилась, и мы смогли снять цепи. Вдалеке я заметил силуэт самолета со сломанными крыльями.

Увидев нас, американцы, позабыв о всяческой осторожности, бросились нам навстречу. Все они, кроме одного, одетого в авиационный комбинезон, были в форме Военно-морского флота США. Я открыл заднюю дверцу и впустил их внутрь. Вдевятером мы едва уместились в маленьком грузовике, но это не помешало бурным излияниям американцев: они едва не переломали мне пальцы своими сердечными рукопожатиями! Вытащив из-под сиденья бутылку, я предложил им коньяку с водой, возможно не очень свежего, но и в таком виде оцененного ими по достоинству.

Самый старший из них – с виду лет тридцати пяти, он, судя по всему, являлся начальником экспедиции – представил мне остальных, начав с белокурого гиганта, превосходившего меня в росте на целую голову, капитана Эллиота Смита. За ним шел коренастый брюнет – капитан Рональд Брюстер. Высоченного, немного нескладного парня с огненно-рыжей копной волос звали Дональд О’Хара, он был лейтенантом. Инженер Роберт Уилкинс был шатеном лет тридцати с черными глазами и широким, с залысинами лбом. Сержант Джон Пэри оказался канадцем. Наконец, указав на мужчину в летном комбинезоне, американец сказал:

– А это наш вам сюрприз: Андре Бирабан, географ, ваш соотечественник.

– Вот так дела! – воскликнул я. – На Земле мне частенько доводилось слышать ваше имя.

– Наконец, я сам: Артур Джинс.

Я представил моего механика и добавил:

– Господа, нужно снять с вашего самолета все то, что еще можно спасти, и двинуть обратно. Гигантские гидры не возвращались?

– Нет, – ответил Джинс. – Останки тех, которых мы сбили, валяются по ту сторону самолета.

Мы объехали на грузовике вокруг помятого фюзеляжа: позади него догнивали огромные кучи коричневатого мяса.

– Вам уже доводилось сталкиваться с этими животными? – спросил Бирабан.

– Разумеется! Только наши были зелеными и гораздо меньших размеров, что, впрочем, не мешало им оставаться опасными. Они не могут проникнуть внутрь самолета?

– Да нет, кабина вполне надежная.

– В таком случае я возьму с собой четверых из вас. Трое останутся здесь с моим матросом. Снимите бортовое вооружение. Патроны у вас еще остались?

– Полным-полно.

– Заберем их третьим рейсом.

Джинс отправил со мной Смита, Брюстера, Бирабана и Уилкинса, а сам с остальными заперся в самолете.

Я усадил Смита рядом с собой: по-английски я говорил плохо, но, как выяснилось, он довольно прилично знал немецкий, которым я владел свободно, и по дороге мы смогли обменяться кое-какой информацией. Я узнал, что Нью-Вашингтон представлял собой участок территории Соединенных Штатов, упавший посреди теллусийского океана. Из пятидесяти пяти тысяч человек в живых у них осталось всего десять тысяч. Образовавшийся остров простирался на тридцать семь километров в длину и двадцать в ширину. На нем обнаружились наполовину разрушенный катастрофой авиационный завод, который американцам удалось до какой-то степени восстановить, пригодные для обработки поля, большие запасы оружия и продовольствия и – странная штука! – несколько кораблей: французский легкий крейсер «Сюркуф», американский эскадренный миноносец «Поуп», канадский торпедоносец и два торговых судна – норвежское грузопассажирское и аргентинский танкер. На «Сюркуфе» служил один мой товарищ по коллежу, и я с горечью узнал, что во время катастрофы он исчез и значится пропавшим без вести. Все эти суда находились в открытом океане и только со временем добрались до Нью-Вашингтона. Некоторые пришли под самодельными парусами, помятые, растерзанные, как после сражения, но в целом невредимые. На моряков катастрофа обрушилась в виде гигантской донной волны.

– Почему вы так долго тянули с разведкой?

– Были дела поважнее! Хоронили погибших, разбирали развалины, строили дома. Топлива оставалось так мало, что все оно ушло на заправку одного из наиболее хорошо сохранившихся семнадцати самолетов, того самого, что разбился здесь.

– И вы ни разу не слышали наши сообщения?

– Нет, ни единого. А между тем мы слушали эфир на протяжении целого года.

– Странно! Как же вы жили?

– У нас было много консервов. Пшеница росла хорошо. Рыбу ловили. Кое-какие земные породы выжили и быстро размножились. Вот только молока не было, – добавил Смит с печалью в голосе. – Из-за его отсутствия мы потеряли немало детей.

Я, в свою очередь, рассказал ему о том, чего удалось добиться нам.

Часа в три пополудни мы добрались до «Отважного». Я высадил спасенных и тотчас же, несмотря на протесты Мишеля, отправился во второй рейс. От того жуткого зрелища, которое мне довелось увидеть по возвращении, у меня застыла кровь в жилах.

Я уже приближался к самолету, когда заметил чуть справа от себя огромную студенистую массу изумительного светло-фиолетового цвета, которая с большой скоростью – тридцать или сорок километров в час – ползла в том же направлении. Похожая на амебу, она была не менее десяти метров в диаметре и около метра высотой. Заинтригованный, я заглушил двигатель. Не обращая на меня внимания, фиолетовая тварь продолжала ползти к самолету. В этот момент дверца фюзеляжа открылась, и на землю спрыгнул канадец. Он увидел остановившийся грузовичок, помахал рукой и двинулся мне навстречу. Позади него возникли Этьен, О’Хара и Джинс. Я снова посмотрел на чудовище: его роскошная фиолетовая окраска исчезла, теперь оно было матово-серым, округлившимся, похожим на огромный, покрытый лишайником утес.

Пэри приближался. Предчувствуя опасность, я дал по газам и принялся сигналить. Механик улыбнулся, снова помахал мне рукой и ускорил шаг. Я мчался к нему на полном ходу и все-таки опоздал.

Внезапно чудовище снова озарилось фиолетовым светом и ринулось на канадца. Пэри увидел его, на мгновение замер в нерешительности, потом побежал назад к самолету. И тут произошло нечто странное: послышался сухой треск, в воздухе мелькнуло нечто вроде голубоватой искры, и канадец рухнул наземь. Через мгновение он исчез, поглощенный фиолетовыми псевдоподами.

Выпучив глаза от ужаса, я резко ударил по тормозам. Чудовище развернулось и теперь ползло в мою сторону. Я сорвался с сиденья, вскарабкался в башню к направляющим желобам, где еще с утра лежали ракеты, и начал лихорадочно крутить ручки наводки. Снова мелькнула голубоватая искра, ударив в радиатор. Меня изрядно тряхнуло. Это не было похоже на удар электрического тока – все мое тело, с головы до ног, пронзило ледяным холодом. Я тут же нажал кнопку спуска. Обе ракеты нырнули в живую слизь, находившуюся метрах в десяти от грузовика. Послышались два глухих взрыва, громкий искровой треск разрядов, и в воздух полетели клочья фиолетового студня. Чудовище скорчилось и замерло.

Тронув грузовичок, я осторожно подъехал чуть ближе. Фиолетовый студень слабо подрагивал, внутри желеобразной массы пробегали последние искорки. От канадца не осталось и следа. Приоткрыв дверцу, я метнул две зажигательные гранаты. От сильного жара студенистая масса затрещала, как-то сжалась и перестала трепетать. Тем временем подошли остальные.

– What an awful thing! – пробормотал Джинс и тут же перешел на французский: – Какой ужас!

– Боюсь, мы ничего уже не сможем сделать для вашего механика, – сказал я. – Разве что похоронить его.

Но когда мы разрубили топором сморщенное и уже практически задеревеневшее тело этой твари, внутри обнаружился лишь золотой перстень с печаткой – и больше ничего!

Опечаленные, мы погрузили в грузовичок два пулемета и пару летчиков, Этьен занял свое место у ракетной установки, и мы вернулись на корабль. На следующий день мы сделали еще несколько рейсов, чтобы забрать остальное оружие, боеприпасы, электродвигатели – словом, все, что могло пригодиться. Последней экспедиции под руководством Мишеля тоже пришлось сразиться с «фиолетовой смертью». Наши парни уничтожили четырех мерзких животных.

Как только грузовичок погрузили на судно, мы тотчас же отплыли, приветствовав прощальным ракетным залпом слишком любопытную гигантскую гидру, которая разлетелась на куски. Теперь я чувствовал себя гораздо увереннее, чем вначале: во-первых, свою миссию мы выполнили, а во-вторых, отныне я мог доверить управление судном людям, из которых как минимум двое действительно знали, что такое «корабль».

Глава 4

Я открыл неведомые земли

Поручив техническое командование Джинсу и его офицерам, мы с Мишелем оставили за собой общее руководство экспедицией. Я отправил радиограмму в Кобальт-Сити, потом, по совету Уилкинса, попытался связаться с Нью-Вашингтоном. Как ни удивительно, мне это удалось сразу же. Сделав короткий доклад, Джинс передал нам благодарность правительства и приглашение посетить остров.

– К моему глубочайшему сожалению, прямо сейчас принять ваше приглашение я не могу, – ответил я. – У нас просто не хватит горючего, чтобы преодолеть десять тысяч километров, которые отделяют нас от Нью-Вашингтона. Сначала мы вернемся в Кобальт-Сити.

– Почему вы, французы, именно так назвали свой город? – поинтересовался О’Хара.

– Потому, что он больше всего походит на ваши города Дальнего Запада тысяча восемьсот восьмидесятых годов, – во всяком случае, как мы их себе представляем!

Выйдя из реки, «Отважный» взял курс на северо-запад. Дул довольно-таки сильный ветер, и наш кораблик низко кланялся волнам, на беду некоторых желудков. Мы продолжали разговор, наполовину по-английски, наполовину по-французски. Когда не хватало того или иного слова, Бирабан выступал в роли переводчика. Первый день морского плавания прошел без происшествий. Ближе к ночи мы чуть сбавили ход, – пусть море и успокоилось, однако мы все же сбавили ход. Оставив на мостике Смита, я отправился спать.

Меня разбудила легкая качка. Я прислушался, чувствуя, что что-то идет не так. Потом понял: двигатели не работают. Поспешно одевшись, я поднялся на палубу.

– Что случилось? – спросил я у рулевого.

– Не знаю. Мы только что остановились, капитан.

– Где американский капитан?

– На корме, с инженером.

Из люка высунулась голова Мишеля.

– В чем дело? Почему стоим?

– Не знаю. Давай сюда.

– Сейчас.

Едва он это сказал, как раздался громкий всплеск, и весь корпус судна вздрогнул. Я услышал звонкое «damn it»[12], потом удивленный возглас и крик, страшный крик:

– Все внутрь!

В тот же миг Смит сбил меня с ног, отбросив в этажный коридор. Уилкинс буквально-таки нырнул вслед за нами. Смит высунул голову, убедился, что на палубе никого не осталось, и задраил дверцу. При свете лампы я увидел их бледные, искаженные лица. С грохотом захлопнулась дверь матросского кубрика. Последовал новый толчок, и «Отважный» накренился на правый борт. Споткнувшись, я больно ударился о переборку.

– В чем дело, черт бы вас побрал?

Уилкинс наконец ответил:

– Гигантские кальмары!

Я почувствовал, что холодею от ужаса. Еще в раннем детстве, когда я читал «Двадцать тысяч лье под водой», эти животные вызывали у меня панический страх.

– Come with me[13], – с трудом выдавил я из себя.

Мы поднялись по лесенке на закрытый мостик, ноги у нас подгибались. Взглянув через большие иллюминаторы на залитую лунным светом палубу, я увидел, что на ней нет ни души. Лишь на носу, за рамой ракетной установки, извивалось нечто вроде толстого каната. Затем метрах в десяти от левого борта из иссиня-черной воды на мгновение поднялась какая-то масса, и на фоне восходящей луны в воздухе закружились длинные – на первый взгляд не менее двадцати метров – щупальца. К нам присоединился Мишель, потом остальные американцы. Смит рассказал, как все было. Когда застопорило сразу оба винта, он прошел на корму вместе с Уилкинсом и, нагнувшись, чтобы узнать, в чем дело, увидел два огромных, чуть светящихся глаза. Чудовище выбросило вперед одно из щупалец, немного не доставшее до них, и тогда он закричал…

Мы попробовали перезапустить двигатели. Винты вспенили воду, «Отважный» прополз несколько метров, потом двигатели снова заглохли, и последовала новая серия толчков.

– Подождем, пока не рассветет, – предложил Уилкинс.

Казалось, ночи не будет конца. На рассвете мы увидели, насколько велика опасность. По крайней мере тридцать монстров окружили судно со всех сторон. Это оказались отнюдь не кальмары, хотя с первого взгляда вполне можно было ошибиться. У чудовищ было вытянутое, заостренное сзади, лишенное хвостового плавника тело длиной от десяти до двенадцати метров и диаметром от двух до трех. Спереди росли шесть огромных щупалец двадцатиметровой длины, каждое – толщиной до полуметра. Щупальца были снабжены блестящими острыми когтями и заканчивались острием, как пики. У основания щупалец располагалось шесть глаз.

– Похоже, это двоюродные сестры гидр, – заметил я.

– На это, старина, мне сейчас глубоко наплевать, – отозвался Мишель. – Если они все разом уцепятся за борт «Отважного»…

– Какой же я идиот! Нужно было поставить на турели реактивные минометы!

– Слишком поздно! Но что, если высунуть из люка один из пулеметов, снятых с самолета? И нужно будет поместить винты в туннель… если только мы выберемся!

Я прокричал матросам:

– Тащите пулемет и ленты! Только не выходите на палубу!

– Осторожно! – вскричал Мишель.

Один из монстров приближался, вспенивая воду щупальцами. Через пару мгновений он уцепился одним из них за поручень правого борта и вырвал его с корнем.

– Может, если изрешетим из пулемета хоть одного, остальные съедят его и этим удовлетворятся?

Слуховая трубка машины прошипела:

– Капитан, винты свободны!

– Хорошо, будьте наготове. Как только скомандую, давайте полный вперед.

Трое матросов втащили по трапу пулемет. Я приспустил одно стекло, выставил наружу ствол и уже собирался открыть огонь, когда Мишель похлопал меня по плечу:

– Подожди. Пусть этим займется кто-нибудь из американцев: они лучше знают свое оружие.

Я уступил место Смиту: пулемет в его огромных руках казался детской игрушкой. Он тщательно прицелился в кальмара, дремавшего на волнах, и выпустил очередь. Раненое животное буквально выпрыгнуло из воды, потом пошло ко дну. Смит уже целился во второго, как вдруг разразилась настоящая буря: с десяток гигантских рук колотили по палубе, сокрушая все на своем пути. Сорванные поручни падали за борт, щиток носового пулемета был смят, со звоном вылетело стекло, и одно щупальце просунулось в отверстие иллюминатора, сорвав при этом раму. Чудовищный отросток яростно извивался. Мишеля отбросило к перегородке, мы с Уилкинсом, словно пригвожденные, от ужаса застыли на месте.

Джинс без сознания валялся на полу. Первым среагировал Смит. Сорвав с крюка пожарный топорик, он широким жестом дровосека начисто отсек щупальце. Через приоткрытую дверцу я бросился к радиопередатчику, чтобы успеть послать сигнал SOS, пока еще целы мачты антенны. «Отважный» все сильнее раскачивался с одного борта на другой, и я услышал, как какой-то матрос прокричал: «Тонем! Спасайся кто может!» Через иллюминатор я увидел, как от неистовых ударов огромных щупалец буквально вскипает море. И тут случилось deus ex machina[14], которое спасло нам жизнь.

Метрах в двухстах от нас из-под воды высунулась громадная плоская голова более десяти метров длиной и словно раскололась вдоль, открыв прожорливую пасть, усаженную белыми острыми зубами. Она раскусила первого кальмара надвое и устремилась к следующему. Рядом вынырнули еще две такие же головы, между вновь прибывшими и кальмарами завязалась битва, настолько свирепая и жестокая, что я до сих пор затрудняюсь сказать, сколько она продолжалась, час или минуту! Так же внезапно море успокоилось: лишь обрывки щупалец и мертвые туши покачивались на волнах. Прошло минут десять, прежде чем мы наконец осознали, что спасены. И тогда, на предельной скорости, мы понеслись прямо на север.

К вечеру слева по борту показался скалистый архипелаг; утесы его на фоне заката напоминали развалины замков. Мы осторожно приблизились. Когда до берега оставалось совсем немного, я заметил между двумя зазубренными скалами подозрительное волнение. Еще через минуту мы разглядели стаю кальмаров и, резко свернув направо, дали полный ход, оставив чудовищ за кормой.

Очень светлая лунная ночь позволяла идти достаточно быстро. Мы чуть не задели одинокого кальмара, дремавшего на волнах, и тут же разнесли его в клочья ракетным залпом. Утром мы заметили впереди какой-то остров.

О’Хара поднялся на полуют, захватив с собой карту, которую набросал по аэрофотоснимкам в инфракрасных лучах. Нам удалось отыскать на ней этот узкий клочок земли, вытянутый с востока на запад и расположенный между экваториальным континентом, который мы оставили позади, и северным материком. Фотоснимки, сделанные с большой высоты, были очень нечеткими, однако на них ясно проступали пятна больших лесов и осевая линия горной цепи. На северо-востоке, за широким проливом, в поле объектива попала оконечность еще какой-то земли. Я решил обследовать восточный берег первого острова, дойти до западного мыса второго, а затем повернуть к большому полуострову на юге северного материка.

Мы двинулись вдоль южного берега острова. Он был скалистый, крутой и выглядел не слишком гостеприимно. Цепь гор, тянувшаяся в глубине острова, казалась не очень высокой. Ближе к вечеру, добравшись до восточного мыса, мы встали на якорь в маленьком заливе.

Взошло красное солнце, осветив унылое плоское побережье, почти лишенное растительности. Когда в небе засиял Гелиос, мы смогли лучше разглядеть безрадостную саванну, отделенную от воды узкой полосой белого песка. Когда сделали промеры, выяснилось, что неширокий пологий пляж через несколько метров круто обрывается вниз и почти у самого берега глубина достигает примерно восемнадцати метров. «Отважный» приблизился вплотную. Мы легко перекинули помост, и грузовичок съехал на берег. Заменив ракетную установку более подвижным пулеметом с самолета, мы снарядили в разведку Мишеля, Уилкинса и Джинса. Не без тревоги смотрел я вслед машине, скрывшейся за первым подъемом. Хорошо еще, что на примятой траве остались следы шин: в случае чего по ним будет нетрудно отыскать товарищей. Под прикрытием бортовых ракет я сошел на берег и осмотрел ближайшие окрестности. В траве мне удалось собрать десятки любопытнейших образчиков теллусийских насекомых. Следы на песке указывали, что здесь водятся звери и покрупнее. Часа через два шум мотора возвестил о возвращении грузовичка. Из кабины выскочил один Мишель.

– Где остальные?

– Остались там.

– Где это – там?

– Заскакивай, вскоре сам увидишь. Мы кое-что нашли.

– И что же?

– Говорю же, увидишь.

Заинтригованный, я передал командование Смиту и сел в машину. Мы ехали по волнистой саванне с редкими рощицами. Возле одной из них паслось стадо животных, похожих на безрогих голиафов. Еще через час езды я увидел скалу высотой метров десять; на ее плоской вершине стоял Джинс.

Мишель остановил грузовичок у самого подножия. Мы сошли, обогнули скалу и проникли в грот с другой стороны.

– Что ты об этом думаешь? – поинтересовался Мишель.

На стенах скального грота были выбиты ряды странных знаков, удивительно напоминавших санскритский алфавит. Сначала я подумал, что друзья просто решили надо мной подшутить, но патина на камне быстро убедила меня в обратном. Знаков было сотни три-четыре.

– Это еще не все. Пойдем дальше.

– Подожди, только возьму оружие.

С автоматами в руках мы двинулись вперед. Метрах в двухстах от скалы оказалась небольшая, словно вымершая, долина, на дне которой громоздилась гора металлических листьев и скрученных балок – остатки огромного сигарообразного аппарата. Среди обломков бродил Уилкинс.

– Это еще что такое? Самолет?

– Возможно. Но не земной, это уж точно!

Я подошел и протиснулся в щель между нагромождением обломков. Листы обшивки глубоко вдавились в сыпучий песок. Они были из некоего желтоватого металла, который я не признал, но Уилкинс заверил меня, что это какой-то алюминиевый сплав.

Инженер оставил меня скрести основание пластин, а сам направился к тому месту, где должна была находиться носовая часть. Мы услышали его удивленный возглас, потом он позвал нас. Спереди повреждения были не такими значительными, в этом месте странный аппарат сохранил очертания кончика огромной сигары. В уцелевшей перегородке виднелась дверца без замков. Она легко открылась, и мы проникли внутрь.

В кабине, имевшей форму усеченного конуса, положенного набок, царил полумрак, и сначала я ничего не различал, кроме силуэтов своих товарищей. Постепенно глаза привыкли к полутьме. Я увидел нечто вроде щита управления с такими же знаками, какие были высечены на скале, узкие металлические кресла, порванные медные провода, свисающие с потолка. На рулевом рычаге из белого металла застыла высохшая кисть руки. Она была огромной, черной, все еще мускулистой, несмотря на мумификацию тканей, и имела всего четыре пальца, по-видимому с выпускными когтями. У запястья рука была оторвана.

Не сговариваясь, мы склонили головы. Сколько времени эта рука сжимала рычаг управления в последнем, невероятном усилии? Сколько лет прошло с тех пор, как она все-таки посадила корабль на этот затерянный остров? Что за существа управляли кораблем? Может, это были исследователи с одной из планет Гелиоса, может быть, пришельцы из космоса, с отдаленной звезды, а может быть, жертвы, выброшенные на Теллус из своей вселенной – такие же, как мы? Лишь много лет спустя нам удалось найти ответ на эти вопросы, да и то далеко не полный.

Мы рылись в обломках аппарата до наступления сумерек. Ничего особенного обнаружить не удалось: несколько пустых банок, части каких-то приборов, книга с алюминиевыми страницами, но, увы, без всяких иллюстраций, да еще молоток вполне земной формы – вот и все находки. В кормовой части, где должны были помещаться двигатели, громоздились оплавленные ржавые глыбы, среди них был кусок тяжелого белого металла внутри толстой свинцовой трубы. Позднее анализ, проведенный в Нью-Вашингтоне, показал, что это был уран.

Мы сделали несколько фотоснимков и вернулись на корабль. Удивляться скудости находок было нечего: судя по надписи на скале, некоторые члены экипажа спаслись, и, естественно, они забрали все, что могло иметь хоть какую-то ценность. На то, чтобы обойти весь остров, уже не было времени. Назвав его «островом Тайны», мы отплыли к соседнему, расположенному дальше на северо-востоке. Здесь нам с трудом удалось причалить, но выгрузить машину мы так и не смогли. Небольшая часть побережья, которую мы осмотрели, оказалась безводной и голой. Если не считать насекомых, на острове кишели одни плоские гадюки. Впрочем, мы нашли несколько каменных орудий ссви. Исследование южной оконечности северного материка принесло нам куда больше открытий и тревог.

Ранним утром «Отважный» стал на якорь в бухте, защищенной высокими скалами самых фантастических очертаний. Спустить грузовичок оказалось непросто, и, когда Мишель, Смит и я наконец сели в машину и двинулись в путь, солнце стояло уже высоко. Не без труда мы поднялись на плато, простиравшееся на север и восток до самого горизонта. С юга плато обрамляла цепь невысоких гор, к которым мы и направились по саванне с редкими группами деревьев. Здесь был настоящий звериный заповедник: голиафы, «слоны», а также более мелкие животные то и дело попадались навстречу поодиночке и большими стадами. Мы разбудили парочку тигрозавров, но те, к счастью, были настроены мирно: наш грузовичок не выдержал бы столкновения.

В три часа пополудни, когда мы доедали запоздалый завтрак, вдали показалось какое-то странное многочисленное стадо. Когда оно приблизилось, мы узнали ссви из большой красной расы – расы Взлика. Я вспомнил, как тот неоднократно говорил мне, что их племя пришло с юга, отделившись от остальных по непонятным причинам. Было это не так давно, всего за несколько поколений до нашего «перелета» на Теллус. Эта встреча нас огорчила: ссви преграждали нам путь к горам, а с учетом их воинственного характера ехать напролом было опасно – дело неминуемо закончилось бы сражением.

Но ссви, по-видимому, нас не заметили; они свернули влево и скрылись за линией горизонта. Мы устроили короткий военный совет. Я был за немедленное возвращение – мы и без того слишком удалились от «Отважного», направившись вглубь неведомой страны. Но Смит и Мишель хотели проехать еще немного вперед и вернуться лишь на следующий день. В общем, мы двинулись дальше и около четырех часов увидели на юге скалу высотой в три десятка метров: она отстояла далеко от горной цепи. Мне показалось, что ее вершина покрыта зубцами. Подъехав ближе, мы убедились, что эти зубцы на самом деле были башнями высотой метров в десять, расположенными с интервалами примерно в двадцать шагов.

Пространство вокруг скалы в радиусе полукилометра с лишним было совершенно оголено, здесь не росло ни деревца, ни кустика. Между башнями скакали ссви. Казалось, они сильно встревожены, и через бинокль я разглядел, как они показывают на нас пальцами. Не зная, что думать, я замедлил ход.

Внезапно прямо напротив нас, с вершины одной из башен, до которой оставалось метров четыреста, взвился в небо какой-то длинный черный предмет и, описав дугу, с нарастающим свистом ринулся вниз. Гигантское копье весом килограммов в тридцать врезалось в землю всего в трех шагах от нас. Я резко затормозил, потом, опомнившись, выкрутил руль и дал газу.

– Зигзагами, давай зигзагами! – прокричал Мишель.

Оглянувшись, я увидел в небе с десяток черных молний. Они вонзались в почву вокруг машины, от одной мы увернулись буквально чудом. За моей спиной затрещал пулемет: Смит взялся за дело! Нужно сказать, что в свое время он был чемпионом по стрельбе в американской авиации.

Позднее Мишель говорил, что он в мгновение ока поджег шесть башен. Я ничего этого не видел. Вцепившись в руль, выжав до предела педаль акселератора, я гнал грузовичок по рытвинам и ухабам, каждую секунду ожидая, что огромное копье вонзится мне в спину. И, честно говоря, мы были на волосок от этого! Когда вокруг уже мелькали первые деревья, стоящие на краю оголенной зоны, сзади послышались удар, треск и скрежет лопнувшего металла. Я резко вильнул в сторону.

Минут через десять, когда Мишель сменил меня за рулем, я увидел, что дротик пробил бронированную крышу и прошел у Смита между ног; наконечник его засел в большой банке консервированной говядины, пригвоздив ее к полу. Не останавливаясь, мы отпилили древко и вытащили наконечник: треугольный, с зазубринами, он был выкован из стали!

Ночью мы сделали короткую остановку и за едой обсудили случившееся.

– Странно, – сказал я, – что эти ссви знакомы с металлом, но еще более странно то, что сталь у них – отличной закалки! Судя по всему, это и есть тот народ, от которого отделилось племя Взлика. Это может означать лишь одно: еще несколько поколений назад они тоже были в каменном веке. Конечно, ссви очень умны, но подобная скорость прогресса просто поразительна!

Мишель задумался:

– А не связано ли это как-то с нашей находкой на острове?

– Возможно. И у них есть катапульты – точнее, баллисты, – бьющие на пятьсот с лишним метров!

– В любом случае, – проговорил по-английски Смит, – я разрушил им как минимум шесть башен.

– Ну да… Давайте уматывать отсюда. Как-то здесь небезопасно.

Мы ехали всю ночь. Разумеется, я и до этого пережил на этой планете немало тревожных ночей, но ни одна из них не шла ни в какое сравнение с этой! В небе стояли все три луны, и, казалось, вся фауна Теллуса собралась на данном клочке земли. Сперва нам пришлось пробиваться сквозь целые стада «слонов», привлеченных светом фар. Потом перед нами возник вышедший на охоту тигрозавр, которого мы встретили очередью из пулемета, впрочем не причинившей хищнику никакого вреда, – он перепугался, должно быть, не меньше нашего. Трижды нам преграждали путь голиафы, коих мы вынуждены были объезжать, дважды мы останавливались, чтобы поменять прокусанные гадюками шины. Все же еще до рассвета мы увидели сигнальные ракеты, взлетевшие с палубы «Отважного», и с зарей были уже на борту.

Глава 5

Опасность

Спустя несколько дней мы достигли устья Дордони без особых приключений, если не считать выхода из строя двигателей, из-за чего мы сутки были вынуждены идти под парусами. О своем возвращении мы известили Кобальт-Сити и поэтому не особенно удивились, когда в месте слияния Дордони с Илем нас встретило каноэ, в котором сидели Мартина, Луи и Взлик. Они поднялись на борт, мы взяли каноэ на буксир и спокойно дошли до Порт-Леона. Мы отсутствовали больше месяца! Нечего и говорить, как я обрадовался встрече с Мартиной. Сколько раз за это путешествие я думал, что больше никогда ее не увижу!

Луи протянул мне последнюю радиограмму, пришедшую из Нью-Вашингтона. Я прочел ее с удивлением, потом передал американцам. Бирабан перевел им ее. Суть можно было резюмировать так: по непонятным причинам Нью-Вашингтон медленно погружался в море, и, если скорость погружения не уменьшится, самое большее через полгода остров полностью уйдет под воду. Словом, правительство посылало нам сигнал SOS.

Совет собрался в присутствии американцев. Сразу же взяв слово, Джинс сказал по-французски:

– В Нью-Вашингтоне у нас есть французский крейсер, два миноносца, грузовоз и небольшой танкер. Помимо этого, мы располагаем шестнадцатью пригодными для вылетов самолетами, в том числе четырьмя винтовыми и тремя геликоптерами. Но нет ни топлива, ни мазута. Можете продать нам немного? Желательно с доставкой на место.

– Ни о какой продаже не может идти и речи, – ответил мой дядя. – Прийти вам на помощь – наша элементарная обязанность. Проблема лишь в транспорте. Из кораблей у нас есть только «Отважный», а он, увы, слишком мал!

– Есть еще корпус «Победоносного», – заметил я, – и, главное, прицепные баржи, которые, полагаю, будет нетрудно переделать в нефтеналивные суда. Как по-вашему? – спросил я у наших инженеров.

Этранж ответил не сразу:

– На изготовление цистерн уйдет от десяти до двенадцати дней. Как минимум столько же – на специальное противопожарное оборудование. Итого – месяц. Две цистерны, десять на три на два метра, дадут в общей сложности сто двадцать тысяч литров. Половина – мазут, половина – авиационный бензин.

– Мы бы предпочли побольше мазута и поменьше бензина.

– Это можно. Каковы наши точные запасы?

– Шесть миллионов литров, – сказал я. – Я пока приостановил добычу, так как все резервуары полны.

– А расстояние от Порт-Леона до Нью-Вашингтона?

– Примерно четыре с половиной тысячи километров.

– Да, – проговорил я, – но это напрямик, через открытое море.

– Если мы доверим вам «Отважный» и несколько наших парней, как думаете, вы доберетесь? – спросил дядя у Джинса.

– Даже не сомневаюсь. Ваше суденышко превосходно!

– Что ж, тогда можно рискнуть.

Месяц спустя «Отважный» отплыл, ведя на буксире баржу со ста сорока пятью тысячами литров горючего. Как позднее рассказал Мишель, плавание прошло абсолютно спокойно: ни кальмаров, ни других морских чудовищ они не встретили.

Нью-Вашингтон оказался едва возвышающейся над водой равниной с двумя усеянными домами холмами. Прибывших встретили залпами из орудий боевых кораблей. Весь город, расположенный прямо на берегу моря, был расцвечен флагами. Оркестр крейсера сыграл сначала «Марсельезу», затем американский гимн, и малютка «Отважный», провожаемый удивленными взглядами морских офицеров, проскользнул в порт. Мазут сразу же перекачали в баки аргентинского танкера, который немедленно снялся с якоря. Бензин на грузовике отправили на аэродром.

Мишель был принят президентом Нью-Вашингтона, Линкольном Дональдсоном, после чего проследовал на «Сюркуф», офицеры и моряки которого пришли в восторг, узнав, что вскоре они снова смогут увидеть кусочек Франции!

Для жителей Нью-Вашингтона настала напряженная пора: чтобы демонтировать и погрузить на суда все, что можно было спасти, люди не покладая рук работали от зари до зари. Потом вернулся «Порфирио Диас», и первый конвой – норвежский грузовоз, «Сюркуф», и два эсминца, до предела нагруженные людьми и оборудованием, – отплыл на материк.

Об их отбытии Мишель предупредил меня по радио. В ответ я сообщил ему, что мы договорились со Взликом, который после смерти своего тестя стал верховным вождем племени: ссви уступят американцам территорию, которая в действительности принадлежала черным ссви, но на которую у племени Взлика были права, и часть их исконных земель, от Дронны до Неведомых гор. Кроме того, я получил для нас самих длинный коридор, до самого устья Дордони, рядом с которым мы намеревались построить Западный порт. Все эти дни мы тоже не сидели без дела. У подножия гор мы построили для американцев дома на землях, действительно принадлежавших ссви, главным образом по ту сторону Дронны, как раз напротив нашего маленького поста Хром.

И вот первый конвой прибыл. Наблюдательный пост в устье Дронны сообщил о его приближении рано утром, когда корабли были еще на подходе. Грузовое судно и крейсер «Сюркуф» из-за слишком большой осадки стали на якорь на самой Дронне, а эсминцы поднялись по Илю. Потом, большим караваном, составленным из крупных лодок, мы отбуксировали переселенцев к их новым владениям. Было решено, что американцы удовлетворятся пока землями ссви, отложив завоевание территории сслвипов – ее нужно было именно завоевывать – до лучших времен.

Мишель вернулся на самолете незадолго до прихода седьмого, последнего конвоя. Остров к тому времени почти полностью затонул, но в Новой Америке уже вырос один город и семь деревень, а на полях созрел и был убран первый урожай. Город – Новый Нью-Вашингтон, как его в шутку называли американцы, – насчитывал пять тысяч жителей.

Население Новой Франции тоже увеличилось за счет шестисот моряков с «Сюркуфа», шестидесяти аргентинцев, пожелавших жить в «латинской стране», и полусотни канадских французов. Последних сначала отпугнул наш коллективизм, пусть и распространявшийся только на промышленные предприятия, но вскоре они убедились, что никто не мешает им ходить в церковь, если так подсказывает им сердце. Норвежцы – сразу же после катастрофы они подобрали в море пассажиров тонувшего норвежского лайнера, и теперь их было человек двести пятьдесят – обосновались, по их собственной просьбе, в нашем небольшом анклаве близ устья Дордони. Там они построили рыболовный порт. Нации жили не вполне изолированно друг от друга, и международные браки были обычным делом. К счастью, у американцев оказалось гораздо больше женщин, чем мужчин, и многие моряки с «Сюркуфа» нашли себе жен еще в Старом Нью-Вашингтоне. Спустя год после Великого Исхода, когда у меня уже родился первенец, Бернар, Мишель женился на восемнадцатилетней красавице-норвежке, Инге Унсет, дочери капитана норвежского грузового судна.

Мы помогли американцам смонтировать заводы. Они, в свою очередь, уступили нам часть своих станков и четыре самолета. Вместе с двумя американскими коллегами я обнаружил на их территории, но на землях сслвипов, значительные нефтяные месторождения. Еще через пять лет мы основали Объединенные государства Теллуса. Но прежде нам еще пришлось отвоевывать земли у сслвипов, и был момент, когда мы сами оказались на волосок от войны с американцами!

Боевые действия развязали сслвипы. Как-то вечером около сотни их воинов внезапно напали на небольшой американский пост и истребили десять человек из двенадцати, составлявших гарнизон. Двум американцам удалось спастись, унесшись прочь на машине. Как только об этом стало известно, в воздух поднялись два самолета, но отыскать убийц не удалось: равнины опустели, а леса покрывали слишком обширные пространства. Легкая колонна, снаряженная американцами для миссии мщения, понесла большие потери и вернулась ни с чем. Тогда, учитывая наш богатый опыт, они обратились за помощью к нам и к нашим союзникам ссви.

То была самая странная война, какую только можно себе представить! В центре ехали на грузовиках мы и американцы, над нами кружили четыре или пять самолетов, впереди летел геликоптер-разведчик, а вокруг гарцевали существа иного мира, вооруженные луками и стрелами! Кампания была трудной, не обошлось без потерь. Быстро поняв, что в очередном бою они сразу же будут разбиты, сслвипы начали опустошать приграничные районы, отравлять источники и колодцы, совершать налеты на Новую Америку, на территорию ссви и даже на Новую Францию, пробираясь к нам через горы.

Эсминцы обнаружили на побережье и обстреляли две деревни сслвипов, самолеты разбомбили еще несколько селений, однако все это ничего не дало. Но когда мы углубились во вражескую территорию, перейдя даже будущую границу Новой Америки, сслвипы решили, что настал час решающей битвы. На рассвете к нашему лагерю, сразу со всех сторон, галопом устремилось более пятидесяти тысяч воинов. Джинс, командовавший экспедицией, немедленно вызвал авиацию, и с аэродромов Нью-Вашингтона и Кобальт-Сити тотчас же взлетели самолеты. При скорости в тысячу километров в час они должны были долететь достаточно быстро, но долго ли мы смогли бы продержаться? Ситуация выглядела критической: пятьсот американцев и триста французов, пусть даже хорошо вооруженных, и пять тысяч ссви против пятидесяти тысяч свирепых врагов, вооруженных луками, легко посылающими стрелы на четыреста метров! И главное – невозможно было воспользоваться маневренностью грузовиков: неприятель окружал нас кольцом глубиной в тридцать рядов. Мы поставили все пятьдесят машин, кроме нашего старого бронированного грузовика, в круг, легли за пулеметы и принялись ждать.

Когда сслвипы оказались метрах в шестистах от нас, мы открыли огонь. Не следовало выжидать так долго – нас едва не поглотило этой черной волной. Тщетно автоматы и пулеметы косили врагов, как спелую пшеницу, тщетно ссви посылали в них стрелу за стрелой! Через минуту-другую у нас было уже десять человек убитых и более восьмидесяти раненых, у ссви – сто убитых и вдвое больше раненых. Отчаянная отвага сслвипов наводила ужас, их живучесть казалась просто невероятной. Я лично видел, как один из них продолжал мчаться даже после того, как очередью, выпущенной из двадцатимиллиметрового пулемета, ему оторвало всю руку целиком, и свалился замертво лишь в паре шагов от какого-то американца. Лишь когда сслвипы пошли на приступ в третий раз, наконец подоспели самолеты, но вступить в бой уже не могли: все смешалось в невообразимой свалке. В этой фазе сражения Мишель получил стрелу в правую руку, а я сам – в левую ногу, чуть ниже колена; впрочем, оба ранения оказались легкими. Как только враг был отброшен, самолеты принялись поливать его пулеметным огнем и забрасывать ракетами и бомбами, обращая в беспорядочное бегство. На открытой равнине ряды сслвипов расстроились, и мы преследовали их на грузовиках, расстреливая в упор, в то время как Взлик, во главе своих ссви, настигал и истреблял одиночек. Кое-где враг еще пытался переходить в контратаки, и вечером мы нашли один из наших грузовиков, в котором были только трупы, сплошь утыканные стрелами.

Уцелевшие сслвипы бежали под покровом темноты. Вместо них нам пришлось сражаться с десятками тигрозавров, привлеченных запахом крови, и в этом бою мы потеряли еще шестерых. Наши общие потери составили: убитые – двадцать два американца, двенадцать французов, двести двадцать семь ссви, раненые – сто сорок пять американцев, восемьдесят семь французов и девятьсот шестьдесят ссви. Сслвипы, по самым грубым подсчетам, оставили на поле боя не менее двадцати тысяч своих воинов.

После этого истребления американцы построили целую цепь фортов вдоль своей границы, защиту которой облегчало то обстоятельство, что она пролегла по гребню естественного сброса, протянувшемуся от моря до самых гор, почти на семьсот километров. Два следующих года прошли спокойно, в мирном труде, но мы с сожалением увидели, что американцы все больше замыкаются в себе. Мы почти не общались, за исключением единичных случаев – как тот экипаж самолета и мы, – а если и встречались, то лишь для обмена сырьем или промышленными изделиями. К тому времени американцы открыли у себя угольные шахты, менее богатые, чем наши, но с лихвой покрывавшие все их нужды.

К тому же среди нас мало кто говорил по-английски, ну и все такое. Обычаи у нас тоже были разными. Они с подозрением относились к нашему коллективизму, хотя он был крайне умеренным, и называли наш совет диктатурой. Кроме того, у американцев сохранялись глупые предубеждения против «туземцев», предубеждения, которые мы ничуть не разделяли: в наших школах училось более двухсот детишек-ссви.

Зато с норвежцами у нас установились превосходные отношения. Мы поставляли им материалы, необходимые для постройки рыбацких судов, а они в изобилии снабжали нас всеми дарами моря. Уцелевшие земные рыбы размножились в невероятном количестве, да и теллусийские были просто великолепны на вкус.

«Героический период» закончился, и, чтобы больше не давать американцам повода для критики, мы реорганизовали наши институции. После долгих – в чисто французском духе – дискуссий было решено, что отныне Новая Франция будет состоять из:

1) государства Кобальт (5000 человек), со столицей Кобальт-Сити (800 человек) и городом Порт-Леон (324 человека);

2) территории Западный порт, с одноименной столицей (600 жителей);

3) территории Нефтяных скважин, где осталось всего 50 человек;

4) территории Больё-Шахтерский, расположенной у Волшебного озера, с городом Больё (400 человек) и Северным портом (60 человек). Таким образом, население Новой Франции достигло почти шести тысяч человек. В Порт-Леоне, Больё и Западном порту были свои муниципальные советы.

Центральное правительство состояло из пятидесяти депутатов парламента, избираемых всеобщим прямым голосованием, и несменяемого совета, состоявшего из семи человек: вначале ими были мой дядя, Мишель, Этранж, Бевен, Луи, кюре и я. Парламент имел право вносить законопроекты, назначать министров и утверждать их решения. Совет, помимо законодательных прав, имел право вето, приостанавливавшее любые решения сроком на шесть месяцев. В случае объявления чрезвычайного положения, вынесенного не менее чем двумя третями голосов, совет сосредоточивал всю полноту власти в своих руках сроком на полгода; при необходимости этот период мог быть продлен. Образовались три политические партии: коллективистская, во главе с Луи (двадцать семь мест в парламенте), консервативно-крестьянская (двадцать семь мест) и либеральная, во главе с Этранжем (десять мест). Последней, в обязательном порядке – по доброй французской традиции, которая гласит, что править должно меньшинство, – доставались все министерские портфели.

Изменения в управлении никоим образом не отразились на нашей жизни. Если завод, машины, шахты и корабли по-прежнему оставались народной собственностью, то земля во все времена принадлежала обрабатывавшим ее крестьянам.

Мы расширили сеть рельсовых и шоссейных дорог. Американцы последовали в этом нашему примеру. У них было больше, чем у нас, паровозов, зато нам удалось создать мощные электродвигатели. Самая длинная железнодорожная линия связывала Кобальт-Сити с Западным портом, проходя через Порт-Леон.

Наши отношения с американцами продолжали портиться. Первая серьезная размолвка произошла из-за канадского эсминца, на котором служили главным образом канадские французы. Решив поселиться с нами, последние, разумеется, захотели привести к нам и свой корабль, что вызвало множество затруднений. В конечном счете мы оставили американцам все вооружение и перепрофилировали эсминец в быстроходное грузовое судно. Вторым поводом для недовольства послужил наш отказ совместно разрабатывать нефтяное месторождение, расположенное на землях ссви близ горы Тьмы. У американцев имелась и своя нефть, пусть и залегавшая глубже, да и потом, как мы знали, ссви не очень-то обрадуются присутствию американцев на своей территории. И вот 5 июля 9 года теллусийской эры произошло открытое столкновение.

В тот день около дюжины ссви захотели, согласно договору о праве беспрепятственного прохода, пересечь восточную оконечность американской территории, которая в этом месте врезалась в их собственные земли. Они направлялись к нашему посту Больё-Горному, чтобы обменять дичь на стальные наконечники для стрел. Словом, они проникли в Америку и уже были видны с нашего поста, находившегося на другом берегу в верховьях Дронны, когда трое вооруженных автоматами американцев остановили их и приказали повернуть обратно – требование совершенно абсурдное, так как до Больё по прямой оставалось метров сто, а до границы в обратном направлении – километров пятнадцать. Глава ссви Авитхц ответил им по-французски, что он думает об этом. Придя в ярость, американцы дали три автоматные очереди, убив двух ссви и двух ранив, в том числе Авитхца, которого они захватили в плен. Остальные ссви под градом пуль пересекли Дронну и сообщили обо всем командиру нашего поста, Пьеру Лефрану, который, чтобы разобраться во всем на месте, вместе со ссви спустился к реке. И горько об этом пожалел, так как с противоположного берега ударила автоматная очередь, убив еще одного ссви и ранив самого Лефрана. Взбешенные, его товарищи ответили десятком ракет, которые подожгли и превратили в развалины ферму на американском берегу.

По счастливой случайности мы с Мишелем проезжали в это время неподалеку. Погрузив Лефрана и раненых ссви в грузовик, я погнал машину прямиком в Кобальт-Сити.

По прибытии я сразу же побежал в дом совета, который, срочно собравшись вместе с парламентом, проголосовал за введение чрезвычайного положения. Лежа на носилках, Лефран рассказал о случившемся, и ссви подтвердили его слова.

Мы еще спорили, не зная, что предпринять, когда пришла радиограмма с поста Понт-о-Ссви на Везере: наблюдатели отчетливо слышали грохот боевых барабанов, и по всей территории ссви поднимались дымные столбы сигнальных костров: каким-то непонятным способом Взлик был уже извещен о случившемся и теперь собирал своих воинов. Можно было не сомневаться, что в подобных обстоятельствах на его сторону встанут и другие племена.

Зная мстительный и совершенно беспощадный нрав наших союзников, я тут же подумал об изолированных американских фермах, расположенных вдоль границы, и о том, во что они могут превратиться через пару часов. Я незамедлительно отправил к Взлику на геликоптере курьера с посланием, в котором просил подождать один день, а сам вместе с остальными членами совета бросился на передающую радиостанцию, чтобы связаться с Нью-Вашингтоном.

События набирали ход. Когда мы прибыли, радист протянул мне новую радиограмму: американский эсминец обстреливал Западный порт. «Отважный» и «Сюркуф» отвечали. На всякий случай совет отдал приказ о всеобщей мобилизации. Самолеты с полными баками и боекомплектом были готовы взлететь по первому сигналу. Установив связь, мы обратились по радио к американскому правительству с просьбой приостановить военные действия и дождаться прибытия полномочных представителей. Американцы согласились, и мы узнали, что бомбардировка нашего порта прекратилась. Впрочем, на эсминце, полагаю, были только рады выйти из боя: радиоуправляемая ракета с «Сюркуфа» разворотила им всю носовую часть.

Мишель, мой дядя и я незамедлительно сели в самолет и уже через полчаса были в Нью-Вашингтоне. Переговоры начались бурно. Американцы вели себя заносчиво, и Мишель вынужден был им напомнить, что без нас они давно уже были бы съедены морскими чудовищами или умерли от голода на своих оставшихся без горючего кораблях. В конце концов была создана комиссия для расследования, в которую вошли Джинс, Смит, мой дядя, я и брат Взлика, Иссци. Оба американца, проявив благородство, признали вину своих соотечественников, которые были приговорены к десяти годам заключения каждый. Ссви в качестве компенсации получили десять тысяч стальных наконечников для стрел.

Странная штука, но после этой стычки, едва не кончившейся трагически, отношения между нами сразу улучшились. К концу 10 года они были уже настолько дружественными, что мы выступили с предложением основать Объединенные государства Теллуса. Конференция от 7 января 11 года собрала представителей американцев, канадцев, аргентинцев, норвежцев и французов.

Была принята федеральная конституция. Она предоставляла каждому государству широкую автономию, но предусматривала федеральное правительство, резиденцией которого стал новый город Унион, выстроенный в месте слияния Дордони и Дронны, там, где мы когда-то убили первого тигрозавра.

Окружающая территория площадью двести квадратных километров была объявлена федеральной землей. Самым сложным оказался вопрос об охотничьих угодьях ссви. Тут американцы показали всю свою несговорчивость. Лишь после долгих споров был принят закон о неприкосновенности земель наших союзников, а также других племен, которые примкнули бы к нам в течение ближайших ста лет. Все будущие колонии, основанные на новых местах, считались федеральными землями до тех пор, пока их население не достигало пятидесяти тысяч человек, после чего они переходили в разряд государств с правом установления своих собственных законов.

Затем, 25 августа 12 года, состоялось первое заседание федерального парламента, на котором мой дядя был избран первым президентом Объединенных государств Теллуса. Впервые развернулось федеральное знамя, полуночно-синее полотнище с пятью белыми звездами, символизирующими пять государств-основателей: Новую Америку, Новую Францию, Аргентину, Теллусийскую Канаду и Норвегию. Двумя официальными языками стали английский и французский. Я не стану входить в подробности принятых тогда законов, они действуют до сих пор, и вы их прекрасно знаете. Скажу только, что армия, флот, авиация и производство оружия были целиком переданы в ведение федерального правительства. Заглядывая далеко вперед, мы оставили за ним еще и атомную энергию, которая когда-нибудь появится у нас на Теллусе.

Глава 6

Начертанный путь

С тех пор прошло уже пятьдесят лет, но Теллус по-прежнему вертится! Годы президентства моего дяди – все семь лет – ушли на организационные работы. Мы расширяли железнодорожную сеть, скорее для будущих поколений, нежели для себя, так как общая численность нашего населения не достигала и двадцати пяти тысяч душ. Впрочем, нас становилось все больше и больше. Природные запасы были неисчерпаемы, поля давали великолепные урожаи, и семьи становились все более многочисленными. У меня одиннадцать детей, и все они живы, у Мишеля – восемь. Средняя семья в первом поколении состояла из шести человек, во втором – уже из семи. Одновременно мы констатировали поразительное увеличение человеческого роста. На нашей старушке Земле, согласно статистике, средним считался рост метр шестьдесят пять. Примерно таким же был средний рост французов. А сегодня для Новой Франции эта цифра поднялась до метра семидесяти восьми, для Новой Америки – до метра восьмидесяти двух, а для Норвегии – до метра восьмидесяти шести! Только аргентинцы и их чистокровные потомки в этом отстают – метр семьдесят один.

При следующих президентах, американце Кроуфорде и норвежце Хансене, главные наши усилия были направлены на развитие промышленности. Мы построили авиационный завод, способный не только выпускать обычные модели, но и разрабатывать новые. Здесь, на Теллусе, американскому инженеру Стоуну удалось осуществить идею, которую он вынашивал еще на Земле, и его самолет «Корнет» побил все рекорды высоты.

Мы стали также и исследователями. Остаток своей жизни я провел в бесконечных экспедициях, составляя геологические и топографические карты, в одиночку или с двумя американскими коллегами, чуть позднее – с тремя моими старшими сыновьями: Бернаром, Жаком и Мартеном. Я облетел всю планету, плавал почти во всех океанах, побывал на бесчисленных островах и многих континентах. А какие великие открытия мы делали! Впрочем, и техника у нас была такая, о какой ни Колумб, ни Васко да Гама не могли даже и мечтать! Я задыхался в шестидесятиградусную жару на экваторе, замерзал на обоих полюсах, сражался или заключал союзы с красными, черными и желтыми ссви, противостоял кальмарам и гидрам, которые по-прежнему внушали мне непреодолимый страх. И всегда меня сопровождал Мишель, а дома, порой по нескольку месяцев, ждала Мартина. Я не хочу приписывать славу всех этих открытий себе одному: они были бы невозможны без мужества и находчивости моряков или летчиков, которые участвовали вместе со мной в экспедициях! О неоценимой помощи Мишеля не стоит и говорить, да и без абсолютной преданности моей жены я бы, вероятно, не перенес ту ужасную болотную лихорадку, которая приковала меня к постели на целых полгода по возвращении из третьей экспедиции. Мартина трижды сопровождала меня, без единой жалобы разделяя со мной все тяготы и опасности путешествий.

И я был не один такой! Страстное стремление к открытиям овладело всеми нами. Что сказать, допустим, о беспримерном подвиге Пола Брингера и Натаниэля Готорна, которые вдвоем на машине отправились на юг, объехали по побережью весь «Старый материк», разбили автомобиль за семь с лишним тысяч километров от Новой Франции и все-таки вернулись пешком, пройдя все эти тысячи километров среди голиафов, тигрозавров и враждебных туземцев? А что сказать о приключениях капитана Унсета, свояка Мишеля, который со своим сыном Эриком и тринадцатью матросами за семь месяцев и двадцать дней совершил первое кругосветное плавание на борту «Отважного»?

Через двадцать лет после первого визита мы с Мишелем еще раз побывали на острове Тайны. Там ничего не изменилось, только песок еще больше занес обломки странного аппарата. Снова войдя в кабину, где высохшая черная рука все еще сжимала рычаг управления, мы увидели на полу свои собственные следы, сохранившиеся в закрытом помещении.

На обратном пути мы посетили город катапульт. На сей раз с нами был сын Взлика, Ссиу, и с его помощью нам удалось вступить в переговоры с красными ссви, знающими сталь. Их вождь показал нам высокие примитивные домны, где ее выплавляли, и согласился рассказать нам легенду.

Пятьсот с лишним теллусийских лет назад к песчаной отмели чуть южнее теперешнего поселения ссви пристала «лодка, которая шла по воде сама». Из нее вышли три странных существа. Будучи атакованными, они защищались, «метая язычки пламени». «Не короткие стрелы, которые делают „бум“, как у нас, – уточнил вождь, – а длинные голубые язычки пламени».

Через несколько дней ссви застигли их ночью врасплох и захватили в плен. Из-за этих существ в племени поднялся яростный спор, уже никто и не помнит, по какому поводу, но половина красных ссви откололась и ушла на север. Это были предки Взлика.

Чужаки освоили язык ссви и научили их плавить металл. Дважды они спасали ослабленное племя от нападения сслвипов, «метая язычки пламени». Казалось, они все время чего-то ждут с неба. Потом они все умерли, но перед смертью написали большую книгу, которая, как реликвия, хранится вместе с другими принадлежавшими им вещами в священной пещере.

Я попросил описать пришельцев. Вождь не смог этого сделать, но отвел нас в храм. Там очень-очень старый ссви показал нам образцы наскальной живописи: на них были изображены три двуногих черных существа с головой и телом, похожими на человеческие, но с очень длинными руками, свисающими чуть ли не до земли, и всего одним четко прорисованным глазом посреди лба. Если изображенные рядом ссви были взяты в правильных пропорциях, рост этих существ должен был достигать, по моим расчетам, двух с половиной метров.

Мы попросили показать нам их вещи: то были три книги с металлическими страницами, похожие на ту, что мы нашли на острове Тайны, несколько более понятных инструментов и остатки оружия, которое «метало язычки пламени». Это оказались три трубки семидесятисантиметровой длины, расширявшиеся на концах и плакированные изнутри платиной. Обрывки проводов на других концах, должно быть, соединяли трубки с исчезнувшей частью. Вероятно, эти существа не захотели оставлять слишком мощное оружие в руках дикарей.

И наконец, мы увидели книгу, написанную на пергаменте, толщиной примерно в пятьсот страниц, испещренных такими же знаками, что и металлические книги. Когда я посетовал, что вряд ли кто-либо сможет их разобрать, старый ссви заявил, что книга написана на их языке и он умеет ее читать.

После долгих колебаний ссви взял книгу и, держа ее, вероятно, даже вверх ногами, начал декламировать:

– Тилир, Тилир, Тилир! Тем, кто придет слишком поздно, привет! Мы надеялись до последнего часа. Теперь двое уже мертвы. Мы никогда больше не увидим Тилир. Будьте добры к ссви, которые приняли нас хорошо…

Тут Ио – так его звали – умолк.

– Дальше я не умею, – добавил он.

Мне удалось узнать от него, что первые строки книги, выученные им наизусть, передаются от жреца к жрецу вот уже много поколений и что слово «Тилир» должно было послужить своеобразным паролем, если бы на Теллусе высадились соотечественники чужаков. Он признался мне также, что книга была двойной: первая ее половина написана на языке ссви, а вторая – на языке пришельцев. Как бы то ни было, это давало бесценный ключ к расшифровке, и я тщательно скопировал всю книгу.

Сколько раз я потом предавался фантазиям, склоняясь над потемневшими от времени страницами со странными буквами! Сколько раз я забрасывал повседневные дела, чтобы с помощью Взлика приступить к переводу! Но мне никогда не хватало на это времени. С трудом разобрав отдельные фразы, я разжег свое любопытство, но так и не удовлетворил его.

В книге шла речь о Тилире, чудовищах, катастрофах, льдах и страхе… Теперь она хранится в городе Унионе, где мой внук Анри и внук Взлика, «очеловеченный» ссви Хои, пытаются ее перевести. Существа, которые написали эту книгу, прилетели с ближайшей от нас внешней планеты, названной нами Арес, что соответствует древнему Марсу нашей старой Солнечной системы. Быть может, я еще доживу до того дня, когда наши внуки разгадают эту тайну. Но им бы лучше поторопиться!

Нами начертан путь, по которому предстоит идти вам.

Мы решили все проблемы, какие только нужно было решить.

Двух наиболее важных мы, правда, даже и не коснулись. Первая – это проблема сосуществования на одной планете двух видов разумных существ. Тут может быть лишь три выхода: уничтожение нас – для нас это, естественно, самое худшее; уничтожение ссви – чего мы никоим образом не хотим; и, наконец, самое разумное – признание за ссви полного равенства, что влечет за собой их присоединение к Объединенным государствам Теллуса. Американцы пока противятся этому, для меня же этот вопрос вообще не стоит. Ссви – такие же разумные существа, как и мы, а кое в чем они даже нас, возможно, и превосходят. Взять хотя бы математический труд Хои – лишь немногие из нас его понимают!

Второй проблемой является сосуществование в пределах одной солнечной системы двух разумных рас, если, конечно, неизвестные существа с острова Тайны действительно явились с Ареса. Если они вернутся на Теллус раньше, чем мы сумеем покорить космос, мы, вероятно, еще обрадуемся тому, что имеем ссви в союзниках!

Эпилог

Вот и весь рассказ. Дневники я только что сжег. В небе сияет Гелиос. Соль уже закатился. Из моего дома на окраине Кобальт-Сити я вижу поля, где колышется все еще зеленая пшеница. Из школы вернулся мой правнук Жан. Вдалеке пролетает самолет, кругом тишь да гладь. На улицах ссви разговаривают (по-французски!) с горожанами.

В Кобальт-Сити теперь двадцать пять тысяч жителей. Из моего окна видна расположенная на вершине горы Мон-Пари обсерватория, где моему дяде посчастливилось завершить изучение Ареса с помощью большого телескопа, который мы все-таки перевезли сюда более сорока лет тому назад.

Мимо прошла внучка Мишеля, Мартина, как две капли воды похожая, пусть она и блондинка, на мою Мартину. Она и мой внук Клод… Впрочем, это – будущее. Ваше будущее, граждане Объединенных государств Теллуса…

Бегство Земли[15]

Роман

Часть первая

Потерпевший кораблекрушение в океане времени

Глава 1

Странное происшествие

Я знаю, что никто не поверит мне. И тем не менее только я могу сегодня до какой-то степени объяснить события, связанные с необычной личностью Хорка – я хотел сказать, Поля Дюпона, самого выдающегося физика, когда-либо жившего на Земле. Как известно, он погиб одиннадцать лет назад вместе со своей молодой женой Анной во время взрыва в лаборатории. Согласно завещанию, я стал опекуном его сына Жана и распорядителем всего имущества, ибо у него не было родни. Таким образом, в моем распоряжении оказались его бумаги и неизданные записи. Увы, их никогда не удастся использовать, разве что появится новый Шампольон, помноженный на Эйнштейна. Но, кроме того, у меня осталась рукопись, написанная по-французски, которую вам предстоит прочесть.

Я знал Поля Дюпона, можно сказать, с самого рождения, потому что я немного старше и мы жили в одном и том же доме, теперь уже разрушенном, на улице Эмиля Золя в Перигё. Наши семьи дружили, и, насколько я себя помню, я всегда играл с Полем в маленьком садике, общем для наших двух квартир. Мы вместе пошли в школу и сидели за одной партой с первого класса до получения свидетельства о среднем образовании. Затем я выбрал отделение экспериментальных наук, тогда как Поль, согласно воле его отца, занялся элементарной математикой. Я говорю: «согласно воле его отца», инженера-электрика, потому что, как это ни странно для человека, совершившего настоящую революцию в физике, Поль никогда не был особенно силен в математике и вынужден был упорно трудиться, чтобы получить свой аттестат.

Его родители умерли почти одновременно, когда мы с Полем были в Бордо, где я писал свой реферат по естественным наукам, пока он обучался на подготовительных курсах, готовящих к экзаменам в высшие технические школы. Затем он поступил в Высшую электротехническую школу и после ее окончания устроился инженером на одну из альпийских гидроэлектростанций, которой заведовал друг его отца. Я в это время работал над докторской диссертацией.

По правде сказать, он быстро продвинулся – к тому времени, когда с ним приключилось это странное происшествие, перевернувшее всю его жизнь, он был уже заместителем директора. Мы лишь изредка обменивались письмами. Моя должность заведующего сектором на факультете естественных наук в Тулузе не позволяла мне часто наведываться в Альпы, а каникулы я предпочитал проводить в Западной Африке. Словом, свидетелем этого происшествия я стал лишь по чистой случайности.

Возник проект создания еще одной плотины в соседней долине, и мы с профессором Маро́ отправились туда, чтобы изучить этот проект с геологической точки зрения. Так я очутился всего в сорока километрах от гидростанции, где работал Поль, и воспользовался этим, чтобы нанести ему визит. Он принял меня с искренней радостью, и мы весь вечер проболтали, вспоминая наши школьные и студенческие дни. Он говорил также и о работе, которая его живо интересовала, о проектируемой гидростанции и даже рассказал о своем недавнем романе, впрочем быстро закончившемся.

Но ни разу – повторяю, ни разу – он не упомянул ни о чем, что относилось бы к теоретической физике. На первых порах он был довольно-таки холодным и недоверчивым, а узнав человека получше, либо совершенно замыкался в себе, либо, напротив, раскрывал всю свою душу, становясь наиприятнейшим собеседником; однако я возьму на себя смелость утверждать, что я был единственным его закадычным другом. Я ничуть не сомневаюсь в том, что, если бы тогда он уже занимался теми исследованиями, что обессмертили его, он бы дал мне это понять, пусть даже и намеками. На следующее утро я имел возможность наблюдать, как он копается в своих конспектах, и хотя я далек от математики, все же могу утверждать, что эти записи говорили о квалификации неплохого, но не более того, инженера-электрика.

Я приехал к нему в понедельник, двенадцатого августа, и намеревался отправиться через день, но он настоял, чтобы я остался у него до конца недели. Происшествие случилось в ночь с пятницы на субботу, если быть точным – в двадцать три часа сорок пять минут.

Весь день стояла удушающая жара. После полудня я устроился под молодым вязом, затенявшим небольшой сад, и принялся приводить в порядок свои геологические заметки. Часов в пять вдалеке, на востоке, загрохотал гром, небо быстро заволокли тучи, и к семи часам стало совершенно темно – над горами разразилась гроза. Поль прибыл примерно через полчаса под проливным дождем и, как мне показалось, был весьма обеспокоен тем фактом, что не все молниеотводы на станции расположены достаточно высоко.

Мы поужинали почти в полном молчании, и он извинился передо мной, сказав, что ночь ему нужно провести на работе. Около половины девятого я помог ему натянуть промокший плащ, затем поднялся в свою спальню. Я слышал, как от дома отъехал его автомобиль.

В десять я лег и уснул. Спал я плохо. Несмотря на прошедший в семь часов ливень, стояла все та же удушающая жара, а воздух, проникавший в комнату через открытое окно, напоминал сенегальский. Было двадцать три тридцать, когда меня разбудили необычайно мощные раскаты грома.

Дождь еще не начался, но среди бегущих по небу черноватых, чуть пообтрепанных ветром туч то и дело сверкали молнии.

Дом Поля стоял над долиной, и сверху я видел, как молния трижды ударила в опоры как раз перед входом в здание электростанции. Слегка обеспокоенный, я хотел было позвонить Полю и поинтересоваться, все ли у него в порядке, но потом отказался от этой мысли, решив не мешать ему в тот момент, когда у него, вероятно, и без меня хватало забот. Я смотрел в окно, любуясь восхитительным зрелищем.

По силе и мощи эта гроза превосходила все то, что я когда-либо видел во Франции, – нечто подобное мне доводилось наблюдать лишь в тропиках.

Внезапно прямо на электростанцию с неба опустился язычок фиолетового пламени. На сей раз это была уже не молния, а как бы длинный разряд электричества в трубке с разреженным газом, но усиленный тысячекратно! Фантастический огненный столб поднимался в небо и терялся в подрагивающих на манер расстроенной люминесцентной трубки облаках. Все те десять секунд, что длился этот феномен, я слышал, вместо мощных и сухих раскатов обычного грома, нечто похожее на шуршание мнущегося шелка.

Словно завороженный, я не мог оторвать глаз от этого зрелища. В тот самый момент, когда огненный столб коснулся крыши электростанции, все огни погасли, и в мертвенно-бледном свете долина наполнилась движущимися тенями.

Затем все кончилось, и наступила кромешная тьма, озаряемая лишь вспышками обычных молний. Хлынул проливной дождь, заглушая все прочие звуки своим шумом водопада. Ошеломленный, я стоял у окна с четверть часа.

Из оцепенения меня вывел зазвонивший внизу телефон.

Я бросился в кабинет Поля и схватил трубку. Звонили с электростанции, и я узнал голос молодого инженера-стажера.

С Полем произошел «несчастный случай», меня просили немедленно приехать, прихватив по дороге доктора Прюньера, которому они не смогли дозвониться, так как обычная сеть вышла из строя. Дом Поля был связан с гидроэлектростанцией особым кабелем.

Я поспешно оделся и натянул плащ; еще несколько секунд у меня ушло на поиски ключа от гаража, где стоял мой мотоцикл. Двигатель завелся с первого же запуска, и я ринулся в непроглядную тьму, разрываемую теперь лишь редкими молниями. Я разбудил врача, запрыгнул вместе с ним в его машину, и минут через пять мы были на месте.

Станция, которую освещали только подсоединенные к аккумуляторам аварийные лампы, имела вид растревоженного муравейника. Молодой стажер немедленно провел нас в небольшой медпункт. Поль лежал на слишком короткой для него – я уже говорил, что он был настоящим великаном: два метра четыре сантиметра, – койке, бледный и бездыханный.

– У него шок, – пояснил стажер. – Когда ударила эта странная молния, он стоял возле генератора переменного тока. Извините, я должен бежать. Тут, на станции, все вышло из строя, столько всего нужно сделать, а я совершенно один, ни директора, ни инженеров – никого нет! И не позвонишь ведь – телефон-то не работает!

Но доктор Прюньер уже склонился над телом моего друга.

Через пару минут он распрямился:

– Обычный обморок. Но его нужно немедленно перевезти в больницу. Это, несомненно, шок, пульс очень слабый, и я боюсь…

Я вскочил, подозвал двух рабочих, и мы перенесли Поля в какой-то грузовичок, где уложили на сооруженную наспех из того, что попалось под руку, кушетку. Прюньер уехал с ними, пообещав держать меня в курсе дел.

Я уже и сам собирался покинуть станцию, когда вернулся стажер.

– Месье Перизак, – проговорил он, – вы ведь бывали в тропиках; вам доводилось видеть подобное? Говорят, там грозы куда мощнее, чем здесь.

– Нет, не доводилось! И я даже не слышал, что такое вообще бывает. Из окна я наблюдал, как этот огненный столб опускался на станцию, – так, скажу я вам, ничего более невероятного я в жизни не видел!

– Я только что проверил генераторы. Они в полном порядке. Вот только…

Немного поколебавшись, он понизил голос, словно стыдился и не был уверен в том, что собирается сказать:

– Вот только индукции больше нет.

– Да что вы!

– Глупо, правда? Но что есть, то есть.

– А не подскажете, при каких обстоятельствах с месье Дюпоном произошло это несчастье?

– Это мы узнаем, когда механик, единственный свидетель, снова сможет разговаривать!

– Так его тоже задело?

– Нет, но он буквально обезумел от страха. Бормочет какую-то ерунду. По правде сказать, его рассказ кажется еще более дурацким, чем моя история с генераторами.

– И что же он говорит?

– Пойдемте, спро́сите у него сами…

Мы вернулись в медпункт. На койке сидел мужчина лет сорока с бегающими глазами. Инженер обратился к нему:

– Мальто, извольте рассказать другу месье Дюпона все, что вы видели.

Механик бросил на меня взгляд затравленного животного:

– Ну да, вы хотите, чтобы я говорил при свидетеле, а потом меня упрячут в психушку! И однако же, все, что я сказал, – это правда! Я видел, видел собственными глазами!.. – Он почти кричал.

– Полноте, успокойтесь! Никто вас никуда не упрячет. Нам просто нужны ваши показания для отчета. К тому же, возможно, они будут нам полезны при уходе за месье Дюпоном.

Механик все еще колебался:

– Ну если так… А, да плевать я хотел на все это!.. Поверите вы мне или нет – дело ваше. Тем более я и сам не знаю, – может, я и впрямь свихнулся?

Он глубоко вздохнул:

– Значит, так. Месье Дюпон попросил меня проверить вместе с ним генератор номер десять. Я стоял в метре от него, слева. Вдруг нам показалось, что воздух насытился электричеством. Вы бывали в горах? Тогда знаете, что это такое, когда ледоруб буквально-таки поет в твоих руках. Тут месье Дюпон мне и говорит: «Уходите отсюда, Мальто!» Я бросился в дальний конец машинного зала, но дверь была заперта, и я обернулся. Месье Дюпон все еще стоял около генератора, и по всему его телу пробегали синие искры. Я прокричал ему: «Сюда! Скорее!» И тут весь воздух в зале засиял фиолетовым светом. Как в неоновой трубке, только свет был фиолетовым… До меня этот свет не дошел примерно на метр…

– А что Дюпон? – спросил я.

– Он бросился было в мою сторону, но вдруг замер. Смотрел куда-то вверх, и вид у него был весьма удивленный. Он стоял в самом центре светящегося столба, но это его, похоже, совсем не тревожило. И тогда…

Мальто умолк, несколько секунд колебался и наконец выпалил, словно бросился в воду:

– И тогда я увидел прозрачную человеческую фигуру, едва различимую. Она плыла по воздуху прямо к месье Дюпону и была такой же огромной, как и он сам. Он, должно быть, тоже ее увидел, так как взмахнул рукой, словно желая оттолкнуть ее, и завопил: «Нет! Нет!» Фигура коснулась его, и он упал. Вот и все.

– А потом?

– Что было потом, я не знаю. От страха я грохнулся в обморок.

Мы вышли, оставив Мальто в медпункте. Инженер спросил меня:

– И что вы думаете обо всей этой истории?

– Полагаю, вы правы: парень просто обезумел от страха. В призраков я не верю. Если Дюпон поправится, он сам расскажет, как обстояло дело.

Было уже пять утра, и, вместо того чтобы вернуться домой, я зашел к доктору, забрал свой мотоцикл и помчался в больницу. Полю стало лучше, но в это время он спал. Остаток ночи я провел с доктором, которому рассказал фантастическую историю Мальто.

– Я его хорошо знаю, – заметил Прюньер. – Его отец умер два года назад от белой горячки, но сын, насколько мне известно, спиртного в рот не берет! Однако же…

Незадолго до рассвета сестра-сиделка предупредила нас, что Поль, по всей видимости, скоро проснется. Мы тотчас же прошли к нему. Он выглядел уже не таким бледным, правда, сон его был беспокойным, и он все время шевелился. Склонившись над ним, я перехватил его взгляд:

– Доктор, он проснулся!

Взгляд этот выражал глубочайшее удивление. Поль оглядел потолок, голые белые стены, затем пристально посмотрел на нас.

– Ну что? – бодро спросил я. – Тебе уже лучше?

Сначала он не ответил, потом губы его зашевелились, но разобрать слов мне не удалось.

– Что ты говоришь?

– Анак оэ на? – отчетливо произнес он вопрошающим тоном.

– Что?

– Анак оэ на? Эрто син балурэм сингалету экон?

– Что-что?

Я едва удержался от того, чтобы не расхохотаться, но в душе у меня уже нарастало беспокойство.

Он смотрел на меня не мигая, и в глазах его стоял смутный страх. С трудом, словно делая над собой отчаянное усилие, он проговорил наконец:

– Где я? Что со мной случилось этой ночью?

– Ну вот, так-то уже лучше! Ты в клинике доктора Прюньера – он здесь, рядом со мной. Ночью тебя ударила молния, но вроде бы все обошлось. Скоро поправишься.

– А где тот, другой?

– Какой еще другой? Механик? С ним все в порядке.

– Нет, не механик. Другой, который со мной…

Он говорил медленно, словно во сне, с трудом подбирая слова.

– Но с тобой больше никого не было!

– Я уже и сам не знаю… Устал.

– Заканчивайте вашу беседу, месье Перизак, – вмешался доктор. – Ему нужен абсолютный покой. Завтра или послезавтра, полагаю, он сможет вернуться к себе.

– Ну, тогда я пошел, – сказал я Полю. – Буду ждать у тебя.

– Да, хорошо… Дождись меня. До свидания, Кельбик.

– Но я вовсе не Кельбик! – изумился я.

– Да-да, точно… Извини, это я от усталости…

На следующий день ко мне заехал доктор.

– Пожалуй, лучше перевезти его домой, – сказал он. – Ночь выдалась беспокойной, он все время звал вас. Бредил, произносил непонятные слова вперемежку с французскими. Упорно твердит, что белые стены больницы – это стены морга. Здесь, у себя, в привычной обстановке, он поправится гораздо быстрее.

Старушка-экономка Поля подготовила его спальню, и вскоре мы уже укладывали его на кровать, подогнанную специально под его рост, – он ею очень гордился. Я остался с ним. Он проспал дотемна, а когда проснулся, я сидел у его изголовья. Он долго рассматривал меня, потом сказал:

– Понимаю, ты хотел бы узнать, что со мной случилось. Я все тебе расскажу. Позднее… Видишь ли, это настолько невероятно, что я и сам все еще не могу в это поверить. И это так удивительно! Сначала мне было страшно. Но сейчас! Ха, сейчас!.. – Он расхохотался. – В общем, сам увидишь. Спасибо тебе за все, что ты для меня сделал. Я в долгу не останусь. Мы еще повеселимся в этой жизни, вдвоем – ты и я! У меня есть кое-какие идеи, и ты мне, вероятно, понадобишься.

Затем он сменил тему, принялся расспрашивать, как дела на электростанции, и снова расхохотался, когда я сказал, что генераторы вышли из строя. На следующий день он был на ногах даже раньше меня. Через два дня я вынужден был уехать: сначала – в Тулузу, потом – в Африку.

Вскоре я получил от него короткое письмо. Генераторы заработали, это выглядело таким же загадочным, как и их поломка. Поль сообщал также, что намерен оставить свою нынешнюю должность и поступить в университет Клермон-Феррана, чтобы «поучиться» (это слово было в кавычках) у профессора Тьебодара, знаменитого лауреата Нобелевской премии.

По счастливой случайности в том году, едва я защитил диссертацию, в университете открылась вакансия, и мне предложили прочесть курс лекций. Тотчас же по прибытии я бросился разыскивать Поля, но ни дома, ни на факультете его не оказалось. Нашел я его в нескольких километрах от Клермона, в Центре ядерных исследований, которым руководил сам Тьебодар.

Проникнуть в центр было сложно даже для работника университета, и мне пришлось сделать письменный запрос на имя директора. Вахтер не стал скрывать, что шансов на успех почти нет, однако, к его величайшему удивлению, меня тотчас же приняли.

Тьебодар находился в своем кабинете, где сидел за столом, на котором были разложены необычайно аккуратные стопки бумаг. Он сразу же, не ходя вокруг да около, принялся расспрашивать меня о Поле.

– Давно вы его знаете?

– С самого рождения. Мы вместе учились.

– Он был силен в математике еще в лицее?

– Силен? Скорее, средних способностей. Но почему вы спрашиваете?

– Почему? – взревел он. – Да потому, месье, что он, несомненно, величайший из современных математиков, а вскоре станет еще и величайшим физиком! Он меня поражает – да что там: просто ошеломляет! Является ко мне рядовой инженеришка, скромно просит разрешения поработать под моим руководством и за полгода делает больше важных открытий, чем я за всю свою жизнь! И с какой легкостью! Словно это его забавляет! Когда мы сталкиваемся со сложнейшей проблемой, он улыбается, удаляется домой, а назавтра приходит с готовым решением!

Тьебодар немного успокоился.

– Все расчеты он производит только у себя дома. Всего лишь раз мне удалось сделать так, чтобы он поработал в своем кабинете, у меня на глазах. Он нашел решение за полчаса! И самое интересное, у меня сложилось впечатление, что он уже знал его и просто-напросто старался вспомнить. Иногда, как мне кажется, он делает все для того, чтобы упростить свои расчеты – лишь бы их смог понять я, Тьебодар! Я навел справки у его бывшего директора. Тот сказал, что Дюпон, конечно, неплохой инженер, но звезд с неба не хватает! Если этот удар молнии превратил его в гения, я сейчас же отправляюсь на станцию и буду торчать возле генератора во время каждой грозы! Ну да ладно. Вы найдете его в четвертом блоке – там у нас стоит беватрон. Но сами туда не входите! Пусть его вызовут. Вот ваш пропуск.

Поль ужасно обрадовался, когда узнал, что я буду жить в Клермоне. Вскоре мы стали наведываться друг к другу в лабораторию, а поскольку оба были холостяками, то и обедали мы вместе, в одном ресторане. По воскресеньям я часто выходил с ним по вечерам, чтобы поразвлечься, а однажды он провел со мной целую неделю – в походе по горному массиву Пюи-де-Дом. Именно тогда он разработал теорию вулканизма, в основе которой лежит ядерная физика, – в списке его работ эта теория, немало меня изумившая, фигурирует под номером семнадцать.

Характер его заметно изменился. Если раньше он был, скорее, холодным, спокойным и неприметным, то теперь в нем появились властность и явное стремление повелевать. Все более и более бурные столкновения происходили у него с Тьебодаром, человеком прекрасным, но вспыльчивым, который, несмотря ни на что, продолжал считать Поля своим преемником на посту руководителя Центра ядерных исследований. Во время одной из этих стычек начала приподниматься завеса тайны.

Меня теперь хорошо знали в центре, я получил постоянный пропуск. Однажды, проходя мимо кабинета Тьебодара, я услышал раскатистые голоса.

– Нет, Дюпон, тысячу раз нет! – кричал профессор. – Это уже чистейший идиотизм! Это противоречит принципу сохранения энергии и математически – слышите? – ма-те-ма-ти-чески невозможно!

– С вашей математикой, может, и так, – спокойным тоном ответил Поль.

– То есть как это – с моей математикой? У вас что, есть другая? Так изложите ее принципы, черт возьми, изложите!

– Изложу, обязательно изложу! – взорвался Поль. – И вы ничего не поймете! Потому что эта математика на тысячи лет впереди вашей!

– На тысячи лет, вы только послушайте! – слащавым голосом проговорил профессор. – И на сколько же тысяч, позвольте узнать?

– Ах, если бы я только знал!

Хлопнула дверь, и передо мной возник Поль:

– А! Ты здесь. Слышал?

Он выглядел крайне возбужденным.

– Да, у меня особая математика. Да, она впереди его математики на тысячелетия! Я узна́ю, на сколько тысячелетий. И тогда… – Он резко умолк. – Я слишком много болтаю. Это и там было моим недостатком…

Я смотрел на него непонимающим взглядом. На электростанции у него, напротив, была репутация молчуна, который лишнего слова не скажет. Он, в свою очередь, взглянул на мое изумленное лицо и улыбнулся.

– Нет, я говорю не о станции! Когда-нибудь ты все узнаешь. Когда-нибудь…

Прошел год. В январе в одном из научных журналов за подписью Поля Дюпона появилась серия коротких статей, которые, по словам специалистов, совершили настоящий переворот в физике, переворот даже более значительный, чем квантовая теория. Затем, в июне, как гром среди ясного неба всех потряс основной труд Поля, поставивший под сомнение принцип сохранения энергии, а также теорию относительности, как общую, так и частную, и попутно ниспровергший принцип неопределенности Гейзенберга и принцип запрета Паули. В этом труде Поль демонстрировал бесконечную сложность так называемых элементарных частиц и выдвигал гипотезу о существовании еще не открытых излучений, распространяющихся гораздо быстрее света. Против него ополчился весь научный мир. Физики и математики всех стран, все лауреаты Нобелевской премии объединились, чтобы разгромить Поля, но проведенная им серия абсолютно неопровержимых, решающих экспериментов доказала самым заклятым врагам, что он был совершенно прав! Теоретически он все еще оставался молодым ученым из ядерного центра в Клермоне, практически же он был первым физиком на всем земном шаре.

Он продолжал жить очень скромно в своей небольшой квартире, и каждое воскресенье мы отправлялись с ним на прогулку в горы. Как-то вечером – мы как раз возвращались с одного из таких променадов – Поль наконец заговорил.

Он предложил мне подняться к нему. Его рабочий стол был завален рукописями. Видя, что я направляюсь к столу, Поль хотел было меня удержать, но потом весело рассмеялся.

– Вот! Почитай! – сказал он, протянув мне какой-то листок.

Тот был покрыт кабалистическими знаками – не математическими символами, а совершенно незнакомыми мне буквами.

– Да, я придумал особые знаки. Мне гораздо удобнее пользоваться ими, чем вашими буквами. К ним я так и не смог привыкнуть.

Я смотрел на него, ничего не понимая. И тогда, очень осторожно и мягко, он произнес:

– Я – Поль Дюпон, твой старый друг Поль, которого ты знаешь с пеленок. Я по-прежнему Поль Дюпон. Но я также Хорк Акеран, верховный координатор эпохи Великих Сумерек. Нет, я не сошел с ума, – продолжал он. – Хотя прекрасно понимаю, что такая мысль может у тебя возникнуть. Однако выслушай меня, я хочу наконец кое-что объяснить. – На какой-то миг он задумался. – Даже не знаю, с чего и начать. Ага! Понял… Историю Хорка до того, как он встретился с Полем Дюпоном, ты прочтешь когда-нибудь в этой рукописи. Историю Поля Дюпона ты и так знаешь не хуже меня – во всяком случае, вплоть до той знаменательной августовской ночи. Поэтому я начну с того момента, когда в разгар грозы стоял возле генератора.

Рядом со мной был этот славный работяга Мальто. Я хорошо помню, как воздух резко насытился электричеством и как я приказал Мальто уходить. Если бы он остался, возможно, именно он был бы сейчас великим физиком, а я так и остался бы рядовым инженером. Хотя… достаточно ли развит его мозг, чтобы вместить сознание Хорка? Итак, я стоял возле генератора, когда меня внезапно залило потоком яркого света. Ты видел его издали, и он показался тебе фиолетовым. Механику тоже. Для меня же он был синим.

Удивленный, я остановился. Свет медленно пульсировал.

У меня кружилась голова, мне казалось, что я ничего не вешу и могу парить над землей. И вдруг я с ужасом увидел в воздухе, прямо перед собой, неясную, прозрачную, расплывчатую человеческую фигуру. Она коснулась меня.

О! Как передать тебе это странное ощущение прикосновения изнутри! Вот тогда-то я и прокричал: «Нет! Нет!» Затем все во мне взорвалось, словно я умирал и боролся со смертью.

Помню только, как во мне вспыхнуло яростное желание выжить, а затем я погрузился во тьму.

Когда я очнулся, ты был рядом со мной. И у меня было странное чувство, что я тебя вроде бы узнаю́ и в то же время не узнаю́. Точнее, я знал, что ты – Перизак, но одновременно знал и то, что ты должен быть Кельбиком, на которого, однако же, ты совершенно не похож. В моей памяти боролись два воспоминания, одно – о грозовой ночи, а другое – о ночи великого опыта, который я проводил, когда… когда с Хорком случилось это несчастье, до сих пор необъяснимое для меня. Тебе, наверное, доводилось видеть очень точные, яркие сны, после которых спрашиваешь себя, не является ли реальная жизнь сновидением, а сон – явью? Ну так вот, со мной происходило нечто подобное – с той лишь разницей, что ощущение не исчезало! Понимаешь, я знал, что был Полем Дюпоном, но в то же время знал то, что я – Хорк.

Ты заговорил со мной, и, естественно, я ответил: «Анак оэ на?» – то есть «Где я?», как и полагается в подобных случаях. И я был крайне удивлен, что ты меня не понимаешь. Однако Поль Дюпон знал, что ты и не можешь понять. Ты следишь за моей мыслью? Во мне сейчас живут два человека.

Я – Хорк-Дюпон, или Дюпон-Хорк, как тебе будет угодно. У меня одно сознание, одна жизнь, но две различные памяти, которые слились воедино. Память Поля, твоего друга, инженера-электрика, встретилась с памятью Хорка, верховного координатора. Для Поля это произошло в 1972 году, а для Хорка… Многое я бы отдал за то, чтобы знать это точно. Память Дюпона, когда я к ней обращаюсь, говорит мне, что я родился в Перигё, в одном доме с тобой, и что никакой родни у меня нет. Память Хорка отвечает, что я родился в крупном городе Хури-Хольдэ, что у меня есть брат и жена. Но начиная с той августовской ночи это уже один человек и одна память.

Должен признаться, сначала я испугался. Мои два «я» еще не соединились, и я решил, что сошел с ума. Но кто именно обезумел? Дюпон или Хорк? Мои две личности еще не имели общих воспоминаний. Мало-помалу я свыкся с тем, что у меня теперь две памяти, – это все равно что прожить две жизни.

Я быстро сообразил, что, если я не хочу угодить в психушку, нужно приглушить в себе Хорка и воскрешать его постепенно. Мне надо было подумать, поэтому я симулировал переутомление и взял отпуск. Я решил еще раз прослушать курс физики, чтобы понемногу открывать людям свои знания – знания Хорка! – или, по крайней мере, какие-то крупицы их, ведь если бы я открыл все, ваша цивилизация не выдержала бы подобного удара!

На первых порах меня мучили угрызения совести: вдруг, слишком быстро двигая человечество по пути прогресса, я бы изменил будущее? Поэтому я тщательно изучил вашу цивилизацию, применяя тот особый метод анализа, которым наши социологи пользуются испокон веков и который преподают во всех университетах как один из элементов общей культуры. Как я заметил, большинство тех открытий, что я собирался обнародовать, так или иначе будут сделаны вашими теоретиками или экспериментаторами в течение ближайших десятилетий, поэтому, слегка ускорив прогресс, я не нарушу общего хода развития. Остальные знания останутся при мне и умрут вместе со мной. К тому же многого вы просто-напросто не сможете понять, и вовсе не из-за недостатка интеллекта, а из-за отсутствия материальной основы. Таким образом, я существенно не изменю ваше будущее, которое для меня самого является бесконечно далеким прошлым. И потом – такова, возможно, воля Судьбы, – я не историк, и если я что-то и знаю о прошлом, то есть о вашем будущем, то лишь в общих чертах, кроме одной-единственной детали, одного-единственного имени. Да, мои знания умрут вместе со мной, – повторил он едва слышно. – Разве что…

– Разве что?..

– Разве что мне удастся туда вернуться!

В последующие годы я несколько раз надолго уезжал в Африку. Каждый раз по возвращении я навещал Поля, который больше ничего не публиковал, лихорадочно работая в своей частной лаборатории, построенной по его указаниям. За время моей второй командировки он женился на Анне, тогда еще студентке физико-математического факультета, за время третьей – у них родился сын. Катастрофа произошла, когда я только-только вернулся из четвертой.

Я приехал в Клермон поздно вечером и утром следующего дня отправился прямиком в лабораторию Поля. Она стояла на небольшом возвышении, в уединенном месте, в нескольких километрах от города. Я уже сворачивал с шоссе на боковую дорогу, когда вдруг мне бросилась в глаза крупная надпись на щите:

ВЪЕЗД ВОСПРЕЩЕН!

ОПАСНО ДЛЯ ЖИЗНИ!

Я не остановился, решив, что ко мне этот запрет не относится. Но едва я выехал на лужайку перед домом, как услышал нечто, напоминавшее шуршание мнущегося шелка, волосы у меня на голове встали дыбом, и между рулем и приборной доской проскочила длинная фиолетовая искра.

Я ударил по тормозам. Всю лабораторию заливал дрожащий фиолетовый свет, который я узнал сразу. За стеклом большого окна я мельком заметил высокий силуэт Поля, который махал мне рукой, то ли приказывая остановиться, то ли прощаясь со мной. Фиолетовое сияние сделалось вдруг ослепительным, и я зажмурил глаза. Когда я снова открыл их, все вновь уже было нормальным, но я тотчас же понял, что случилось что-то непоправимое. Выскочив из машины, я плечом высадил запертую на ключ дверь.

Изнутри вырвалось густое облако дыма и клубами начало подниматься в безоблачное небо. В горящей лаборатории Поль лежал рядом с каким-то странным аппаратом. Я склонился над Полем: он, похоже, был мертв, на губах застыла улыбка. Чуть поодаль я обнаружил бездыханное тело его молодой жены.

Я вынес ее наружу, затем вернулся и с большим трудом вытащил из дома тело Поля, длинное и тяжелое. Едва я успел опустить его на траву, рядом с женой, как раздался глухой взрыв, и пожар уничтожил то, что еще оставалось от лаборатории.

Я уложил их в машину и на бешеной скорости помчался в клермонскую больницу, хотя надеяться можно было разве что на чудо. Увы, чудес не бывает! Оба были мертвы.

Вот и вся история. Гражданские и военные власти произвели тщательное расследование, переворошили и просеяли на пожарище весь пепел, но так ничего и не обнаружили.

У себя в лаборатории, среди почтовой корреспонденции, я нашел толстый запечатанный конверт, который накануне принес сам Поль и вручил моему ассистенту. В конверте была рукопись, которую вы прочтете. Как я уже говорил, Поль оставил мне кое-что из своего имущества, в том числе стереотелевизор, который сам он называл «пустышкой», и назначил меня опекуном своего сына. Жану сейчас двенадцать: думаю, это объясняет, почему я так долго не решался опубликовать рукопись Поля или, скорее, Хорка.

И пусть я наверняка знаю, что наследственность заключена в хромосомах, что Поль Дюпон мог передать сыну лишь свои собственные достоинства и способности, а не те, которыми обладал Хорк, порой у меня все же возникают сомнения. Жану, повторю, только двенадцать, но в его библиотеке, между «Швейцарским Робинзоном» и «Борьбой за огонь», стоят, тщательно аннотированные им самим, всевозможные научные труды, издававшиеся в различных международных центрах ядерной физики.

Сейчас, за пару часов до того, как эта рукопись уйдет в издательство, я хотел бы добавить к вышесказанному еще вот что. Этой ночью мне приснился странный сон, наведший на мысль о том, что Хорк действительно преуспел в своей попытке, по крайней мере частично. Успех и не мог быть полным, раз уж тела Поля и Анны Дюпон покоятся на клермонском кладбище. Мне привиделось, что мою спальню озарил яркий фиолетовый свет. Свет этот образовывал нечто вроде тубуса, в центре которого находился я сам. С другого, очень далекого конца тубуса мне улыбался высокий темноволосый мужчина, с виду совершенно незнакомый и в то же время, по ощущениям, донельзя близкий. Рядом с ним стояла белокурая женщина, также незнакомая, но улыбавшаяся той улыбкой, которую я так часто видел на лице Анны. А утром на ночном столике я нашел небольшой клочок восхитительной бумаги, на котором было написано: «Скажи Жану, что через несколько лет мы заберем его, если все будет нормально».

То был сон. Я точно не бодрствовал. Но как тогда объяснить записку?

Глава 2

Контуры будущего

Это я, Хорк, говорю с вами, Хорк Акеран, верховный координатор эпохи Великих Сумерек, перенесенный все еще необъяснимым способом в столь далекое прошлое, что мы, люди Геллеры, которую вы называете Землей, почти не сохранили о нем воспоминаний.

Порой, когда я закрываю глаза, все это кажется мне сном.

Сейчас я снова окажусь внутри своего кабинета, в Солодине, в самом сердце Хури-Хольдэ, на глубине шестисот метров. Мне кажется, что я слышу рокот этого огромного мегаполиса, этот рокот, что проникает сквозь покрытые изоляцией стены, это смешение шумов, вибраций, тишины – сердцебиение самого крупного из когда-либо существовавших городов. Мне кажется, что, стоит мне протянуть руку, нажать на такую знакомую кнопку, третью слева, как на экране, возникнут – смотря что я пожелаю – либо улицы этого города, либо черное небо Великих Сумерек.

Мне кажется – ох, до чего же мучительно это ощущение! – что я вот-вот услышу легкие шаги Рении, она склонится надо мною, заговорит со мной нежным и неизменно ровным голосом, так ободрявшим меня в те времена, когда на мне лежала ответственность за судьбу двух планет.

Еще более трагичным представляется мне призрачное присутствие Ареля, нашего единственного сына. В последний раз я видел его перед тем, как отправиться в лабораторию и приступить к опыту, который плохо закончился: он играл с друзьями в тельбирийских пиратов в антигравитационном парке. Странная штука, но единственное, что мало изменилось и кажется мне почти таким же в далеком прошлом, куда меня закинуло, – это игры детей. Представляю, как около примитивных пещер маленькие кроманьонцы играли в те игры, смысл которых легко уловили бы, наверное, и нынешние дети, и дети эпохи Великих Сумерек.

Но раз уж я решил, сам не знаю почему, приподнять завесу тайны, которая скрывает от глаз моих теперешних современников будущее Земли, самое время начать. Сначала – немного истории, все то, что я знаю, а это не так уж много, ведь мне все время было некогда изучать то прошлое, которое для вас является будущим. Как я уже говорил своему другу Перизаку, эти откровения едва ли смогут изменить ход вещей, да к тому же, как мне кажется, вряд ли что-нибудь вообще может его изменить.

С геологической точки зрения вы живете в конце вашей эры. Я не знаю, угрожает ли вам новая война и разрушит ли она, как вы того опасаетесь, вашу цивилизацию. Эти подробности до нас не дошли. Зато я могу сказать, что, помимо Луны, где уже высадились какие-то люди, вы завоюете еще несколько планет. Мы действительно обнаружили ваши следы на Марсе и Венере. Я сильно сомневаюсь, однако, что вы укрепились там надолго, потому что таких следов мало – я знаю это, так как лично видел их на Венере. Вы оставили Венеру в первозданном состоянии, даже не попытавшись приспособить эту планету для проживания человека.

Вероятно, ваши путешествия были прерваны войной или же пятым оледенением, которое уже подступало и началось внезапно. Могу легко представить себе, что произошло. Ваша техника была слишком слабой, чтобы бороться с наступлением льдов, хотя вы уже овладели ядерной энергией, а посеянные мною идеи тоже скоро принесут свои плоды. Должен предупредить вас: использование ядерной энергии против льдов без эффективного метеорологического контроля лишь ускорит оледенение. Это вызовет ожесточенные войны за свободные ото льда южные территории и в конечном итоге приведет к краху цивилизации. И тогда начнутся первые сумерки человечества, предшественники тех, которые известны нашим историкам.

Пятый, шестой и седьмой ледниковые периоды, должно быть, будут следовать один за другим с короткими интервалами, если верить тому, что сказал мне когда-то властитель земли, и я сильно сомневаюсь, что за эти небольшие промежутки человечество хотя бы раз достигнет уровня вашей цивилизации. Во всяком случае, мы не нашли этому подтверждений. Зато после седьмого оледенения – по причине, которую знают наши геологи, но которая неизвестна мне самому, – начнется длительный цикл, который продолжался бы миллионы лет, если бы… Но не будем забегать вперед.

После седьмого оледенения человечество начало практически с нуля, с цивилизации, подобной вашему верхнему палеолиту, разве что с незначительными отличиями. Наши геологи полагают, что все эти ледниковые периоды с промежуточными оттепелями продолжались примерно двести тысяч лет, и еще около десяти тысяч лет понадобилось людям для того, чтобы перейти от пещерного существования к озерным поселениям и, наконец, к настоящей цивилизации. Начавшаяся тогда эра подошла уже к своему 4575 году, когда я родился. Таким образом, я, должно быть, живу примерно через двести десять тысяч лет после вас.

Кто же мы такие, ваши далекие потомки? Рискуя разочаровать многих ваших пророков, скажу, что мы – всего лишь люди, почти такие же, как и вы. Наш череп не развился чудовищным образом, мы не потеряли ни волос, ни ногтей, ни зубов – все это у нас куда лучше вашего! Мы не превратились ни в невзрачных карликов, ни в полубогов, – правда, наш средний рост гораздо выше, чем у вас. У нас по-прежнему по пять пальцев на руках и ногах, хотя мизинец на ноге сделался более атрофированным. Мы не стали ни телепатами, ни телекинетиками, ни ясновидящими. Кое-какие изменения, однако же, произошли: все ваши расы слились в одну, так что у нас, как правило, более темная (но скорее смуглая, нежели коричневая) кожа, черные волосы и карие глаза. Тем не менее среди нас встречаются, пусть и редко, блондины, да и люди со светлыми глазами порой попадаются: у меня, например, серые глаза. Но основные изменения все же были внутренними: количество и плотность мозговых извилин увеличились, и в среднем мы, должно быть, умнее вас, пусть и не превратились в гениев. Просто индивидуумы с низким уровнем интеллекта исчезли, а что касается настоящих гениев, то их у нас не больше, чем в ваше время.

Если мои воспоминания точны, наша цивилизация в своем развитии прошла через следующие периоды: после нового палеолита (в конце седьмого оледенения) и нового неолита мы, как и вы, ступили в эпоху металла, но, оказавшись более удачливыми, быстро миновали (во времена, эквивалентные вашей классической древности) националистическую стадию, если можно применить это слово к соперничеству городов. Человечество сохранилось лишь на одном огромном острове, Киобу, где долго существовало единое государство. Затем люди вновь расселились по всей Земле, но у нас всегда сохранялась единая великая цивилизация, с небольшими локальными вариантами. Поэтому нам удалось избежать многих конфликтных ситуаций.

В то же время однообразие этой цивилизации замедляло прогресс, что приводило к продолжительным периодам застоя, иногда даже с рецидивами варварства, которые наши историки называют «сумерками».

Примерно в 1810 году со дня объединения земель на Киобу начался первый период великих научных открытий.

Мы изобрели паровую машину, затем электричество и, наконец, примерно в 1923 году (совпадение дат нашей и вашей эры наводит меня на мысль, что, должно быть, существует обычный, естественный ритм человеческого прогресса), начали использовать ядерную энергию. Менее чем через двадцать лет – у нас не было военных тайн, которые так мешают науке! – первая экспедиция отправилась на Луну, и члены ее обнаружили там, к величайшему своему удивлению, следы человеческого пребывания. Но могу заверить, вы были там первыми! Немного позднее, в 1950 году, мы высадились на Марсе, где тоже нашли свидетельства вашего присутствия, а затем, в 1956 году, достигли Венеры и долгое время – по правде сказать, до моего собственного открытия – полагали, что, кроме нас, на этой планете никто не бывал.

Луна, как вам известно, бесплодна, не имеет атмосферы, и жизни на ней никогда не было. На Марсе ранее существовала раса разумных существ, однако не удавалось обнаружить даже следов их цивилизации – до тех пор пока наш археолог Клобор не обнаружил подземный город. Что касается Венеры, то она оказалась окруженной плотным облаком формальдегида, непригодной для жизни и необитаемой.

Впрочем, нас это не смутило. Наука двигалась вперед гигантскими шагами, и вскоре нам удалось полностью видоизменить атмосферу этой планеты. Так уж вышло, что я и сейчас помню имя человека, который руководил этими работами.

Так как он принадлежит к нашему времени, а не к вашему, не вижу никаких препятствий к тому, чтобы упомянуть его здесь. Когда он будет жить, об этой рукописи давно уже забудут. Его звали Похл Андр’сон, и он оставил подробный отчет о важнейшем труде своей жизни, назвав его «Сильный Дождь».

Став пригодной для жизни, Венера была колонизирована. А Марс служил главным образом для исследований, рудных разработок и полетов к дальним планетам. Но обо всем этом я расскажу позднее.

Сильный Дождь продолжался с 1988 по 2225 год, но колонизация – под сводами – началась задолго до его окончания.

С 2245 по 3295 год длилось то, что мы долгое время называли «Великими Сумерками», а сейчас известно как «Темное Тысячелетие».

Внезапно – ничто этого не предвещало – на Землю напали пришельцы. Располагавшие ужасным оружием существа вынырнули из космоса, за несколько страшных недель сломили всяческое сопротивление и воцарились на нашей планете более чем на тысячу лет, превратив людей в рабов. Мы не знаем, откуда они явились, и не знаем, куда делись последние из выживших. Возможно, когда-нибудь мы снова с ними повстречаемся, но теперь мы уже достаточно сильны для того, чтобы дать отпор. В них не было ничего человеческого: они походили на бочонки, стоявшие на восьми лапах, с семью длинными щупальцами сверху. Долгое время люди страдали молча, в жалких подземных лабораториях несколько человек поддерживали мерцающее пламя нашей науки, день и ночь ища оружие, которое принесло бы освобождение. Наконец оно было найдено – штамм вируса, смертельного для захватчиков, но безвредного для человека. Враг так никогда и не узнал, что уничтожившая его эпидемия была делом наших рук. В конце концов он сдался, и в одно прекрасное утро все его звездолеты покинули Землю, унося уцелевших – примерно миллион особей, всего одну тысячную от общего числа! Перед отлетом они разрушили все, что успели построить, и можно было бы сказать, что в течение тысячи лет человечество жило напрасно, если бы пришельцы не оставили после себя одну неоценимую вещь: представление о космомагнетизме, том самом, который стал основой нашего могущества. Позднее я скажу, что это такое.

Между датой отлета драмов (я не без удивления узнал, что на вашем английском языке это означает «барабан» – довольно точное слово для описания внешности пришельцев) и 3600 годом идет период восстановления. Во времена господства драмов человечество понесло значительные потери; люди были по большей части безграмотными, ученых, как и источников энергии, почти не осталось. Однако при помощи колонистов с Венеры, на которых драмы никогда не нападали, наша цивилизация снова устремилась вперед, и в 4102 году мы совершили открытие, которое, как мы полагали, должно было дать нам выход во всю вселенную, – мы открыли гиперпространство.

Сначала с помощью реактивных, а затем – космомагнетических кораблей мы исследовали всю Солнечную систему, от Меркурия до… как же мне назвать планету, которая соседствует с Плутоном и которую вы пока еще не знаете?

Пусть будет Гадес. Впрочем, это крошечная планетка, примечательная разве что тем, что за ней проходит граница Солнечной системы. Но даже космомагнетические корабли не могут достичь скорости света, тем более – превысить ее. И хотя существуют более быстрые излучения, нежели свет, скорость света действительно является непревзойденным рубежом – тут ваши физики правы – для любого материального предмета электромагнитной природы. Эти более быстрые излучения не являются электромагнитными, и если соответствующая материя существует, нам она пока неизвестна. К тому же мы можем использовать эти волны только в чрезвычайно сложных аппаратах, через взаимодействие типа «пространство – время – материя», с помощью космомагнетизма и так далее. Я не вправе рассказывать больше. У вас тоже есть выдающиеся физики, а мне не хотелось бы рисковать изменением будущего. Довольно уже и того, что пару месяцев тому назад я позволил себе продемонстрировать теоретические возможности этих излучений…

Уже решено было послать на ближайшую звезду космомагнетический корабль с экспедицией, когда Сникал открыл эффект гиперпространства. Это было как гром среди ясного неба.

Даже драмы не использовали гиперпространство, хотя их научные познания, вероятно, были гораздо обширнее наших. Сначала Сникал доказал сам факт существования гиперпространства, затем – возможность его использования. Все физические лаборатории занялись этой проблемой, и спустя три года мы приступили к строительству первого гиперпространственного звездолета.

Аппарат покинул Землю на тридцатый день 4107 года, с экипажем из одиннадцати мужчин и тридцати трех женщин. Этот звездолет так никогда и не вернулся. Второй улетел в 4109 году, третий – в 4112-м, а затем ежегодно, до 4125 года, отбывало по одному звездолету. Лишь тот из кораблей, который покинул Землю в 4113 году, вернулся в 4132-м.

И тогда мы узнали печальную истину: через гиперпространство можно достичь любой точки галактики и даже выйти за ее пределы, но мы не знали, куда следует направляться, и фактически не имели ни единого шанса вернуться на Землю!

Одиссея «Тхиусса», звездолета, который вернулся, продолжалась двадцать лет. Он вынырнул из гиперпространства вблизи солнечной системы, которая так и осталась неизвестной. Одиннадцать ее планет вращались вокруг звезды класса G2; две из них оказались пригодны для проживания человека, но были населены одними животными. Небо, совсем не похожее на то, которое мы видим с Земли, по ночам озаряли огромные звезды. Пять лет разведчики исследовали эту систему, затем задумались о возвращении. Тщательно перепроверив все расчеты, они ушли в гиперпространство.

Вынырнули они почти в абсолютной тьме, между двумя галактиками, нашей и галактикой Андромеды. Судя по всему, что-то пошло не так. Они направились к нашей Галактике, совершили новый «скачок». На сей раз они вынырнули так близко от некой гигантской звезды, что были вынуждены тотчас же вернуться в гиперпространство. И так продолжалось в течение многих лет, с короткими остановками на гостеприимных планетах, попадавшихся то тут, то там. Лишь по чистой случайности экипажу, сильно сократившемуся вследствие неведомых болезней и незнакомой пищи с чуждых планет, удалось вернуться на Землю. Собранные ими данные были проанализированы, и ученые пришли к выводу, что в гиперпространстве нарушается причинно-следственная связь, что понятие направления, по существу, теряет там смысл. Так на долгое время была похоронена, пожалуй, самая древняя мечта человечества – добраться до звезд! О, мы не оставляли надежды, и поиски были продолжены. Но мы все еще не нашли решения, когда наступили Великие Сумерки.

Что касается остальных звездолетов, то о них мы ничего не знали. Погибли ли они в каком-нибудь неведомом мире? Или же их экипажи, изнуренные годами блужданий среди звезд, в конце концов поселились на какой-нибудь планете? Лишь гораздо позднее мы получили ответ на эти вопросы, но и то неполный.

Не желая признавать себя побежденными, мы вновь сосредоточили все усилия на космомагнетических двигателях. Они были изобретены – вернее, вновь открыты людьми, потому что драмы пользовались ими, – в 3910 году. Источником энергии стало то, что, за неимением лучшего термина, мы назвали космомагнетизмом, так как некоторые эффекты отдаленно напоминали магнетизм. Именно космомагнетизм является основной силой, связывающей все, от вселенных до атомов. Наша вселенная изборождена силовыми линиями этого типа, и, используя их, можно развивать скорость порядка восьми десятых световой. Это, если хотите, равносильно созданию однополюсного космомагнита (пример очень грубый, но и его достаточно), с помощью которого…[16]

В общем, мы вернулись к старому проекту Брамуга. В 4153 году космомагнетический корабль начал разгон в пределах Солнечной системы и, пройдя орбиту Гадеса, достиг половины световой скорости. Он направлялся к ближайшей звезде, которой в мою эпоху является не Проксима Центавра, как в ваши дни. Учитывая время, необходимое для разгона и торможения, корабль должен был вернуться через двенадцать лет, но вернулся менее чем через пять, в начале 4158 года.

Мы быстро нашли объяснение для новой неудачи. Каждая звезда окружена мощным космомагнетическим полем, которое простирается вплоть до такого же поля соседней звезды. В месте соприкосновения двух полей возникает нечто вроде барьера потенциалов, который, нисколько не влияя на различные излучения, совершенно непреодолим для материальных тел, не обладающих определенной критической массой. Наш звездолет начал постепенно терять скорость, затем и вовсе остановился, и все усилия прорваться вперед оказались тщетными.

Тем не менее было очевидно, что какой-то способ преодолеть препятствие все же существует – ведь справились же с этим звездолеты драмов! Но когда наступили Великие Сумерки, мы все еще не нашли этот способ, – над этой проблемой я и работал, когда случилось происшествие, забросившее меня к вам.

Расчеты показывали, что для преодоления барьера звездолет должен обладать разве что чуть меньшей массой, чем масса Луны! Тем самым мы полностью решили одну старую проблему: кометы отнюдь не являются «вечными странницами в бесконечности» – так думали о некоторых из них – и никогда не покидают солнечного космомагнетического поля.

Стало быть, до обнаружения способа драмов или какого-нибудь иного мы не могли вырваться из нашей космической тюрьмы. Если бы смогли подойти вплотную к скорости света, звездолет набрал бы достаточную массу, но при достигаемых нами скоростях масса его увеличивалась крайне незначительно. С другой стороны, массы, равной хотя бы массе Луны, пусть даже при минимальном ускорении, оказалось бы вполне достаточно для прохода. Но построить подобный аппарат и придать ему нужное ускорение в ту эпоху, когда мы еще не знали всех свойств космомагнетизма, нам было не под силу. Пришлось на какое-то время отказаться от планов по завоеванию Вселенной. В решении этой проблемы мы преуспели лишь в 4602 году.

Теперь я должен сообщить кое-что о нашей жизни, так непохожей на вашу. В общем и целом с географической точки зрения поверхность Земли не особенно изменилась. По-прежнему существовало два больших континентальных массива, Евразия-Африка с одной стороны, разве что с немного видоизмененными контурами, и обе Америки – с другой, только более крупные, чем сегодня, так как Мексиканский залив исчез и стал сушей. Но в центре Атлантики существовал – будет существовать – еще один большой остров, сильно вытянутый с севера на юг, с невысоким хребтом во всю длину. Очевидно, он появился неожиданно во время шестого ледникового периода, на месте подводного хребта вашего Атлантического океана, и именно обитатели этого острова выжили в катастрофе. Общее население Земли в наше время достигало пяти миллиардов человек, но распределены они были совершенно иначе, нежели сегодня.

Большая его часть была сосредоточена в ста семидесяти двух гигантских городах, крупнейший из которых, Хури-Хольдэ, расположенный примерно на месте теперешней Касабланки, насчитывал девяносто миллионов жителей. Таким образом, обширные пространства оставались почти необитаемыми, и на них в изобилии размножались дикие животные, выжившие во время катаклизмов или избежавшие гибели в эпоху доледниковых цивилизаций от рук человека – ваших рук! Мы действительно получали продукты питания частично со своих полей, частично из океанов, но в основном – за счет искусственного фотосинтеза.

Дома в Хури-Хольдэ вздымались на тысячу метров в высоту и уходили на четыреста пятьдесят метров под землю. В городе было пятьсот восемьдесят уровней – вы бы сказали «этажей», – он имел вид неровного круга диаметром до семидесяти пяти километров. Здания не стояли вплотную друг к другу, а большие парки, разбитые на разных уровнях, позволяли жителям дышать свежим воздухом. На северном краю города, у берега моря, располагался Дворец Совета, где заседали Совет властителей и правительство, в то время как на нижних уровнях находились университеты. Между дворцом и морем простирался обширный парк длиной в несколько километров, с многочисленными стадионами и Музеем искусства.

Наша общественная структура показалась бы вам занятной и даже немыслимой. Дело в том, что на Земле тогда жило два различных народа: текны и триллы.

Текнами, составлявшими ничтожное меньшинство населения, были ученые, исследователи, инженеры, врачи больниц и некоторые категории писателей. Я часто спрашиваю себя, не происходит ли это название от вашего слова «техник». Они вовсе не представляли собой наследственную или закрытую касту. Каждого ребенка, в зависимости от его способностей и наклонностей, к шестнадцати годам относили к текнам или триллам. Любой трилл, который позднее проявлял способности к изучению наук, мог ходатайствовать о переводе его в категорию текнов, однако случалось такое редко.

Базовым принципом нашей цивилизации было представление о науке как о могучем, идущем на пользу обществу и… опасном инструменте! Уж лучше пребывать в неведении, чем быть наполовину ученым, и тайны науки ни в коем случае нельзя доверять людям сомнительной нравственности. Любой юноша или девушка, отнесенные к текнам, должны были торжественно поклясться перед Советом властителей, что они никогда и никому не откроют никаких научных знаний, кроме тех, которые разрешалось распространять. Правда, внутри этого класса никаких ограничений не существовало, и между собой текны могли свободно обсуждать любую проблему, даже если работали в разных областях. Наказание за малейшее нарушение закона было ужасным: пожизненная ссылка на Плутон без надежды на возвращение. Любой текн отчитывался – разумеется, если не совершал преступления (впрочем, мы тогда практически не знали их) – лишь перед Советом властителей в последней инстанции и гораздо чаще – перед властителем людей.

Что касается триллов, то они практиковали все прочие профессии – были механиками, которые довольно часто переходили в разряд текнов, кормильцами (к этой категории вы бы отнесли ваших пекарей, мясников, бакалейщиков и многих других), актерами, художниками, писателями и так далее. Между двумя классами не существовало ни ненависти, ни соперничества: помимо того факта, что текн зависел лишь от властителей, этот статус в обычное время не давал ему никаких социальных преимуществ. Редко случалось так, чтобы в семье вовсе не было текнов, и сын пекаря, к примеру, мог занимать пост властителя неба, а его сын, в свою очередь, мог снова стать пекарем. Каждый ребенок от рождения имел одинаковые возможности, и в этом смысле у нас была настоящая демократия – гораздо более последовательной, чем все ваши!

У триллов было свое правительство, располагавшее собственным техническим персоналом, в который могли входить в том числе и текны. В случае конфликта между текном и правительством дело разбирал Большой Совет, образованный Советом властителей и представителями правительства триллов. Если же дело заходило в тупик, Большой Совет обращался к третьему социальному классу, самому немногочисленному, так как он состоял всего из двухсот пятидесяти человек, – членам Верховного суда.

Наши обычаи довольно-таки сильно отличались от ваших, хотя, в общем, наша нравственность была примерно такой же. С тех пор как я очутился в вашей эпохе, я имел возможность проштудировать немало текстов, которые до нас уже не дошли, в частности буддистских, и пришел к заключению: учитывая человеческую природу, есть лишь одна возможная нравственность для цивилизованных государств, неоднократно утрачиваемая и вновь обретаемая, пусть она и варьируется в деталях. К примеру, в сексуальных вопросах мы были гораздо либеральнее вас и допускали полигамию, позволяя человеку самому привести себя в стабильное душевное состояние… если он это мог! У нас существовали различные религии, одна из которых была сродни вашему христианству и, быть может, даже отчасти происходила от него; но большинство наших сограждан были агностиками – их хватало как среди текнов, так и среди триллов. Мы с давних времен осуществляли контроль над рождаемостью, но он не носил тиранического характера. Правительство триллов, как и Совет властителей, в обычное время действовало скорее методами воспитания и убеждения, нежели принуждения. И – вероятно, вас, живущих в эпоху злобного прозелитизма, это удивит – самым большим пороком, самым дурным тоном, как среди текнов, так и среди триллов, считалась претензия на обладание истиной, единственной Истиной! За исключением, разумеется, научных дискуссий!

А теперь – моя история, которая является одновременно и историей Великих Сумерек.

Глава 3

Солнце скоро взорвется!

Я родился в Хури-Хольдэ, в доме семь тысяч шестьсот восемьдесят два по улице Станатин – или Зеленой, как сказали бы вы, – в сто двенадцатый день 4575 года. У меня был старший брат, Сарк, который, хотя он и был отнесен к текнам, предпочел стать триллом и вскоре сделался одним из самых прославленных художников Хури-Хольдэ. Мой отец, Раху, также трилл, был пусть и не гениальным, но довольно-таки известным драматургом. Моя мать, Афия, была текном, астрофизиком обсерватории Тефантиор, что в Южном полушарии.

Детство мое было счастливым и прошло без особых приключений. В школе я очень быстро проявил себя благодаря способности с ходу и жадно усваивать любые научные знания, и к двенадцати годам стало ясно, что я буду текном.

В пятнадцать лет, на год раньше срока, я прошел психотехническое обследование и был распределен в класс текнов. После этого я ушел из общей школы и до восемнадцати лет учился на подготовительных курсах университета, по окончании которых мне предстояло принести клятву текна.

Тот день я буду помнить всегда. Накануне я прошел трудный, невероятно трудный экзамен. Вместе с тем это был, хотя я не знал этого, еще и заключительный, решающий тест – тест на честность. Я сидел совершенно один в аудитории, ломая голову над задачами, которые, как мне стало известно позднее, специально были подобраны для гораздо более высокого, чем мой, уровня знаний, а рядом на столе небрежно лежал учебник с решениями, якобы случайно забытый. Я провел в этой аудитории несколько ужасных часов. Мне сказали, что, если я не решу задач, мое распределение в класс текнов может быть пересмотрено. Я подозревал, что забытый учебник – ловушка, и в то же время твердо знал (мне позволили удостовериться в этом лично), что проследить за мной нет ни малейшей возможности. Я преодолел искушение и сдал экзаменатору практически чистый листок, решив лишь одну задачу из шести, да и то, как сказал позднее властитель чисел, совершенно необычным способом. И хорошо, что я не стал жульничать – в противном случае меня бы тотчас же безжалостно выгнали!

Утром перед клятвой я в последний раз облачился в свою обычную светлую одежду. С тех пор и до конца жизни мне предстояло носить темно-серое одеяние текнов. Меня провели на самый верхний уровень Дворца Совета, Солабака, как называли его мы, и я предстал перед Советом властителей. Они все были там, даже марсианские и венерианские властители, восседая за большим, в форме полумесяца, столом из никеля. Зал был огромным, и я чувствовал себя каким-то потерянным – ведь я был совсем один перед собранием величайших умов нашего времени.

Тракх, властитель-координатор, встал и медленно произнес:

– Хорк Акеран, вы были сочтены достойным называться текном. Сейчас вы принесете клятву. Тем не менее, прежде чем вы это сделаете, я хочу в последний раз предупредить вас, что это не даст вам никаких преимуществ – ни общественных, ни личных. Подумайте как следует, в последний раз. Закон текнов гораздо более суров и требователен, чем закон триллов, и отныне вам придется ему подчиняться. Из курса специальной истории вы уже знаете, какие ужасные беды обрушились на наших предков, слишком легкомысленно относившихся к науке. Став текном, вы будете нести ответственность перед всем человечеством, нынешним и будущим. Итак, вы решились?

– Да, властитель.

– Хорошо. Произносите клятву!

– Перед памятью тех, кого уже нет с нами, перед всеми ныне живущими, перед теми, кто еще не родился, я, Хорк Акеран, текн, клянусь никогда не разглашать без разрешения Совета властителей никаких научных открытий, которые могу сделать в своей или в иной области. Я клянусь никогда – из гордости, из тщеславия, из алчности, по недосмотру, по неосторожности или же по политическим мотивам – не сообщать никому, кроме текнов, ни единого слова, ни единого имени, разглашение которых не будет одобрено Советом властителей. Точно так же я клянусь не разглашать открытий других текнов и, если, на беду, я нарушу свою клятву, клянусь без возражений принять справедливую кару. Единственным возможным исключением из этого закона станет тот случай, если сообщенные мной сведения могут спасти человеческую жизнь, но и тогда я всецело отдамся на суд властителей, и только они решат, правильно ли я поступил.

На этом все и закончилось. Я получил серую одежду текнов и вернулся в университет. Через два года я уже специализировался в области астрофизики. После этого мне четыре года пришлось проработать в лунной обсерватории Теленкор, расположенной в месте, которое вы называете цирком Платона. Наконец, опубликовав в специальных изданиях для текнов несколько статей, которые сочли интересными, я попросил перевести меня в астрофизическую обсерваторию Герукои, что на Меркурии, откуда велись наблюдения за Солнцем. Моя страсть к науке была главной причиной этого, но, по правде сказать, не единственной. Будучи студентом, а затем молодым текном, я вел скучную жизнь, не зная приключений. Как и у любого текна, у меня имелся небольшой космомагнетический корабль, способный осуществить перелет с Земли на Луну. То была не привилегия, но необходимость. Таким образом, я возвращался в Хури-Хольдэ довольно часто. Во время одного из таких перелетов я познакомился с прелестной девушкой Альтией, из триллов, актрисой Большого театра. На первых порах у нас все шло как нельзя лучше, но затем она предпочла мне другого, и, чтобы забыть ее поскорее, я решил улететь на Меркурий.

В Герукои я провел два года. Мы располагали там целым научным городком, раскинувшимся у подножия горы Теней, на терминаторе, на десятом градусе северной широты. Над поверхностью выступали лишь четыре купола с антитермическим покрытием. Два из них находились в зоне вечных сумерек, почти на границе жаркого пояса; другие два – в зоне вечной ночи. Субструктуры, напротив, простирались под знойным полушарием, где там и сям, рядом с зеркалами, улавливающими солнечную энергию, высились автоматические обсерватории.

На Меркурии постоянно находилось не более трехсот человек, мужчин и женщин, и все они были текнами. Я прибыл туда в день своего двадцатипятилетия. Космолет доставил меня в астропорт темного полушария. Я едва успел разглядеть голую замороженную почву, поблескивавшую в свете прожекторов, прежде чем спустился в подземелье.

Никогда не забуду свою первую вылазку, случившуюся несколькими днями позднее. Наша небольшая группа выбралась на поверхность через шлюз четвертого блока. Нас окружала ледяная ночь. В небе сверкали неподвижные звезды, ослепительный свет Венеры отбрасывал на почву наши тени. Мы сели в некое массивное транспортное средство, специально сконструированное для малых планет со слабым притяжением. За рулем находился Сни, прибывший в Герукои на полгода раньше меня, а впоследствии ставший моим ассистентом.

Мы двинулись к терминатору. По мере нашего к нему приближения сумерки медленно рассеивались. Вершина горы Теней, расположенной у границы темной зоны, сверкала на фоне черного неба, освещенная косыми лучами солнца и казавшаяся нереальной, словно висела в пустоте над странно переливающимися тенями – благодаря им гора и получила свое название. Мы проехали мимо первого и второго блоков и оказались в знойном полушарии. Фильтрующие экраны мгновенно оградили нас от слепящего света. Я услышал, как потрескивает от жара кузов машины.

– Расширение, – пояснил Сни. – Внешняя антитермическая броня состоит из подвижных пластин, вот они и ходят туда-сюда.

Наша машина не позволяла углубиться в освещенную зону. Без скафандров или специальных транспортных средств, сберегавших полученную энергию, удаляться более чем на двести метров от терминатора не рекомендовалось.

В центре освещенного полушария температура превышала семьсот градусов, считая от абсолютного нуля. Я побывал там лишь однажды, воспользовавшись подземным туннелем, когда понадобилось осмотреть главную солнечную энергоцентраль, расположенную в глубине долины. Ее мощные генераторы приводились в движение турбинами, работавшими на перегретом ртутном паре.

В тот раз мы добрались только до тридцатого градуса долготы.

Но впоследствии я часто выходил на поверхность. Крайне сухая почва Меркурия представляет собой сплошное нагромождение глыб, растрескавшихся от резких колебаний еще в те далекие времена, когда планета вращалась вокруг собственной оси, – хотя как знать: может, они растрескались и по другой, неизвестной мне причине? Иногда передо мной вздымались мрачные голые скалы, порой попадались долины, заполненные тончайшим сыпучим пеплом, в котором можно было утонуть, как в воде. Люди погибали в них, засыпанные грудами песка неведомой высоты. Никакими словами не описать мертвящий ужас этих равнин, над которыми на фоне безумного неба, озаренного заревом солнца, вздымаются черные вулканы!

В подземных городах жизнь чем-то напоминала ту, которую ведут ваши полярники. Нас было достаточно много, чтобы вид одних и тех же, слишком знакомых лиц не вызывал неприязни; напротив, всех, или почти всех, связывала тесная дружба. Нас объединял «меркурианский» дух, как мы говорили, дух, который сохранялся даже после возвращения на Землю, возрождаясь на «дружеских встречах бывших меркурианцев». Все меркурианцы были добровольцами, и лишь немногие просили сократить им обычный срок в три земных года. Большинство рано или поздно возвращалось на Меркурий. Некоторые даже родились на нем, например старина Хорам, единственный человек, который действительно знал всю планету. Он говорил с безмерной любовью о ее ледяных или раскаленных пустынях.

Проведя на Меркурии год, я написал служебную записку о солнечных пятнах, которая принесла мне должность директора обсерватории, и назначил Сни своим ассистентом.

Это был молчаливый, но не унылый парень, великолепный, хотя и не гениальный физик, но главное – абсолютно надежный человек. Он был старше меня на год, мы познакомились еще в университете. Я весьма ценил серьезность и солидность его рассуждений, пусть они и не были блестящими. Тогда мне казалось, что он заслуживал своей должности уже благодаря одним этим достоинствам, но теперь, смотря со стороны, я задаюсь вопросом: не сыграл ли в моем выборе определенную роль тот факт, что он был кузеном Альтии? Так или иначе, сожалеть о своем решении мне не пришлось.

Исследования вынуждали меня проводить почти все свое время в подземной лаборатории, чуть поодаль от третьего блока, глубоко под поверхностью. Я обрабатывал данные об активности Солнца, собираемые семью автоматическими обсерваториями знойного полушария, и под моим начальством, помимо Сни, трудились еще пять молодых физиков.

Каждые два месяца прибывавший с Земли космолет доставлял оборудование, продукты, которые вносили приятное разнообразие в наше меню, состоявшее в основном из плодов, выращенных в гидропонных теплицах, и последние новости. Близость Солнца мешала применению электромагнитных волн, а пользоваться волнами Хека, теоретическое существование которых я доказал в вашу эпоху и которые распространяются гораздо быстрее света, мы тогда еще не умели.

Я уже полгода работал над развитием своей теории о солнечных пятнах и вдруг заметил, что, если мои расчеты верны, скоро наступит конец света. Я и сейчас помню, как впал тогда в оцепенение, усомнился в самом себе, раз двадцать все перепроверил – и пришел в ужас! Словно безумный, я выбежал из лаборатории, поднялся на поверхность в освещенном полушарии и уставился на низко висевшее светило. Оно пылало в небе и было таким, каким его всегда видели люди. И однако, если я не ошибался, когда-нибудь в будущем, лет через сто, через десять, на следующий день, а может, и через секунду, этот чудовищный шар должен был взорваться, уничтожив огненной волной Меркурий, Землю и всю Солнечную систему!

Я стоял так, словно зачарованный, до тех пор, пока скафандр не нагрелся настолько, что я вынужден был вернуться. Я уже запрыгнул в антигравитационную трубу, когда в голове появилась новая мысль, и, скрутив кнопку контроля на своей грудной клетке, я ушел почти в свободное падение. Оказавшись внизу, я бросился в лабораторию и, никому ничего не сказав, работал более шестидесяти часов – без еды, без сна, поддерживая себя одними лишь психостимуляторами. Человек – забавное существо! Когда я наконец обнаружил, что взрыв Солнца неизбежен, но произойдет лишь через десять-пятнадцать лет, я расхохотался и, несмотря на усталость, бросился в пляс, танцуя со стульями и даже со столами. Затем я успокоился. Следовало незамедлительно предупредить Совет властителей. Я попросил директора обсерватории, пожилого текна по имени Брир, сейчас же отправить на Землю вспомогательный космолет с моим докладом. Сначала он ответил отказом, и я вынужден был сказать ему правду. Через несколько дней космолет вернулся, доставив на Меркурий властителя неба собственной персоной.

За исключением моего старого университетского преподавателя, Керта, властителя атомов, я никогда прежде не общался близко со столь могущественными персонами.

Хани, властитель неба, был высоким широкоплечим старцем с холодными голубыми глазами, тщательно ухаживавшим за длинной седой бородой старомодного вида. Он прошел прямиком в мою лабораторию в сопровождении другого старомодного явления, просто восхитительного – молодой блондинки, которой оказалась его внучка Рения, геолог и геофизик, ученица Снэ, властителя планет. Но в тот момент, должен признать, я не обратил на нее особого внимания. Я ознакомил Хани со своими новыми методами расчета и с результатами, к которым они меня привели. Он неспешно перепроверил мою работу, но ошибок не обнаружил. Подняв глаза, он прошелся взглядом по тихой и пустынной лаборатории, меланхолично посмотрел на внучку, потом на меня:

– Жаль, Хорк, что ваши расчеты верны. В свое время вы, несомненно, стали бы властителем…

Мы долго сидели молча. Я взглянул на Рению. Она и бровью не повела, когда я изложил результаты моих трудов. Ее зеленые глаза затуманились, но тонкие, правильные черты лица сохранили выражение спокойной решимости. Она заговорила первой:

– Неужели мы действительно ничего не можем сделать? Неужели человек жил напрасно? И не будет ли лучше отправить в гиперпространство звездолеты, пусть даже только один из тысячи долетит… хоть куда-то?

– Я думал о другой возможности, – сказал я. – Похоже – во всяком случае, так мне представляется, – взрыв достигнет только орбиты Урана или, на худой конец, Нептуна. Мы имеем дело не с какой-то новой или сверхновой звездой, но с чем-то иным. И если мы сможем отвести Землю на достаточное расстояние…

– Именно это и нужно сделать, – поддержал меня Хани. – Вот только успеем ли мы? Десять лет – слишком маленький срок для подобного предприятия! Я останусь здесь на месяц. В конце концов, все ваши экстраполяции основаны только на наблюдениях, сделанных в последнее полугодие. Я согласен с вами: Солнце не превратится в классическую новую или сверхновую, но общие черты все же просматриваются. Я затребую копии всех докладов, которые касаются Солнца и новых звезд. Мы вместе продолжим вашу работу, а там уже посмотрим.

За исключением Брира, Хани, Рении, моих непосредственных помощников и меня самого, никто на Меркурии, даже астрономы, не догадывался о жестокой правде. Своих результатов я добился благодаря новой методике расчетов.

Все полагали, что Хани совершает инспекционную поездку – факт редкий, но не беспрецедентный. Теперь, когда я уже не нес всей ответственности за исследования и бремя тяжкой тайны со мной делили другие, на меня навалилась невероятная усталость, и я был вынужден взять несколько дней отгулов – серые клеточки требовали небольшой передышки. Я воспользовался вынужденным отпуском для того, чтобы показать Рении Меркурий. В космолете Хани мы облетели планету со всех сторон, на предельно низкой высоте. Последний день мы провели на вершине горы Теней, где располагалась небольшая станция отдыха. Рения оказалась чудесной спутницей, веселой и неунывающей. На Меркурий она прилетела впервые, но вместе с дедушкой уже бывала на Марсе, спутниках Юпитера и Сатурна, даже на Нептуне. Что до Венеры, то она там родилась – Хани был венерианином по происхождению, – но покинула эту планету в юном возрасте.

Когда-то, за сколько-то тысячелетий или даже миллионов лет до появления на Земле человека, на Марсе – пусть он и был в наше время, как и в ваши дни, голой планетой, почти такой же бесплодной, как и Меркурий, покрытой лимонитными песками и чахлыми лишайниками, – проживали марсиане. Их следы были крошечными, едва заметными, но неоспоримыми: несколько полуобвалившихся, порой засыпанных песком туннелей. В одном из них недавно обнаружили обломки веретенообразного летательного аппарата: он испытал разрушительное действие коррозии, но когда-то, похоже, работал на основе космомагнетизма. Но вот ваши следы, следы вашей будущей колонии, оставленные незадолго до пятого оледенения, были отчетливыми: заброшенные города без сводов, где все, кроме книг, осталось целым и невредимым.

Я снова принялся за работу вместе с Хани и почти ежедневно виделся с Ренией. Казалось, старик и часа не мог обойтись без своей внучки. Только она могла его успокоить, когда он был на взводе. Хани, крайне приятному и умному человеку, была присуща ярко выраженная маниакальность. Пришлось научиться представлять ему свои расчеты так, чтобы не слышать, как он скрежещет зубами, перепроверяя их. Мы проанализировали архивные данные о Солнце и все каждодневные наблюдения последних лет.

На Земле целая армия астрофизиков изучала все, что было известно о начальных стадиях развития новых и сверхновых, и пересылала нам результаты на космолетах особого назначения. Чтобы не привлекать чрезмерного внимания астрономов, Хани распространил слух, будто он проверяет одну из моих теорий, согласно которой ближайшая к нам звезда, Этанор, рискует вскоре превратиться в сверхновую.

Совет властителей – под довольно туманными предлогами – снова провел через правительство триллов закон Алькитта, который позволял в случае необходимости мобилизовать все земные энергоресурсы. Незаметно начались первые приготовления.

Наши расчеты позволили наконец уточнить срок солнечного взрыва: при сохранении нынешнего ритма солнечных ядерных реакций у нас оставалось двенадцать лет и шестьдесят четыре дня. Но следовало учитывать возможное ускорение, так что «запас прочности» не превышал восьми лет.

Стало быть, через восемь лет Земля и Венера должны были удалиться от Солнца, причем на максимально возможное расстояние, зайдя за орбиту Урана. О спасении других планет не могло идти и речи, и одно время мы всерьез рассматривали план, согласно которому предполагалось переселить на Землю всех колонистов с Венеры. Но выяснилось, что данная операция, вкупе с сооружением герметичных подземных убежищ еще для семисот миллионов человек, а также сельскохозяйственных ферм, которые должны были обеспечить этих людей питанием, оказалась бы более затратной во всех отношениях, чем перемещение с орбиты самой Венеры.

Хани улетел вместе с Ренией, и их отсутствие подействовало на меня удручающе. Я уже привык к старику, к его вспышкам гнева и грубому юмору, к неоценимой помощи, которую он мне оказывал. Должен признаться, я привык также и к умиротворяющему присутствию Рении и теперь не без грусти поднимался на вершину горы Теней.

Спустя полгода после их возвращения на Землю новость о взрыве Солнца была объявлена всему человечеству, но говорилось, что это лишь один из возможных исходов. С согласия Совета правительство триллов приступило к строительству гигантских космомагнетических двигателей, которые, будучи расположенными на полюсах Земли и Венеры, должны были вывести обе планеты в открытый космос. Чуть позднее заработал и закон Алькитта, и с этого момента все на обеих планетах было подчинено одной великой цели. Затем, совершенно неожиданно, меня отозвали на Землю. Я в последний раз обошел знакомую лабораторию, которую мне больше не довелось увидеть, и улетел, взвалив на Сни всю ответственность за продолжение исследований.

О причине срочного вызова я совершенно ничего не знал, – и, наверное, поэтому удивился больше всех, когда приказом Совета властителей меня вдруг поставили во главе Солодины, организации, только что созданной для контроля над подготовкой к великому путешествию наших планет сквозь космос. Я стал верховным координатором. Этой тяжелой, но восхитительной ответственностью я был обязан тому докладу, с которым Хани выступил по возвращении на Землю, рассказав обо мне. Так в свои двадцать семь лет я возглавил организацию, которая в той или иной степени контролировала всю жизнедеятельность двух планет!

Я думал, что мне удастся насладиться несколькими днями отдыха и навестить брата, проживавшего с семьей в Экнеборе, в Южном полушарии. Не тут-то было! Едва я вышел из межпланетного космолета, как вынужден был предстать перед Советом. После принесения клятвы текна мне больше не доводилось бывать в этом зале. На сей раз атмосфера была менее торжественной, но более напряженной. Присутствовали все властители до единого, в том числе властитель машин и властитель людей – последний выступал в роли посредника между Советом и правительством триллов. На собрание явились даже три члена этого самого правительства, чего не было с незапамятных времен!

Я сел, и Тхар, властитель машин, начал свой доклад. Гигантские космомагнетические двигатели, сказал он, будут готовы через три года и еще через год – смонтированы и установлены. Раньше с этим никак не справиться, потому что колоссальные размеры космомагнитов ставят множество совершенно новых проблем. Так, например, первым делом необходимо построить станки, способные обрабатывать огромные детали.

Затем слово взял Снэ, властитель планет: установка гигантских космомагнитов на полюсах требует решения сложнейших вопросов из области геологии и геофизики. Можно сравнительно легко растопить ледяной панцирь на Южном полюсе, но это вызовет значительный подъем уровня моря, целые страны будут затоплены. Поэтому лучше всего избавиться ото льда лишь на отдельном участке, ровно таком, какой необходим для космомагнита, – не больше и не меньше. Что же касается Северного полюса, то при почти километровой глубине океана нечего и думать об установке надежного фундамента в такой короткий срок. Подводный космомагнит слишком сложен, и на постройку его также уйдет немало времени. В общем, Снэ предлагал вместо одного космомагнита на Северном полюсе разместить целую серию менее мощных космомагнитов на суше, в как можно более высоких широтах, опоясав ими всю Землю.

Псил, властитель энергии, ответил на это, что такой проект кажется ему единственно приемлемым, но малейшее нарушение синхронной работы малых космомагнитов вызовет избыточные напряжения земной коры, чреватые подземными толчками.

Один за другим властители высказывали свои соображения. Я уже начинал понимать, насколько трудная задача ждет меня. Необходимо было предусмотреть эвакуацию всего населения с поверхности в подземные города с герметичной изоляцией и автономным снабжением, законсервировать значительную часть атмосферного воздуха, создать подземные поля и гидропонные фермы, способные на протяжении долгих лет снабжать всех этих людей продуктами питания.

Разумеется, можно было бы оставить часть автоматических заводов фотосинтеза на поверхности, чтобы они использовали энергию сверхновой, но я надеялся, что к тому времени, когда она вспыхнет, мы будем уже далеко. И все это касалось не только Земли, но и Венеры. Разумеется, я был бы не один.

Я получил бы столько помощников, сколько сам пожелал бы, и в придачу – полную поддержку Совета. Однако груз ответственности уже начинал давить на мои плечи.

Глава 4

Величайшее из дел человеческих

После собрания Хани провел меня в свою лабораторию, где около сотни астрофизиков анализировали всю имевшуюся у нас информацию о новых и сверхновых звездах, накопленную за более чем полторы тысячи лет.

Совпадение характеристик первичной стадии новой звезды с моими расчетами было поразительным, хотя обнаружились и отличия, лишь укрепившие меня во мнении, что наше Солнце – звезда совершенно особого типа. Я снова повидался с Ренией, возвратившейся с Южного полюса, куда она вместе с другими геологами летала осмотреть первую установку геокосмоса. Она была со мной мила, но показалась мне немного отстраненной, озабоченной. На следующий день ей предстояло вернуться к работе, и я пообещал себе воспользоваться своим новым положением, чтобы заскочить к ней во время своей инспекционной поездки.

Как выяснилось впоследствии, на реализацию этого плана у меня ушел почти год! Едва приступив к своим обязанностям, я с головой погрузился в тяжелейшую работу по координации действий, которая вынудила меня полностью забросить собственные исследования. Я перепоручил их Сни, вернувшемуся на Землю по моей просьбе. Впрочем, основная часть работы была уже сделана Хани и мной самим, а остальные изыскания, не имевшие прямого отношения к великому путешествию, были приостановлены.

Здание, в котором располагался директорат Солодины, находилось на южной окраине Хури-Хольдэ, и из окна, в редкие минуты отдыха, я мог любоваться красивой долиной Хур с ее полями зерновых культур, лесами и спокойной рекой. Природа, навсегда избавленная от проволочных ограждений, телеграфных столбов и опор электролиний, которые так уродуют ее в вашу эпоху, была как никогда прекрасна!

Огромная метрополия с девяноста миллионами жителей заканчивалась резко, без всех этих ваших пригородов – язвы на теле города, – и уже в полусотне метров от городских утесов начинался кедровый бор. Всего несколько месяцев назад небо было заполнено легкими планерами, так как планеризм являлся у нас самым популярным видом спорта. Теперь же планеры оставались в ангарах, и только быстрые космолеты земных линий, черными точками возникавшие на горизонте, со свистом зависали над взлетными площадками, причем пассажиры даже не чувствовали перегрузок благодаря антигравитационным и внутренним антиинерционным полям. И нигде ни одного наземного транспортного средства! Для осмотра полей агрономы, все до единого, располагали личными небольшими космолетами, которые роем вылетали часов в семь утра, чтобы вернуться поздно вечером.

Мой кабинет находился в башенке на куполе, этаком «фонаре», и, расхаживая по нему из одного конца в другой, я мог видеть – на севере – убегавшие за горизонт висячие сады и небоскребы Хури-Хольдэ. Ни один из них, правда, не поднимался так высоко, как тысячедвухсотметровый корпус Солодины. На востоке возвышался курган Героль, воздвигнутый более двух тысяч лет тому назад, во время постройки города, из отвалов породы, вынутой из подземных этажей. Всего полгода назад он был высотой в тысячу пятьсот метров, теперь же стал еще на триста метров выше, так как люди и машины денно и нощно работали над углублением и расширением подземного города, рыли огромные пещеры, где под искусственным солнцем предстояло вызревать хлебам, строили огромные резервуары для сжиженного воздуха и воды. Свежие отвалы светло-коричневого цвета резко выделялись на склонах, буйно поросших лесами. По подземным путям, связывавшим нас с Уром и Лизором, крупными городами-заводами, поступал беспрерывный поток металлов, цемента и всевозможных материалов. Подземелье беспрестанно вибрировало от грохота экскаваторов, бурильных машин, всего того мощного инструментария, которым мы располагали. То же самое происходило во всех земных городах, то же самое было и на Венере, столица которой, Афрои, насчитывала восемьдесят миллионов жителей.

И именно на мне лежала ответственность за эту титаническую работу человечества, восставшего против своей судьбы.

Проблема океанов прибавила мне и моим сотрудникам немало седых волос. Хотя поверхность океанов в наше время, по сравнению с вашей эпохой, уменьшилась, они все еще покрывали бо́льшую часть Земли. Сами по себе океаны нас не волновали: они либо замерзнут, либо испарятся, чтобы затем выпасть в виде дождя или снега, только и всего. Но они представляли собой неисчерпаемый резервуар жизни, и эта жизнь была для нас бесценным сокровищем, которое мы хотели попытаться спасти. Очевидным выходом было сооружение подземных водоемов. Но мы столкнулись с серьезными экологическими проблемами, равномерным распределением видов. В конечном счете мы так и не нашли оптимального решения, и какие именно виды следовало спасти любой ценой – определила команда биологов.

Наконец-то я смог отправиться в инспекционный полет для осмотра геокосмосов. Начал я с Южного полюса. По правде сказать, я и так был в курсе того, как проходят работы, благодаря поступавшим каждую неделю докладам, а также телевидению и многочисленным беседам, которые проводил в Хури-Хольдэ с Ренией и другими техническими работниками. Но мне хотелось собственными глазами увидеть эту гигантскую площадку, поэтому я взял свой космолет, постоянно находившийся в моем распоряжении и стоявший на платформе рядом с «фонарем».

Вылетел я один. Я не пилотировал космолет со дня возвращения с Меркурия и потому сел за пульт управления с удовольствием. Проверив регулировку – аппараты, не использовавшиеся на протяжении долгого времени, имели склонность разлаживаться, и, хотя мой поддерживали в хорошем состоянии, я предпочитал не рисковать, – я быстро поднялся на высоту в тридцать тысяч метров.

На этой высоте я мог не опасаться, что столкнусь с грузовым космолетом, а межпланетные корабли следовали по строго определенным маршрутам, ни один из которых не пересекался с моим. В общем, я смог немного ускориться и в среднем летел на скорости десять тысяч километров в час. Пролетая над заповедниками Центральной Африки, я решил на пару минут задержаться и спикировал вниз, чтобы полюбоваться дикими животными. Нам удалось сохранить все виды, которые упорно выживали после тех или иных катаклизмов, а также безжалостных отстрелов ваших охотников, – в том числе слонов и хищников.

Примерно в тысяче километров от места назначения мне пришлось сбросить скорость. Небо было забито тяжелыми транспортными кораблями, доставлявшими материал на стройку. Когда я приземлился, стояла чудесная погода, сияло Солнце, и ледниковая шапка ослепительно сверкала в его лучах. Из котлована диаметром около двухсот километров удалили лед, и почва Антарктиды впервые за миллионы лет предстала глазам человека. По периферии котлована располагались рабочие лагеря, небольшие дома из изолекса.

Я спустился прямо к первому лагерю, где рассчитывал найти Рению и главного инженера Дилка.

Несколько часов я уделил инженерам, затем вместе с Ренией облетел на небольшой высоте всю стройку. Самая тяжелая работа была уже сделана, и Рения, занимавшаяся ею с первого дня, по праву гордилась этим. Теперь лед поддерживали стены из прозрачного резилита, более чем пятидесятиметровой толщины, но в первые недели происходили несчастные случаи. Как-то ночью миллионы кубических метров льда сошли в шахту, уничтожив два лагеря и убив более шести тысяч человек. Когда вся эта глыба устремилась к само́й оси, одному молодому инженеру, Мору, пришла в голову мысль – сосредоточить на пути прохождения льда все радиаторы, которые поддерживали в шахте температуру в двадцать градусов. За несколько секунд он разрядил всю солнечную теплоту, собравшуюся в радиаторах за долгие экваториальные месяцы. Эффект оказался просто невероятным: лед испарился, почти не успев перейти в жидкое состояние. Расплата пришла в виде установившихся на две недели туманов и проливных дождей, затопивших стройку, несмотря на помпы и вспомогательные радиаторы.

Как я сказал, ось геокосмоса была уже поставлена. Она уходила под землю на двенадцать километров. Грунт из котлована был извлечен весьма элегантным способом: начиная с верхушки ледниковой шапки были пробиты во льду широченные пандусы, и земля, насыпаемая в огромные сани, сползала снаружи вниз, иногда до самого моря, от собственного веса.

В отличие от северных геокосмосов, которые должны были быть неподвижными, но с импульсным действием, варьирующимся в зависимости от вращения Земли, геокосмос, установленный на Южном полюсе, один-единственный, должен был крутиться на своей оси. Энергию, необходимую для его функционирования, предстояло подавать мощной атомной станции, рядом с которой мы собирались постоянно держать обслуживающий персонал – тысячу двести человек.

Если с механикой все обстояло более или менее нормально, то к монтажу гигантского геокосмомагнетического двигателя, который должен был придать скорость звездолету «Земля», едва приступили. Первые части лишь начали выходить с заводов, и сборка должна была занять еще несколько лет. Затем, как предполагалось, последует критический период испытаний. И наконец, когда все будет готово, человечество спрячется в свои подземные города, и начнется великий путь. Мы переместим нашу планету далеко за орбиту Плутона, а после взрыва вернемся на подходящие орбиты возле Солнца. В тот момент мы не думали ни о чем другом, хотя у меня уже зарождались сомнения.

Я рассчитывал провести на Южном полюсе лишь несколько часов, но в итоге пробыл там два дня. В Хури-Хольдэ вполне могли обойтись без меня, и я не был прочь побыть в обществе Рении, а также ненадолго погрузиться в работу, которая не была бы чисто административной. Я взял Рению в проводники, и мы объехали всю стройку в небольшой машине. То был настоящий муравейник, но муравейник, оснащенный средствами, о которых вы не можете даже и мечтать. Тяжелейшие детали, выхваченные из антигравитационных полей, казалось, сами по себе летали над головами, мягко приземлялись в нужное место, управляемые человеком с вершины металлической башни – ни дать ни взять мальчик с пальчик. Затем молекулярные сварочные машины вытягивали свои длинные руки, и блок намертво приставал к конструкции.

Эти два дня мы с Ренией жили жизнью обычных строителей, рабочих и инженеров. Рискую вас разочаровать, но атмосфера на стройках нашего и вашего времени почти одинакова. Сами здания, домики строителей, столовые и так далее, могли бы показаться чрезвычайно роскошными нынешнему директору предприятия, а для рабочих были бы недостижимой мечтой, но, как и сегодня, среди нас были люди спокойные и вспыльчивые, энтузиасты труда и откровенные лодыри, сторонники и противники профсоюзов, вечно недовольные. Закон Алькитта не применялся с незапамятных времен, так что многие текны или триллы внезапно получали на руки проездное свидетельство и отправлялись за тысячи километров от своих семей.

Но в тот момент люди лишь проявляли недовольство из-за расстройства привычного ритма жизни, мятежа не было.

Я с сожалением покинул Южный полюс, направил свой космолет на север и приземлился в Гренландии, на северном побережье, где строился третий геокосмос – гораздо меньшего размера, чем его южный собрат. Он был уже почти готов.

Нужно было смонтировать десять таких же вдоль Северного полярного круга. Вернувшись в Хури-Хольдэ, я погрузился в повседневную рутину. Так продолжалось до того дня, когда у меня попросил аудиенции властитель людей – Тираи.

Он руководил всеми социологическими исследованиями, был посредником между Советом и правительством триллов, но одновременно – эту тайну знали только члены Совета и я – возглавлял нашу секретную разведывательную службу. Это был мужчина мощного телосложения (в студенческие годы он неоднократно выигрывал соревнования по борьбе), физиологически все еще молодой (ему только-только исполнилось восемьдесят семь), чрезвычайно гордившийся своей темной бородой и жестким ежиком на голове, что у нас встречалось крайне редко – наши волосы, как правило, тонкие и ломкие. До того дня я общался с ним мало, но относился к нему с глубокой симпатией. Он не стал ходить вокруг да около:

– Хорк, вы никогда не сталкивались в своей работе с чем-либо, хотя бы отдаленно напоминающим саботаж?

– Нет. – Я даже слегка удивился. – Разумеется, недовольных хватает, особенно среди триллов, однако иначе быть не могло, и мы это предвидели. Но что касается злого умысла, этого нет. И уж тем более случаев саботажа – иначе я бы непременно поставил Совет в известность!

– Ну да – если бы у вас имелись на руках доказательства. Но сделали бы вы это на основании одних лишь подозрений? Впрочем, это не важно, раз уж вы ничего не заметили. Вероятно, их движение еще не решилось приступить к активным действиям…

– Какое еще движение?

– Фаталистов. Это шайка придурков, которые утверждают, что если Солнце взорвется, значит такова судьба, фатум, рок, и Земля должна погибнуть. Похоже, они полагают, что, спасая свои тела, мы губим души и что огонь Солнца должен нас очистить. В основе их веры лежат вздорные пророчества, сохранившиеся в священных книгах киристинян, религиозной секты, которая, если верить некоторым историкам, восходит, быть может, к эпохе первой, еще доледниковой цивилизации.

– Я думал, что киристиняне были людьми разумными, хотя и не разделял их убеждений, – мне они тоже знакомы… Да что там говорить, моя бабушка была одной из них!

– Эти совсем не такие. Если мои данные верны, это новая, но уже влиятельная среди триллов секта. Как назло, один из их проповедников анонсировал конец света ровно за два месяца до того дня, когда Совет намеревался во всеуслышание объявить о нестабильном состоянии Солнца.

– И за счет кого эта секта пополняется?

– Пока что исключительно за счет триллов. Но, боюсь, вскоре в нее станут вступать и некоторые текны из тех, что стоят на низших ступенях служебной лестницы, или тех, кому легко задурить голову… Возможно, среди них уже есть и высокопоставленные особы – к примеру, из руководства полиции триллов.

Я смачно выругался. При условии, что все пойдет хорошо, мы еле-еле успеем закончить. Но если начнутся волнения…

– Что мы можем сделать?

– Пока ничего. Я надеялся, что вы представите мне какие-нибудь подозрительные факты, которые позволят мне действовать. Но в данной ситуации, даже если мы арестуем кого-нибудь из их вожаков – а мы наверняка знаем далеко не всех! – мы рискуем вступить в конфликт с правительством триллов, потому что с юридической точки зрения наши действия будут чистейшим произволом. Наш закон гарантирует свободу мысли и культа. Мы не можем арестовать кого-то только за то, что он верит, будто мы поступаем неправильно, не желая покориться судьбе!

– Понимаю, – сказал я. – Полагаю, у вас уже есть агенты на всех стройках.

– Конечно! Но если один из ваших инженеров сообщит вам о каких-то неполадках…

– Договорились! Но и вы тоже, если вдруг что-либо обнаружите…

Тираи ушел, оставив меня в замешательстве… Как всякий текн, я был воспитан на мысли, что человек может и должен бороться с враждебными силами природы, и мне трудно было поверить в то, что можно думать иначе. Я пытался принять эту мысль на уровне разума, так как нес ответственность за великое начинание и не мог пренебрегать никакой угрозой, сколь бы отдаленной или маловероятной она ни казалась.

Однако подозрения Тираи оправдались лишь много позднее, и, поскольку все было спокойно и шло своим чередом, я отправился в инспекционное турне на Венеру.

Часть вторая

Катаклизм

Глава 1

Венерианские джунгли

Раньше я не бывал на Венере. Наши отношения с венерианами были довольно щекотливыми. Венеру колонизировали еще до нашествия драмов. Обнаружилось, что планета окружена толстым слоем формальдегида, и, прежде чем начать заселение, необходимо сделать ее пригодной для жизни. Под руководством выдающегося ученого Похла Андр’сона началась физико-химическая обработка Венеры, известная под названием «Сильный Дождь», которая полностью изменила всю атмосферу планеты. По окончании этой операции Венера снова оказалась окружена облаками, но на сей раз они состояли из водяных паров. Затем был ускорен слишком медленный цикл вращения, который мы довели с семидесяти двух до двадцати восьми земных часов. В ту далекую эпоху космомагнетизм еще не был известен нам, и необходимую энергию поставляли атомные станции, отличавшиеся от ваших тем, что мы использовали не распад тяжелых или легких атомов, а гораздо более мощную реакцию аннигиляции материи.

И гораздо более опасную! В 2244 году случилась катастрофа. По неизвестной причине семь из одиннадцати атомных станций одновременно взорвались, и почти над всей Венерой повисло облако радиоактивного газа, – к счастью, период его распада оказался весьма коротким! С Земли уже начала прибывать помощь, когда на нас обрушились драмы.

Всяческие отношения между двумя планетами прервались более чем на тысячу лет. Все документы, которые могли подсказать драмам, что у нас есть колония на Венере, были спрятаны или уничтожены. Марс уже находился в их руках, если так можно назвать пальчатые щупальца.

На Венере человечество, обитавшее в городах под куполами, выжило с огромным трудом. Произошла целая серия дегенеративных мутаций – к счастью, не слишком долгих. Словом, не рассчитывайте, что атомная война создаст новую расу сверхлюдей! Впрочем, фауна Венеры изменилась довольно занятным образом.

До прихода людей на Венере не было вообще никакой жизни, поэтому мы завезли туда земную флору и фауну. В основном это были различные виды из африканских и американских заповедников: крупные и мелкие млекопитающие, травоядные и хищные, насекомые и так далее. За сто лет, сначала под куполами, а затем под открытым небом, нам удалось создать почти устойчивое экологическое равновесие, аналогичное тому, которое за миллионы лет эволюции установилось на нашей собственной планете. Бо́льшая часть земных животных погибла в результате атомной катастрофы.

Из выживших лишь немногие не претерпели изменений, тогда как остальные, менее удачливые, стали жертвами странных мутаций. Но, в отличие от того, что произошло с людьми, у животных эти мутации не всегда приводили к вырождению или смерти. И с тех пор Венера, по большей части необитаемая, так как на территориях, расположенных между сорока и пятьюдесятью градусами северной и южной широты, стоит просто-таки невыносимая жара, располагала кошмарной фауной, о которой у меня еще будет возможность рассказать.

За неимением больших практических возможностей, сильно поредевшее население Венеры тем не менее сохранило почти все теоретические знания, забытые на Земле за время владычества драмов, и, когда после отлета последних к нам прибыл первый венерианский звездолет, мы быстро наверстали потерянное время. Затем на Земле расцвела новая цивилизация, и, когда мы снова вырвались вперед, венериане вынуждены были, во многом из-за нашего возросшего могущества, признать наше превосходство в знаниях, пусть и скрепя сердце. Их цивилизация в некоторых отношениях была более развитой, особенно если брать искусство, а деление на текнов и триллов – гораздо менее четким. Столица, Афрои, насчитывала немногим меньше жителей, чем Хури-Хольдэ, хотя все население планеты составляло лишь ничтожную часть земного.

На Венере монтаж гигантских космомагнитов шел не так успешно – крупных городов-заводов у венериан просто-напросто не было. Тем не менее мы хотели во что бы то ни стало спасти эту планету, весьма плодородную и чрезвычайно богатую минералами. Я отбыл туда в сопровождении Хани, Рении и целого штаба технических работников.

Окружавшие планету облака лишь изредка позволяли видеть Солнце, поэтому там царил смутный полумрак, не слишком приятный для только что прибывших землян. Рельеф казался каким-то нечетким, размытым. И здесь по-прежнему было невыносимо жарко, поэтому венериане носили минимум одежды. Их приспособленные к полумраку глаза были заметно больше по размеру, чем у землян, и гораздо более светлыми, обычно бледно-серыми. Но эта особенность, впрочем, была рецессивной, и дети от смешанных браков между землянами и венерианами в первом поколении всегда имели обычные глаза.

Рения происходила из древнего венерианского рода. Глаза ее тоже были большими, но, по какому-то капризу наследственности, не серыми, но светло-зелеными, и она не страдала от яркого света земного дня. Большинство же венериан, прибывавших на нашу планету, вынуждены были носить фильтрующие линзы. Рения покинула Венеру еще в детстве, но хорошо помнила все ее обычаи и стала для меня бесценным гидом: благодаря ей я не так часто попадал впросак.

Как описать необычную красоту этой планеты? На Венере имелось пять материков: три северных, из которых самым населенным был полярный, и два южных, простиравшихся от тропиков до Южного полюса. В Северном полушарии, по соседству с экватором, по океану была разбросана цепочка необитаемых островов, где средняя температура равнялась пятидесяти пяти градусам. Там, под почти непрекращающимися проливными дождями, среди занятных желтых деревьев, обитали невероятные создания: лхерми, огромное насекомое, способное своими клешнями надвое перерубить человека; фория, далекий потомок земного крокодила, одетая в броню рептилия двадцатипятиметровой длины, медлительная и тяжелая, но способная на расстоянии убить любого зверя ядовитым плевком; и наконец, происходившая, как полагали, от гориллы гери-куба, странное обезьяноподобное существо, несшее смерть каждому, кто видел его вблизи.

На северных континентах фауна была менее устрашающей: здесь встречались слоны – крупные, с раздвоенным хоботом, чрезвычайно умные и жившие организованными общинами; триги – хищники, по внешности нечто среднее между львом и тигром, а по сообразительности превосходившие ваших шимпанзе (на передних лапах даже начал появляться хватательный палец!); и конечно, флеи – летучие ящерицы неизвестного происхождения (размах крыльев – до шести метров!), которых молодые венериане использовали в качестве верховых животных.

Венерианский пейзаж под низким сводом облаков, залитых рассеянным сумеречным светом, вызывал у землян щемящую грусть. По серой поверхности неглубоких океанов, пенившихся от постоянных ветров, без конца хлестали дожди. Берега почти всюду были скалистыми и крутыми, но в разветвленных дельтах широких мутных рек вызревал необычайно крупный и вкусный венерианский рис.

Молодые горы, уже тронутые эрозией, вытягивали к облакам иглы черных и красных вершин. Впрочем, горы были невысокими, за исключением хребта Акатчеван на севере, достигавшего в высшей своей точке шести тысяч шестисот метров. Экваториальные материки сплошь были покрыты лесами гигантских деревьев, которые более чем на триста метров вздымали вверх душистые кружевные кроны.

По контрасту с бледностью, свойственной планете, венерианские города поражали своим блеском и красочностью. Построенная из мрамора Афрои, с ее широченными проспектами, огромными ступенчатыми террасами и роскошными памятниками, привольно раскинулась на берегу Казомирского залива Теплого моря – в сравнении с ней даже Хури-Хольдэ казался захолустьем.

Я был принят членами венерианского правительства. В отличие от Земли, на Венере – как, впрочем, и на Марсе – не было Совета властителей. Разумеется, некоторые властители являлись венерианами или марсианами по происхождению, но они состояли в земном Совете, который и правил всеми планетами. Так сделали, чтобы не допустить появления сепаратистских движений.

Хотя такое появление со временем стало крайне маловероятным, законов это не отменяло. На космомагнетических кораблях можно было добраться до Марса или Венеры всего за несколько дней, и неудобств практически не возникало. Планетарные правительства почти ничего не значили для Совета, когда речь шла о судьбе человечества, и посланников Совета на данных планетах видели довольно редко. Но на сей раз общая опасность приглушила старые обиды, и все сотрудничали со мной без единого возражения.

Как ранее на Земле, я посещал стройки. Оба космомагнита были того же типа, что и у нас, на Южном полюсе: на Венере нет ни полярных океанов, ни льдов, зато здесь пришлось вырубать девственные леса, а на Южном полюсе – еще и истреблять опасных животных. Для станций релейной связи, расположенных близ экватора, предусмотрели охлаждающие установки.

Эти станции оказались необходимыми, потому что на Венере не было такой густой сети электроцентралей, как на Земле. Работы шли полным ходом. Уже начали прибывать компоненты космомагнитов, и на полюсах приступили к их монтажу. Отставали от графика лишь несколько экваториальных релейных станций.

Во время многочисленных обедов и ужинов нам доводилось общаться с венерианскими текнами – инженерами, физиками, натуралистами, – и я слышал много историй о таинственной гери-кубе, которую никто толком не видел. Очень давно, когда на Земле начали подходить к концу «сумерки драмов», здесь, на Венере, была организована экспедиция на остров Зен. Исследователи успели сообщить, что обнаружили гигантскую обезьяну, и это их послание стало последним: они исчезли все до единого. С тех пор десятки экспедиций безуспешно пытались разгадать эту тайну. Джунгли на острове Зен были поистине непроходимыми. Даже небольшие частные космолеты с трудом могли проникнуть под свод экваториальных деревьев, а о том, чтобы пробраться туда пешком, и вовсе не могло быть речи: смельчаков подстерегало слишком много опасностей, не говоря уже об убийственной жаре, и за сомнительные результаты пришлось бы расплачиваться человеческими жизнями. Немало венериан и землян уже исчезло бесследно. И поскольку экваториальные земли не представляли особого интереса для все еще малонаселенной Венеры, поиски были не то чтобы запрещены, но отложены на неопределенное время.

Тем не менее меня снедало любопытство. Вскоре фауна этих островов исчезнет навсегда. Какие необычные формы могли здесь встречаться, какие важные биологические открытия можно было сделать? Нужно было еще установить экваториальный ретранслятор, а для него подходили лишь два места: остров Арк, небольшой угрюмый утес, и крупный остров Зен. Я поделился своими планами с Советом властителей, и на его заседании было решено установить ретранслятор на острове Зен. На сей раз, учитывая, что́ стояло на кону, были мобилизованы все необходимые силы.

Такое решение сначала ошеломило венериан, а затем вызвало у них взрыв энтузиазма. Впервые в истории Венеры посланнику Совета устроили овацию, и даже студенты явились под мои окна, выражая свою радость. Венериане, беспокойные и энергичные, страдали от мысли о том, что какой-то уголок их планеты может остаться неисследованным вследствие решения, принятого на Земле, даже если, как на этот раз, в принятии решения участвовали властители-венериане. Всеобщая восторженность еще более возросла, когда на обеде у президента венерианского правительства я объявил, что сам возглавлю экспедицию. Я спокойно мог уделить ей несколько недель, так как работы шли с опережением графика, да и с Земли поступали обнадеживающие новости. Фаталисты вели себя тихо, и я уже начинал полагать, что Тираи просто-напросто захотел поважничать. Словом, я рассматривал эту экспедицию как небольшой отдых. Фактически же мое присутствие в ней вовсе не являлось необходимым.

Оставив за собой общее руководство, я позволил венерианам, гораздо лучше меня знакомым с их планетой, проработать детали. На организацию экспедиции ушло две недели.

В ней предстояло принять участие пятидесяти одному человеку, из которых лишь восемь должны были углубиться в лес.

Мы задействовали три межпланетных корабля, каждый из которых нес на борту два маленьких космолета-спутника. Вылетали мы на рассвете из астропорта Афрои, стоящего на берегу Теплого моря; тяжелые корабли поблескивали в свете прожекторов. Вслед за пилотами мы с Ренией поднялись на борт первого космолета, называвшегося «Слик эффреи» – «Сверкающая молния».

Вопреки земной привычке, мы летели низко, под сплошным облачным сводом. Венерианские космолеты были обустроены с роскошью, до которой нашим было еще далеко: даже полы в салонах были инкрустированы дорогим деревом.

Впрочем, в салонах я задерживаться не стал, воспользовавшись своими привилегиями, чтобы пройти вместе с Ренией в кабину пилота. На экранах катились длинные серо-свинцовые волны венерианского моря, иногда вспарываемые черными телами чудовищно изменившихся потомков земных китов или акул. Наша скорость была невелика, и лишь часам к десяти мы заметили вдали, прямо перед нами, завесу тропической дымки. Два других космолета подлетели к ней раньше нас, и я увидел, как они растворились в тумане.

Плотность тумана – наши радары спокойно его пробивали – была неравномерной, так что иногда мы воочию видели поверхность моря через колодцы, образованные потоками теплого воздуха. Мы заметили остроконечную вершину на небольшом островке Арк, затем на экране возник расщепленный силуэт гор Зериф, что на острове Зен. Километрах в двадцати от острова просветы в тумане стали учащаться, и над Зеном он рассеялся окончательно.

Мы вошли в зону экваториальных воздушных потоков, столь мощных, что они порой разрывали завесу облаков; остров Зен оставался одним из немногих мест на Венере, где по ночам иногда можно было видеть звезды.

Остров простирался на добрую сотню километров в длину и километров на сорок в ширину. Сверху он походил на огромное животное с двумя длинными лапами-мысами и узкой пастью залива. За исключением хребта Зериф, достигавшего в верхней своей точке четырех тысяч метров, весь остров был покрыт лесом. Мы начали спускаться на плато между двумя безымянными вершинами, примерно на полкилометра выше границы джунглей. Огромные космолеты приземлились с легкостью, недоступной даже вашим самолетам. Ветер доносил до нас дыхание джунглей – тяжелый, пряный аромат крупных белых цветов, смешанный с терпким запахом перегноя. Внизу, за пологим склоном, колыхалось темно-зеленое море сомкнутых крон. Позади нас поднимались на штурм неба контрфорсы хребта Зериф, которые будто дефилировали среди низко висящих облаков.

Мы разбили лагерь под сенью космолетов. Их внушительная масса защищала нас от ветра, иначе долго мы бы не выдержали. Ветер дул на плато беспрестанно, извлекая из высокой травы и отдельных кустов странную, монотонную и волнующую мелодию. Техники быстро собрали металлические дома-убежища и укрепили их стальными крючьями, вбитыми в каменистую почву. К концу второго дня все было готово.

На следующий день мы спустились к лесу в небольшом космолете-спутнике. Нас было пятеро: Рения, венерианский биолог Собокол, лет тридцати от роду, два его ассистента, Реум и Тулл, и я. Мы долго маневрировали вдоль границы джунглей примерно на десятиметровой высоте, прежде чем смогли углубиться под своды леса. Между гигантских стволов рос подлесок, высокий и мощный, как земная дубрава, но сплошь окутанный лианами, изъеденный мхами и лишайниками. В развилках ветвей гнездились пышные цветы – эпифиты. Мы с черепашьей скоростью двигались по узкому просвету между деревьями, то и дело останавливаясь перед неожиданными завалами из мертвых ветвей или завесами лиан, которые наш слабый космолет не мог прорвать. Однажды на нас обрушилась настоящая сеть из лиан, и мы с Собоколом были вынуждены выйти наружу, чтобы освободить аппарат, орудуя электропилами. Из донесений экспедиции Клена, той самой, что обнаружила гери-кубу и исчезла, мы знали, что после дебрей на опушке лес должен был поредеть. И действительно, ближе к вечеру мы выбрались к реке – лететь вдоль нее было гораздо легче. Вскоре пришлось на время включить прожекторы. Уже в полной темноте мы добрались до какого-то озера, казавшегося черным кратером среди нависших над его берегами ветвей.

Мы посадили космолет на один из берегов: небольшой пляж был отличной посадочной площадкой.

Здесь мы чувствовали себя в безопасности. Космолет, отлитый целиком из самого прочного сплава, перед которым, уж поверьте мне, ваши особые стали – просто мягкий свинец, казался неприступным убежищем. И все же нам было немного не по себе: заросли подступали со всех сторон, надвигались, давили, вызывая клаустрофобию. Это чувство исчезло после сытного ужина, и, погасив прожектор, мы затаились в ожидании обитателей джунглей, если они там вообще водились.

О! Эту ночь в венерианском лесу мне не забыть никогда!

Едва прожектор погас, мы увидели, как в озере появилось фиолетовое сияние: сначала слабое, оно быстро разгоралось и вскоре достигло яркости тропической луны на Земле. Оно словно всплывало из глубины озера, на котором, как на горящей сере, переливались огни. У самой поверхности замелькали стремительные змееподобные тени. Сидя перед левым экраном, между Ренией и Собоколом, я смотрел на это завораживающее зрелище. Реум и Тулл дежурили у правого экрана, наблюдая за джунглями. Волны озера отбрасывали танцующие блики на черные как уголь стволы, и молодые венериане несколько раз подзывали нас, когда им казалось, что они видят между деревьями какие-то смутные фигуры.

Это случилось около полуночи. Более чуткая, чем все мы, Рения ощутила это первой. Внезапно побледнев, она сказала, что ей кажется, будто некое чудовище смотрит на нее в упор из темноты. Чтобы ее успокоить, я включил прожектора, но потом снова их погасил, чтобы не привлекать внимания представителей местной фауны. Через несколько секунд мы все тоже почувствовали, что за нами кто-то наблюдает. Это было странное ощущение, оно то усиливалось, то ослабевало, словно кто-то бродил вокруг, то приближаясь, то удаляясь. Скрывая нарастающее беспокойство, я сел на место пилота, готовясь при необходимости поднять аппарат в воздух, и положил левую руку на спусковой механизм фульгуратора.

Мы получили лишь несколько секунд передышки. Затем вернулась угроза – неясная, сопровождаемая все тем же тревожным сердцебиением. Внезапно Рения прокричала:

– Там, Хорк, там!

Она указывала на озеро. Фиолетовое сияние пульсировало в том же ритме, в каком бились наши сердца, полные боли и отчаяния, и мы увидели на отмели продолговатое существо, которое ритмично то уменьшалось, то увеличивалось.

Сделавшись мертвенно-бледным, Тулл пробормотал:

– Гери-куба!

– Говори, – резко бросил ему я. – Что тебе об этом известно?

– О! Ничего… Это наша древняя легенда. Во времена ваших сумерек гери-кубы, как поговаривают, захватили весь континент Тхора.

И, прислонившись к переборке, он монотонно забормотал:

Если на сердце вдруг стало тревожно,

Вскоре придет за тобой гери-куба

И высосет жизнь из тебя, хуба-буба…

И потерял ли ты голову иль начеку,

Ничто уж тебя не спасет – слишком поздно!

Если на сердце вдруг стало тревожно…

Он умолк, и в наступившей тишине я слышал лишь наше хриплое дыхание да приглушенные рыдания Рении. Ужас неотвратимо нарастал, и одновременно я чувствовал, как жизнь покидает меня, как с каждым мгновением уходят силы.

Непередаваемое, невероятное ощущение! Фиолетовый свет в глубине озера быстро угасал, лежавшее на отмели извилистое создание замерло. Все эти детали я отмечал машинально. Рядом со мной Рения едва слышно шептала все те же слова, долетавшие до меня словно из далеких далей:

И высосет жизнь из тебя, хуба-буба…

И потерял ли ты голову иль начеку,

Ничто уж тебя не спасет – слишком поздно!

Если на сердце вдруг стало тревожно…

Я чувствовал, что лечу в бесконечно глубокую дыру. Собокол медленно осел на пол, согнувшись пополам, за ним рухнули Реум и Тулл. Рения мягко упала у моих ног. Сам я все еще находился в сознании, но перед глазами уже стояла пелена, в ушах звенело. Последним усилием воли я нажал кнопку старта, а в следующий миг задействовал фульгуратор. Ослепительная вспышка в миллиарды вольт на миг озарила гигантское обезьяноподобное чудовище, которое грузно повалилось на песок, а затем и вовсе исчезло в огненном вихре. Космолет с ходу врезался в зеленый купол леса, я ощутил удар и потерял сознание.

Очнулся я на своей кушетке в «Слик эффреи», вокруг меня хлопотали три врача. Я чувствовал себя безмерно слабым и как только узнал, что Рения вне опасности, тут же погрузился в глубокий сон.

Спустя двое суток Кель, которому я поручил командовать лагерем, рассказал мне, что́ произошло. Сначала его внимание привлекла вспышка фульгуратора, затем он увидел наш унесшийся ввысь космолет, отследил его с помощью радара, последовал за нами и, когда мы уже достигли высоты в сто километров, сумел-таки установить телеконтроль над нашим управлением. Всех нас нашли в бессознательном состоянии, но если меня и Рению удалось вернуть к жизни, то все попытки реанимировать трех венериан оказались тщетными. Они скончались от мгновенной анемии, остановить которую наши врачи не смогли. Думаю, сам я выжил лишь потому, что был землянином, но вот как спаслась венерианка Рения, не смог толком объяснить ни один биолог.

Как бы то ни было, я наконец увидел гери-кубу и, если бы это зависело только от меня, оставил бы весь их дьявольский род подыхать от холода, когда Венера удалится от Солнца.

Впрочем, мое внимание отвлекло новое загадочное открытие. Я быстро шел на поправку и чувствовал себя уже вполне сносно, когда Кель сообщил мне, что в котловане одной из релейных станций экскаватор наткнулся на «нечто, похожее на бетон». Оставив в лагере Рению, еще слишком слабую, я немедленно отправился на стройку и спустился в котлован.

По образованию я не геолог, но один мой друг, безвременно погибший в результате несчастного случая – которые хоть и редко, но все же случались и в наше время, – часто брал меня с собой в геологические экспедиции, так что я неплохо разбирался в петрографии. Материя, на которую наткнулся ковш экскаватора, была явно искусственного происхождения. Я приказал расширить и углубить раскоп. Спустя пару часов нашим взорам предстал бетонный купол – действительно низкий купол с круглыми, помутневшими от времени иллюминаторами! У его основания мы обнаружили запертую дверь шлюзовой камеры. Нам удалось ее вскрыть, не причинив конструкции особого вреда, и мы с Келем, надев респираторы, вошли внутрь.

Я быстро осознал все значение этой находки. На Венере никогда не было автохтонной жизни, и, поскольку купол напоминал некоторые купола, обнаруженные на Марсе, напрашивался вывод, что обе планеты посетили одни и те же пришельцы. Но что за пришельцы? Предположение о существах неведомой расы выглядело малоправдоподобным. Нет, здесь, как и на Красной планете, побывали земляне, жившие на герметичной станции, окруженной непригодной для дыхания атмосферой. И так же, как и на Марсе, эта первая колония погибла, когда рухнула породившая ее цивилизация.

Купол был небольшим и, возможно, представлял собой обычный аванпост. В нем сохранились следы борьбы. Металлическая мебель, выполненная в том же стиле, что и мебель позднейших поселенцев на Марсе, была вся искорежена и даже оплавлена. Внезапно мне показалось, что я стал жертвой какой-то галлюцинации: за толстой стеклянной дверью, на диване, лежало превосходно сохранившееся тело молодой женщины или девушки. Глаза ее были закрыты, на губах играла легкая улыбка, длинные белокурые волосы свешивались до пола. В руке она сжимала маленький зеленый флакон.

Мы просто смотрели, не в силах вымолвить ни слова. Я жестом запретил Келю разбивать стекло: это тело сохранилось лишь чудом, и малейшая вибрация могла разрушить его навсегда.

И действительно, когда позднее ученые проникли в это помещение, анализ показал, что оно было заполнено инертными газами. На столе они нашли полуистлевшую записку, позволившую пролить свет на загадку. Записка была написана на языке, напоминавшем свенский – древний язык эпохи, предшествовавшей объединению. Молодая женщина, которую звали Хильда Свенсон, по какой-то, так и не выясненной причине считалась крупной политической фигурой.

Она предпочла покончить с собой, нежели попасть в руки врагов. Ее приверженцы, подоспевшие слишком поздно, превратили купол в погребальную камеру. Затем они вернулись на Землю, где бушевала война за обладание все еще свободными ото льдов территориями «Европы».

Мы решили не тревожить покой гробницы, и тело осталось лежать на диване, вдали от всеобщего любопытства, в том положении, какое ему придали друзья умершей.

Один из наших лингвистов, Нилк, прославился благодаря переводу найденной записки. С ее помощью он доказал, что древние диалекты эпохи, предшествовавшей объединению, несмотря на прошедшие тысячелетия, происходят непосредственно от языков первой цивилизации. Никто, повторю, не тревожил уединение усыпальницы, один лишь я иногда приходил туда и подолгу простаивал перед стеклянной дверью, так как спавшая вечным сном молодая женщина была точной копией Рении!

Мы заложили станцию чуть поодаль, расчистив с помощью фульгураторов несколько сотен гектаров леса. А затем я получил радиограмму, в которой Совет просил меня вернуться в Хури-Хольдэ.

Глава 2

Фаталисты

Хани ждал меня в своей лаборатории. Суровое, осунувшееся лицо свидетельствовало о том, что он смертельно устал. Он сразу же, без лишних слов перешел к сути:

– Хорк, как вы уже первым это отметили, взрывная эволюция Солнца характеризуется специфическими особенностями, далеко отходящими от классических новых и сверхновых звезд. Так вот, один молодой математик, некто Кельбик из Арекнара, несколько дней назад прислал нам подробный анализ состояния Солнца. Выводы далеко не обнадеживающие. Мы перепроверили все его расчеты – вместе с ним самим, так как он использует новый метод, отличный от вашего. Взрыв Солнца распространится далеко за орбиты Нептуна и даже Плутона. Но это еще не самое худшее. После взрыва Солнце станет черным карликом!

– Черным карликом? Но ведь в радиусе десяти тысяч световых лет мы выявили всего две такие звезды!

– Ну да… Не повезло, что тут скажешь! Вот расчеты. Можете сами их проверить, если сумеете быстро усвоить кельбиковский метод анализа. Лично у меня на это ушло два месяца! Зато есть и хорошая новость. Очевидно, до взрыва у нас будет на несколько месяцев больше, чем мы рассчитывали.

– Так куда двинем? – спросил я. – К Этанору? Или к Белюлю?

– К Этанору. Сначала попытаем счастья у ближайшей звезды. Но пока у нас новые проблемы. До Этанора мы доберемся, так как Земля и Венера вместе обладают даже большей массой, чем нужно для преодоления барьера. Меня беспокоит другое: не знаю, как именно, но произошла утечка, и Тираи сообщил мне, что секрет известен фаталистам. Это может сильно осложнить ситуацию. Похоже, их движение набирает силу, и я в который уже раз задаюсь вопросом, так ли хорошо наше старое правило: как бы нам не пришлось пожалеть о том, что мы не можем в точности обрисовать ситуацию триллам!

Эта ситуация быстро стала еще более серьезной, чем казалось Хани. Фаталисты поступили крайне ловко: решили не высовываться и выдвинули вперед другую партию – экономистов. Эта старая партия заявляла, что, раз уж текны посвящают себя главным образом «чистым» исследованиям, от которых триллам нет никакой пользы, нужно значительно сократить число текнов и ориентировать их исследования на практические цели. Они не знали, что наши «чистые» исследования могли бы, пожелай мы того, полностью изменить лицо Земли, чего Совет никоим образом не хотел. Мы наконец достигли почти стабильного общественного устройства, при котором триллы являлись «рулем», а текны – «двигателем» – «двигателем», выдававшим лишь ограниченное количество энергии, что делалось намеренно. Каждые пять лет Совет решал, какие открытия могут, без нежелательных последствий, стать доступны всем. Остальные, естественно, не упразднялись, но помещались в «резерв». Когда новость о взрыве Солнца была обнародована, старая «протекновская» партия, находившаяся у власти с незапамятных времен, получила в свою пользу мощный аргумент: пусть внешне изучение звезд выглядело более чем бесполезным, теперь оно – занятие, не имевшее практической цели, – могло спасти планету. И вот теперь экономисты, вероятно подбадриваемые фаталистами, распространяли слух, что текны лгали: даже если оно взорвется, то не станет черным карликом, и цель этой лжи – заставить триллов согласиться с фантастической идеей о путешествии к какой-нибудь другой звезде, предпринимаемом только для удовлетворения любопытства текнов. К несчастью, мы не могли представить четких объяснений: мои собственные методы расчета, говорившие о близости взрыва Солнца, были доступны для понимания от силы паре десятков математиков на всей планете, а те немногие кельбиковские вычисления, что я видел, убедили меня в том, что я и сам пока не могу усвоить его метод. Став жертвами нашей политики сосредоточения знаний у одной политической группы – политики, которая, несомненно, не раз спасала человечество, – мы оказались не в состоянии донести до людей тот факт, что опасность реальна! Более того, мало кто из текнов мог проследить за ходом наших рассуждений: стоило опасаться того, что, по крайней мере, некоторые из них могут поверить первым выводам, легче поддающимся проверке. Наша мудрая и взвешенная политика – ограничение видимого темпа прогресса так, чтобы его мог воспринять каждый, – породила у людей, и у триллов, и у текнов, довольно-таки статическое представление о жизни. Все они без особой радости выслушали бы сообщение о том, что им довольно долго придется лететь к Этанору в не слишком комфортных условиях, особенно если мы в Солодине не смогли бы доказать им, что перелет абсолютно неизбежен.

Через неделю после моего возвращения глава экономистов Ужах развернул против нас кампанию в триллаке, палате депутатов. Он яростно обрушился на Совет властителей, обвинив его в непомерной растрате энергии, припомнил несколько смертельных случаев, какие всегда случаются на больших стройках, несмотря на все меры предосторожности, обвинил дирекцию Солодины в неспособности руководить работами и, наконец, потребовал отмены привилегий текнов и возвращения их под общую юрисдикцию, суда над виновными и передачи общего руководства геокосмосами правительству триллов; в заключение он вменил в вину Совету распространение сознательной лжи относительно будущего состояния Солнца. Разумеется, Тираи в первые же минуты его выступления включил прерыватель волн, тем самым отрезав зал триллака от остального мира, но это дало отсрочку всего на несколько часов. С некоторым беспокойством мы принялись ждать решения правительства. Наконец оно было объявлено: вынеся порицание Ужаху за резкий тон, правительство тем не менее постановило начать расследование относительно необходимости путешествия к Этанору. Тем временем президент Тхел обратился ко всем триллам с призывом не замедлять ход работ по сооружению геокосмосов: сомнений в том, что Солнце так или иначе взорвется, уже не оставалось.

Ободренный первым тактическим успехом, Ужах в ультимативном тоне потребовал, чтобы я его принял. Я хотел было ответить отказом, когда вмешался Тираи и посоветовал мне принять его. В общем, я согласился, но на всякий случай сунул под папку с бумагами, что лежала у меня на столе, легкий фульгуратор.

Глава экономистов вошел с высокомерным видом. Он оказался невысоким мужчиной – что у нас случается крайне редко! – который компенсировал свой «комплекс неполноценности», как сказали бы ваши психоаналитики, тем, что держался очень прямо и напряженно. Он сел, не дожидаясь приглашения. Я молча разглядывал его, припоминая все, что рассказывал о нем Тираи. Отец Ужаха был текном, мать – триллом, сам он сначала был отнесен к текнам, однако в семнадцать лет исключен из этой категории как неспособный заниматься науками: в них он видел не источник знания, а способ пробиться к власти. Естественно, это нанесло серьезный удар по самолюбию Ужаха. Он принадлежал к почти исчезнувшему классу торговцев антиквариатом и однажды что-то не поделил с полицией из-за неразрешенных раскопок с целью последующей продажи древностей в том районе, где в ваши дни находится Сан-Франциско. После того как полиция взяла его бизнес под особый контроль, Ужах ударился в политику и быстро стал главой экономистов.

– Итак? – произнес я наконец.

Небрежно облокотившись о стол, Ужах ухмыльнулся:

– Ну, я полагаю, вы слышали мою речь…

– Разумеется! Восхитительный набор глупостей, если хотите знать мое мнение…

– Возможно, однако эти глупости все же попали в цель!

– Вам известно, что я мог бы приказать арестовать вас?

– Что ж, валяйте! – Я пожал плечами.

– Пока в этом нет необходимости.

На самом же деле я был более раздражен, чем хотел признавать. Экономисты оказались более сильными и уверенными в себе, чем мы предполагали. В какой мере полиция все еще была нам предана? За исключением тех кварталов, в которых проживали ученые, она состояла исключительно из триллов и, так как правонарушения случались редко, была не слишком многочисленной. С другой стороны, последняя война состоялась давно (если быть точным, 2359 лет тому назад), и я сильно сомневался в том, чтобы хоть кто-то среди экономистов или фаталистов имел какое-нибудь представление о тактике или стратегии. Впрочем, я и сам мало что смыслил в этом!

– Вы просили о встрече. Хотели что-то сказать мне?

– Откажитесь от безумной идеи путешествия к другой звезде, и я обещаю, что все устаканится. Мы могли бы даже отозвать наши требования о сокращении общего количества текнов.

– Идея ничуть не безумная! После взрыва Солнце превратится в черный карлик. Вы знаете, что такое «черный карлик»?

– Звезда, которая больше не испускает излучений?

– Не совсем так. Звезда, которая настолько горяча, что излучения располагаются большей частью в ультрафиолетовом диапазоне. Кроме того, она будет окружена газовым облаком, которое не позволит нам приблизиться к ней достаточно близко без нежелательных последствий. На той дистанции, которую придется выдерживать, мы сможем обеспечить жизнь всего нескольким сотням тысяч людей, да и то на два-три поколения, не больше.

– И кто подтвердит, что все это правда? Вы можете это доказать?

– И вы еще были текном! – с горечью воскликнул я. – По-вашему, можно вот так сразу доказать то, что я сам еще не успел толком изучить? Чтобы понять все до конца, мне и самому понадобилось бы несколько недель!

– То есть вы отказываетесь?

– Я просто не могу. Уж поверьте, я бы с радостью убедил вас, будь мне это по силам…

– В таком случае мне здесь больше нечего делать. Тем хуже для вас!

И он вышел, прямой как палка. Я вызвал к себе Тираи.

– Может, мне распорядиться, чтобы его арестовали?

– Нет, не сейчас. Мы еще не готовы…

– Что же делать? Этот негодяй сорвет все наши сроки, если ему удастся устроить забастовки на стройках.

– Попробуем выиграть время. В ваше отсутствие, под предлогом улучшения уличного освещения, я попросил нескольких надежных текнов установить защитные заграждения. Через несколько часов все будет закончено.

– И эти экономисты ничего не заподозрили?

– Ну, среди них же нет текнов… К тому же мои установки могут еще и давать освещение, если, конечно же, кое-что подправить.

– А на самом деле это?..

– Триллы принимают нас за глупцов! Совет давно уже предвидел возможность восстания. И если наша разведывательная служба не всегда была на высоте, об оборонном ведомстве этого не скажешь. Вы знаете, что подразумевает план номер двадцать один? Ах, конечно же не знаете, я и забыл! Вы ведь, несмотря на свой высокий пост, не состоите в Совете. Выходит, я и не могу ничего вам рассказать без разрешения Совета властителей, которое, впрочем, непременно будет дано…

– Итак, – раздраженно прервал его я, – у вас на сегодня все? У меня срочная работа, и, хотя я не состою в Совете, вся ответственность за подготовку к великому путешествию лежит на мне. Я прикажу раздать инженерам фульгураторы.

Как только Тираи ушел, я отдал необходимые распоряжения и снова погрузился в работу.

До первого взрыва прошло, наверное, немало часов, которые для меня пролетели как несколько минут. Грохот докатился издалека, но здание Солодины затряслось, – так велика была сила взрыва. И почти в ту же секунду до открытых окон со спокойной еще недавно улицы донесся неясный гул. Я встал, вышел на балкон и взглянул на расположенные далеко внизу террасы: их уже заполонила бушующая толпа. На самой нижней террасе вдруг молнией сверкнула вспышка, по диагонали прорезав в этом сборище людей длинную борозду. Бросившись в кабинет, я схватил бинокль. У самого парапета, забившись в угол террасы, стоял текн, которого нетрудно было распознать по серой униформе, – в руке у него сверкал фульгуратор. Текн успел выстрелить еще два раза, потом толпа сомкнулась над ним, и тело его перелетело через балюстраду.

Я вернулся в кабинет, недоумевая, почему меня никто не предупредил о таком стремительном и угрожающем развитии ситуации. И тут же побледнел, мысленно обозвав себя идиотом: чтобы меня не беспокоили, я сам отключил питание, прервав таким образом все контакты с окружающим миром. Едва я успел опустить рубильник, как прозвучал второй взрыв, не менее мощный, чем первый. Экран тотчас же осветился, и я увидел встревоженное лицо Хани.

– Хорк, ну наконец-то! Где вы были?

Сгорая от стыда, я объяснил, почему не мог ответить.

– Ладно, это не важно. Мы боялись, что бунтовщики добрались до вашего этажа и вы уже мертвы!

– Но что происходит?

– Переключите экран на Ракорину и увидите сами!

Я повиновался. Центральная авеню была заполнена орущей толпой, вооруженной чем попало: топорами, железными прутьями, ножами и даже фульгураторами. Сметая редких полицейских, толпа направлялась к перекрестку Кинон.

– Как видите, наши друзья перешли к революционным действиям.

– Кто? Экономисты?

– Эти-то? О нет! Экономисты – всего лишь жалкие болтуны. Нет – фаталисты! Пока что опасность не так велика. Мы ввели в действие план номер двадцать один и перекрыли все подступы к жизненно важным центрам с помощью заграждений из колючей проволоки. Но в Хури-Хольдэ хватает взрывчатки, и даже триллы при желании легко могут ее изготовить. Боюсь, что мы получили лишь небольшую отсрочку.

На экране во главе толпы шагал высокий мужчина, размахивавший огромным черным знаменем с изображением земного шара, пронзенного молнией, – то была эмблема фаталистов!

– Сколько их?

– К счастью, не так уж и много – на их стороне меньшая часть населения. Здесь, быть может, от пяти до десяти миллионов, в других городах – соответствующая этому доля от числа жителей. На Венере пока все спокойно.

– Что с геокосмосами?

– В данный момент им ничто не грозит. Ах да, я был бы вам признателен, если бы вы пока не пользовались своим космолетом! Мы начали распространять – из физического факультета – волны Книла.

Я побледнел от одной мысли о том, что мог, поддавшись панике, броситься к своему аппарату. Под действием волн Книла любой космомагнетический двигатель высвобождает всю свою энергию за доли секунды. Теперь я понял, откуда взялись эти невероятные по силе взрывы!

– И много жертв?

– Увы, уже порядочно! Погибли все, кто находился поблизости от космолетов, – эти придурки хотели ими воспользоваться, несмотря на наши предупреждения. Теперь они заняты тем, что отлавливают и убивают отдельных текнов. Но довольно слов, время поджимает! Мы к вам пробиться не можем, но командный пульт обороны города находится в том кабинете, который расположен прямо под вашим. Там должен был оставаться Тираи, но от него нет никаких новостей, и мы боимся, что он уже мертв. Вам придется спуститься и занять его место.

Дверь открыл мне командир поста охраны. Огромный стол представлял собой светящийся план Хури-Хольдэ с красной кнопкой на каждой улице. Я активировал экран, и на нем возникло лицо Хани.

– Теперь, Хорк, вы будете делать в точности то, что я скажу. Я говорю от имени Совета, который принял решение, исходя из интересов всего человечества и ради нашего будущего. Нажмите кнопку, расположенную на Ракорине!

– И что последует? – спросил я.

– Смерть нескольких безумцев и многих идиотов, которые пошли за ними. Увы, ничего не поделаешь! Центральную ось авеню зальют волны Тюлика.

Я побледнел. Волны Тюлика, поистине дьявольское изобретение, никогда еще не применялись и являлись одним из тех секретов, которые Совет хранил особенно ревностно. Я и сам узнал об их существовании лишь по чистой случайности, позволившей мне их обнаружить незадолго до моего отлета на Меркурий. Позднее мне стало известно, что Совет всерьез обсуждал мою возможную смерть в результате «несчастного случая». Волны Тюлика вызывали распад нервных клеток.

– Неужели нет другого способа?

– Нет, Хорк. Поверьте, для нас это не менее отвратительно, чем для вас. Но мы не можем позволить этим баранам отнять у человечества единственный шанс на выживание ради удовлетворения их прихоти. Надеюсь, после этого они все же сложат оружие. И помните: если они возьмут верх, нас всех ждет смерть, и начнут они с текнов – с вас, с меня… с Рении!

Как завороженный я смотрел на маленькую красную кнопку. Легкое нажатие – и угаснут миллионы человеческих жизней. Я активировал другой экран и снова увидел Ракорину. Теперь черным знаменем размахивала очень красивая молодая женщина. Толпа остановилась. Прислонившись спиной к стене, какой-то мужчина со значком партии экономистов на груди пытался образумить фанатиков, обступивших его полукругом. Человеческие существа… Одно нажатие – и от них не останется ничего, кроме холмиков инертной протоплазмы. Меня мутило от бессмысленности всего этого, и на мгновение я даже подумал: а может, фаталисты правы? Может, человечество не стоит спасать? Затем я вспомнил о молодой женщине с Венеры, которая предпочла лучше покончить с собой, нежели угодить в плен. Была ли она права? Что вообще могло оправдать ее собственную смерть и смерть тысяч таких же, как она?

На экране толпа снова пришла в движение. Все громче и громче зазвучала песня:

Смерти, космической смерти,

Все мы желаем смерти!

– Итак, Хорк? – спокойно произнес Хани.

Я перевел взгляд на его бесстрастное лицо. Как же я ненавидел его за эту его безучастность! Затем я взял себя в руки.

Под маской невозмутимости угадывалось страшное напряжение всего его существа. Я был всего лишь орудием, тогда как он, вместе с другими властителями, – волей.

Солнце, всех планет отец,

Вскоре их и уничтожит…

Слова складывались в скверный стишок, но песня звучала мощно и грозно. Еще раз взглянув на экран, я нажал кнопку. На Ракорине люди попа́дали, словно скошенные.

Красивая молодая женщина медленно осела на мостовую и осталась неподвижно лежать под складками черного знамени.

Совсем близкий взрыв сотряс стены, обломки дождем посыпались на пол. Я подошел к окну, посмотрел вниз. На верхней террасе вопящая толпа теснилась возле небольшой металлической рамы. Блеснуло пламя, и под крики фанатиков с рамы соскользнул маленький снаряд. Он взлетел вверх и взорвался на уровне моего личного кабинета, разнеся на куски пластиковые стекла. Больше не колеблясь, я направился к столу и отыскал на плане кнопку, соответствовавшую этой террасе. Вопли смолкли. Выглянув из окна, я смотрел на валявшиеся вперемешку, по всей улице, тела – зрелище было тем более волнующим, что я видел его вот так, напрямую, не на экране.

– Они отказываются сдаться, – проговорил Хани.

Я прошерстил весь город, пройдясь по главным улицам и площадям. На Станатине, моей родной улице, мятежники с рассчитанной медлительностью живьем сдирали кожу с какого-то текна. Я без раздумий нажал на маленькую красную кнопку… На Колиане подожгли библиотеку. Еще одно легкое нажатие… На площади Сертин – толпы людей, облаченных в серое. И снова я вдавил кнопку в стол, до предела… Так оно и продолжалось. Я сделался бесчувственным, действовал как во сне: легкое нажатие, огромный луч, скашивающий всех, тела, падающие на мостовую в самых причудливых позах… моя левая рука крутила ручку настройки, а правая жала на кнопку – снова, и снова, и снова…

– Довольно, Хорк! Вы меня слышите? Довольно! Они сдаются!

Я тряхнул головой, выходя из транса. На плане, передо мной, были до предела вдавлены в стол с полсотни красных кнопок. Должно быть, я убил более пятисот тысяч человек!

Бунт безжалостно подавили. Правительство триллов, наконец опомнившись, объявило вне закона не только фаталистов, но и экономистов. Главари, когда их арестовали, вынуждены были выбирать между казнью и психическим моделированием, которое напрочь уничтожало личность и создавало новую – как правило, весьма посредственную. Все фаталисты выбрали смерть, большинство экономистов последовало их примеру. Я бы и сам на их месте поступил так же.

Если в Хури-Хольдэ и других местах мятежников удалось усмирить довольно скоро, то кое-где события развернулись иначе. В Хориарто фаталисты захватили город, перебили всех текнов и добрую половину триллов, и нам пришлось целых две недели осаждать их. Мы до последнего момента пытались спасти заложников, но, когда бунтовщики начали обстреливать разрывными ракетами один из северных геокосмосов, находившийся как минимум в трехстах километрах, были вынуждены разрушить город: из одиннадцати миллионов человек, проживавших в нем, выжило лишь девять. Затем на Земле вновь воцарилось спокойствие. Беспощадно преследуемые повсюду, фаталисты исчезли, словно их и не было.

Тираи так и не объявился. Мы предположили, что он был убит в самом начале восстания.

Глава 3

Отлет

После мятежа фаталистов, который произошел в конце 4604 года, жизнь в течение нескольких лет состояла лишь из тяжкого труда и рутины, прерываемых редкими часами досуга. Одно за другим завершались великие начинания. Постепенно население перебиралось в герметичные подземные города, проводя дни на поверхности, а ночи – под землей.

Все геокосмосы были смонтированы и являли собой внушительное зрелище, особенно тот, что располагался на Южном полюсе, – гигантский купол диаметром в двенадцать километров, который медленно поворачивался вокруг своей оси в направлении, обратном вращению Земли. И тогда возникла сложнейшая проблема: как вывести с орбит обе планеты, избежав при этом сдвигов коры, которые грозили неисчислимыми жертвами и полным разрушением всех наших сооружений?

Мы справились с расчетами, хоть и не без труда, и наконец настал великий день. В зале управления, на глубине семисот метров, вокруг меня собрались все члены Совета; тут же были представители правительства триллов и несколько делегаций текнов и триллов. Перед нами, на приборном щите, светились большие интеграционные экраны, отмечавшие графиками малейшие изменения в напряжении земной коры.

Я подошел к щиту в сопровождении специалистов из своего штаба: Совет единогласно доверил мне эту высокую честь.

Из застекленной кабины, где находились аппараты-регистраторы, мне ободряюще кивнула Рения, и я сел.

Положив руки на пульт управления, я пробежал пальцами по клавишам. Питание еще не было подано, и мягкие клавиши с готовностью реагировали на малейшее нажатие.

Старт должен был произойти в полдень, а сейчас было только одиннадцать часов сорок минут. Я сидел, чувствуя страшную неловкость, и не знал, как себя вести. Я активировал межпланетный экран, и передо мной появилось лицо Килнара, которому на Венере предстояло сыграть ту же роль, что и мне на Земле.

Выдающийся геофизик, он был моим университетским товарищем, и мы остались добрыми друзьями, хотя и виделись крайне редко. Он скорчил мне лукавую и непочтительную гримасу, которую почти мгновенно, без временно́го отставания, донесли до Земли волны Хека – мы лишь недавно начали их использовать для связи.

– Осталось пять минут, – прозвучал голос Сни, моего бывшего ассистента.

Зная его непоколебимое хладнокровие, я настоял на том, чтобы он находился рядом со мной.

– Хорошо. Включить запись!.. Проверить контакты!..

– Все в порядке!

Я пристально смотрел на контрольную лампу прерывателя, который должен был мгновенно отключить энергию в том случае, если бы какой-то геокосмос вышел из фазы.

Достаточно было нескольких секунд несинхронизированной работы геокосмосов, чтобы земная кора под влиянием противоречивых импульсов треснула, как скорлупа ореха. За клавишами управления передо мной бежала по кругу стрелка хронометра. Две минуты… одна… Я бросил последний взгляд на экран, показывавший зал управления на Венере. Килнар по-прежнему гримасничал, но теперь его лицо выражало волнение. Тридцать секунд… десять… пять… Ноль!

Я до предела вдавил центральную клавишу, активировавшую робота, который и должен был заняться настоящей работой. Зажглась контрольная лампа. Произошло величайшее событие в истории Земли, и ничто его не отметило, кроме ровного света маленькой зеленой лампочки.

– Север-один! Говорит Север-один! – прогремел из динамика голос. – Все в норме.

– Север-два! Говорит Север-два! Все в норме.

– Север-три! Говорит Север-три! Все в норме.

Перекличка продолжалась. И наконец:

– Говорит Юг! Говорит Юг! Все в норме.

На геофизическом экране бежала непрерывная прямая линия с едва различимыми всплесками. Она представляла собой сводный график всех сейсмических станций Земли, а слабые всплески отмечали обычные микросейсмы.

Мало-помалу мы расслабились. По поступавшим сведениям, на Венере тоже все шло нормально. А ведь в это время на обе планеты уже воздействовали титанические силы, которые должны были по спиральной орбите удалить их от Солнца и направить к другой звезде! Они возрастали бесконечно медленно, постепенно и казались неощутимыми. К двум часам пополудни орбитальная скорость Земли возросла всего на десять сантиметров в секунду!

Внезапно ровную линию на геофизическом экране прервал резкий зубец. У всех сжалось сердце, но через пару мгновений спокойный голос Рении объявил:

– Сильный подземный толчок на оконечности западного материка. Эпицентр близ Тарогады. Гипоцентр на глубине двенадцати километров. Сейсм обычного типа.

Линия на экране уже выпрямлялась. Нам оставалось только ждать. Ускорение было слишком сложным процессом, чтобы доверять его человеческим рукам, поэтому все команды подавали великолепные машины, непогрешимые точнейшие роботы. Тем не менее мы просидели в зале управления до самого вечера, наблюдая, как стрелка орбитальной скорости медленно ползет по циферблату, прибавляя новые и новые метры в секунду. Пройдет еще немало месяцев, прежде чем диаметр Солнца начнет зримо уменьшаться.

Впервые за долгие годы, если не считать пребывания на Венере и коротких дней отпуска, я мог наконец свободно вздохнуть и подумать о своих делах. Прежде всего я с головой ушел в изучение кельбиковского анализа, не в силах вынести того, что какой-то новый раздел математики остается для меня недоступным. Это оказалось делом нелегким, и мне неоднократно приходилось обращаться за разъяснениями к самому Кельбику. Он был совсем еще молодым человеком, высоким и стройным, и имел только две настоящие страсти – математику и планеризм. Довольно быстро между нами завязалась тесная дружба, тем более тесная, что до сих пор только я да Хани сумели проникнуть в этот новый мир, созданный им. Он разработал особенную систему символов, позволявшую человеку одновременно запоминать любое количество переменных величин. При использовании кельбиковского анализа знаменитая «задача трех тел» выглядела на удивление простой.

Иногда к нам присоединялась Рения. Хотя она и не пыталась постичь кельбиковский анализ – скорее из-за отсутствия интереса, как мне кажется, нежели из неспособности его понять, – она быстро подружилась с Кельбиком, причем до такой степени, что иногда я даже ревновал ее к нему.

Первое, о чем попросил меня Кельбик, – отменить запрет на полеты планеров. Такое решение было принято в самом начале великих работ, и вовсе не из аскетизма – наоборот, всевозможные развлечения только поощрялись, поскольку приносили пользу, – а потому, что в окрестностях городов бесчисленные грузовые космолеты уже не придерживались заранее намеченных маршрутов и представляли смертельную опасность для планеристов. Когда геокосмосы были построены, транспортные космолеты вернулись на свои линии, однако запрет так и остался в силе – его просто забыли отменить.

У меня не было случая научиться управлять планером, но Кельбик рассказывал об этом благородном спорте так живо, так увлекательно, что я и сам загорелся желанием. Совет разрешил полеты, однако обязал применять все необходимые меры предосторожности. Единственным, кто выступил против, оказался новый властитель людей Гелин. «Для фаталистов это прекрасная возможность отыграться», – говорил он. Будущее показало, что в какой-то мере он был прав. Тем не менее, так как основная работа уже была закончена, закон все же отменили.

И вот я начал учиться управлять планером. Моим инструктором стал сам Кельбик, и вскоре я познал неведомую доселе радость свободного парения. Оно ничем не походило на полеты в аппаратах с космомагнетическими двигателями: тут не было ни стремительных подъемов в атмосферу, ни сумасшедшей скорости, ни видов проносящейся под тобою Земли. Наоборот, это, скорее, напоминало беспечный полет птицы, с медленной сменой пейзажей, равнин, холмов, долин и рек. А как передать наслаждение полетом над вершинами гор, радость борьбы с нисходящими воздушными потоками, величественными ястребиными подъемами по спирали или ленивыми, плавными спусками к земле!

Отныне по нескольку раз в неделю мы втроем – Кельбик, Рения и я – отправлялись в свободный полет, каждый на своем планере. Мне пришлось заказать себе один для личного пользования, однако в нем я не чувствовал полного удовлетворения. Мне казалось, что он более тяжелый и неповоротливый, чем учебный, но я объяснял все своей неопытностью и, скрывая уязвленное самолюбие, старался выжать из своего аппарата все что можно.

Однажды мы спокойно парили над обширным заповедником. Метеостанции пообещали постоянный ветер, и мы действительно легко удалились на четыреста пятьдесят километров к югу от Хури-Хольдэ, затем перелетели через горы, которые вы называете Атласскими. Вдалеке стадо слонов купалось в реке Кераль (в ваши дни ее не существует), которая течет практически по тому же руслу, что и ваша марокканская река Драа, но берет начало из внутреннего моря Кхама. Кельбик ушел вперед, Рения держалась слева от меня. Далеко позади нас в небе медленно кружились другие планеристы.

Внезапно Кельбик вызвал меня по радио:

– Хорк, видишь те планеры, прямо перед нами?

– Да, а что?

– Они не из Хури-Хольдэ. На такое расстояние от базы могли залететь только Камак, Атуар или Селина, однако я точно знаю, что сегодня они в небо не поднимались. И едва ли это кто-то из планеристов, – мы слишком далеко от Акелиоры.

– А нас-то это как касается?

– А так, что я не прочь бы узнать, за счет чего эти планеры летят так быстро, а главное – против ветра?

Три черные точки действительно росли на глазах, и тем не менее, когда стало возможным различить их силуэты, я безошибочно признал в них силуэты безмоторных самолетов, а не коротких сигар космомагнетических кораблей.

– Осторожно, Хорк! – подала голос Рения. – Вспомни, что тебе говорил Гелин! Фаталисты…

То, что произошло затем, случилось невообразимо быстро. Три планера, летевшие нам навстречу, словно рассы́пались в воздухе: их крылья надломились и, вращаясь, начали падать вниз. А прямо на нас устремились три черные, зловещие сигары.

– Вниз, Хорк, вниз! – закричал Кельбик.

Но было уже слишком поздно. Один из космолетов ударил меня по правому крылу, и оно отломилось, послышался треск раздираемого легкого металла. Земля перевернулась подо мной и начала быстро приближаться. Вокруг изувеченного планера свистел воздух.

– Оторви приборную панель! Скорее, Хорк, скорее!

Растерявшись, я потерял несколько драгоценных секунд. Наконец я нагнулся, просунул руки под приборную панель и потянул ее на себя. Она отскочила целиком, и я увидел знакомый щит управления космолета. Теперь я знал, что делать, и попытался замедлить падение. Это мне удалось лишь наполовину. Остатки планера коснулись земли со слабым ударом, впечатав меня лицом в ветровое стекло. Вытерев набегавшую на глаза кровь, я посмотрел на небо. Там оставался только один планер с наполовину отсеченным крылом: он быстро терял высоту. Это был первый планер, кельбиковский. Второй, на котором летела Рения, исчез.

Я спрыгнул на землю и, зацепившись за торчавшую железяку, порвал комбинезон. Планер Кельбика коснулся земли в нескольких сотнях метров от меня, проскользил дальше и разбился о дерево. Чуть поодаль, почти в водах Кераля, я заметил обломки планера Рении и, сам не свой, со всех ног припустил к ним. Рения, согнувшись пополам, лежала в искореженной кабине. Она была без сознания. Я попытался вытащить ее, но сразу не получилось.

– Не так. Сдвинь дверцу чуть назад, она отъедет по пазу, – услышал я спокойный голос Кельбика.

Я обернулся. Через все его лицо тянулся вздувшийся бледный шрам, из которого уже начинала сочиться кровь.

Вдвоем нам удалось вытащить Рению, и мы уложили ее на песок под уцелевшим крылом. Кельбик, который, как и любой пилот, обладал навыками оказания первой помощи, склонился над ней:

– Ничего серьезного, полагаю. Обморок от потрясения.

И действительно, спустя несколько мгновений Рения очнулась. С момента появления в небе врага прошло не более пяти минут.

– Что ты думаешь об этой атаке, Кельбик? – спросил я.

– Такое ни с чем не спутаешь! Есть у них на то основания или же нет, но фаталисты – те, что еще уцелели! – решили, что тебя нужно грохнуть. Возможно, в это же время они пытались покончить и с другими членами Совета, хотя в этом я сомневаюсь. Меня больше тревожит то, что для подобного камуфляжа космолетов под планеры требовались определенные технические навыки, которыми обладает далеко не каждый. Должно быть, среди фаталистов есть и текны. Текны-фаталисты… Даже и не верится!

– Может, у них есть свои специалисты? В конце концов, для людей, решивших пойти против закона, это не так уж и невероятно. Возможно даже, у них есть свои собственные тайные мастерские…

– Даже не знаю, какая из этих гипотез хуже, – заметила Рения. – Что меня удивляет, так это то, что они промахнулись. Почему они не ударили прямо по фюзеляжу? Тогда бы нам точно была крышка!

– Обломки планеров рассказали бы, как все было, Рения, и тогда бы начались поиски виновных. А крыло может и само отломиться, особенно в бурю, которая вот-вот разразится, судя по тому, как затянуло небо, а это уже наводит на мысль, что у наших врагов есть сообщники и в метеорологической службе. В общем, я рад, что сумел предвидеть нечто подобное и распорядился установить на наших планерах небольшие космодвигатели, недостаточно мощные для полетов, но вполне способные смягчить падение…

– Так вот почему планер казался мне таким тяжелым!

– Да, именно поэтому. А сейчас нам остается только сообщить о своем местоположении в Хури-Хольдэ и ждать, пока нас подберут.

– Не думаю, что они так легко откажутся от мысли разделаться с нами, – сказал я. – Давайте-ка поспешим!

Сначала мы испробовали радиопередатчик Рении, но он вышел из строя. Передатчик Кельбика был разбит всмятку, и к моему планеру мы шагали уже с некоторым беспокойством. К счастью, поврежденный аппарат починить было нетрудно, – этим я и занялся. Рения отошла в сторону леса. Я хотел было крикнуть ей, чтобы она возвращалась, но потом решил, что у нее при себе фульгуратор, с которым не страшен ни один зверь.

Что до Кельбика, то он не был вооружен. Я попросил его посторожить возле планера, пока я налаживаю радиопередатчик, и уже почти закончил, когда он окликнул меня:

– Хорк, люди!

Семеро человек внезапно возникли из густых зарослей.

Они не носили никакой отличительной одежды – строгого серого одеяния текнов или же легких, с напуском, халатов триллов: на них были длинные черные тоги, развевающиеся на ветру. Прежде чем выйти из кабины, я проверил свой маленький фульгуратор и взглянул в ту сторону, куда пошла Рения. Ее не было видно.

Небо темнело с каждой секундой, синеватый и рассеянный, как при каком-нибудь катаклизме, свет заливал песчаный берег, река с глухим рокотом катила черные волны.

Среди туч промелькнула молния.

– Кто вы такие? – прокричал Кельбик. – Вас послал Совет?

Они не ответили и рассредоточились по пляжу. Я скатился на землю с дальней от них стороны планера.

Один из незнакомцев отдал короткий приказ, и все они устремились к Кельбику, на ходу выхватывая оружие. В неясном свете я не смог отчетливо определить, к какому типу оно принадлежало, но по отсутствию утолщения конденсора все же понял, что это не фульгураторы. Вдалеке, из-за кустов, едва различимые в опускающихся сумерках, появились другие люди – человек пять-шесть, не меньше. Кельбик отступил ко мне:

– Фаталисты!

Отсылать сообщение в Совет было уже поздно. Я быстрым взглядом окинул горизонт. Мы были зажаты между излучиной реки и лесом.

– Давай в джунгли! – шепнул я. – Бегом!

Кельбик бросился к лесу, я последовал за ним. Заметив меня, один из нападавших вскрикнул и вскинул руку. Послышался глухой выстрел, и песок у меня под ногами взвился маленьким смерчем. Еще несколько пуль пролетело над самой моей головой, пока я продирался сквозь кусты в ослепительно-ярком свете небесных вспышек. Наконец, добежав до леса, я обернулся, дважды выстрелил, и молнии, созданные людьми, ответили небесным молниям. Черные тени на берегу рухнули на оплавленный песок.

Я нырнул под лесной покров в тот самый момент, когда по листве забарабанили первые капли дождя. Через несколько секунд это был уже глухо ревущий водопад тропического ливня. Мы больше не бежали, утопая во мхах и травах, но продолжали идти так быстро, как только могли. Когда мы пересекали поляну, в нас дважды стреляли сзади – преследователи были близко. Я не соизволил ответить, предпочтя приберечь последние заряды фульгуратора на крайний случай. Продолжая идти, стараясь не упускать из виду едва видневшуюся впереди спину Кельбика, я спрашивал себя, куда же могла подеваться Рения. Позвать ее я не решался, боясь привлечь внимание преследователей и к ней, и к нам самим. Но я поклялся себе: что бы с ней ни случилось, я не успокоюсь, пока не убью собственноручно последнего фаталиста.

Завал из полусгнивших стволов, опутанных лианами, заставил нас потерять драгоценные минуты. Когда мы преодолели его, шум погони слышался не только сзади, но и справа и слева: нас окружали! Наконец мы выбрались на большую поляну у подножия почти отвесной каменной гряды. Позади, справа и слева, выходили из леса наши преследователи.

Мы бегом пересекли поляну. Несколько пуль просвистело над нашими головами, но мы не обращали на них внимания, надеясь найти спасительный проход между скалами. Увы, каменная стена оказалась сплошной и неприступной, перед нами зиял один-единственный грот. В отчаянии мы бросились к нему, и я едва успел сразить из фульгуратора великолепного льва, внезапно выросшего на нашем пути.

В каком-то смысле наше положение улучшилось. Гроза почти закончилась, и полная луна, лишь изредка затягиваемая обрывками туч, ярко освещала поляну. Если сумеем продержаться до утра, мы будем фактически спасены, так как высланные Советом поисковые команды отыщут нас или, по крайней мере, вынудят убраться наших врагов. Но, взглянув на счетчик фульгуратора, я недовольно скривился. У меня оставалось всего семнадцать зарядов. Ах, как же мне захотелось обладать телепатическими способностями героев тех фантастических рассказов, которые я читал еще ребенком! Мысленный призыв, брошенный через всю Галактику, – и на помощь нам уже спешили бы мои отважные воины: бравые земляне, неукротимые марсиане, хитрые венериане, ужасные драконы с Альдебарана-четыре! Увы, мы были лишь парочкой обычных людей в промокшей одежде, смотревших в лицо смерти!

Мы притаились за грудой каменных обломков, как пещерные люди, ожидающие нападения. Но наши враги медлили. Отдельные пули изредка щелкали по камням, не причиняя никакого вреда или, наоборот, довольно-таки опасно рикошетируя, однако сами нападавшие благоразумно держались в укрытии. Меня снедала тревога за Рению.

Я мысленно попытался залезть в шкуру врагов: как бы я действовал на их месте? Попытался бы взобраться на утес, а затем внезапно спрыгнул бы у входа в пещеру? Вполне выполнимая задача, так как скалистая стена возвышалась в том месте не более чем на три-четыре метра… Или дождался бы захода Луны? Нет, его не будет еще долго… Медленно побежали ночные часы.

Горизонт на востоке уже начал бледнеть, когда я заметил в кустах на краю поляны какое-то движение. И сразу же, мчась со всех ног, на нас ринулись враги. Я расстрелял все заряды, но этих чертей было слишком много: оставляя позади обугленные трупы, они добежали до пещеры без единого выстрела.

«Гляди-ка, хотят взять живьем», – успел подумать я.

Я швырнул фульгуратор в голову первого нападающего и схватил толстый сломанный сук. Кельбик встретил их градом камней. Затем началась рукопашная. Какое-то время, размахивая своей узловатой дубиной, я удерживал нападавших на расстоянии, но потом они навалились на меня всем скопом. Сбитый с ног, я получил сильный удар по голове и потерял сознание.

Придя в себя, я почувствовал, что крепко связан. Возле меня, с распухшим лицом, неподвижно лежал Кельбик.

Рядом, спиной ко мне, стоял часовой; чуть поодаль сидели прямо на земле с полтора десятка мужчин и о чем-то тихо переговаривались. Никого из них я не знал. Внезапно один поднялся и подошел ко мне.

– Безумен тот, – проговорил он, – кто желает воспрепятствовать велению Судьбы! Или тебя направляла твоя гордость, о текн? Тебе следовало бы знать, что любого, кто идет против божественных планов, ждет неизбежная смерть. Да и вообще, к чему спасать тело, если при этом ты теряешь душу?

Отвечать я не стал. Даже тот факт, что все верующие, за исключением разве что фаталистов, высказались за наше величайшее начинание, ничего не значил для этих фанатиков. У них была своя Истина – единственная и исключительная! Они бы скорее допустили, чтобы погиб мир, нежели Она!

Внезапно деревья на краю леса раздвинулись, и на поляну вышли четыре слона, за которыми неторопливо выступало все стадо. Фаталисты не обратили на них внимания. Слоны в заповеднике давно привыкли к посетителям и никогда не трогали людей. Однако эти, видимо, были чем-то заинтересованы. Они обошли группу фанатиков с двух сторон, приблизились к нам. И вдруг я услышал звонкий голос Рении:

– Теперь, Хлларк! Теперь!

Самый крупный слон повернулся, взмахом хобота оттолкнул часового и легко подхватил меня. Другой слон так же аккуратно поднял еще не пришедшего в себя Кельбика. Вожак нес меня, обхватив хоботом поперек туловища так, что голова и ноги мои свешивались. Напрягая шею, я поднял голову: черные фигуры в панике разбегались.

– Сюда, Хлларк!

Мой слон двинулся к лесу, и тогда прозвучали выстрелы. Пуля, предназначенная мне, попала ему в хобот. Затрубив от ярости, слон выпустил меня, и я больно ударился о землю. Вожак развернулся на месте и ринулся на врагов, за ним устремилось все стадо. Крики ужаса, топот, отдельные выстрелы – и все смолкло.

Растрепанная, в порванном платье, Рения склонилась надо мной, торопливо развязывая мои путы. Я с трудом поднялся, руки и ноги у меня затекли. Черные бесформенные пятна на поляне – вот и все, что осталось от фаталистов, которых настигли слоны.

– Что с Кельбиком? – спросил я.

– Он жив.

– Как тебе удалось приручить этих слонов, Рения?

– Это не слоны, Хорк, а параслоны!

Я пригляделся к хоботным повнимательнее. Они уже успокоились. С первого взгляда они ничем не отличались от обыкновенных слонов, только головы их показались мне более крупными, а лбы – более выпуклыми. И я вспомнил трагический эксперимент Биолика.

Этот биолог, живший за пять веков до меня, рассчитывал создать сверхлюдей. Он с успехом провел серию опытов над крупными хищниками и слонами; толщина костных тканей черепа у них уменьшилась, а мозг почти вдвое увеличился в объеме и одновременно стал гораздо сложнее. В результате разум параслонов стал таким же, как у пяти- или шестилетнего ребенка. И этот разум, развившийся благодаря контролируемым мутациям, стал наследственным. Ободренный успехом, Биолик, не предупредив Совет, начал ставить эксперименты на собственной семье. Результаты оказались столь ужасными, что он покончил с собой. По всей видимости, человеческий разум невозможно было усовершенствовать таким способом. Однако параслоны, как и паральвы, уцелели и продолжали размножаться. Их присутствие в заповедниках никого не стесняло, но, как правило, они сторонились людей и, благодаря своему уму, умело избегали встреч с ними.

Углубившись в лес, Рения увидела большой космолет, заходивший на посадку. Сначала она решила, что это посланцы Совета, побежала к кораблю, но вовремя поняла, что ошиблась. После этого ей самой пришлось спасаться от преследователей; она заблудилась в лесу, потеряла свой фульгуратор, пробираясь через болота, и наконец присела на пенек и заплакала. Там-то ее и обнаружил, уже ночью, после грозы, вожак параслонов Хлларк. Хлларк когда-то дружил – закон запрещал владеть параживотными – с одним химиком из Акелиоры и немного понимал человеческую речь.

Рения терпеливо объяснила ему ситуацию и в конечном счете уговорила прийти нам на помощь. Должно быть, это было забавное зрелище: юная девушка в лохмотьях, пытающаяся на какой-то залитой лунным светом поляне заключить союз с великолепным животным. В итоге Хлларк собрал свое стадо и, усадив Рению себе на спину, повел сородичей за собой.

Сейчас он возвращался к нам на своих огромных рыжих ногах, с довольным видом помахивая хоботом. Пуля только оцарапала его, и рана была пустячной. Рения негромко заговорила с ним, выбирая самые простые слова. Хлларк кивнул. Мы с Ренией поднялись на его спину, Кельбик забрался на другого слона, и мы двинулись к реке.

Спасаясь от преследователей, мы ушли довольно далеко и поэтому оказались у обломков наших планеров лишь через час с небольшим. С первого взгляда стало понятно, что фаталисты разбили все, что уцелело после катастрофы.

О том, чтобы починить радиопередатчики, не могло быть и речи. Оставалось одно – добираться собственными силами до ближайшего города, если только нас не обнаружат патрульные космолеты, которые к этому времени уже точно вылетели на поиски.

Уговорить Хлларка и его спутника не составило особого труда, и мы направились прямо на юг, к Акелиоре. Параслоны перемещались быстро, однако, когда наступил вечер, мы были все еще далеки от нашей цели, а я за весь день не заметил ни одного космолета или планера. Пришлось заночевать на лесной поляне.

Возможно, если бы не состояние Кельбика и не мое беспокойство относительно того, что могло происходить в Хури-Хольдэ, вся эта интермедия меня ничуть бы не расстроила. Наш костер пылал, живой и яркий, у нас было полным-полно фруктов, чтобы приглушить голод, и параслоны несли подле нас неусыпную вахту. Но порез на лице Кельбика уже начал гноиться, и я видел, что подступает лихорадка. Полагаясь в дороге на Хлларка, я разобрал снятый с планера компас и вскипятил в его корпусе воду, чтобы промыть рану. Затем мы уснули, весьма беспокойным сном. Пусть эта ночь в африканском лесу и не могла сравниться с той, которую мы с Ренией провели в венерианских джунглях, все же и она не принесла отдохновения.

Несколько раз – мы находились у границы саванны – где-то рядом рычали львы. Одеял у нас не было, и нас окутывал мягкий туман, пронизывая всю ту одежду, что оставалась у нас. Несмотря на ложе из веток, земля была слишком жесткой для наших тел, привыкших к удобствам. Разбитые в кровь в утренней рукопашной пальцы нещадно болели.

Донельзя изнуренная Рения крепко спала, но Кельбик постоянно ворочался и стонал. В итоге уснул и я.

Проснулся я на рассвете. Заря только занималась, небо было затянуто серой дымкой, и удушающая жара предвещала новую грозу. Силуэты слонов, несших вахту, резко выделялись на фоне бледного неба.

Я осторожно высвободил руку из-под головы Рении, с трудом встал и разжег костер. У Кельбика был жар, рана опять начала гноиться. Я снова промыл ее кипяченой водой, и после скудного завтрака, состоявшего из одних бананов, мы снова двинулись в путь. Для бедняги Кельбика день выдался просто ужасным, но к вечеру мы наконец увидели на фоне заката черные силуэты башен Акелиоры. Хлларк еще с полчаса шел прямо на юг, огибая болото, и мы прибыли в город только ночью, когда уже поднималась луна.

Въехав в город через главные ворота на огромных слонах, мы произвели своего рода сенсацию, но мне было не до этого. Доставив Кельбика в ближайшую больницу, уже через несколько минут мы с Ренией были в теркане – как сказали бы вы, в мэрии, – и, связавшись по видеофону с Хури-Хольдэ, я попросил переключить меня на Гелина. В столице все было спокойно, однако Гелин удивился, когда я поведал ему о наших приключениях. Он действительно получил подписанную моим именем закодированную радиограмму, в которой говорилось, что мы приземлились в Акелиоре и задержимся там на несколько дней. Тот факт, что фаталисты знали мой шифр, свидетельствовал: измена проникла на самые верхи́ нашей организации, быть может даже в Совет властителей!

Я решил немедленно вернуться. Перед отлетом мы с Ренией навестили Кельбика. Врач нас успокоил: заражение крови предотвращено и через несколько дней Кельбик снова будет на ногах. Я приказал начальнику местной полиции выставить у дверей его палаты охрану, после чего мы тепло попрощались с Хлларком и другими параслонами, пошедшими за своим вожаком: отныне в Акелиоре для них был открыт безлимитный сахарный счет.

Тщательная проверка позволила уже через несколько дней обнаружить изменника, передавшего мой шифр фаталистам.

Им оказался молодой текн, секретарь открытых заседаний Совета. Он был немедленно лишен звания, но высылки на Плутон сумел избежать: тамошняя исправительная колония уже была эвакуирована на Землю.

Глава 4

Nova Solis

Один за другим пролетали дни. Мало-помалу Земля удалялась от Солнца по все более широкой орбите, увлекая за собой Луну. Венера приближалась к Земле: ее космомагниты работали интенсивнее, чтобы скорректировать орбиту отбытия планеты. Из-за этого там произошло несколько легких сейсмических толчков, впрочем не причинивших особого вреда. По прошествии года диск Солнца в небе уменьшился, средняя температура Земли стала снижаться, и мы были вынуждены переселить в подземные заповедники наиболее теплолюбивых животных, по крайней мере тех, что были выбраны для продолжения рода.

В том же году мы с Ренией поженились. Повсюду царило спокойствие, фаталисты, похоже, были окончательно разгромлены или ушли в глухое подполье. Свадьба не была пышной – мы оба хотели этого.

Три месяца спустя мы начали запасать воду. Обширные подземные резервуары были заполнены до предела. Мы уже пересекали орбиту Mapca, где несколько археологов все еще продолжали разгадывать прошлое обреченной планеты. Затем сила и направление действия геокосмосов были изменены, и Земля в сопровождении Венеры, которая казалась в небе второй Луной, вышла из плоскости эклиптики, чтобы пройти над поясом астероидов.

До этого момента повседневная жизнь людей протекала без особых изменений. Но теперь, несмотря на накопленные океанами запасы тепла, температура начала быстро падать, и над Землей, за двадцать пятым градусом широты, бушевали метели. Все живые существа были постепенно переведены в подземные парки. В Хури-Хольдэ на поверхности работали только те команды специалистов, без которых нельзя было обойтись, но Совет властителей должен был оставаться в Солодине до самого последнего часа. Огромные герметичные ворота отделили верхний город от нижнего. В других городах высоких широт все суперструктуры были уже эвакуированы; человечество готовилось к великой зимовке.

Когда мы пересекли орбиту Юпитера, один лишь Совет властителей собирался в верхнем городе. Океаны замерзли даже на экваторе, и по ночам температура падала до минус семидесяти градусов. В чистом небе не было видно ни облачка: вся атмосферная влага давно окутала Землю снежным белым саваном. Почти все формы животной жизни исчезли, и только некоторые растения еще сопротивлялись. То же самое происходило и на Венере. Поймать гери-кубу не удалось, но команда ретрансляционной станции с острова Зен обнаружила несколько замерзших трупов существ ростом около шести метров. Несомненно, то были модифицированные потомки земных горилл, но больше всего биологов воодушевило обнаружение странного органа, развившегося в их уродливой голове по соседству с мозгом.

Когда мы пересекли орбиту Урана, Совет, в свою очередь, спустился в нижний город, и я тоже окончательно поселился во Дворце планет, на глубине шестисот метров. Большие экраны в моем кабинете создавали иллюзию окон, смотрящих в черное небо. Атмосферное давление быстро падало, сжиженный воздух ложился серым покровом на обычный снег.

Я изредка поднимался, обычно вместе с Ренией и Кельбиком, в мой старый кабинет на верхнем этаже Солодины. Маленький терморадиатор поддерживал сносную температуру, а герметичные окна были усилены дополнительными рамами для поддержания внутреннего давления. Я хорошо помню тот день, когда мы пересекли орбиту Гадеса. Все трое мы сидели на своих обычных местах, но сейчас мой кабинет, когда-то заваленный всякими документами, был чист и гол, если не считать листа белой бумаги на моем столе, – мы по-прежнему пользовались бумагой, правда, не такой, как ваша, по составу и гораздо более прочной. И на этом листе лежал грубый каменный топор. Давным-давно мне подарил его мой покойный друг, геолог Р’варк. Топор относился к первой доисторической эпохе, и я хранил его как символ непрерывности человеческих усилий и, быть может, как счастливый талисман. Он воплощал в моих глазах дух наших сражавшихся с враждебной природой предков, которые победили, выжили и завещали нам никогда не сдаваться! Возможно также, что это оружие безвестного воина давно забытых времен как-то ассоциировалось у меня с борьбой, которую вели мы сами.

Я сидел возле окна. Снаружи была ночь, усеянная звездами, и среди них, в неизмеримой дали, чуть крупнее других и немного ярче сверкало Солнце, отец всего сущего. У самого горизонта на фоне неба еле выделялся бледный диск нашей старой верной Луны. Венера была едва видна.

Передо мной простирался мертвый город, освещенный только прожекторами обсерватории. Суперструктуры утопали в снегу, в отвердевшем воздухе, напоминая горбатые спины гигантских животных. Под холодным слабым светом лишь отдельные деревья, убитые слишком долгой зимой, еще вздымали с террас оголенные ветви.

Я активировал экран, и на нем возникло лицо Керлы, старшего астронома.

– Как скоро мы преодолеем рубеж? – спросил я.

– Через три минуты и пятнадцать секунд…

Рубеж… Так мы называли теоретическую орбиту Гадеса, то есть такую, по которой эта планета двигалась бы, если бы эта орбита имела форму круга, а не ярко выраженного эллипса. Она обозначала для нас границу Солнечной системы.

Минуты неощутимо уходили. Нам следовало бы присоединиться к тем, кто ожидал нас в нижнем городе, но я предпочел более уютную атмосферу моего старого кабинета. В сущности, этот рубеж не имел никакого значения, но все мы, текны и триллы, привыкли к мысли, что настоящий большой путь через космос начнется тогда, когда мы пересечем эту условную черту.

Раздался легкий хлопок. Кельбик торжественно откупорил бутылку маранского вина и наполнил три бокала, поставленных Ренией на стол. Мы ожидали в молчании.

– Десять секунд, – услышал я голос Керлы.

Я встал, взял бокал:

– Друзья, тост Кальра-основателя! За прошедшие века…

– За настоящее! – подхватил Кельбик.

– За вечные дни грядущего! – тихо закончила Рения.

Мы выпили. Сначала тихо, затем все громче и громче, все мощнее и гуще запели сирены города, усиленные динамиками. Вой сирен терзал наш слух, как жалобный стон всей планеты, как безумные голоса машин, изнемогавших от непосильного напряжения. Откуда-то сверху, с купола Солодины, луч прожектора в последний раз осветил террасы, вырывая из темноты отдельные контуры и отбрасывая жесткие тени. Затем отовсюду взвились ракеты. Они взлетали в черное небо, рассыпая разноцветные искры, и тут же падали маленькими огненными кометами. И сразу все кончилось. Сирены умолкли, прожектор погас. Земля пересекла рубеж.

Мы долго еще сидели молча. Наконец я встрепенулся и взял Рению за руку:

– Ну ладно, пора спускаться! У нас еще много работы.

Прошло несколько недель, и мы уже удалились на безопасное расстояние, когда однажды в несусветную рань меня разбудил сигнал видеофона. На экране возникло взволнованное лицо Хани.

– Хорк, скорее приходите. На Солнце замечены первые признаки реакции. Рения, и ты там? Тоже приходи!

Мы торопливо оделись и бросились к лифту. Через несколько минут мы уже были у входа в центральную обсерваторию, где едва не столкнулись с взъерошенным и тоже полусонным Кельбиком.

Хани ожидал нас в окружении целого штаба своих астрономов. Он был в отчаянии. Я не стал тратить времени на слова утешения.

– Вы сказали – первые признаки реакции. Но почему так рано? Вы уверены?

Не говоря ни слова, главный астроном Керла протянул мне фотоснимок, сделанный автоматической обсерваторией на Меркурии. Я склонился над снимком. Кельбик стал рассматривать его через мое плечо.

– Что ты об этом думаешь?

– Ты же знаешь, Хорк, я совсем не астроном. Дай мне показания спектрографа и клочок бумаги, и я скажу тебе свое мнение.

– На первый взгляд дело дрянь. Но ты прав, нужно все как следует рассчитать. А вы что скажете, Р’тхал?

Р’тхал, специалист по Солнцу, мужчина средних лет, взял в руки фотографию:

– Согласно вашим расчетам, Хорк, которые были проверены и уточнены Кельбиком, первым признаком должно быть появление на Солнце очень темного, быстро увеличивающегося пятна с температурной инверсией. Вот серия снимков, на которых зафиксировано это явление.

Р’тхал показал нам, как на снимках сначала появилось крохотное пятнышко, почти незаметное на солнечном диске, как оно быстро росло, а затем вдруг исчезло и сменилось расплывчатым светлым полем, особенно ярким в том месте, где первоначально находилось черное пятно.

– Все цифровые данные в вашем распоряжении, – добавил он.

– Хорошо. Сейчас же установите прямую связь с центральной вычислительной станцией. Нам нужна звуконепроницаемая комната…

– Они все здесь такие.

– Тогда сойдет любая. Подъем, Кельбик! Ах да, еще нам нужна бумага! Да побольше!

Мы заперлись и тщательно проверили данные. Мы давно работали вместе, поэтому я усвоил его систему анализа, а он – мои методы, пусть менее изысканные, но зачастую более быстрые. На протяжении шести часов мы работали порознь, останавливаясь разве что для того, чтобы выпить по чашке питательного бульона, который приносила Рения.

Закончив расчеты, я поднял голову и взглянул на Кельбика. Лицо его было мертвенно-бледным.

– Так ты думаешь?..

– Я думаю, что если мы и уцелеем, то только чудом!

– Но, клянусь кишками трилла, не могли же мы все так ошибаться!.. Мы рассчитывали по крайней мере еще на полгода… А вместо этого имеем всего две недели!..

Кельбик горько улыбнулся:

– Все очень просто, Хорк, и, если тебя это утешит, ни ты, ни я ни в чем не виноваты. Все расчеты мы оба строили, отталкиваясь от константы Кооба, ведь так?

– Да, и что с того?

– Так вот, она неточна, дружище. И неточность начинается с семнадцатой цифры после запятой. Я только что все перепроверил.

– И никто этого так и не заметил почти за тысячу лет?

– А как это могли заметить? Этой константой если и пользовались, то максимум до двенадцатой цифры. Но в нашем случае получился кумулятивный эффект – крохотная неточность вызвала лавину ошибок. И вот вместо шести месяцев – две недели!

Я внезапно почувствовал себя совершенно разбитым.

– Значит, вся наша работа была напрасной? Неужели фаталисты правы?

– Нет, полагаю, мы все же уцелеем. Правда, для отстающей от нас Венеры это будет труднее. Но быть может, она тоже успеет, если тотчас же ускорится. Я сейчас посчитаю…

– А Марс? – спросил я, бледнея.

На Марсе все еще работали команды археологов, которые должны были вылететь вдогонку за нами лишь через несколько месяцев.

– Если они не будут терять ни минуты в эти две недели, может быть, им удастся опередить волну взрыва. Предупреди их немедленно посредством волн Хека.

Совет властителей, получив наше сообщение, тотчас же принял все необходимые меры. Геокосмосы заработали с большой нагрузкой, изыскатели на Марсе получили приказ возвращаться. Теперь оставалось только ждать. Через несколько часов Кельбик вернулся с целой серией новых, более точных расчетов. Реальная отсрочка равнялась всего лишь двенадцати дням!

Из четырех археологических экспедиций три сразу сообщили, что вылетают. Четвертая попросила разрешения задержаться на сутки, и я, еще раз предупредив об угрожающей им опасности, дал согласие. Да и как было не согласиться? Они только что обнаружили вход в подземный город и теперь пытались за оставшиеся часы осмотреть его и выяснить, что из находок можно спасти. Я разговаривал на волнах Хека с главой экспедиции. То был глубокий старец с длинными седыми волосами – если не ошибаюсь, он уже разменял третью сотню лет, – которого звали Клобор.

– Какое невезение, Хорк! Мы нашли лишь первый, почти неповрежденный город, и у нас всего сутки на то, чтобы его обследовать!

– Да, только сутки, и то на ваш страх и риск, – ответил я. – Впрочем, раз уж вся ваша команда согласна… Но помните: двадцать четыре часа, и ни минуты больше, если вам дорога жизнь!

Не знаю почему, но эта находка меня живо заинтересовала: я словно предчувствовал, что она окажется крайне важной для будущего человеческого рода, и весь день поддерживал связь с Марсом. Около пяти часов пополудни Клобор сообщил, что мы теперь впервые можем составить представление о физическом облике марсиан. Археологи обнаружили несколько статуй, сфотографировали их на месте, тщательно упаковали и погрузили на большой экспедиционный космолет. Затем, в семь часов, грянул гром среди ясного неба: на экране возникло лицо Клобора, чрезвычайно взволнованного.

– Хорк! Хорк! Величайшее открытие всех времен! Марсиане бывали в других солнечных системах!

– Откуда вам это известно?

– Мы нашли фотографии, они прекрасно сохранились. Смотрите, вот они!

На экране, один за другим, начали появляться большие цветные фотоснимки, еще блестящие от закрепляющей эмульсии, которой их предварительно покрыли, – всего около пятидесяти, представляющих самые разные планеты и сделанных с большой высоты. Почти все были такими, что становилось ясно: ни одна из планет нашей Солнечной системы никогда не могла так выглядеть.

– Снимки слишком подробные, каких не выдаст ни один гипертелескоп. И речь может идти только о планетах какой-то другой системы. Посмотрите вот на этот!

Я увидел зелено-синюю планету с двумя спутниками. И хотя ничто не говорило о масштабе, мне она показалась сравнимой по величине с Землей.

– А теперь взгляните на другой снимок – он сделан с небольшой высоты, это ночная сторона.

На экране появилась темная равнина, усеянная крошечными светящимися точками.

– Это города, Хорк, города! Планета обитаема. Возможно, мы найдем снимки, сделанные на ее поверхности. Тут кипы документов, мы грузим все без разбора. Нет времени!

Экран погас. Какое-то время я сидел задумавшись.

Итак, помимо Земли и неведомого мира, откуда явились драмы, в нашей Галактике существовала и другая разумная жизнь!

Около девяти вечера, обеспокоенный молчанием экспедиции, я решил снова связаться к Клобором. Капитан космолета, все еще стоявшего на поверхности Марса, ответил тотчас же, однако прошло довольно много времени, прежде чем на экране появилось лицо старого археолога.

– Я и сам собирался вызвать вас, Хорк! Мне нужны еще одни сутки. Важнейшее из всех открытий…

– А почему не неделя или не месяц? У вас есть ровно пятнадцать часов, и ни минуты больше.

– Но поймите же, это имеет огромное значение…

– Я понимаю, Клобор, понимаю, но Солнце – оно не поймет!

– Капитан сказал мне, что, если потом уходить на максимальной скорости, можно задержаться здесь еще часов на десять…

– Это даже не обсуждается! Вы стартуете точно в назначенный час. Это приказ!

– Но это вопрос величайшей важности! Мы нашли звездолет марсиан! И почти неповрежденный!

– Что? Марсианский звездолет?

– Да, один из тех, которые летали к звездам. Мы делаем чертежи, фотографируем все что можно, демонтируем двигатели, но все это займет больше пятнадцати часов! Если бы только среди нас были физики! Мы хотя бы знали, что нужно искать…

Я быстро взвесил все за и против. На одной чаше весов была возможность открыть новые принципы космических полетов; на другой – уверенность в том, что, если экспедиция не покинет Марс через пятнадцать часов, двести ее членов погибнут.

– Сожалею, Клобор, но через пятнадцать – нет, уже через четырнадцать часов пятнадцать минут вы стартуете.

– Но ведь я открываю вам путь к звездам, Хорк! Как вы можете отвергать такой дар? Умоляю… Это же величайшее открытие всех времен.

– Знаю. Но я не могу рисковать жизнью двухсот человек ради простой вероятности. Спасите все, что сумеете, главное – постарайтесь демонтировать двигатели, сфотографировать все и составить чертежи. Вы можете внести в этот аппарат телекамеру?

– Да.

– Так сделайте это поскорее, а я тем временем соберу команду специалистов, которые помогут вам советами. Но помните: точно в назначенный час – отлет! Вы нашли какие-нибудь документы о самих марсианах? Как хоть они выглядели?

– Судя по статуям и фотографиям, они не слишком от нас отличались. Но я должен вернуться к работе, срок так мал… Дайте еще хотя бы час!

– Ни единой минуты!

Экран потускнел. Я активировал внутренний коммутатор, вызвал пункт управления. Там дежурил Сни, мой бывший ассистент.

– Ну что там у нас?

– Все в порядке, Хорк. Скорость возрастает.

– А что с Венерой?

– Она мало-помалу настигает нас.

Поскольку масса Венеры была меньше, чем масса Земли, им было легче увеличить ускорение, то есть достигнуть максимальной скорости.

Я связался с Ренией, находившейся в геофизической кабине. Она ответила не сразу, так как была слишком занята своими аппаратами.

– Что у тебя, Рения? – спросил я.

– Возникают сильные напряжения коры на глубине около сорока пяти километров под Тихим океаном. Возможно землетрясение с эпицентром под Кильнскими островами, если мы будем идти с таким же ускорением. Я бы рекомендовала немедленно эвакуировать Кильнор, а на западном побережье – Аслор и Кельнис.

Я быстро прикинул в уме: Кильнор – три миллиона жителей, Аслор – двадцать семь миллионов, Кельнис – тринадцать. Итого сорок три миллиона человек, которых нужно срочно вывезти и хотя бы временно где-то разместить. Слава богу, мы предвидели такую возможность, и все подземные города были бо́льших размеров, чем диктовала строгая необходимость.

– Хорошо, – сказал я. – Я сейчас же отдам приказ правительству триллов.

– А в твоем секторе? – спросила Рения.

– Дела обстоят неважно. Мы делаем все возможное, но, вероятно, не успеем уйти на нужное расстояние. Следует ожидать потери суперструктур многих городов, особенно тех, которые стоят близ экватора и не покрыты достаточно толстым слоем снега. А значит, увы, и Хури-Хольдэ.

– Не так уж и страшно – город ведь пуст!

– Да, но потом его придется восстанавливать.

Чтобы снять усталость, я заперся в камере дезинтоксикации и через полчаса вышел оттуда посвежевшим и отдохнувшим. Эти камеры были чудесным изобретением, и я сожалею, что мне не хватило ни времени, ни особенно знаний в физиологии, необходимых для создания чего-то подобного здесь.

Затем я принял Гелина, властителя людей.

Эвакуация оказавшихся под угрозой городов проходила нормально, но, вывозя жителей Кельниса, полиция обнаружила тайный арсенал, принадлежавший, судя по всему, фаталистам и включавший в себя, помимо больших химических пистолетов, несколько фульгураторов, кустарных, но вполне действенных.

– Я не нахожу себе места от беспокойства, Хорк. В народе ходят слухи, что фаталисты, вероятно, были правы и Земля вскоре взорвется. Но предполагалось ведь, что мы будем держать все в секрете! Помимо Кельбика и вашей жены, которые вне подозрений, вас самого и нас, членов Совета, никто не должен был знать!

– Резкое ускорение геокосмосов не могло остаться незамеченным, Гелин. Их команды в курсе. К тому же мы сообщили новость марсианским экспедициям. И наконец, вы уверены в вашей полиции?

– Абсолютно! В эти последние дни мы провели психологическое тестирование всех агентов. Ни один не провалил тест на лояльность.

Тест считался безошибочным, и почти тысячелетний опыт, казалось, подтверждал его непогрешимость. Он был крайне жестоким: находившийся под гипнозом или, скорее, под воздействием галлюциногенов подопытный должен был казнить собственного отца, мать или сына, обвиненного в измене. Эта казнь, разумеется, была всего лишь видимостью, иллюзией, производимой на манекене. Однако для подопытного она была ужасающе реальной. Психические самописцы позволяли точно судить о реакции индивида. Но являлся ли этот тест по-прежнему действенным для фаталистов, фанатиков, готовых пойти на любые жертвы?

– Что меня особенно тревожит, – продолжал Гелин, – так это производство фульгураторов, пусть пока не слишком совершенных. Это довольно сложно провернуть без помощи какого-нибудь текна. Я, конечно, не думаю, что кто-нибудь из текнов мог увлечься фаталистской философией, и обычно любое тщеславие, любое стремление к диктатуре, использующей фатализм в качестве средства, должно выявляться еще до принесения клятвы, как в случае с Ужахом. Но среди текнов есть и такие, кто никогда не проходил тест на лояльность, так как подобное испытание в их случае сочли излишним… быть может, напрасно.

– Вы и сами прекрасно знаете, Гелин, что благодаря нашей миронической подготовке нам не страшен никакой гипноз! Не берите в голову! Что до меня, то я полагаю, что мятеж фаталистов, если он случится, обречен на провал.

– Хотел бы я быть в этом так же уверен, как вы, Хорк. Я тоже думаю, что они потеряли все шансы на взятие власти, но навредить нам они способны. Если, к примеру, у них появится возможность уничтожить лично вас, они этой возможностью воспользуются. Вас и вашу жену охраняет с десяток надежных парней, другие присматривают за Кельбиком и властителями. Но если вы не будете принимать опасность всерьез, это облегчит им задачу!

– Благодарю за заботу. Впрочем, я и сам всегда начеку.

В два часа ночи Рения сообщила мне о новом землетрясении. Подземные толчки необычайной силы отметили все сейсмографы планеты. Архипелаг Киль за полчаса погрузился в океан, и на этом месте началось извержение подводных вулканов. Поскольку эвакуация населения уже закончилась, жертв почти не было, но запись катастрофы, переданная с космолета, потрясла меня. Гигантский фонтан поднимался к черному, усеянному звездами небу из середины темного пятна растаявшего в этом месте океана, а вокруг сверкало белизной ледяное поле. В четыре часа утра чудовищный взрыв выбросил к зениту миллионы тонн подводного грунта, который обрушился каменным градом на лед.

В Кельнисе и Аслоре от этого взрыва провалились верхние уровни подземных улиц, а в Борик-Реве, на месте вашего Лос-Анджелеса, герметичный панцирь нижнего города дал опасную трещину.

Незадолго до полудня я вызвал Марс. Последняя экспедиция грузилась на корабль, так и не раскрыв тайну марсианского звездолета. Они успели осмотреть лишь часть очень сложных двигателей. Я посочувствовал им, однако был рад, что мой приказ исполняется. Выключив экран, я прилег отдохнуть.

На следующее утро я проснулся довольно поздно, когда Рения отбыла на свой пост. Я поспешил в рабочий кабинет и сразу включил экраны. Всюду все было как будто в порядке. Сейсмографы не отметили новых толчков, и напряжение коры под Тихим океаном постепенно уменьшалось. На Венере, где нет глубоких океанов, толчки были незначительными.

Ко мне зашел Кельбик, мы переговорили о текущих делах, а затем я поставил перед ним новую задачу – организовать производство мощных фульгураторов. В нашем мире без войн они были не нужны, и этот вопрос никогда не изучался. Однако документы, обнаруженные на Марсе, говорили о том, что на далеких планетах Галактики существуют другие разумные существа, и неизвестно еще, встретят ли они нас мирно и дружелюбно.

Около полудня один из моих экранов включился, и я увидел ошеломленное лицо Тирика, главного инженера по связи.

– Хорк, вас вызывают с Марса!

– Этого не может быть. Экспедиция вылетела еще сутки назад!

– Это я знаю, но передача идет с главной ретрансляционной станции близ Эрикобора, марсианского города, который они раскапывали.

– Но кто ее ведет?

– Неизвестно. Он отказывается сообщить свое имя и не передает картинок. Требует прямого разговора с вами.

В моем мозгу мелькнула страшная догадка.

– Хорошо, дайте связь.

На экране, как я и ожидал, появилось лицо Клобора. Он улыбался.

– Не злитесь, Хорк, это бесполезно. Вам до меня не добраться! Вы уже не сможете отправить меня на Плутон!

– Клобор! Старый безумец! Как вы могли… И почему капитан не сообщил о вашем отсутствии на борту? Уж до него-то я доберусь!

– Он не виноват! Я выскользнул из космолета прямо перед отлетом, предварительно выведя из строя передатчик, чтобы они не смогли попросить разрешения вернуться за мной…

– О! На это я все равно бы ответил отказом! Но почему вы остались на Марсе?

– Все очень просто. Я тут собрал ретранслятор, который позволит вашим физикам руководить мною, пока я буду заканчивать разборку двигателя марсианского звездолета. Поработаю до тех пор, пока Солнце… Короче, остается еще больше недели, и я надеюсь, что успею, пусть в механике я ни черта и не соображаю.

Я не находил слов. Мне хотелось встать и поклониться этому старику. Какое самопожертвование! И какое спокойствие!

– Но послушайте, Клобор, вы подумали о том, что… когда солнечный прилив достигнет Марса… Я знаю, все произойдет быстро, но вам все же придется пережить несколько ужасных минут!

Он улыбнулся и вынул из кармана розовый флакончик.

– Я все предусмотрел. В этом флаконе – биринн.

Я умолк. Биринн убивал молниеносно.

– Мы только теряем время, Хорк. Переключите меня на ваших физиков. Разве что, когда наступит этот последний момент… держите рядом с собой открытую бутылочку маранского. Мне хотелось бы выпить за вашу удачу!

Мы принялись ожидать катаклизма. На всякий случай все верхние этажи подземных городов были эвакуированы, герметичные ворота между уровнями заперты. На поверхности, во мраке, прорезаемом лишь лучами прожекторов, специальные роботы засасывали снег и отвердевший воздух и засыпали этой смесью города, создавая для них как можно более толстый панцирь. Теперь мы знали, что успеем избежать катастрофы, но нам хотелось по возможности сохранить суперструктуры.

За несколько часов до намеченного момента ко мне с последними результатами явился Кельбик. Он был так же озабочен, как и я, но в то же время сиял: его расчеты были проверены и подтвердились с точностью до двадцатой цифры после запятой! Все солнечные пятна исчезли, и Солнце уже начинало пульсировать, сжимаясь и расширяясь во все более учащающемся ритме. Вместе с Кельбиком мы направились в зал управления.

Там нас собралось в общей сложности семьдесят семь человек. Множество телеэкранов было установлено по всем городам, но лишь наше собрание имело привилегию непосредственно принимать все передачи восемнадцати релейных станций, оставленных между нами и Солнцем. Эти передачи на волнах Хека записывались и одновременно проецировались на восемнадцать отдельных экранов. Первая релейная станция на спутнике, обращавшемся примерно в тридцати миллионах километров от Солнца, вторая – на Меркурии, где еще работала автоматическая обсерватория Герукои. Третья станция осталась на бывшей орбите Венеры. Четвертая – на бывшей орбите Земли, пятая стояла на поверхности Марса. Остальные равномерно распределялись между Марсом и Землей, продолжавшей свой бег.

Я сидел между Хани и Кельбиком, положив руки на пульт управления геокосмосами, которые работали почти на полную мощность. Теперь с каждой секундой мы удалялись от Солнца на две тысячи километров. Если наши расчеты были верными, солнечный прилив уже не мог нас достать. Однако оставалась опасность радиации.

На восемнадцати экранах, как бы с разного расстояния, мы видели лик Солнца. Лик грозный и гневный, косматый от протуберанцев, в пятнах такой невыносимой яркости, что глазам было больно, несмотря на светофильтры. Особая настройка позволяла менять увеличение или рассматривать солнечную поверхность в различных полосах спектра, соответствующих тем или иным элементам. Три тысячи регистрирующих автоматов в центральной обсерватории должны были сохранить все записи и снимки для последующего анализа – если только мы не ошиблись, если только Земля не погибнет…

Молчание нарушил Хани:

– Если все пойдет так, как предсказывали Хорк и Кельбик, катаклизм начнется огромным протуберанцем в экваториальной зоне. Перед этим на Солнце снова появятся пятна…

Мы долго еще сидели, не произнося ни слова.

Напротив нас, на экранах, пылали изображения Солнца.

Властитель машин склонился ко мне:

– Хорк, я только что получил сообщение из лаборатории космической физики. Они проанализировали планы марсианского звездолета, переданные Клобором. Наши физики уверены, что за несколько лет сумеют воссоздать марсианский двигатель, тем более что последний космолет с Марса доставил некоторые детали…

«Клобор! – подумал я. – Я же обещал!..»

Я вызвал центр связи:

– Сейчас же соедините меня с Эрикобором на Марсе!..

Несколько минут спустя справа от меня осветился небольшой экран. Клобор сидел к нам спиной, вглядываясь в свой собственный экран, на котором нестерпимо сверкало Солнце.

Возле него на столике стоял флакон с розовой жидкостью, биринном. Я быстро посовещался с Хани и Гелином.

– Ретранслируйте эту сцену на все экраны обеих планет! Пусть Клобор хотя бы получит свой час славы. Он это заслужил!

Затем я наклонился к микрофону и позвал:

– Клобор! Клобор! Говорит Совет!

Там, на Марсе, седой старик вздрогнул, оторвался от захватывающего зрелища, развернулся в кресле, нажал на кнопку. Слева от него возникло изображение зала управления. Он улыбнулся:

– Спасибо, Хорк, что не забыли меня. Грустно было бы умирать одному. Но я не вижу бутылки. Вы не хотите выпить со мной?

Гелин отдал распоряжение. Тотчас же появились бутылки маранского вина. Наклонившись к микрофону, Гелин сказал:

– Клобор, от имени всех людей – спасибо! Ваша жертва не будет напрасной. Благодаря вам мы сможем когда-нибудь отправиться к звездам, не увлекая за собой всю Землю. Ваше имя будет жить в людской памяти, пока будет жить человечество!

Старый археолог улыбнулся:

– Я предпочел бы, чтобы мое имя жило благодаря моим научным трудам, а не благодаря случайной находке. Но что делать? Приходится принимать славу такой, какова она есть. Однако не занимайтесь мной, у вас есть дела поважнее. Когда настанет момент, я свяжусь с вами…

Я перевел взгляд на астрономические экраны. Меркурианский ретранслятор показывал, помимо Солнца на небе, небольшую часть горы Теней и маленькое шале, укрывшееся среди ее складок. Я перекинул его изображение Рении, сидевшей в полном одиночестве в ее геофизической кабине.

Чей-то возглас – «Пятна!» – заставил меня обернуться.

На солнечном диске близ экватора отчетливо выделилась более темная зона с рваными, вихрящимися краями.

– Все идет, как мы и предполагали, – проговорил Хани слишком уж спокойным, из-за чего это спокойствие не показалось мне естественным, голосом. – Теперь взрыва ждать уже недолго…

Однако прошел целый час, а ничего нового не происходило. Солнце неторопливо вращалось. Затем его медленно пульсирующий диск деформировался. Сбоку появился гигантский протуберанец, взлетевший, наверное, на миллионы километров.

Хани прильнул к объективу спектроскопического анализатора:

– Реакция Хорка – Кельбика началась! Через несколько секунд…

Закончить он не успел. Несмотря на почти мгновенную настройку светофильтров, мы все были почти ослеплены нестерпимо яркой вспышкой в самом центре Солнца. Когда способность видеть вернулась к нам, весь диск был окутан невероятными фиолетовыми протуберанцами. В течение пары минут Солнце раздувалось, теряло шарообразную форму, словно распадалось на части. Затем последовал сам взрыв.

Кипящее огненное море заполнило весь экран первого ретранслятора, и тот прекратил передачу, распавшись на атомы.

– Теперь остается только ждать, – проговорил Хани.

Чудовищный световой поток устремился за нами вдогонку. Но в телескопе, установленном на вершине центральной обсерватории, Солнце по-прежнему походило на сверкающую звезду. Второй ретранслятор перестал работать еще до того, как раскаленные газы достигли его, расплавленного радиацией. На последнем изображении с Меркурия люди увидели гору Теней, резко выделяющуюся на фоне охваченного пламенем неба. Даже с Марса Солнце казалось теперь более крупным и ярким, чем некогда из обсерватории Герукои.

Вскоре нас вызвал Клобор.

– Я вернулся с последней прогулки по Марсу. Уже сейчас находиться на поверхности нельзя. Лишайники горят. Думаю, жить мне осталось недолго, – закончил он тихо.

На мгновение он исчез, затем снова появился на экране:

– Здесь уже тридцать два градуса! Когда стрелка покажет пятьдесят…

Он положил термометр на стол так, чтобы мы его видели. Стрелка быстро перемещалась. Сорок градусов… сорок пять…

Я почувствовал, как кто-то сунул мне в руку бокал. В подземелье марсианского ретранслятора Клобор поднял свой:

– Друзья, тост Кальра-основателя! Думаю, сейчас он подходит больше всего! За прошедшие века, которым я посвятил свою жизнь!

– За настоящее! – хором ответили мы, вставая.

– За вечные дни грядущего!

Мы выпили. Клобор поднес бокал к губам, отпил и рухнул на стол; рука его бессильно свесилась на пол.

Мы продолжали стоять молча. Стрелка термометра перемещалась все быстрее и быстрее. Когда она показала девяносто градусов, ретранслятор перестал работать.

Часть третья

Великие сумерки

Глава 1

Заговор

Марс испарился, и давление немного упало. Наши шансы на выживание выглядели теперь великолепными, смертельной опасности мы, казалось, уже избежали – разве что произошло бы нечто непредвиденное. Мы решили немного передохнуть, поручив наблюдателям сообщить нам, если случится что-то новое. Ко мне присоединилась Рения, которую все еще беспокоил тот ужасный напор, коему подвергалась земная кора. И действительно, малейший сбой в синхронизации геокосмосов мог вызвать непоправимую катастрофу. Но в данный момент силы были практически уравновешены, расходясь лишь на несколько дин. Захватив легкий приемник-передатчик, на тот случай, если мы кому-либо понадобимся, мы вышли на улицы города.

Я думал, что уже знаю его от и до, этот подземный город, но в тот день смотрел на него новыми глазами: нам почти не встречалось прохожих. Все находились в своих квартирах, кабинетах, на заводах, в лабораториях, собравшись перед экранами. Пронизанный сверкающими проспектами и более узкими улицами, прорезанный огромными садами, ложное небо которых всегда было голубым, кроме тех часов, когда шел дождь, город простирался на десятки километров. Мы направились к шахте номер семьсот два и спустились на нижний уровень, где располагались джунгли. Там обитали хищники, которые совершенно свободно бродили по подземному миру. Постовые у входа узнали нас и пропустили без вопросов, даже несмотря на то что мы были вооружены фульгураторами. Обычно проходить в джунгли с оружием воспрещалось: любой, кто отправлялся туда погулять, делал это на свой страх и риск. Но на властителей и верховного координатора это правило не распространялось. На некотором расстоянии от входа мы наткнулись на Хлларка и его трибу. В отличие от обычных слонов, из которых мы спасли лишь необходимые для выживания виды, всем параслонам предоставили убежище в Хури-Хольдэ. О том, чтобы обречь этих разумных существ на гибель, не могло быть и речи!

Мы взяли легкий катер и на минимальной высоте облетели чащу. Затем опустились на какую-то прогалину. Растянувшись на траве, я случайно растревожил гигантский муравейник. Вокруг нас простиралась полустепь. Иллюзия свежего воздуха была полной. Свет заливал далекие дали. Стены, впрочем слишком далекие, оставались невидимыми, а верхушки массивных колонн, которые то тут, то там поддерживали свод, также терялись в иррадиации.

Приглушенный рык заставил меня вздрогнуть и потянуться за фульгуратором. К нам приближался громадный лев; его большие желтые глаза смотрели мне прямо в лицо.

По развитому выпуклому лбу под рыжей гривой я тотчас же понял, что это один из паральвов, и убрал оружие за пояс.

Животное – но было ли оно по-прежнему животным? – уселось в трех шагах от нас. Я подошел к нему, провел рукой по жестким волосам, нашел идентификационную пластину: «Сирах, 30 Кхар 4605». Имя и место рождения.

– Ты как, Сирах, – сказал я, – в порядке? Или что-то не так?

Он тихо испустил несколько ритмичных полурыков.

– Прости, старина, не знаю твоего языка.

У паральвов и в самом деле был свой язык – элементарный, сотня-полторы «слов», обозначавших главным образом конкретные предметы или простые действия. Он подошел ко мне, прикусил подол туники, потянул за него.

– А! Ты хочешь, чтобы мы пошли с тобой? Ну ладно, только не слишком далеко. Нам не стоит отходить от…

Чтобы он понял, я указал на катер.

Сирах проявил настойчивость, и мы последовали за ним. Метров через сто мы напоролись на труп молодого паральва: шерсть его была обожжена в паре мест, – судя по всему, в него стреляли из фульгуратора.

Рения посмотрела на меня: кто мог повести себя таким глупым и преступным образом, кто мог убить паральва? Они никогда не нападали на людей, всегда вели себя дружески, и потому время от времени им даже позволяли, к величайшей радости детишек, подниматься в городские сады. К тому же рождаемость у паральвов – да и всех прочих параживотных – находилась на крайне низком уровне, и потому убийство одного из них, даже непреднамеренное, каралось у нас очень строго.

Сирах потащил нас дальше. Метрах в десяти от первого мы обнаружили еще одного львенка, тоже мертвого. Но этого убили из более примитивного оружия: в основании черепа зияла небольшая дыра, должно быть, от цельной пули.

– Клянусь Лама’ком, демоном киристинян, именно с таким оружием фаталисты… Хм, это уже серьезно!

Я отцепил от пояса передатчик и набрал Гелина.

– Говорит Хорк. Номер сорок четыре – двадцать два – шестьсот пятьдесят один.

– Говорит Гелин. Сорок четыре – двадцать два – шестьсот пятьдесят один, подтверждаю. Говорите.

Удостоверившись, что никто, за исключением одного из членов Совета, не сможет подслушать наш разговор, я ввел его в курс дела.

– Да уж… Ситуация действительно неприятная, если не сказать больше. Я немедленно отправлю к вам отряд полиции…

– …И того, кто понимает паральвов, если нетрудно. Уверен, что Сираху много чего известно. Что у вас с этим катаклизмом?

– Ничего нового. Он пока и не думает заканчиваться. Сейчас же возвращайтесь. В джунглях небезопасно…

– Мы вооружены, но уже собираемся обратно. Однако паралев, похоже, хочет отвести меня чуть дальше. Я сперва посмотрю.

– Не думаю, что это будет благоразумно.

– О благоразумии думать уже поздно.

По сей день я благословляю эту нашу неосмотрительность, так как она спасла Землю от опасности, возможно даже более страшной, чем фаталисты. Сирах провел нас по скалистой теснине к веренице гротов, в которых теоретически должны были обитать паральвы. По мере того как мы приближались к этим пещерам, наш проводник шел все осторожнее.

Припав к земле, он напрягся и нырнул в высокую траву. Пригнувшись, мы молча, с оружием наизготове, последовали за ним и вскоре услышали шум голосов. Наш проводник резко остановился и повернул к нему свою умную морду.

Я подошел к нему. Метрах в двадцати от нас, прислонившись спиной к огромному валуну, стоял часовой; в руке у него блестела сталь – какое-то оружие. Он не смотрел в нашу сторону, и нам удалось незамеченными спрятаться за густым травянистым растением. Судя по всему, караульный чувствовал себя в полной безопасности и проявлял лишь показную бдительность. Я задумался: как быть? Имелись все шансы на то, что случай и их собственная глупость вывели нас на след заговорщиков-фаталистов, но могло быть и так, пусть это и выглядело маловероятным, что парень просто прогуливался там, как и мы сами, где-то умыкнув оружие. Он слегка развернулся, и я заметил, что в его руках – не фульгуратор, а тяжелый пистолет: подобное оружие у нас было запрещено. Я приготовился к битве. Рядом со мной, готовый к прыжку, сжался в комок паралев – усики оттянуты назад, губа приподнята, обнажая огромные клыки; инстинкт в нем явно брал верх над разумом. Он вздрогнул, когда я успокаивающе провел рукой по его косматой гриве.

Из-за скалы, у которой стоял часовой, возникли двое мужчин. Их лица были закрыты масками, но я сразу узнал одного из них: Карноля, помощника властителя машин.

Я быстро перебрал в памяти все, что знал об этом субъекте: умный, тщеславный, прекрасный организатор, он не пользовался любовью по причине своей жесткости, и я даже слышал, что он с огромным трудом прошел предшествующее клятве психологическое обследование. Его спутника я никогда прежде не видел. Жестом я показал Рении, что нужно припасть к земле, а затем взял на мушку группу из трех человек, но в последний момент передумал стрелять. В том, что Карноль – предатель, сомневаться не приходилось, но, возможно, дав им пройти, я смог бы узнать что-либо полезное. И действительно, они остановились в нескольких шагах от нас.

– Отлично сработано, Дхар, – сказал Карноль. – Эти идиоты-фаталисты сыграют нам на руку. Но держи своих парней наготове, да смотри – пусть высаживают лишь внешние ворота! Иначе нам всем конец.

– Не беспокойтесь, властитель, я лично прослежу за этим.

– Прекрасно! Я, в свою очередь, займусь придурками из Совета. Как только я разберусь с ними, враждебность, которая возникнет у людей по отношению к фаталистам, поможет нам покончить и с ними. И могу тебя заверить, что никакие гуманные соображения не остановят меня, в отличие от бедняги Хорка!

– А с ним как поступим, властитель?

– Хорк нам нужен живым – так же как его жена и его друг Кельбик. Лишь эти двое, Хорк и Кельбик, способны высчитать момент, когда опасность исчезнет и мы сможем возобновить вращение вокруг нашего старого Солнца. Я едва не сказал, что он настоящий кретин. Так оно и есть, но только с политической точки зрения, не с научной.

«Спасибо, властитель Карноль, – подумал я. – Я и сам такого же мнения о вас».

– Ладно, – продолжил Карноль. – Начинаем через три часа. Наши друзья-фаталисты уже, должно быть, готовятся, чтобы Хури-Хольдэ мог ощутить космос.

Я почувствовал, как рука Рении сжала мое предплечье.

Я поднес палец к губам – «тише, не шевелись». Те двое удалились. Сирах поднял правую лапу, выпустил и снова убрал когти, посмотрел на меня с вопрошающим видом. Я помотал головой в знак запрета:

– Извини, Сирах. Я бы с радостью отдал их тебе, уж поверь мне, но сейчас нам, людям, нужно, чтобы они ушли. Это ведь они убили твоих собратьев, не так ли? – (Паралев испустил слабый рык.) – Не волнуйся. Людское правосудие, возможно, работает не так быстро, как твои когти, но они свое получат, обещаю!

Не став дожидаться ответной реакции, я развернулся и зашагал в обратном направлении. Зал управления, когда мы в него вошли, был почти пуст: в нем находились лишь несколько властителей да дежурная команда. Я подошел к Хани.

– А! Это вы, Хорк. Астероиды уже поглощены. Вот, взгляните.

На экране огненная медуза выбрасывала свои щупальца во все стороны. На одном из них виднелась небольшая черная точка – Юпитер!

– Через несколько часов нас накроет радиация. Опасность…

– Опасность, – перебил его я, – сейчас, в этот самый момент, представляет не радиация, а фаталисты, с одной стороны, и Карноль – с другой.

И я пересказал Хани подслушанный мной разговор.

– Нужно немедленно предупредить Гелина! – воскликнул он.

– Вы в нем уверены? После предательства Карноля…

– В Гелине-то? Да я знаю его с самого детства!

– Отлично, это упрощает дело.

Спустя несколько минут у нас вовсю шло совещание.

Гелин полагал, что нужно немедленно арестовать Карноля и взять под охрану герметичные шлюзы. Я был не согласен с ним.

– Думаю, лучше подождать, пока они не начнут претворять свои планы в жизнь, – сказал я. – Если я правильно понял тактику Карноля, он собирается позволить фаталистам выбить внешние герметичные ворота, а затем напасть на них прежде, чем они успеют добраться до средних ворот, и представить таким образом себя спасителем положения – предварительно убив вас, что в суматохе можно будет отнести на счет фаталистов. Но он не сможет арестовать фаталистов в одиночку. Его сторонникам придется раскрыться, и мы одним выстрелом убьем двух зайцев – повяжем и фаталистов, и заговорщиков.

– А если фаталисты одержат верх? – возразил Гелин. – Если они взломают еще и средние, а затем и внутренние ворота?

– Ваша полиция уже поднята по тревоге и сможет взять эти ворота под охрану с самого начала. Нужно предупредить и другие города, пусть тоже выставят у ворот караульных. Но я не думаю, что заговорщики успели заручиться чьей-либо поддержкой за пределами столицы. Кто правит Хури-Хольдэ, тот правит всем миром. Предупредите также Венеру. Хани, на правах старейшины вы можете созвать чрезвычайное заседание Совета. Соберите здесь всех властителей – под надежной охраной. Ты, Рения, останешься с ними.

– А вы? – спросил Гелин.

– Я? Возьму несколько человек, и мы поднимемся в спасиандрах[17] на поверхность – на тот случай, если кто-нибудь из наших друзей попытается дать деру.

Глава 2

Сражение в жидком воздухе

Сначала я хотел взять с собой Кельбика, но затем отказался от этой идеи. Для будущего Земли было необходимо, чтобы хотя бы один из нас остался живым, а я вовсе не был уверен в том, что удастся вернуться. Я захватил с собой полтора десятка полицейских, и мы, облачившись в спасиандры, устроились в одном из пустых домов внешнего Хури-Хольдэ, неподалеку от шахты, от которой было рукой подать до ангара для больших космолетов.

Почти все корабли давно уже были перемещены на подземные стоянки, но с десяток летательных аппаратов были оставлены в ангаре на случай срочных межпланетных перелетов. Если кто-нибудь пожелал бы покинуть Хури-Хольдэ, ему пришлось бы пройти мимо нас. Чтобы оставаться в контакте с Советом, я распорядился прогреть пост связи, располагавшийся в занятом нами доме, и смог таким образом наблюдать за распространением солнечного взрыва, глядя на экран.

Мы все были вооружены тяжелыми фульгураторами. Мятеж должен был начаться менее чем через час, оставалось только ждать. Так мы и сделали.

Мы находились на седьмом уровне, улицы вплоть до этой высоты были заполнены замороженным воздухом и снегом. Напротив нас простирался старый парк, теперь представлявший собой рыхлую волнообразную льдину, над которой то тут, то там возвышались ангары. Ворота первого, ближайшего к нам, были свободны от снега. Слева от нас из-под ледяной корки пробивалась небольшая надстройка шахты.

Убивая время, я болтал ни о чем сначала с Ренией, потом с Кельбиком.

– Не подставляйся под пули, – без обиняков сказал последний. – Я вообще не понимаю, что ты забыл там, наверху. Тебе там не место.

Это было правдой. Я вышел целым и невредимым из стычки с фаталистами, случившейся в лесу уже в столь, казалось бы, далекие времена, когда на Земле еще были атмосфера и деревья, но я и сам прекрасно понимал, что любой из моих полицейских даст мне сто очков форы, если говорить об эффективности в бою. Я занимал важную должность, да что уж там, одну из самых важных – теперь я мог сказать это без ложной скромности, – так как, если не считать теоретического вето Совета, я являлся повелителем обеих планет. У меня была любимая жена, отвечавшая мне взаимностью, множество добрых друзей. И однако, я решил поучаствовать в этой не имевшей особого значения заварушке и отдавал распоряжения таким тоном, что мне никто не осмеливался перечить. Зачем? Без меня могли обойтись. Кельбик вполне смог бы меня заменить и, полагаю, в чем-то справился бы с моими тогдашними обязанностями даже лучше, чем я сам. С другой стороны, если бы меня не стало в самый разгар кризиса, на какой-то момент, несмотря на гарантированную Советом преемственность, могли бы произойти вредоносные для нашей планеты перебои в функционировании всей системы управления. Таким образом, мне лучше было оставаться в зале управления: пусть подавлением мятежа займутся другие. Другие…

Возможно, в этом и крылась причина? Быть может, я ощущал бы отвращение, стыд, посылая других в бой и ничем не рискуя сам? Я не знал, что думать. И пока мы ожидали в этой пустой комнате, вся обстановка которой сводилась к огромному экрану, я, впервые в своей сознательной жизни попытавшись заняться самоанализом, вдруг понял, почему нахожусь здесь: мне просто-напросто нравились сражения и битвы!

Я ощутил какую-то гадливость: мое воспитание склоняло меня к тому, чтобы рассматривать эту потребность как сомнительный, почти животный атавизм. Конечно, в Хури-Хольдэ мы уважали мужество, но именно такое – нечасто. Обычно то было мужество ученого, ставившего опасный опыт, мужество инженера, техника, пилота космолета… Но не мужество воина, в котором мы редко нуждались. Сама мысль о том, что можно получать удовольствие от участия в битве, была нам чужда… мысль об опасности, которой ты готов подвергаться ради самой опасности, ради приносимого ею возбуждения… И тем не менее… Кельбик тоже любил летать на планере в грозовую погоду…

Кто-то постучал мне по плечу, прервав ход моих мыслей.

– Сейчас, вероятно, начнется, – сказал один из полицейских.

Мы принялись ждать взрывы. Прошла минута, пять, полчаса, час… Ничего не происходило. Я связался с Гелином. Все шло как обычно, полиция была наготове, но фаталисты пока еще не показывались. Уверен ли я, что правильно разобрал обозначенное Карнолем время штурма? Вскоре Землю накроет солнечное излучение, и нам придется спуститься на нижний уровень. Пролетело еще несколько минут…

Внезапно справа от нас, из-за жилого массива, в красноватом сиянии вырвался столб пара. Почти тут же до нас дошла вибрация, серия толчков сотрясла дом. Внешние ворота повылетали. Я вызвал Гелина, и тот сразу же ответил. Фаталисты набежали огромной толпой и сняли караульных у внешних ворот, которые затем взорвали. И теперь, продвигаясь к средним воротам, они наткнулись на людей Карноля.

– Почему они не атаковали средние ворота одновременно с внешними? – проговорил я. – Я почему-то думал, что так и будет…

– Если бы я полагал, что это им по силам, то ни за что не согласился бы на ваш план, Хорк. Нет, эти ворота находятся под надежной охраной – с внутренней стороны. Но если бы вдруг их попытались взорвать снаружи, мы бы, конечно, вмешались.

– А где ваши люди?

– Пока выжидают. Позволим нашим врагам перебить друг друга. Хотите увидеть сражение?

На моем экране возник шлюз номер три, с выбитыми внешними воротами, через которые из космоса проникал ледяной холод. На другом конце шлюза группа людей, облаченных в серые скафандры текнов, вела бой с отрядом нападавших – эти были в синих скафандрах триллов, дополненных черной повязкой на левой руке. Там и сям сверкали молнии фульгураторов, а в том месте, где были фаталисты, к внешнему вакууму тянулся легкий туман, образованный дымом огнестрельного оружия. Потери с обеих сторон были тяжелыми.

– Теперь я понимаю, почему с фаталистами были текны, – сказал я. – Они всегда намеревались использовать фаталистов в качестве пешек. Но нужно пересмотреть результаты психологического обследования, Гелин. Похоже, у нас тут немало честолюбцев, которых почему-то не удалось выявить сразу.

Как это ни странно, но в момент, когда на кону стояла жизнь города, эта мысль меня успокоила. Я предпочел бы текнов-преступников текнам-иррационалистам.

– Исключительные обстоятельства, вроде тех, в которых мы находимся, Хорк, вполне могут изменить человека.

– Где ваши люди?

– За боковыми воротами. Они не замедлят вступить в игру, так как, полагаю, вскоре в этом возникнет необходимость. Карноль явно недооценил своих союзников!

Группа текнов, оборонявших ворота, в самом деле значительно уменьшилась, пусть они и обладали более мощным оружием. Да и было ли это оружие более мощным? Изолирующий спасиандр практически останавливает луч небольшого легкого фульгуратора, тогда как пуля этот же спасиандр пробивает насквозь. Это следовало бы помнить!

Открылись ворота «Б». С медлительностью, которая едва не вывела меня из себя, но в данном случае была необходима, полицейские выдвинули на огневую позицию супермощный фульгуратор. Сверкнул голубой луч, посланный справа налево. И как раз вовремя: один из фаталистов входил через боковые ворота «А» с брикетом взрывчатки. Он исчез в пурпурном пламени.

– Здесь проблема уже решена, – сказал Гелин. – У других ворот бой также складывается благоприятно для нас. Извините, но я должен вас покинуть, – похоже, нас тоже только что атаковали.

Экран вновь сделался белым. Один из моих полицейских окликнул меня:

– Властитель, из шахты вылезают люди…

Я выглянул из открытого окна. Под тусклым мерцанием звезд скользили человеческие силуэты. Внезапно они отчетливо стали видны в ослепительном свете прожектора. Противников было по меньшей мере полтора десятка: они бежали куда попало, укрывались за ледяными выступами, падали, снова поднимались, рвались к ангару. Мои люди открыли огонь, и несколько человек замерли навсегда. Лейтенант дернул меня, отодвигая от окна, в тот самый момент, когда разряд фульгуратора испепелил раму.

– Погасите прожектор! Прочешите лучами всю площадь!

Заработали два больших фульгуратора, и от испарившегося льда поднялись тучи пара. Было мало что видно, но площадь заливал на удивление яркий свет. Я, однако же, приказал выключить прожектор. Откуда тогда свет?

– Солнце! Его свет настиг нас!

Вверху, в небе, Солнце перестало быть обычной сверкающей звездой. На его месте пылало небесное светило, невыносимо яркое и становившееся ярче с каждой секундой. И если наш огонь преграждал противникам дорогу к ангару или шахте, то вражеский таким же образом отрезал нам путь к отступлению! Заигравшись в свою жалкую людскую войнушку, мы просто-напросто забыли о катаклизме.

Лед мерцал под лучами сверхновой! Я произвел в уме быстрый подсчет: еще несколько часов нам ничто не угрожало. Воздуха и пищевых концентратов должно было хватить дня на три, но температура быстро стала бы нестерпимой. Поверхность уже покрылась тонким слоем блестящего глянца, а во впадинах собирались лужицы жидкого воздуха.

В моем шлемофоне раздался голос:

– Кто у вас за командира?

Такой вопрос свидетельствовал о том, что врагу неизвестно о моем присутствии.

– Командую тут я, капитан Рексор, – проговорил я, присвоив имя знакомого мне офицера.

– С вами говорит Карноль, текн первого класса. Вы подчиняетесь Совету?

– Да.

– Тогда все это – недоразумение. Мы только что подавили восстание фаталистов, пытавшихся взорвать ворота. Почему вы стреляете по нам?

Выгадывая время, я ответил:

– Увидев вас выбегающими из ангаров, мы приняли вас за мятежников.

– Ладно. Забудем это. Если вы подчиняетесь Совету, бросьте оружие, и мы вернемся вместе.

– Зачем нам бросать оружие?

– Вы можете оказаться фаталистами. Я так не думаю, но не хочу подвергать себя лишнему риску.

– Мы – отряд регулярной полиции. Если кто и должен бросить оружие, так это вы!

– Как вы можете это доказать?

– Двое наших парней сейчас выйдут и покажут вам свои значки.

– Договорились.

Я подал знак двум бойцам, и те, выбравшись наружу через окно, бегом припустили к мятежникам. Спустя несколько секунд Карноль сказал:

– Хорошо. Значки мы увидели. Мы сложим оружие.

Значки могли носить лишь те, для кого они были специально изготовлены, – для всех прочих они могли оказаться смертельными. Секрет их изготовления был известен только Совету. К тому же Карноль – вероятно, поняв, что потерпел полный провал, – намеревался пойти единственно возможным путем: сыграть роль героя, отразившего штурм внешних ворот, и рассчитывать на то, что никто не знает о его предательстве.

Мои люди медленно шли обратно. Мятежники по одному поднимались во весь рост и отстегивали пояса с оружием. В этот момент в шлемофонах раздался хриплый голос Гелина, который произнес открытым текстом:

– Хорк, немедленно возвращайтесь. Восстание подавлено. Карноля мы еще не взяли, но за этим дело не станет.

– Стало быть, это вы, Хорк! – гневно вскричал Карноль. – И вам все известно! Что ж, если нам конец, вы останетесь здесь вместе с нами! Огонь!

Огненный дождь обрушился на дом, превратив одного из стоявших у окна полицейских в дымящуюся головешку. Возвращавшиеся к нам двое парней замертво упали наземь от выстрелов в спину.

Черт бы побрал этого Гелина, как вы говорите! Если бы он подождал еще пару минут, прежде чем сделать свое злополучное объявление, все было бы кончено, и почти без боя. Теперь же… Путь к отступлению для нас уже был отрезан, и вскоре, после того как шахты наполнились бы сначала жидким воздухом, а вслед за ним и водой, мы бы не смогли вернуться в город.

Не то чтобы вода или жидкий воздух нам сильно помешали бы, ведь мы были в спасиандрах, но внутренние ворота были отрегулированы так, что открывались только в вакуум. В общем, без немедленной помощи нам пришел бы конец. Я направился к пункту связи с твердым намерением просить о помощи, как вдруг полыхнула мощнейшая вспышка и меня отбросило на пол: подбитый врагом, взорвался один из наших тяжелых фульгураторов.

Оглушенный, я попытался подняться, пошатнулся и рухнул на передатчик, разбив его на мелкие кусочки. Мы оказались отрезаны от Совета! Если Гелина, использовавшего большую антенну Хури-Хольдэ, все по-прежнему могли слышать, то наши небольшие персональные передатчики не могли пробиться сквозь металлическую броню города!

Из серьезной ситуация стала почти безнадежной. Гелин, убежденный в том, что мы уже возвращаемся, и не знавший о битве – зона, в которой мы находились, располагалась вне поля зрения больших перископов, – вполне мог истолковать прекращение связи как знак того, что мы уже покинули дом. Подмогу он не вышлет, а когда начнет беспокоиться, будет уже слишком поздно. Ослепительное пятно, висевшее в небе, стремительно увеличивалось в размерах. Твердый воздух, озаряемый сине-фиолетовыми лучами фульгураторов, испарялся, поднимаясь вверх в густом тумане, клубясь и затуманивая взор. То близкие, то далекие, метались бесформенные силуэты, местоположение которых нельзя было определить. Мгновение-другое – и началась рукопашная. В забитой людьми комнате образовалась жуткая куча-мала из облаченных в спасиандры тел, и невозможно было разобрать, кто тут друг, а кто враг. Я обнаружил, что стою рядом с четырьмя выжившими в бойне, сжимая в руке фульгуратор.

Друзья или враги? Оружие опустилось, и я распознал под забралом шлема знакомый значок. Снаружи, на превратившейся в бурный поток улице, реки жидкого воздуха гоняли комья снега. Некое подобие атмосферы окутывало звезды дымкой. Затем, несмотря на разреженность воздуха, который, переходя в газовое состояние, тут же устремлялся к темной полусфере, поднялся сильнейший ветер. Один из полицейских коснулся моей руки:

– Властитель, если бы нам удалось добраться до ангара, где стоят космолеты…

Я тотчас же понял, к чему он клонит. Наш последний шанс заключался в том, чтобы на космолете обогнуть Землю и спуститься в один из городов с темной стороны, там, где ворота еще работали. Но до ангара было метров пятьдесят с лишним, а улица теперь утопала под смердящим и бурлящим потоком двухметровой глубины, в котором лед смешивался с водой и прочими жидкостями. Тем не менее глубина была неодинаковой; местами, там, где улицу, в верхней ее части, загораживал ледяной или снежный барьер, поток становился гораздо менее сильным. Затем он преодолевал препятствие и несся дальше с неудержимым напором.

Кур, один из выживших, методично обрывал электрические провода. Сами по себе они не отличались особой прочностью, но изоляционный материал, которым они были обмотаны, почти не поддавался растяжению – даже при температуре жидкого воздуха.

– Так и быть, – сказал я. – Но пойти должен я. Я выше вас всех чуть ли не на голову, да и покрепче.

Я отмел жестом их возражения, крепко-накрепко обвязался проводом вокруг, выглянул из окна первого этажа и принялся ждать. Поток был на одном уровне с антаблементом. Я погрузил в него руку. Несмотря на малую плотность жидкости, состоявшей главным образом из жидкого воздуха, течение было очень сильным. Теперь к нему примешивалось и немного воды, превращавшейся в лед, как только она касалась потока, и сразу же уходившей на дно.

Благодаря спасиандру я не ощущал ни жара большой звезды, ни холода потока. Но через несколько часов обитать на поверхности стало бы уже невозможно. Поток чуть схлынул, и я спрыгнул на улицу.

И тотчас же растянулся во весь рост. На дне образовался толстый слой кусков льда неправильной формы, и у меня сложилось впечатление, что я иду по бильярдному столу, то и дело наступая на шары. Я вцепился в кабель, распрямился. Авантюра выглядела безнадежной. На таком скользком покрытии удержаться на ногах было практически невозможно. Я прислонился к стене, готовый подняться обратно, если поток вернется. Но на сей раз запруда устояла – вся жидкость ушла, и надо льдом теперь оставался лишь тонкий слой жидкого воздуха, быстро испарявшегося.

Я бросил взгляд на верхнюю часть улицы. Чуть дальше возвышалась запруда – скопление остроконечных глыб. Я решил попытать счастья и начал продвигаться: очень медленно, на четвереньках, почти ежесекундно натыкаясь руками на кубики льда, изредка с беспокойством поглядывая на запруду. Ослепляющий солнечный свет отражался от льдинок, затем они понемногу начали таять, и я смог подняться на ноги, стараясь держаться поближе к стене.

Так я добрался до перекрестка, где меня подхватил ветер. Я попытался удержаться на ногах с помощью провода, который натягивали как могли мои люди, но завертелся и упал. Ветер уносил меня в нужном мне направлении, и я приказал Куру ослабить натяжение провода. Я был уже в нескольких метрах от ангара, когда запруда не выдержала.

Волна приближалась ко мне, сперва гладкая и ровная, затем, после выхода из тени, пенистая и клокочущая; воздух испарялся под обжигающими лучами сверхновой. Спустя пару мгновений волна накрыла меня, но, к моему величайшему удивлению, не утащила с собой: ее плотность была слишком невелика. С горем пополам мне удалось снова встать на четвереньки и добраться до ворот ангара. Распрямившись, я просунул в щель рычаг, ворота поддались, и вскоре я был уже на борту одного из космолетов.

Я запустил передачу, но ничего не произошло. Короткий осмотр циферблатов открыл мне печальную истину: последний придурок, пользовавшийся кораблем, оставил контакт включенным, и все аккумуляторы, приводившие в действие реле, разрядились. Я поискал другие в соседнем космолете, который невозможно было вывести из-за его неудачного расположения. В конечном счете мне удалось прийти на помощь своим людям, но на это ушло немало времени.

На западе опускалось разделенное на четыре части небесное светило, которое некогда было нашим Солнцем. Вращаясь, Земля вскоре подставила бы под обжигающие лучи другую свою сторону, и возникли бы такие же проблемы. Нужно было спешить. Я выбрал в качестве места назначения Кильгур, и космолет понесся к нему на скорости три тысячи километров в час. Мы летели низко; несмотря на мощный двигатель нашего аппарата, управлять оказалось нелегко. В сумеречной зоне, которая перемещалась по мере того, как вращалась Земля, значительные и быстрые перепады температуры создавали постоянный циклон. Воздух испарялся, устремлялся к темной зоне, снова выпадал дождем, и, чтобы преодолеть эту зону, мы вынуждены были подняться выше. Высоко над нами бушевали невероятные смерчи. Наконец, когда этот кошмарный пейзаж остался позади, мы заметили суперструктуры Кильгура. Отправив сообщение по радио, я посадил космолет возле ворот. Поставив корабль в ангар, мы спустились на нижний уровень.

Я едва держался на ногах от усталости, но все же попросил ввести меня в курс ситуации. Мятеж фаталистов в очередной раз был подавлен, большинство текнов из числа сообщников Карноля схвачены. Я тотчас же запрыгнул в межгородскую трубу и на скорости восемьсот километров в час понесся в Хури-Хольдэ.

Рядом со зданием Совета, судя по всему, велись ожесточенные бои, и команды триллов все еще разбирали развалины и оттаскивали трупы. Фаталисты бились отчаянно, и многие полуобугленные мертвецы по-прежнему держали в руках тяжелые пистолеты – их основное оружие.

Глава 3

Власть

Совет принял меня незамедлительно. Политическая обстановка прояснилась, однако космическая по-прежнему оставалась тревожной. Кельбик предоставил мне последние данные.

Земля и Венера теперь удалялись со скоростью, превосходящей скорость раскаленных газов Солнца. Во всяком случае, мы уже вышли за пределы зоны, которую эти газы могли бы достичь в ближайшем будущем. Однако расчеты показывали, что, если мы немедленно не увеличим ускорение, температура земной и венерианской почв под воздействием солнечных лучей скоро превысит точку спекания глины. Это означало, что почва обеих планет на многие десятилетия станет непригодной для обработки. Геологи и геофизики, в свою очередь, полагали – и Рения это подтвердила, – что дальнейшее ускорение геокосмосов приведет к разрывам земной коры, которые могут оказаться катастрофическими. На принятие решения оставалось всего несколько часов. А пока мы увеличили мощность геокосмосов, очень осторожно.

Заседание Совета вылилось в тревожную дискуссию. С одной стороны, нам грозило немедленное растрескивание коры с трагическими последствиями. С другой – более отдаленная, но не менее ужасная опасность – полная стерилизация почвы обеих планет. Наших продовольственных запасов, синтетической продукции и продукции гидропонных ферм нынешнему населению хватило бы лет на пятнадцать. Но затем нам пришлось бы резко уменьшить численность этого населения, либо начать завоевывать и осваивать чужие планеты при условии, что нам удалось бы найти подходящие для жизни планеты – за столь короткий промежуток времени. Оставалась, правда, возможность, что нам удастся изобрести какой-нибудь новый способ восстановления плодородия почвы.

Кельбик, Рения, Хани и сам я высказались за второй, менее рискованный вариант, и многие властители нас поддержали. Но большинство оказалось против, и было решено увеличить ускорение. Мы вернулись в зал управления. Прежде чем Рения ушла в свою геофизическую кабину, я успел шепнуть ей несколько слов. Она должна была предупредить меня, когда напряжение земной коры достигнет предела. Я прекращу ускорение, и – к черту последствия! Кельбик, разумеется, был с нами заодно.

Я сел за пульт управления, заменив Сни. Nova Solis занимала на экранах бо́льшую часть неба, и, несмотря на светофильтры, блеск ее был почти нестерпимым. Раскаленные газы давно достигли орбиты Юпитера, и огромная планета стала невидимой, утонув в сиянии излучения или же превратившись в плазму. Из чистого любопытства я попросил передать из обсерватории изображение Сатурна. Уже окутанный облаком светящегося газа, тот находился у самой границы зоны. Как я и предполагал, планета потеряла свои ледяные кольца.

Тянуть дальше не было возможности, и я осторожно увеличил ускорение. Линия напряженности коры на экране интегратора сделала небольшой скачок. Я вызвал Рению:

– Что у тебя?

– До сих пор – почти никакого эффекта. Продолжай, раз уж так надо. Но только очень медленно. Рано или поздно мы все равно достигнем линии разрыва.

Я обернулся. Властители сидели в амфитеатре и следили за мной. Случайно или по расчету, но все противники ускорения, главным образом физики и геологи, собрались вместе. Напротив них располагалось большинство, те, кто не верил в возможность восстановления плодородия почвы, – химики, ботаники, агрономы… Кельбик склонился надо мной, опершись на мое плечо. Немного раздраженный, я уже хотел было его оттолкнуть, как вдруг почувствовал, как он сунул что-то тяжелое за отворот моей туники.

– Все будет в порядке, – громко произнес он, – если мы сумеем правильно распорядиться имеющимися в нашем распоряжении силами.

Сунув руку за пазуху, я нащупал рукоятку фульгуратора.

– Да, – ответил я, так же, в свою очередь, играя на скрытом смысле слов. – Но когда придет время, нужно действовать решительно!

Я продолжал увеличивать скорость, не сводя глаз с экрана интегратора. Внутреннее напряжение коры теперь нарастало очень быстро, волнистая линия через каждые несколько миллиметров прерывалась новыми вспышками. Через два часа я услышал голос Рении:

– Хорк, прикажи эвакуировать Гилюр. По прогнозу сейсмологов, при данном темпе ускорения уже часов через пять случится землетрясение магнитудой девять баллов.

Девять баллов! Это означало, что город обречен. Я отдал приказ, встал и обратился к Совету:

– Властители, я думаю, нам следует прекратить любое дальнейшее ускорение!

Гдан, властитель растений, поднялся со своего места:

– Каково будет наше положение при теперешней скорости удаления?

Хани сверился с показаниями приборов, сделал быстрый подсчет:

– Мы все еще будем в зоне, где глина спечется и почва будет уничтожена.

– В таком случае, – сказал Гдан, – полагаю, нам следует продолжать.

Хани воспользовался своим положением старейшины.

– Пусть те, кто хотят продолжать, встанут!

Пересчитав голоса, он повернулся ко мне:

– У них большинство, Хорк. Сожалею…

Прислонившись спиной к пульту управления, я обвел собрание взглядом. Это самое большинство сократилось. Гелин, властитель людей, присоединился к нам. Рения выглянула из окна своей кабины. Я указал ей глазами на пульт. Она покачала головой в знак несогласия.

– Что ж, – тихо проговорил я. – Тогда я отказываюсь подчиняться.

Повисла оцепенелая тишина. Все были потрясены. Никогда еще со дня образования Совета ни один текн не осмеливался открыто восстать против его решений. Пожав плечами, Кельбик с удрученным видом начал взбираться по лесенке к геофизической кабине, удаляясь от меня как от чумного.

– Я не ослышался? Вы отказываетесь повиноваться, Хорк? – вопросил властитель растений. – Но это безумие!

– Безумие или нет, но я отказываюсь! И я думаю, что, скорее, безумец тут – вы, вы, намеревающийся взорвать планету!

– До этого еще далеко! Во второй и в последний раз, именем Совета, приказываю вам подчиниться!

– Во второй и в последний раз – отказываюсь!

И коротким нажимом кнопки я прекратил любое новое ускорение.

– Что ж… Гелин, прикажите вашим людям арестовать его!

– Я сделаю это сам, – промолвил Гелин, подмигнув мне, и небрежно вытащил фульгуратор, держа его за ствол. Я выхватил из-за пазухи свой и направил на властителей:

– Гелин, стойте там, где стоите! Я не знаю, на моей вы стороне или же нет. Вы все, бросьте оружие! Быстрее!

С выражением ужаса на лицах властители поднимались с мест, один за другим, и избавлялись от оружия. На верхней площадке лестницы сверкнула фиолетовая молния, и Белуб, помощник Гдана, рухнул на пол, – Кельбик оказался шустрее. Я чувствовал смертельную усталость и отвращение: события последних дней измотали меня до предела. Я не спал уже двое суток.

– Гелину можно доверять, – крикнул мне Кельбик. – Он наш, с самого начала.

Гелин уже отдавал приказания по своему микропередатчику. Тотчас же зал управления заполонили агенты полиции текнов и начали собирать оружие. Хани печально смотрел на нас.

– Хорк! Кельбик! Такого я от вас не ожидал! Восстать против Совета…

– Ничуть, властитель, – возразил ему Кельбик. – И Хорк здесь ни при чем. Его личный бунт, его отказ исполнять идиотские приказы только помогли нам, Гелину и мне.

Он быстро подошел к ошеломленному Гдану и сделал резкий жест, словно хотел вырвать ему глаза. Затем отвел руку, держа в ней нечто дряблое. Искаженное страхом лицо, смотревшее на нас, было уже лицом не Гдана, а совершенно незнакомого нам человека.

– Властители, представляю вам нашего заклятого врага, истинного врага, главаря фаталистов – во всяком случае, я так думаю – и вероятного убийцу настоящего Гдана! Пока Хорк героически сражался с заговорщиками наверху, я провел небольшое расследование. Я давно уже, еще со дня нападения на наши планеры, заподозрил, что прямо здесь, в Совете, скрывается предатель. Мысль о том, что настоящий текн может быть фаталистом, мне представлялась абсурдной. Стало быть, кто-то в Совете был не тем, кем хотел казаться. Но неопровержимое доказательство я получил лишь вчера. Пластическая маска этого самозванца, несмотря на все ее совершенство, имеет один недостаток, который я обнаружил по чистой случайности: она флуоресцирует в слабом ультрафиолетовом излучении. Вчера, примерно в тот момент, когда Хорк подлетал к Кильгуру, этот лже-Гдан явился ко мне в лабораторию, чтобы попытаться убедить меня в необходимости еще большего ускорения. У меня была включена ультрафиолетовая лампа, и его лицо случайно попало под ее излучение. С этой минуты я знал все. Я предупредил Гелина, и мы решили подождать. Целью этого субъекта было уничтожение Земли, ни больше ни меньше! У нас давно уже не было такой запутанной политической ситуации: в последние годы текны Карноля полагали, что это они управляют фаталистами, а на самом деле все было ровно наоборот!

– Но как так вышло, – прервал его Хани, – что он столько времени успешно выдавал себя за властителя?

Рооб, властитель психических наук, поднялся со своего места:

– Некоторые из наших тайн столь опасны, что мы стараемся не делиться ими даже с властителями. Вот уже несколько сотен лет у нас есть аппарат, который позволяет очистить человека от всех его знаний и перенести в сознание другого. Остальное – пластическая хирургия и прекрасная маска. Вы и сами знаете, что не все наши хирурги – текны. Но как фаталисты смогли разузнать о планах психоскопа?

– Самое занятное, – продолжил Кельбик, – то, что плодородию Земли ничто не угрожает, – во всяком случае, о полном разрушении почвы речь точно не идет. Загипнотизированные аргументами лже-Гдана, вы упустили в своих вычислениях вот что: прежде чем температура повысится до точки спекания глины, солнечное излучение сначала восстановит атмосферу, затем испарит огромные массы воды, которая, в свою очередь, образует защитный экран из пара и облаков. Вот исправленные расчеты. Можете перепроверить, если хотите!

Желающих не нашлось.

На сей раз восстание фаталистов затухло уже окончательно. Кадуль, главарь, действовавший под маской Гдана, был передан в руки психотехников, которые, воспользовавшись аппаратом, смогли предоставить Совету все необходимые имена. Казней было совсем немного. Мы уже устали от резни и убийств, и подавляющее большинство заговорщиков просто-напросто переправили на Луну, переделанную в большую тюрьму.

Как и предвидел Кельбик, плодородный слой нашей почвы в основном сохранился.

У Земли снова была атмосфера, сотрясаемая грозами невиданной силы. Ураганы тщетно пытались разорвать плотный свод клубящихся туч, которые бо́льшую часть времени скрывали от нас пылающую сверхновую. Мы потеряли некоторое количество воздуха и воды, потому что в верхних слоях атмосферы молекулы под влиянием высоких температур достигали скорости освобождения, однако и воду, и воздух можно было восстановить в будущем. На поверхности жара была удушающей, постоянно бушевали циклоны, и лишь редкие группы геологов и агрономов выходили из подземных городов, чтобы подсчитать наши потери. Больше всего мы пострадали в период оттаивания, когда целые пласты почвы, пропитанные влагой, сползали со склонов и скальные породы растрескивались на поверхности от резких перепадов температуры.

Из центральной обсерватории на Луне отчетливо была видна сверхновая, пылающее ядро огромной флуоресцирующей туманности, занимавшей едва ли не полнеба. Затем началась последняя стадия реакции: ядро утратило свою видимую яркость, потому что основное его излучение перешло в ультрафиолетовую часть спектра. Видимой осталась лишь газовая оболочка, похожая на рваную светящуюся вуаль.

Наконец-то мы смогли ощутить и удаление. Внешняя температура снова понизилась, влага выпала снегом, а затем воздух перешел в жидкое и, наконец, в твердое состояние. Медленно, очень медленно туманность померкла в невообразимой дали. И наступили Великие Сумерки.

Теоретически по-прежнему правил Совет, но на деле последнее слово оставалось за мной: при поддержке Гелина я, сам того не желая, стал верховным властителем.

Глава 4

Путешествие

Великие Сумерки! Они продолжались всего пятнадцать лет и, однако, вполне заслужили это название.

Наша цель, Этанор, ближайшая звезда на момент нашего отлета, находилась на расстоянии пяти световых лет. То была не одна из тех звезд, которые входят в систему альфа Центавра, как вы ее называете, и не Проксима, но звезда класса G: вы уже должны знать ее как одну из ваших соседок, но я не смог бы показать ее вам без вычислений, не представляющих, в сущности, ни малейшего интереса. Наши гипертелескопы обнаружили вокруг нее как минимум семь планет.

Один вечер особенно врезался мне в память. Я был в центральной обсерватории вместе с Кельбиком и Ренией. Рения чувствовала себя уставшей, вскоре должен был родиться наш сын. Мы сидели в удобных креслах, глядя на экран панорамного обзора. В одном его углу светилась туманность, которая некогда была нашим Солнцем, но которую мы сами обозначили техническим термином, – «Соль», как сказали бы вы. С другой стороны зала, в созвездии в форме пятиконечной звезды выделялась одна особенно яркая точка – Этанор. Мы говорили о знаменитом барьере, некогда остановившем наши звездолеты, – барьере, к которому мы сейчас приближались.

– Я еще раз проверил расчеты, Хорк. Все в порядке. Сам понимаешь, после этой истории с константой Кооба я стал осторожнее.

– Значит, мы пройдем?

– Несомненно, и, вполне вероятно, даже не заметим этого. Но нужно проследить за тем, чтобы в пространстве на тот момент не оказалось ни одного звездолета. Если данные, оставленные нашими предками, точны, все пойдет как по маслу.

– Думаю, они точны. Впрочем, я намерен выслать вперед, в разведку, один из кораблей…

– При той скорости, с которой мы сейчас перемещаемся, учитывая, что старые релятивистские уравнения[18] еще не отвергнуты, толку от этого будет не много. Космолет опередит нас всего лишь на несколько дней!

– Да, пожалуй, смысла нет. А как идет изучение марсианского звездолета?

– Топчемся на месте. Да ты и сам знаешь. Впрочем, возможно, и не знаешь. Обязанности верховного координатора больше не оставляют тебе времени для изысканий!

Действительно, я вот уже несколько лет был верховным координатором. На мне лежала вся ответственность за поддержание обеих планет в пригодном для жизни состоянии. Но этот марсианский звездолет… Возможно, даже к лучшему, что Клобор погиб на Марсе, а то бы он точно умер сейчас – от глубочайшего разочарования… Быть может, он упустил какую-то деталь, которая ему, археологу, показалась незначительной? Несмотря на весь наш изначальный оптимизм, нам никак не удавалось восстановить двигатель. Он немногим отличался от того гиперпространственного двигателя, который использовали для своих бесплодных испытаний наши предки. Кроме того, марсианский корабль располагал космомагнитом обычного типа. И однако, документы, найденные в мертвом городе, не оставляли сомнений: марсиане, существа гуманоидного вида, посещали далекие звезды и возвращались оттуда! И неоднократно. Правда, на их корабле был еще некий специальный контур, в котором никак не могли разобраться наши лучшие специалисты, включая Кельбика. Действие его распространялось скорее на время, чем на пространство.

– Я вот что подумала, Хорк, – осторожно вмешалась Рения. – Если марсиане когда-то достигали иных звездных систем, может, они там и сейчас? Может, там и мои предки, те, чьи звездолеты так и не вернулись?

Я улыбнулся:

– Я тоже об этом думал, Рения. Потому-то я и поручил нескольким группам ученых заняться проблемой оружия, так как предвидел и такую возможность…

Мы умолкли. На экране безмятежно, словно ожидая нас, сияли звезды. Но такие далекие… Меня охватила меланхолия. Все эти годы без ласкового солнечного света! Неужели человеку суждено познать лишь крохотную частицу космоса? Пять световых лет! А ведь Вселенная раскинулась на несколько миллиардов парсеков!

Кельбик, должно быть, догадался, о чем я думаю.

– Рано или поздно мы обязательно раскроем секрет марсиан! Может, уже и не при нашей жизни, но какая разница? Мы переместили нашу планету. Это уже немало, поверь мне!

– Оружие? – пробормотала Рения, словно пробуждаясь ото сна. – Ты действительно думаешь, что нам придется его применить?

– Не знаю. Надеюсь, что нет. Но если в той солнечной системе, в которую мы вот-вот войдем, есть разумные существа, располагающие звездолетами, боюсь, они встретят нас без особой радости. Я бы предпочел, чтобы в системе Этанора вообще не было жизни!

– А что, если это и есть мир драмов? – Рения содрогнулась.

– Мы вооружены лучше, чем наши предки, – сказал Кельбик. – И потом, на нашей стороне вся мощь двух планет.

– А сколько планет на их стороне? – возразил я. – Впрочем, такая возможность кажется мне маловероятной. Судя по ритму нашествия драмов, они летели из гораздо более далеких миров и со скоростью ниже световой. Прибывали волнами, через каждые шестьдесят лет…

– Кто знает, какие чудовища водятся в этих мирах! – вздохнула Рения.

– Вскоре увидим. Ждать осталось не так уж и долго.

Так мы и болтали, строя планы, но даже не подозревали о том, что среди наших будущих врагов окажутся и люди!

Наконец мы преодолели барьер. Я не стал высылать в разведку космолет. Отчеты различных экипажей, некогда безуспешно пытавшихся совершить это великое путешествие, совпадали до мельчайших подробностей. Сначала замедление скорости, затем остановка и невозможность продвинуться дальше, каким бы ни был расход энергии. О приближении к барьеру нас предупредили радиоуправляемые роботы. И вот тогда-то нам довелось поволноваться – из-за Луны!

Теоретически масса нашего спутника, слегка увеличившаяся вследствие скорости, была вполне достаточной для преодоления барьера. Но как будет на практике? Этого мы не знали. Стало быть, необходимо было все рассчитать так, чтобы Луна не оказалась у барьера впереди Земли, иначе могло бы произойти чудовищное космическое столкновение.

Все эти последние месяцы Кельбик разрабатывал теорию преодоления барьера по методу резонанса, но пришел к уравнениям, физический смысл которых был неясен и которые в то время ничем не могли нам помочь. Мы не знали наверняка, где начинается опасная зона для масс планетарного порядка, поэтому все команды астрономов внимательно наблюдали за Луной, будучи готовыми отметить малейшее изменение в ее орбите.

Наступил момент, когда наши роботы остановились, не в силах продвинуться дальше. Через несколько часов нам пришлось самим преодолеть барьер, с Луной позади Земли. С этой стороны нам, таким образом, ничто не угрожало. На всякий пожарный случай всех, кто находился на нашем спутнике, мы перевезли на Землю. Оставив членов Совета в зале управления, мы с Кельбиком уединились в лаборатории. Рения, остававшаяся дома с Арелем, нашим новорожденным сыном, присоединилась к нам за несколько минут до критического момента.

Впрочем, момента прохождения барьера никто даже не заметил: на то, что он остался позади, нам указал лишь тот факт, что через пару часов наши космолеты смогли снова свободно взлететь. Ни сила тяготения, ни магнитное поле, ни скорость света – ничто в этот миг не изменилось. Луна вместе с нами преодолела барьер без значительных осложнений, чему я очень обрадовался: помимо бесценного материала, содержавшегося в ее лабораториях, мне всегда нравилось, как Луна выглядит ночью, и я бы сильно расстроился, если бы нам пришлось оставить эту верную спутницу Земли.

Итак, за какие-то пять лет мы преодолели примерно половину пути. Теперь проблема барьера была успешно решена, и еще года четыре нас не ждало ничего интересного. То были самые тягостные годы. Мы практически не выходили на поверхность, представлявшую собой унылую ледяную пустошь под черным небом, усеянным звездами.

В самих городах жизнь протекала крайне монотонно. Впрочем, текнам, возобновившим свои личные исследования, каким-то образом удавалось сохранять бодрое настроение; у триллов с моральным духом было хуже. На тех и других давили воспоминания о мятеже фаталистов и о тех ужасных репрессиях, к которым пришлось прибегнуть. Недостаток солнечного света, постоянное пребывание в одних и тех же, уже надоевших парках приглушали радость. Прогулки по поверхности ее и вовсе не приносили, и лишь отдельные молодые любители приключений находили удовольствие в групповых восхождениях на горные вершины, покрытые замерзшим воздухом.

Звезда, являвшаяся целью нашего странствия, увеличивалась в размерах, но очень медленно. Теперь она располагала диском, видимым в обычные телескопы, но ее планеты можно было различить лишь с помощью гипертелескопа: это не сообщало нам о них ничего нового, потому что в гипертелескоп любое небесное тело, звезда или планета, выглядело обычной точкой. Начать торможение мы смогли, лишь когда приблизились к Этанору на расстояние в половину светового года. А спустя еще несколько месяцев, когда мы уже заметно снизили скорость, я возглавил разведывательную экспедицию.

Мы должны были вылететь на одном из больших боевых космолетов, которых на всякий случай понастроили несметное количество. Он назывался «Клинган», что означает «Ужас». Как видите, мы так и не избавились от привычки давать нашим боевым машинам тщеславные имена! Длиной немногим более ста метров, при максимальном диаметре в двадцать пять метров, он был буквально напичкан всеми полузабытыми старыми вооружениями, которые удалось реконструировать работникам нашей мирной науки, а также кое-какими новинками. Я решил принять участие в экспедиции, чтобы на месте определить, подходит ли нам эта солнечная система и не следует ли нам, не снижая скорости, взять курс на какую-нибудь другую звезду. Разумеется, Кельбик пожелал сопровождать меня, и, хотя, наверное, было бы благоразумнее оставить его на Земле, я согласился. Моя высокая должность отдалила меня от остальных смертных, за редкими исключениями, и, раз уж Рения не могла отправиться со мной, я был рад иметь рядом хоть кого-то из тех, кому мог доверять!

Экипажем, в который входило с полсотни человек, командовал венерианин Тирил. Для управления кораблем вполне хватило бы и дюжины; остальные образовывали боевые группы, но я от души надеялся, что использовать их не придется.

Мы вылетели утром – свет Этанора был уже достаточно силен, чтобы это слово снова приобрело прежний смысл.

Рения проводила меня до входного шлюза, а затем удалилась – маленький силуэт в спасиандре на дорожке, покрытой замерзшим воздухом. Мы с Кельбиком устроились в командной рубке, и «Клинган» устремился в небо, с каждой секундой набирая скорость.

Часть четвертая

Одиссея Земли

Глава 1

Место занято!

Мы рассчитывали достичь системы Этанора за две недели. Она состояла из одиннадцати планет, из которых по крайней мере две – судя по их расположению – могли оказаться пригодными для жизни, при условии, что атмосфера нам подойдет. Конечно, мы собирались не приступить к немедленной колонизации этих планет, а вывести Венеру и Землю на подходящие орбиты.

Мы уже приближались к девятой планете – внешней по нашему курсу, – когда гиперрадары на волнах Хека внезапно обнаружили три быстродвижущихся объекта, летевших прямо на нас. Я спал и был разбужен сигналом тревоги. Кельбик открыл дверь моей каюты, бросил мне несколько слов и тут же исчез. Я быстро вскочил и поспешил на командный пункт, где и нашел его склонившимся над экраном.

– Похоже, Хорк, – воскликнул он, – все указывает на то, что место уже занято!

– Действительно. Тирил, боевая тревога!

Не отрывая глаз, мы следили за тремя точками на экране, в то время как по всему «Клингану» люди занимали свои посты, готовясь, быть может, к первому космическому сражению землян с далеких времен вторжения драмов. Наконец на экране отчетливо обрисовались три звездолета, более удлиненные, чем наш: они перемещались довольно-таки быстро, без видимых сопел. Судя по всему, неизвестные использовали принцип космомагнетизма или другую, столь же прогрессивную технику. Внезапно от передового корабля отделилась сверкающая точка, на мгновение замерла рядом с ним, а затем на огромной скорости устремилась к нам.

– Тирил, внимание… – начал было я, но тут же умолк.

Сверкающая точка описала идеальный полукруг и снова прилипла к борту корабля. Затем маневр повторился трижды.

– Я понял, – сказал Кельбик. – Они предупреждают, что у них есть оружие, но прибегать к нему им не хотелось бы.

– Вероятно, ты прав. Ответьте им точно так же и начинайте торможение.

Из недр «Клингана» вырвались десять телеуправляемых торпед, которые мгновенно преодолели четверть расстояния, отделявшего нас от незнакомцев, и вернулись в свои гнезда. Мало-помалу мы сближались, и наконец, оставив позади два своих спутника, один из кораблей остановился примерно в тридцати километрах от нас. Теперь его было отлично видно на смотровых экранах: перед нами висела длинная блестящая сигара без единого иллюминатора или какого-либо заклепочного соединения.

– Попробуем связаться с ними по радио, – сказал я.

Довольно долго мы посылали сигналы на различных волнах, не находя нужной. Наконец наш приемник запищал, экран телевизора на мгновение вспыхнул и тут же погас. Но за этот короткий миг нам удалось разглядеть человеческое лицо. Какого оно было цвета, мы сказать не могли: по экрану бежали радужные всплески.

– На какой мы были волне в момент приема? Тридцать сантиметров? Ищите на тридцати!

Наш экран снова осветился, на сей раз устойчиво. На нас смотрел человек. Не какой-нибудь гуманоид, отдаленно напоминающий людей, но абсолютно похожий на нас человек! У него было энергичное загорелое лицо, проницательные синие глаза и длинные рыжие волосы, ниспадавшие из-под серебристого шлема. Он заговорил. Язык его был мне незнаком, но мучительно что-то напоминал. Кельбик толкнул меня локтем и пробормотал:

– Хорк, похоже, это наречие, родственное древнему языку клум начала тысячелетия!

– Как, ты знаешь язык, на котором никто не говорит вот уже четыреста лет?

– Я выучил его студентом, чтобы проверить перевод – кстати, не слишком точный – одного клумского математического труда, сделанный в четыре тысячи пятисотом году стариком Берином. Я могу ошибаться, но, по-моему, этот человек спрашивает, кто мы такие.

– Что ж, попробуй ему ответить.

С трудом подбирая слова, Кельбик произнес короткую фразу. На лице человека на экране отразилось удивление, затем радость. Он тотчас же, не менее коротко ответил.

– Он выражает свое облегчение по поводу того, что мы – люди. Он боялся, что мы окажемся драмами.

– Стало быть, они знают про драмов?

Кельбик посмотрел на меня с жалостью:

– Учитывая тот факт, что они люди и говорят на клумском языке, скорее всего, это потомки экипажа одного из наших затерявшихся в гиперпространстве звездолетов, ты так не думаешь?

Я повернулся к капитану:

– Тирил, вы всегда увлекались историей. Скажите, был ли среди пропавших звездолетов хотя бы один с клумским экипажем?

Капитан ненадолго задумался.

– Полагаю, что да. Третий или пятый, а может, даже и оба. Начиная с десятого, вылетевшего в четыре тысячи сто девятнадцатом году, уже был введен универсальный язык, хотя древние местные языки вышли из употребления в период между четыре тысячи двухсотым и четыре тысячи трехсотым годом.

С экрана хлынул новый поток вопросов, на сей раз более настойчивых. Кельбик не очень уверенно перевел:

– Если я правильно понял – язык сильно изменился, – он снова спрашивает, откуда мы. Мне ответить?

– Естественно!

В течение следующих нескольких минут говорил один Кельбик. Человек в шлеме слушал. Я видел, как выражение недоверия на лице его сменялось изумлением, затем восхищением. Он произнес несколько слов и прервал связь.

– Он переговорит со своим правительством. Мы должны оставаться на месте, пока он не получит указаний.

Мы, в свою очередь, связались с Землей на волнах Хека.

Я приказал продолжить торможение и предложил Совету привести в боевую готовность наш флот. Затем началось томительное ожидание.

Три звездолета по-прежнему плавали перед нами в космосе, но теперь ближайший был всего в двадцати километрах, а остальные два – километрах в ста. Они не подавали признаков жизни. Наши люди оставались на боевых постах, готовые к худшему. Трижды, но безуспешно мы пытались возобновить связь. Время тянулось все более и более медленно. Наконец, через двенадцать с лишним часов, экран снова осветился.

– Есть ли у вас на борту кто-нибудь, уполномоченный вести переговоры от имени вашего правительства? – спросил все тот же незнакомец.

– Да, я! – ответил я.

– Приглашаем вас к нам на борт вместе с вашим спутником, который говорит на нашем языке. Мы сядем на Тилии, где вы встретитесь с нашими правителями. Двое наших парней перейдут на ваш корабль и будут там оставаться в качестве заложников. Вы вернетесь по истечении срока, равного двенадцати оборотам планеты Ретор, которая сейчас перед вами.

– Хорошо, – сказал Кельбик. – Но если мы не вернемся по истечении этого срока, наши друзья обрушат на вас всю мощь наших двух планет.

Человек пожал плечами:

– Мы вас не боимся и желаем мира… если, конечно, это возможно. Чтобы и у вас не возникло никаких опасений, будет лучше, если вас доставит к нам один из ваших спасательных шлюпов. Надеюсь, они у вас имеются?

– Конечно. У вас есть шлюз?

– Разумеется. Он будет открыт.

Я быстро собрал в своей каюте необходимые мне личные вещи – Кельбик поступил так же – и, поскольку незнакомец ничего не говорил об оружии, присовокупил к ним легкий фульгуратор. Уже в шлюпе мы облачились в спасиандры и, когда наш аппарат причалил к борту чужого корабля, шагнули в зияющее отверстие шлюза, правда выждав, пока двое в спасиандрах, аналогичных нашим, не заняли места в покинутом нами шлюпе, помахав нам на прощание рукой. Дверь шлюза бесшумно закрылась за нами. Мы стали пленниками чужого звездолета.

Наше заточение оказалось коротким. В шлюз со свистом проник воздух, и открылась внутренняя дверь. За ней обнаружился узкий проход, в котором нас ждал человек в маске. Он помог нам снять спасиандры.

– Извините, что не показываю вам своего лица, но мы не знаем – вдруг вы являетесь переносчиками бактерий, против которых у нас нет иммунитета. Наденьте и вы такие же, пока наш судовой врач не заверит, что нам ничто не грозит. Пойдемте.

Я едва не спросил, почему они не ввели себе инъекцию панвакцины, но вспомнил, что она была изобретена в 4210 году, уже после отлета с Земли предков этих людей.

Мы вошли в сверкающую лабораторию, но, когда пожелали пройти дальше, наткнулись на совершенно невидимую перегородку и оказались запертыми между ней и дверью. Я ощупал ее: это была чрезвычайно прозрачная, без отблесков, материя, а не силовой экран, как я опасался. К нам подошел мужчина среднего роста, довольно пожилой, но все еще крепкий.

– Я вынужден попросить вас самим сделать забор крови, а затем передать мне образец через небольшое шлюзное окошечко, которое вы видите вот здесь. Если бы вы относились к другому виду, эти меры предосторожности, возможно, были бы излишними, но, вероятно, мы с вами очень похожи, вследствие чего ваши болезни, быть может, передаются и нам… Благодарю. Полагаю, наши люди проходят на вашем корабле примерно такую же проверку.

– Естественно, – ответил Кельбик, шепнув мне, уже на нашем языке: «Разумеется, при панвакцине в этом нет надобности, но на Тебеля, нашего биолога, положиться можно. Этим несчастным сильно повезет, если их там не препарируют!»

По прошествии четверти часа врач вернулся и нажал на какую-то кнопку. Невидимая перегородка ушла в пол с легким шумом.

– Все в порядке. Вы оба совершенно здоровы, и те немногочисленные обычные бактерии, которые присутствуют в ваших организмах, не вызовут эпидемии. Что до местных микробов, то они вас атаковать не станут, как не атакуют и нас самих. В худшем случае у вас начнут выпадать волосы. Впрочем, у нас есть от этого вакцина, и если вы позволите…

Я пожал плечами:

– Спасибо, но это лишнее. У нас самих имеется панвакцина, которая защищает организм от любых болезней.

– В таком случае… Пойдемте, капитан ожидает вас.

Мы прошли в длинное помещение, увешанное циферблатами и экранами; судя по всему, то была рулевая рубка. Человек, поднявшийся нам навстречу, оказался тем самым, с которым мы переговаривались по телекоммуникационной связи.

Он был одет как настоящий дикарь: серебряный шлем, ярко-красный камзол, того же цвета облегающие брюки, заправленные в высокие ботинки из черной кожи, длинный черный плащ, широкий, расшитый золотом пояс, из-за которого торчали два дальних родственника наших фульгураторов. Короче говоря, вылитый космический пират из ваших современных научно-фантастических романов!

Но лицо его было искренним и вполне дружелюбным. Он приветствовал нас, подняв правую руку с открытой ладонью на высоту плеча:

– Кириос Милонас, капитан звездолета «Эрия».

– Хорк Акеран, адмирал пятой эскадры разведчиков. – Кельбик придумал хитроумную уловку, чтобы скрыть мое настоящее звание. – И я, Кельбик Борейон, математик.

– Присаживайтесь. Полагаю, на прародительской планете все еще пьют – по большим праздникам? Мы ведь можем считать нашу встречу одним из них, не так ли?

Он отдал короткий приказ. Какой-то человек принес бокалы и бутылку.

– Надеюсь, адмирал, – почтительно проговорил Кириос, – наше мирасу вам понравится. Мы делаем его на основе одного растения с планеты Тилия, на которой в основном и проживаем.

Стеклянная бутылка – никто еще не придумал ничего лучшего для хранения ценных жидкостей – отличалась непередаваемо изящной формой. Пока Кириос разливал спиртное по хрустальным бокалам, я размышлял над небольшими противоречиями в фактах: одежда нашего хозяина и та строгая дисциплина, которая, судя по всему, царила на его звездолете, указывая на несколько варварский милитаризм, довольно плохо соотносились с изысканностью бокалов и бутылки. Уж не было ли добро награбленным, доставшимся Милонасу от другой цивилизации? Но это казалось маловероятным.

Я сделал небольшой глоток. Внутри бокала было не вино в земном смысле слова, а что-то вроде одного из тех сладких ликеров, которые китайцы получают из абрикосов, только с большей выдержкой и более насыщенным букетом. Напиток был чудо как хорош.

– Как скоро мы прибудем к месту назначения?

– Раньше… – Он на мгновение задумался, пытаясь обозначить срок более или менее понятным нам способом. – Раньше, чем вы выспитесь и поедите. Но наши вожди примут вас чуть позднее.

Завязалась долгая беседа. Кириоса интересовало все, что касалось Земли.

– Мы знали, что Солнце взорвалось, или, по крайней мере, предполагали это, так как не были абсолютно уверены в том, что самая ближайшая к нам звезда солнечного типа действительно является Солнцем – настоящим Солнцем. Даже не знаю, как выразить мое восхищение вашим подвигом! Превратить две планеты в звездолеты! И всего лишь при помощи космомагнетизма!

И он забросал нас вопросами, которые доказывали, что в этой обособленной части человечества капитаны космических кораблей обладали весьма обширными научными знаниями.

Потом он, в свою очередь, утолил наше любопытство. Да, они являлись потомками экипажа третьего гиперкосмического звездолета. Их история мало чем отличалась от истории того удачливого корабля, который все же сумел вернуться на Землю: после шести лет отчаянных скитаний по всему космосу они совершенно случайно набрели на некую систему, в которой имелись пригодные для жизни планеты, и решили обосноваться на одной из них.

– И вы не нашли способа сориентироваться в гиперпространстве?

– Если бы я сказал вам, что мы его нашли, вы бы мне не поверили и были бы правы. В таком случае мы бы давно уже вышли с вами на связь! Мы тоже прибегали к помощи космомагнитов, но наткнулись на тот же барьер, что и вы.

Из осторожности мы умолчали об открытиях, сделанных на Марсе. Мы поужинали с капитаном – подали кроваво-красное, очень вкусное мясо и необычные, но восхитительные фрукты, – а затем прекрасно выспались.

Планета неуклонно увеличивалась в размерах, и вскоре мы вошли в ее атмосферу. На центральном экране рулевой рубки я разглядывал все еще затянутую тучами поверхность, как вдруг испытал настоящий шок: я узнал простиравшийся под нами полуостров, на оконечности которого, сверкая нагромождениями копьевидных башен, стоял какой-то город. Я обладал тогда – да и сейчас обладаю – фотографической памятью, так что сомнений у меня не было ни малейших. Я прошептал Кельбику:

– Второе марсианское фото!

Он вздрогнул, пригляделся внимательнее, побледнел и пробормотал:

– Но тогда… Как такое вообще возможно?

Обращаясь к Кириосу, я спросил его, как можно более небрежно, – Кельбик переводил мои слова:

– А вы, случайно, не знаете других народов, способных путешествовать в космосе, кроме драмов, нас и вас самих?

– Есть еще один в системе соседней звезды. Вероятно, они тоже являются потомками землян. Все наши попытки вступить с ними в контакт потерпели неудачу. Но еще раньше, в старину, у нас была объявлена тревога. Наши детекторы засекли в высотах нашей атмосферы некое неравномерно движущееся тело. Это случилось примерно в трехсотом году нашей эры. Мы тут же выслали патрульный корабль, он ничего не обнаружил и смог поймать лишь радарное эхо. Преследование было долгим, но внезапно исчезло и эхо. Мы долго еще находились в состоянии боевой готовности… Но почему вы спрашиваете? Вам что-то известно?

– Нет, обычное любопытство. Мы и сами ни с кем не пересекались после нашествия драмов.

Придумав какой-то предлог, мы с Кельбиком отошли в сторону.

– Ты уверен? – спросил у меня он.

– Абсолютно.

– И однако, трехсотый год их эры соответствует примерно четырехтысячному нашему. Это же совсем недавно! К тому времени мы находились на Марсе уже более двух тысяч лет, а марсиане и вовсе исчезли задолго до этого!

– Тут есть парадокс, даже независимо от того, был ли таинственный звездолет, посетивший эту планету, марсианским или же нет. Но вероятность чистого совпадения крайне мала.

– Этот контур… похоже, он как-то воздействует на темпоральные поля… Быть может, здесь и нужно искать решение?

– Что ты хочешь сказать?

– Ничего. Поговорим об этом, когда вернемся на Землю.

На боковом экране зала возникла высокая башня, совсем рядом с нами. Мы были на одном с ней уровне, затем опустились, и башня словно устремилась в небо.

– Прибыли, – сказал Кириос Милонас. – Господин адмирал, не окажете ли мне честь побыть – вместе с вашим другом – моим гостем, пока мое правительство изволит вас принять?

Астропорт был окружен внушительными строениями, и их близость свидетельствовала о высоком мастерстве пилотажа астронавтов этой планеты. Мы вышли из космолета и вслед за Кириосом сели в продолговатое земное транспортное средство. Через несколько минут мы уже были за пределами города, а еще через полчаса прекрасная дорога, змеившаяся в лесах, среди диких деревьев, вынесла нас к дому нашего хозяина.

Дом, стоявший на берегу небольшого озера, представлял собой настоящее чудо архитектуры – ничего лишнего, – а его комфорт соответствовал привлекательному внешнему виду. Кириос устроил для нас беглый осмотр жилища. Оно оказалось не очень большим – всего с десяток комнат, но расположенных очень удачно: дом казался гораздо более просторным, чем был на самом деле. Что меня удивило, так это полное отсутствие различных автоматических аппаратов, которые есть в каждом, даже самом скромном земном обиталище. Я поделился своим наблюдением с Кириосом.

– Позднее поймете, – ответил он.

В некоторых помещениях перед нами почтительно раскланивались слуги (почти все – женского пола), представители класса, исчезнувшего у нас несколько тысячелетий назад. И вновь смешение высокой цивилизации и варварства!

Спустя пару минут я получил еще одно доказательство этого. Во внутреннем дворе раздались крики; выглянув из окна, я увидел двух здоровенных мужчин, секших розгами третьего, привязанного к столбу. Кириос, в свою очередь, подошел к окну:

– Ха, вижу, Треблен ничуть не изменился. Ну ладно…

– Что такого он сделал? – спросил Кельбик, на лице которого было написано возмущение.

– Ничего. Именно этим я его и попрекаю, – спокойно ответил наш хозяин. – На Тилии нет места бездельникам.

Я едва не спросил, почему несчастного еще в детстве, когда выявился его недостаток, не подвергли ульнийской обработке, но смолчал – ее начали применять лишь с 4197 года. К тому же ради успеха моей миссии лучше было не вмешиваться во внутренние дела тилийцев.

Перед завтраком – еще один сюрприз! Когда мы спустились из наших комнат по лестнице из резного дерева, Кириос уже ждал нас в окружении трех молодых женщин, которых тут же нам и представил:

– Гелиона, моя первая жена. Сирика, моя вторая жена. Элеана, моя третья жена.

Выходит, тилийцы практиковали полигамию. Многобрачие существовало и у нас, но все-таки было редкостью. Я поклонился в знак приветствия, что, похоже, крайне обрадовало молодых женщин и вызвало легкое раздражение у хозяина. Еще один повод для удивления: ни одна из трех жен не села с нами за стол!

Еда оказалась превосходной, мне редко приходилось пробовать такое. Мясо было изысканным и исключительно сочным, чего о нашем, увы, не скажешь. Хватало и вкуснейших фруктов; мне особенно понравился один, чем-то напоминавший земной ананас, и я пообещал себе захватить на Землю его зерна, даже если они будут единственным, что я увезу с Тилии. Было также много разных напитков, в том числе очень крепких.

Последняя чашка горячей ароматной настойки, низведшей кофе до уровня обычного пойла, – и наш хозяин провел нас на выходившую на озеро веранду. Его огромное тело опустилось на низенькое ложе. Затем он указал нам на два других и начал так:

– Изучение психологии и человеческого поведения составляет часть моей военной подготовки, и я увидел, адмирал, что многое здесь вас удивило, а то и вовсе шокировало. Впрочем, и меня самого поразили некоторые ваши поступки, и я знаю, что вы это заметили. Официально мне ничего не известно о вашей миссии, и она меня никак не касается. Не нужно, однако же, быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, в чем она заключается. Когда моя «Эрия» перехватила ваш звездолет, вы производили разведку нашей системы, пытаясь уяснить, сможете ли вы в ней обосноваться? Я ведь прав, да?

И когда вы увидели, что она занята, то, возможно, подумали: они являются потомками тех же предков, что и мы, и позволят разместить здесь нашу планету? Вы будете разочарованы, адмирал, а если не вы лично, то ваше правительство. Пойти на такое мы не можем. Я не стану углубляться в детали, но могу заверить, что вы получите от нашего верховного правителя вежливый, но категоричный отказ. Я должен если не объяснить вам причину – это дело правителя, – то хотя бы поделиться с вами кое-какими сведениями. Меня сильно расстроит, если вы покинете нашу планету разгневанным, потому что, как и большинство военных, я ненавижу войну.

Вас здесь многое удивит: обязательная полигамия, обращение со слугами и само их существование, наличие очень сильной армии, хотя наша система, как некогда и ваша, перекрыта барьером, – но вспомните про драмов! Так вот, почти все это имеет одну-единственную причину – космические лучи.

Когда наши предки покинули Землю – не знаю, в каком году вашей эры, но в первом году нашей, – наука еще не позволяла полностью защититься от лучей. Но это не причиняло особого беспокойства, ведь если все шло хорошо, экипажи проводили в космосе очень мало времени. К сожалению, как вы и сами знаете, все изменилось, наши предки вынуждены были остаться там и скитаться от планеты к планете, многие годы подвергаясь воздействию этих лучей. Произошло то, что и должно было произойти: начались мутации. Да, адмирал, мы – мутанты. Конечно, не чудовища с двумя головами, хотя и такие иногда рождаются, или с двумя сердцами, или же телепаты, но все-таки мутанты. Мутация, которая быстро стала доминирующей, к несчастью, еще крайне опасна. На Тилии рождается в среднем шесть девочек на одного мальчика! Этим и объясняется наша полигамия.

Другая мутация, от которой мы частично защищены благодаря строгой сегрегации, привела к рождению тысяч людей – целой линии, выражаясь языком биологии, – которые напрочь лишены инициативности и могут быть лишь обслугой: рабочими на ферме, камердинерами, лаборантами, рядовыми солдатами, – тут все зависит от их ума или отваги. Мы вынуждены были запретить близкородственные браки не просто так, а потому, что в этом возникла необходимость. Как обычно бывает, сегрегация привела к вражде между двумя группами.

Нас, представителей правящего класса, на этой планете сейчас явное меньшинство. Если помните, в вылетевшем с Земли звездолете нас было всего двенадцать мужчин и двадцать четыре женщины. Когда мы сели здесь, нас оставалось еще меньше. На протяжении нескольких поколений, пока не ввели обязательную полигамию, численность населения почти не увеличивалась, пятеро из семи новорожденных так и оставались бесплодными. Не говоря уж о преступлениях, мятежах и так далее.

Затем – еще одно «счастье»! – триисы с планеты Калеб, нашей ближайшей соседки, открыли для себя космические полеты. Конечно, их атомные ракеты и сейчас еще не идут ни в какое сравнение с нашими космомагнитами, но они многочисленны и свирепы, и их бомбы убивают так же верно, как и наши. Отсюда необходимость в армии и космическом флоте.

– Мы могли бы, – сказал я, – помочь вам. Пока что я не вижу, почему бы нам не остаться в вашей системе. Наши генетики, думаю, справятся с проблемой мутации. Что до триисов…

– Благодарю за предложение, но мы не сможем его принять. Правда заключается в том, что мы просто-напросто не позволим вам работать над нашими генами. Вы говорите, что желаете нам помочь? Лично я вам охотно верю. Но верховный правитель ни за что не позволит вам истребить нас, чтобы занять наше место, не пойдет на такой риск, пусть даже он ничтожно мал. Позднее, если вы найдете другую звезду и способ преодолеть барьер, мы с благодарностью примем ваше предложение. Но не сейчас.

– Но нам не нужна ваша планета! У нас есть Земля и Венера!

– Разумеется, но здесь, помимо Тилии и Калеба, более или менее пригодны для жизни всего лишь три планеты. И мы не желаем ни с кем их делить. Нас становится все больше и больше. У каждого мужчины – от трех до шести жен, но только подумайте: в среднем рождается лишь один мальчик на шесть девочек!

– И какова нынешняя численность населения?

– Это вам скажет верховный правитель, если сочтет нужным.

Кириос ловко уходил от всех вопросов, касавшихся его планеты. Зато мы долго беседовали о войне с триисами. Он говорил без ненависти, сожалея о том, что им так и не удалось прийти к взаимопониманию.

– Они не такие уж плохие парни, и в этой войне не правы обе стороны. После небольшой стычки на их спутнике один наш слишком вспыльчивый генерал уничтожил их город.

– А как они выглядят, эти триисы? – поинтересовался Кельбик.

– Это гуманоидная раса. Похожи на людей, но чуть-чуть отличаются, что, кажется, бывает очень часто. Во время своего большого путешествия наши предки повстречали гуманоидов на доброй дюжине планет. Триисы очень высокие – даже повыше вас, адмирал, – у них желтая кожа… да вы сами увидите, если пожелаете. У нас тут неподалеку есть лагеря военнопленных.

Так мы проболтали до самого вечера. На следующий день Кириос отвез нас в город для аудиенции у верховного правителя.

Дворец правительства производил сильное впечатление: массивное строение с перистилем, окруженным белыми колоннами. Мы миновали с десяток постов охраны, необходимость которых, как пояснил Кириос, была вызвана военным положением и возможностью нападения триисов. В окружении караульных мы проследовали по бесконечным коридорам и наконец оказались в кабинете правителя Тилии. Это была длинная светлая комната с паркетом из прекрасного желтого дерева и стенами, вдоль которых тянулись полки с книгами и экраны. В дальнем ее конце, за простым деревянным столом, сидел мужчина и что-то быстро говорил в микрофон. Шедший первым Кириос остановился и отдал ему честь. Мужчина поднял голову.

Он находился в расцвете лет, но явно был немолод. Подперев подбородок худой белой рукой, он смерил нас внимательным взглядом. Под высоким, изборожденным морщинами лбом сверкали проницательные черные глаза; сжатый в линию, с опущенными уголками рот, казалось, говорил о сильном и непростом характере человека.

– Присаживайтесь, господа. – Голос его был мягким, немного усталым. – К сожалению, я не могу уделить вам много времени. Вы, вероятно, явились, чтобы попросить права присоединиться, с вашими двумя планетами, к этой солнечной системе? Такого права я предоставить вам не могу. – Он поднял руку, предупреждая возражение Кельбика. – Поверьте, я очень об этом сожалею. Как и о том, что не имею возможности посетить Землю, которая была для нас прекрасной легендой. Впервые за пятьсот лет две разделенные ветви человечества наконец-то встретились! Как бы я хотел этому возрадоваться!.. Но после консультаций с советниками – как учеными, так и политиками – я вынужден вам отказать. Милонас, присутствующий здесь, пересказал мне ваше предложение о помощи, которое я тоже должен отвергнуть. Не думаю, что вы воспользуетесь этим для нашего уничтожения, но, как верховный правитель Тилии, я не вправе брать на себя этот риск.

– А если мы дадим слово, что останемся на Земле и Венере?

– Не сомневаюсь, что несколько лет, быть может, даже веков вы будете держать свое обещание. Но потом? Человек есть человек, и никакие ограничения не останавливают его надолго. Каким бы жестоким ни выглядело мое решение, я считаю его единственно возможным и лучшим в данной ситуации – даже для вас. Наши цивилизации уже разошлись, и хотя ваша стоит на более высокой ступени, нам нравится наша, именно потому, что она наша. Вспомните, сколько войн было на Земле до объединения. Неужели вы хотите начать все заново?

– Конечно же нет! Но вы слишком пессимистичны.

– Нет. Я просто-напросто предвижу будущее. Прямо сейчас проблем не возникнет. По крайней мере, для вас. Вы поможете нам победить триисов. А так как мы, как, вероятно, и вы, не хотим истреблять их всех до единого, вам придется колонизировать другие планеты. И когда мы, в свою очередь, начнем задыхаться на Тилии, а при нашем общественном строе, определяемом мутациями, это произойдет уже через несколько веков, здесь и для нас не останется места.

– Но проблему, которой вы пытаетесь избежать, уже создают триисы…

Он устало махнул рукой:

– Я и сам прекрасно знаю. И результат перед вами: война!

– Стало быть, нам придется еще многие века скитаться во мраке космоса?

– У вас есть два выхода. Первый – истребить нас, если вы сможете сделать это. Правда, я сильно сомневаюсь, что вы сами этого захотите, разве что земная цивилизация изменилась после отлета наших предков. Второй – долететь до соседней звезды, которая находится отсюда всего в двух световых годах.

– В трех с половиной, – тихо проговорил Кельбик. – Наш народ уже устал от подземной жизни. Мы сделаем все возможное для того, чтобы он согласился на отсрочку, но только согласится ли он? Вы готовы пойти на риск и подвергнуться истреблению во избежание другого риска, более отдаленного. Но кто знает, вдруг тайну межзвездных путешествий удастся раскрыть скорее, чем мы полагаем?

– Я не хочу войны, уж поверьте, – сказал правитель Тилии. – Но если нам придется сразиться, не думайте, что вам удастся победить легко. Конечно, нас гораздо меньше, чем вас, но мы воюем с триисами уже почти полвека. Милонас, вероятно, смог бы уничтожить ваш звездолет прежде, чем вы бы обнаружили угрозу. О! Я не ставлю под сомнение ваше военное мастерство, адмирал. Но скажите, вы когда-нибудь сражались в космосе?

– Нет, Кельбик, – сказал я. – Мы не пойдем войной на тилийцев, и ты это знаешь. Тогда что нам остается? Белюль? У вас есть информация о его системе?

– Да. Если, конечно, Белюль – это та звезда, которую мы называем «Эльссен», наша ближайшая соседка. Я уже распорядился приготовить для вас копии всех тех документов, которые ее касаются. И вот еще что… Мы наверняка знаем, что эта система обитаема, так как один из наших космолетов, проходя рядом с барьером, однажды принял радиограмму. Сообщение было внятным и разборчивым, поэтому вполне возможно, что его передавали потомки другого земного экипажа, из которого развилась враждебная сейчас цивилизация. Это было довольно-таки грубое предупреждение: не преодолевайте барьер! Тем не менее, если вы направитесь к Эльссену, имейте в виду, что в эту систему входит четырнадцать планет, и некоторые должны быть пригодными для жизни. Кроме того, мы можем передать вам чертежи нашего оружия… – Он улыбнулся. – Разумеется, эти чертежи будут находиться в кофре, который невозможно открыть, не уничтожив их, до истечения разумного срока.

– Вы зря не доверяете нам, – сказал я. – Мы готовы сообщить вам все полезные сведения о нашем собственном оружии… безотлагательно!

– Вы можете себе это позволить! Завоевание Тилии дорого вам обойдется, но у вас это получится, тогда как мы не смогли бы завоевать Землю даже при помощи вашего оружия. Вы слишком сильны, слишком многочисленны. Все же спасибо за доверие: я принимаю ваше предложение. И если позднее мы научимся совершать межзвездные путешествия, землян всегда будут принимать на Тилии как друзей… конечно, при условии, что они придут с миром! Могу я, тот, кто дает вам так мало, попросить у вас еще кое-что?

– Просите.

– Я хотел бы получить копии ваших технических трудов и тех литературных произведений, которые наши предки не смогли взять в звездолет.

– Вы их получите в самое ближайшее время.

– Раз уж мы сегодня столь щедры – вы, конечно же, в большей степени, нежели я! – позвольте мне попытаться хоть как-то ответить на ваш бесценный подарок. В придачу к копиям наших технических и литературных трудов, которые не идут ни в какое сравнение с вашими, я хотел бы выделить вам – разумеется, с вашего согласия – нескольких офицеров, искушенных в космических сражениях. Я знаю, шансов вернуться на Тилию у них будет не много, поэтому они возьмут с собой семьи. Не отказывайтесь, полагаю, их помощь не будет лишней. Милонас может командовать ими.

Я перевел взгляд на офицера. Сделав шаг вперед, он с блестящими от слез глазами пробормотал:

– Ваша светлость, я не смел и надеяться!..

– Неужели вы согласитесь покинуть вашу родную планету, быть может, даже навсегда? – спросил Кельбик.

– Я был капитаном того звездолета, который принял неподалеку от барьера сообщение этих других. Оно было не слишком приятным для нас, и я не прочь нанести визит вежливости тем, кто его отправил. И потом, кое-что из нашего вчерашнего разговора заставляет меня полагать, что вы скоро решите проблему межзвездных полетов. Или я ошибаюсь? Впрочем, какая разница!..

Я взглянул на Кельбика, затем быстро принял решение:

– Хорошо. Мы согласны. Но друзья познаются в беде, и пока Венера и Земля будут вставать на другой курс, а это займет примерно два месяца, мы поможем вам в борьбе против триисов. Наши экипажи получат в ней необходимый опыт, если то, чего вы опасаетесь, – правда.

– Благодарю вас. Что ж, господа, тогда, наверное, до свидания. Кириос Милонас займется практическими деталями.

Прежде чем мы вышли, этот выдающийся человек принялся раздавать указания.

Глава 2

Снова в путь!

Следующие несколько дней прошли в совещаниях с военачальниками, затем мы вернулись на «Клинган», ожидавший нас в космосе.

Совет без особых проблем утвердил принятые мной обязательства, и под влиянием крупных геокосмосов Земля и Венера изменили свою траекторию. Несмотря на мои опасения, народ безропотно поддержал Совет, когда узнал, что в противном случае нам грозит война с такими же людьми, как мы сами.

Ни Кельбик, ни я не участвовали в войне против триисов. Сразу же по возвращении на Землю Кельбик заперся в нашей лаборатории, чтобы проверить идею, возникшую у него на Тилии. Спустя неделю он вызвал меня, и, так как все шло лучше некуда, я на несколько дней передал свои полномочия Гелину.

Я застал Кельбика за большим деревянным столом – он ненавидел столы из металла или пластмассы, – на котором в беспорядке громоздились стопки листов, сплошь покрытых его тонким, капризным почерком. Он выбрал одну такую стопку и протянул мне:

– Прочти и скажи, что ты об этом думаешь.

Я взял бумаги, присел на край стола и погрузился в чтение. По истечении некоторого времени я придвинул к столу гораздо более удобный стул и, взяв лист чистой бумаги, принялся покрывать его собственными расчетами. Мне трудно было уследить за мыслью Кельбика, и если бы он не научил меня своему особому методу анализа, я бы с этим никогда не справился. Даже в тот день эта работа оказалась нелегкой, и прошло несколько часов, прежде чем я довел ее до конца.

Я с удивлением посмотрел на друга:

– Но послушай, Кельбик, ты же развиваешь новую теорию времени. И весьма соблазнительную! Эта концепция времени как поляризованного потока четвертого измерения, она же… Клянусь Гриоком, твое уравнение имеет обратную силу! А это означает…

– Что во времени можно путешествовать. Да. Но это не ново. На такую возможность, если верить нашему другу-археологу Люки, указывал еще до темных веков, а может, даже до ледниковых периодов некий физик по фамилии Уэрс или Уэллс, чье имя иногда упоминается в хрониках прорицателя Килна. Порой я даже задаюсь вопросом, не легенда ли это – в противном случае он бы обосновал свою теорию. Однако это возможно сделать, только опираясь на фундаментальные уравнения космомагнетизма!

– Хм, но кто знает, чего достигли люди первой цивилизации? В конце концов, они колонизировали Марс и добрались до Венеры! А может, это было всего лишь ни на чем не основанное предвидение. Но подожди… Теперь это уравнение кажется мне знакомым. Ну конечно, это формула распространения волн Хека, только чуть более сложная, потому что временной фактор здесь имеет четыре измерения, а не одно. Вот почему они распространяются быстрее света в континууме более сложного порядка, нежели наше пространство. Поздравляю, Кельбик! Это великое открытие. Но как ты понял, от чего следует отталкиваться?

– Разве ты не узнал на второй марсианской фотографии тилийский город Рхен?

Я смотрел на него в недоумении.

– Тут нет ничего сложного. Этот город существует не более трехсот лет. Марсиане же исчезли в незапамятные времена, задолго до появления на Марсе наших предков первой цивилизации. Следовательно, чтобы сделать фотографию того, что возникнет через сотни тысяч или миллионов лет, нужно совершить путешествие во времени, в будущее. Как бы то ни было, марсианский звездолет не мог посетить Тилию из-за барьера. Не мог он этого сделать и через гиперпространство, потому что не нашел бы дороги обратно. Однако на их звездолете мы обнаружили гиперпространственную установку! Но в таком случае зачем им понадобились мощные космомагнетические двигатели? Теперь понимаешь?

– Нет.

– Кроме того, там был некий контур, по всей видимости влияющий на время! Это ничего тебе не говорит?

– Да объясни ты наконец, трилл тебя побери!

– Ну, слушай. У нас имеется звездолет, который, судя по многочисленным фотоснимкам неведомых солнечных систем, не раз совершал далекие путешествия. На звездолете стоят космомагнетические двигатели, гиперпространственная установка и контур, который, по всей видимости, влияет на время. Следовательно, все три эти механизма необходимы для межзвездных путешествий. Барьер можно преодолеть разными способами, Хорк. Проломить его или пройти над ним звездолет не способен. Но можно пройти до того, как он возник, или после того, как он исчез!

У меня случилось озарение.

– Ты хочешь сказать, что они использовали галактический дрейф?

– Или всего-навсего движение звезд. Следи за моей мыслью. Барьер окружает каждую звезду полем, непроницаемым для любого тела с массой меньшей, чем масса Луны. Но этот барьер передвигается в пространстве вместе со звездой. Допустим, перед ним оказался космолет. Скачок во времени, и барьера перед звездолетом уже – или еще – нет. Конечно, это требует огромного расхода энергии, но, вероятно, не большего, чем дают космомагнетические двигатели.

– И что же, по-твоему, станет с гиперпространством?

– Ты не обратил внимания на рассказ Милонаса. Если помнишь, он говорил, что они успешно летают в гиперпространстве с внутренней стороны барьера. Проблемы возникают лишь при попытке его пересечь. Видимо, барьер существует и в гиперпространстве, именно из-за него двигатели выходят из строя и звездолет улетает невесть куда. Но без гиперпространственных установок межзвездные перелеты отнимали бы слишком много времени. Я представляю марсианскую технику перелетов так: гиперпространственный скачок до барьера, временной скачок, чтобы преодолеть барьер, еще один временной скачок, чтобы вернуться в свое время, еще один гиперпространственный скачок до системы, которую хотят изучить, и снова космомагнетизм для приземления. Впрочем, второго временно́го скачка они могли и не делать. Для исследования неведомой вселенной интересен любой отрезок времени!

– Да, видимо, это объясняет марсианские снимки. Но почему такой огромный скачок в будущее? Как минимум на полмиллиона лет, если не больше!

– А ты обратил внимание, что мое временно́е уравнение – квантифицированное? Я, правда, абсолютно не знаю кванта времени, – возможно, он очень велик или марсианский контур времени действовал только на определенное число квантов одновременно…

– И драмам тоже был известен этот секрет?

– Этого мы никогда уже не узнаем… Теперь пора переходить от теории к практике, для чего придется разрешить кое-какие проблемы.

Пошли долгие месяцы напряженной работы. Мы вместе с ассистентами жили в лаборатории, взаперти, отключившись от всего, что происходило снаружи. Лишь однажды Совет убедил меня открыть торжественное заседание по случаю начала второго этапа пути, когда наши планеты вышли на новую траекторию к Белюлю. Тогда-то я и узнал, что война с триисами благодаря нашей помощи почти завершилась. По окончании церемонии я сразу же вернулся к Кельбику и к нашей экспериментальной модели, которая только-только начинала вырисовываться.

Мы уже достигли предварительных результатов – исчезновения крошечных предметов, – когда мне пришлось вновь вернуться на пост верховного властителя: Земля и Венера приближались к барьеру.

Я прочел многочисленные доклады, скопившиеся на моем столе. Наш боевой флот усиленно тренировался под руководством Кириоса Милонаса и сопровождавших его тилийских офицеров. Производство оружия увеличилось – возможно, даже больше, чем было необходимо. По этому поводу я вызвал Кириоса и Гелина.

– Скажите честно, Кириос: вы действительно полагаете, что все это оружие нам пригодится? Вы же знаете: если мы обнаружим в ближайшей солнечной системе людей, мы не станем воевать с ними, как не стали воевать с вами.

Он улыбнулся, чуть иронично:

– Нужно еще, чтобы другая сторона тоже не захотела сражаться, Хорк. А я уверен в двух вещах: во-первых, в системе Белюля есть люди, так как я слышал по радио их голоса; во-вторых, они настроены крайне враждебно.

– Может, они приняли ваш космолет за корабль драмов?

– Сомнительно! Они пригрозили освежевать нас. Драмам, у которых нет кожи, они бы не стали так угрожать. По правде сказать, они вообще бы не стали с ними разговаривать.

– И что вы им ответили?

– Ничего. Сразу же после своей угрозы они прервали передачу, да и все равно не услышали бы нашего ответа. Их передатчик был гораздо мощнее нашего, потому что сигнал дошел до нас с расстояния как минимум в пятьдесят миллионов километров. Нет, Хорк, придется сражаться, причем с достойным врагом, если оружие у них не хуже средств связи.

– А если мы пройдем мимо этой системы?

– Психологически невозможно! – вмешался Гелин. – Триллы, как и большинство текнов, устали оттого, что им приходится сидеть дома. Я не могу обещать, что они не восстанут. Человек – не термит, Хорк! Текны в крайнем случае еще могут потерпеть, если им указать достойную цель. Но триллы… Давайте надеяться, что население, которое мы обнаружим, не будет настроено враждебно и позволит нам повращаться вокруг их солнца. Хотя бы несколько десятков лет, чтобы люди смогли передохнуть и воспрянуть духом.

– Гелин, неужели с моральным духом все так плохо?

– Хуже, чем вы даже можете себе представить, Хорк. Пока вы с Кельбиком работали, были сделаны две попытки поднять мятеж. О! Обошлось без кровопролития, это было всего лишь предупреждение. И еще – огромный приток добровольцев для войны против триисов. Вдесятеро больше людей, чем требовалось, по правде говоря. Люди с радостью рисковали жизнью, лишь бы побывать на Тилии или на Триисе, увидеть солнце, насладиться естественными днями и ночами, искупаться в реке… Мы воспользовались этим для посменной тренировки многочисленных экипажей звездолетов. Полагаю, это нам пригодится.

– Стало быть, вы считаете, что в случае необходимости народ согласится сражаться?

– Я в этом уверен! Он согласится на что угодно, лишь бы не случилось третьих Великих Сумерек! Вчера я услышал весьма характерное замечание. Когда мимо проходил один из спутников Кириоса, кто-то из наших сказал: «А в общем-то, даже жаль, что они оказались такими славными парнями!»

– Хе-хе, в противном случае мы бы встретили вас иначе! – усмехнулся Кириос.

– Неужели подобный возврат к дикости возможен? – спросил я.

– Знаете ли, Хорк, мы вернулись к этому не по собственной воле и без особого удовольствия, но, полагаю, довольно-таки эффективно, – проговорил Кириос. – Если же судить по тому, что я слышал о восстании фаталистов и о том, как вы его подавили, мне кажется, что и в вас самом, Хорк Акеран, дикарь пробуждается весьма быстро! Как настоящий солдат, я не люблю войну, уж поверьте. Просто обстоятельства сложились так, что многие наши юноши превратились в машины для убийства. Я тоже, хотя и мечтал с детства о мирной жизни астронома. И, клянусь Гекланом, если я уцелею к тому времени, когда Земля выйдет на надежную орбиту, я осуществлю эту мечту. Но в данный момент я вынужден оставаться солдатом. Мой командир, которого я, наверное, никогда больше не увижу, приказал мне верно служить планете-матери, и, пока ей угрожает опасность, я буду исполнять этот приказ и буду безжалостно убивать – без радости, но и без угрызений совести, – так как я, варвар, хочу, чтобы человеческая цивилизация просуществовала долго!

– А если я прикажу вам напасть на мирную планету?

– Теперь командуете вы. Как солдат, я буду вынужден подчиниться, но совесть моя будет нечиста. Однако я знаю, что вы этого не сделаете. Если бы мой командир там, на Тилии, счел вас способным на агрессию, меня бы здесь, с вами, не было.

– Вам действительно нечего опасаться, Кириос.

В тот вечер Кириос отужинал со мной и моей семьей.

Он жил одиноко, оставив трех своих жен на Тилии, и, похоже, втайне был даже рад этому. Женился он недавно, не по любви, но повинуясь закону, и детей у него еще не было.

Он рассказал нам о своей суровой юности, об ужасном обучении военному искусству и о том, как по ночам он тайком пробирался в обсерваторию, чтобы следить за звездами. Его математические познания оказались довольно глубокими, и позднее мы с Кельбиком были поражены быстротой, с какой он усваивал основы наших систем расчета, и не только основы. Для Земли он был, бесспорно, прекрасным приобретением.

В последующие месяцы наша дружба только окрепла, и он быстро стал завсегдатаем нашей лаборатории, откуда Кельбик не выходил вовсе и куда сам я заявлялся всякий раз, как только мог. Кириос принадлежал к другой цивилизации, и его реакция бывала совершенно неожиданной. Иногда это нас забавляло, но гораздо чаще приносило нам пользу.

Например, он не мог понять, как я, верховный властитель, мог рисковать своей жизнью во время первого контакта с его народом.

– А если бы я вас уничтожил?

– Это не имело бы решающего значения, Кириос, – ответил я. – Для Земли по крайней мере, если не для меня! Совет назначил бы другого координатора, и все бы продолжилось…

– Стало быть, вы полагаете, что люди взаимозаменяемы?

– Разумеется, нет! Однако нет людей незаменимых. Наша цивилизация не основывается, как ваша, на культе вождя. С научной точки зрения гибель Кельбика стала бы гораздо более серьезной потерей, чем моя смерть, потому что я уже давно не занимаюсь серьезной работой, и, пока я остаюсь координатором, у меня никогда не будет на это времени.

– Но в конце концов, личная преданность…

– Нет – и не должно быть – никакой личной преданности в столь сложной цивилизации, как наша, и я уверен, Кириос, что и ваша со временем примет совершенно иную форму, нежели нынешняя. На трудности, которые вставали перед вами, – а это и освоение новой чужой планеты, и более позднее появление триисов, вы нашли единственно возможный ответ – создание централизованной цивилизации, общества, сгруппировавшегося вокруг вождя: сначала – вождя деревни, затем – военного вождя и, наконец, вождя государства. Вы могли бы прийти к коллегиальному управлению, но мой собственный опыт, полученный во время восстания фаталистов, вынуждает меня сомневаться в эффективности совместного управления в кризисный период. Мы находимся совсем в ином положении. По очевидным причинам на Земле давно уже существует одно правительство, и сама сложность нашей цивилизации требует, чтобы оно было коллегиальным, со строгим иерархическим разделением функций. Венера от нас практически не зависит, и это прекрасно, потому что мы не смогли бы управлять отсюда другой планетой. Единственный высший орган власти для обеих планет, тоже коллегиальный, – это Совет властителей, который действует скорее методом убеждения, нежели посредством приказов. Что до меня, то я лишь временный диктатор, назначенный Советом на период кризиса с определенной целью – для верховного руководства Великим Путешествием, и только для этого. Если часто приходилось решать вопросы внутреннего управления, не обращаясь к Совету, то лишь тогда, когда из-за срочности дела для этого не было времени, или тогда, когда эти решения в конечном счете имели отношение к моей собственной работе. Например, я был вынужден распорядиться истребить шайку фанатиков, желавших уничтожить геокосмос номер два. И сейчас, если нам придется вести войну в системе Белюля, ответственность за все решения падет на меня. Но только на время войны! Поэтому не считайте меня вождем: я всего лишь технический специалист, который получил особое задание. И я ожидаю от вас повиновения в том, что касается его выполнения.

– Хорошо, пусть так и будет. Не уверен, что понял все, но, чтобы повиноваться, необязательно все понимать. Что бы я делал в случае войны, если бы мои люди обсуждали мои приказы?

– У вас имеются какие-то нарекания к тем, кто служил под вашим командованием в боях с триисами?

– Разумеется, нет!

– Так же будет и в дальнейшем, уверяю вас. Земляне способны соблюдать дисциплину, пусть они и соглашаются на это лишь по доброй воле.

Мы благополучно преодолели барьер между Этанором и Белюлем и выслали в разведку боевые космолеты. Несмотря на это, нас застали врасплох, и это едва не стоило мне жизни.

Оставив Рению в Хури-Хольдэ с нашим сыном, я вместе с Кельбиком отправился навестить археолога Люки. Он вел раскопки очень древнего города, который, если я верно ориентируюсь, являлся сегодняшним Бордо или, по крайней мере, стоял на том же месте. Люки работал без перерыва, кроме самых опасных моментов, все то время, пока шла подготовка к Великому Путешествию, и сумел откопать культурные слои разных эпох. В самом древнем городе Люки нашел множество интересных свидетельств о том человечестве, которое для нас было доисторическим, – о вашем человечестве. Бедняга Люки! Если когда-нибудь я смогу возвратиться обратно…

На границе своих обширных раскопок Люки соорудил маленький, но удобный домик для себя и своих сотрудников. Мы не раз навещали его, чтобы немного развеяться в компании археолога и его очаровательной жены.

Люки показал нам свой котлован, освещенный и обогреваемый искусственным солнцем: если бы мы не были облачены в спасиандры, то могли бы подумать, что вернулись в счастливые дни нашей планеты. Затем мы прошли в дом, и я уже предвкушал приятный вечер среди настоящих друзей, вдали от всяческих забот. Мы поужинали, и Люки достал почтенного вида бутылку, найденную, по его словам, во время раскопок, и уже собирался ее откупорить, когда земля слегка вздрогнула.

– Что это? – удивился я. – Подземный толчок? Люки, свяжитесь по видеофону с Хури-Хольдэ, скорее!

Он осторожно поставил бутылку на стол и направился к аппарату. Яркий свет, идущий от окна, вдруг обрисовал на стене его силуэт. Кельбик бросился к окну, я – следом.

Вдалеке, за холмами, поднимался огненный столб. На сей раз земля содрогнулась отчетливо. Сделавшись мертвенно-бледным, Кельбик повернулся к нам:

– Полагаю, это атомная бомба. Примерно в двухстах километрах к югу отсюда.

– В двухстах километрах? Там, если не ошибаюсь, находится Телефор…

– Да, на нас напали. Кириос был прав, Хорк.

– Возвращаемся. Ты тоже, Люки, как и твои помощники. Но прежде нужно надеть спасиандры. А я тем временем попытаюсь связаться с Хури-Хольдэ…

Свет нестерпимой яркости залил комнату, и почти тотчас же страшный удар потряс дом. Еще одна бомба, на сей раз разорвавшаяся относительно близко. Люки метнулся к воздухопроводу, до конца закрыл кран, затем опустил рычажок в углу комнаты.

– В подземное убежище, быстро! Переборка треснула, воздух уходит! И захватите спасиандры!

– Если одна из бомб взорвется еще ближе, нам конец, – пробормотал один из его помощников.

Мы скатились вниз по лестнице и ввосьмером сгрудились в подземном убежище. Люки задраил герметичный люк.

– Не теряйте времени на болтовню! Надеваем спасиандры – и в космос. Да поживее!

Натянув спасиандры, мы открыли люк и поднялись в дом.

Переборка двери окончательно просела от внутреннего давления, и Люки с сожалением всплеснул руками при виде своей драгоценной бутылки, расколотой замерзшим вином. Несколько минут спустя мы все втиснулись в мой космолет и, бросив на произвол судьбы находки археологов, на полной скорости помчались к Хури-Хольдэ. Бомбы продолжали взрываться, только теперь они бесшумно вспыхивали на большой высоте, засеченные гиперрадарами и перехваченные нашими собственными ракетами. Несмотря на защитные светофильтры, нас то и дело ослепляли вспышки. Предоставив Кельбику вести космолет, я связался с Советом.

Поверхности достигло семь бомб. Ничто не предвещало нападения: бомбы прилетали откуда ни возьмись со скоростью, близкой к световой. В действительности же это Земля неслась с такой скоростью навстречу им. Бо́льшая часть Телефора исчезла, и наши потери уже превысили десять миллионов человек. Остальные бомбы упали в пустынной местности, взорвались до соприкосновения с поверхностью Земли, в вакууме, и почти не причинили ущерба. Тем не менее одна из них уничтожила обсерваторию Алиор.

Кириос ждал меня в Солодине, вместе со своим генштабом из землян и тилийцев. Он предоставил мне кое-какие дополнительные сведения.

– Кто нас атаковал? – спросил я.

– Явно не те, которые когда-то не позволили мне преодолеть барьер, но точных данных у меня пока нет. Знаю только одно: на Землю сейчас падают не управляемые снаряды, а космические мины.

– Космические мины?

– Мы сами хотели защитить Тилию таким образом, но это требовало средств, которыми мы тогда не располагали. Наш космолет выудил одну такую бомбу: это небольшой звездолет-робот, выведенный на удаленную орбиту вокруг самой дальней планеты и притягиваемый любым телом, если оно достаточно массивно. Сам враг не терпит ущерба благодаря системе идентификации, функционирующий на частоте электромагнитных волн. Сейчас мы изучаем ее и вскоре, надеюсь, сможем передавать нейтрализующий сигнал на нужной волне. Тогда бомбардировкам наступит конец.

– Меня беспокоит не столько сама эта атака, – сказал я, – сколько промышленный и технический потенциал врага. Он должен быть очень велик, чтобы рассеять в пространстве достаточное количество таких мин. Если наши противники действительно являются потомками экипажа одного из наших пропавших звездолетов, мне как-то не верится в то, что они достигли настолько высокого уровня развития за такой короткий период времени. Либо они гении, либо они здесь не одни!

Кириос пожал плечами:

– Скоро мы узнаем. Пока еще неизвестно, на какой планете – или планетах – обитают наши враги.

– Согласно последним докладам обсерваторий, в этой системе всего четырнадцать планет, из них три – с кислородной атмосферой.

– Хорк, могу я отправить эскадру в разведывательный рейд?

– Да, если считаете это необходимым. Во всем, что касается обороны, я полагаюсь на вас. Впрочем, лучше не бросаться очертя голову на сильного, судя по всему, врага.

По прошествии нескольких дней три звездолета, оборудованные особой радарной системой, позволяющей уклоняться от столкновения с космическими минами, вылетели в разведку.

Глава 3

Тельбирийцы

Мы с Кириосом занимались организацией обороны наших планет, а Кельбик, как обычно, по нескольку дней, а то и недель не выходил из лаборатории, поэтому лишь дней через десять после отлета разведчиков я поинтересовался у своих людей, где он, не увидев его ни разу за это время. К моему живейшему удивлению – и к глубочайшему неудовольствию, – я узнал, что он отправился в рейд на одном из звездолетов. О том, чтобы отозвать его посредством волн Хека, не могло быть и речи. Три космолета составляли боевую единицу, звено, и, возвращая один из них, я фактически разоружал, делал беззащитными два других. И уж тем более нельзя было ни отменить, ни отсрочить разведывательный рейд. Мы слишком быстро приближались к системе Белюля, даже при нашей тогдашней минимальной скорости.

Я вызвал «Берик», космолет, на котором находился Кельбик. Экран осветился, явив моему взору его лукавую физиономию.

– Ага, ну наконец-то! Хорк! Вспомнил, что я существую? Я думал, ты заметишь мое отсутствие раньше!

– Что тебе взбрело в голову? Ты нужен мне здесь, сейчас же!

– Неужели? А вот мне нужно, чтобы я был там, где я есть: надо проверить кое-какие новые теории… Кроме того, не в обиду будь сказано ни тилийским офицерам, ни нашим собственным астронавтам, я думаю, что смогу сделать некоторые наблюдения, которые им не под силу…

– Хорошо. В любом случае спорить поздно. Только обойдитесь без ненужных стычек! Где вы сейчас?

– Примерно в пятидесяти миллионах километров от внешней планеты. Надеемся достичь ее через несколько часов. Мы уже скинули скорость до минимума. У этой звезды мощное космомагнетическое поле, поэтому здесь возможно гораздо более сильное позитивное ускорение, чем возле нашего старого бедного Солнца!

– Ладно. Как только будет о чем доложить, вызывай.

Кельбик вызвал меня только на следующий день.

– Приземлились благополучно. Никакого сопротивления, и до сих пор нет никаких следов того, что планета кем-то занята. Атмосферы нет, почва – замерзший метан, почти никаких скальных выходов. Тяготение – полтора g.

Так разведчики перелетали от планеты к планете, пока не добрались до внешнего спутника шестой планеты, более крупной, чем Юпитер, и окруженной кортежем из пятнадцати планетоидов.

Они уже начали приближаться к спутнику, как вдруг на них ринулись десять сферических звездолетов, вырвавшихся из черной расщелины. Несколько минут продолжалась яростная схватка, все подробности которой передавались на наши экраны и записывались. Два наших корабля взорвались, космолет Кельбика, видимо поврежденный, устремился к поверхности спутника. Из десяти вражеских кораблей уцелели лишь два: наши инфраатомные ракеты оказались весьма эффективными.

Из аудиофона до меня донесся спокойный голос Кельбика:

– Похоже, на этот раз нам кирдык, Хорк. На борту всего трое выживших! Попытаемся сесть, не сломав себе шею. Насколько могу судить, испускаемое врагом излучение воздействует на космомагнетические двигатели… примерно как наши волны Книла. Если это так, ты знаешь, что нужно делать для нейтрализации его эффекта. К счастью, я вовремя это понял и вырубил двигатели. Сейчас мы в свободном падении. У самой поверхности попробую резко затормозить. Надеюсь, враг решит, что мы вышли из игры, и больше не будет держать нас под своим излучением. В противном случае – прощай, Хорк! Мы уже в десяти километрах… в пяти… в трех… Торможу!

Взрыва не последовало. «Берик» мягко опустился на замороженную поверхность спутника. Два вражеских корабля были еще очень высоко.

– Непохоже, – спокойно продолжал Кельбик, – чтобы им были известны наши волны Хека. Во всяком случае, между собой они переговариваются на электромагнитных волнах. Словом, я не стану выключать передатчик. Полагаю, они возьмут нас в плен и попробуют вытянуть как можно больше сведений…

– Не беспокойся, – оборвал я его. – Усиленная эскадра немедленно вылетает на помощь. Так как теперь мы гораздо ближе к вам и не будем задерживаться на внешних планетах, ждите нас через пять дней. Держитесь! Если придется совсем уж туго, сдай им что-нибудь незначительное… Постарайтесь выиграть побольше времени!

– Понял. Но только не прилетай сам! Ты нужен Земле.

– Видишь ли, дело в том, что мне лично нужно проверить кое-какие теории! И потом, здесь командую я – и буду делать то, что сочту нужным!

– Внимание! Вот они!

На экране я увидел, как Кельбик направляется к одному из расшторенных иллюминаторов. Снаружи, шагая по ледяной равнине, осторожно, прячась за отдельными глыбами, к кораблю приближалось около десятка существ. Их очертания, даже искаженные из-за спасиандров, напоминали человеческие. Затем послышались громкие удары в дверь шлюза.

– Сопротивляться бесполезно, – обратился Кельбик к своим уцелевшим соратникам, Харлоку и Рабелю. – Только умрем впустую. Хорк, я открываю! И вырубаю изображение со своей стороны. Ты сможешь наблюдать за всем, оставаясь невидимым.

Внутренняя дверь шлюза медленно открылась, и в рубку вошли трое в спасиандрах. Каждый был вооружен коротким пистолетом, походившим скорее на ваше нынешнее оружие, чем на наши фульгураторы. Они повернулись лицом к экрану, и я подскочил от неожиданности: двое из них были людьми, но вот третий!.. Я плохо различал сквозь прозрачное забрало шлема его лицо, но мне показалось, что оно ярко-красного цвета.

Пока один из них держал под прицелом Кельбика и его товарищей, двое других сняли шлемы. Первый оказался еще молодым человеком с коротко подстриженными светлыми волосами. Второй… второй человеком не был. Под куполом лысого черепа и морщинистым лбом сверкали три глаза, расположенные треугольником – средний выше двух крайних, лицо было пурпурного цвета, без носа, рот – щелевидный, с роговыми, как у какой-нибудь рептилии, губами. Человек заговорил на языке, который я понял и который оказался старым арункианским, от которого произошел тот универсальный язык, на котором все мы говорили.

– Вы – пленники. Не пытайтесь бежать, иначе мы вас убьем.

Кельбик небрежно облокотился на передатчик, заложив одну руку за спину; враги ее не видели, зато я видел прекрасно.

– Хорошо, – сказал он. – Сдаемся.

Его пальцы сплетались и расплетались, образуя фигуры каринского алфавита, который все мы выучили еще студентами, чтобы переговариваться в аудитории незаметно для преподавателей. Он передал: «Попытаюсь узнать, куда нас поведут».

Вслух же он спросил:

– Но кто вы такие? И почему напали на нас? Мы всего лишь исследовали эту солнечную систему, даже не зная, что она обитаема…

– Не лгите! Нам известно, кто вы и откуда! Вы с Земли. С той самой Земли, которая сейчас здесь, у наших границ, а когда-то отправила в изгнание наших предков!

Кельбик, действительно удивившись, пожал плечами:

– Выходит, вы потомки экипажа одного из наших гиперпространственных звездолетов, не так ли? Но никто не отправлял вас в изгнание! Ваши предки, все до единого, были добровольцами!

– И снова вы лжете, – проворчал человек. – Вижу, Земля не изменилась с тех пор, как изгнала наших праотцов. Но теперь настал час расплаты, и ничто вас уже не спасет!

Пальцы Кельбика передали: «Он сумасшедший».

– Что вы собираетесь с нами делать?

– Сейчас вы наденете свои спасиандры и последуете за нами в наш форт Тхэр. Там вас допросят. Ваша участь будет зависеть от искренности ваших ответов. И запомните: наши допросы развязывают языки даже самых упрямых.

Кельбик остался невозмутимым, но Харлок и Рабель побледнели.

«Не бойся. Сам я не заговорю, остальные не знают ничего важного», – передал Кельбик.

Как и все текны, он не боялся пыток – психическая подготовка позволяла ему усилием воли подавлять любые болевые ощущения. Что касается гипноза, то и против него у текнов был выработан полный иммунитет, так что Кельбик рисковал только жизнью.

– И где же он находится, этот ваш Тхэр?

– Прямо на спутнике. Не вижу, почему я должен это скрывать, – продолжал человек презрительным тоном. – Даже если бы вы могли навести ваших друзей на его местонахождение, это бы вам не помогло. Тхэр неприступен!

– Значит, мы не будем пытаться его захватить! Ладно, ведите нас к своим начальникам. Может, они окажутся более рассудительными и поймут, что мы направлялись сюда с мирными намерениями, когда вы на нас напали.

Человек криво ухмыльнулся, затем, повернувшись к пурпурному существу, издал серию щелкающих звуков.

– Я забыл представить вам К’нора, тельбирийца. Тельбирийцы – наши добрые друзья и союзники. Прекрасный народ, преданный, исполнительный. Делают все, чего у них ни попросишь! А их верность вообще непоколебима! Предупреждаю, я приказал К’нору испепелить вас на месте, если вы вздумаете сопротивляться.

«У меня в кармане микропередатчик, работающий на волнах Хека. Перед уходом активирую деструктор», – передал Кельбик.

– Ладно, будь по-вашему! – сказал он вслух. – Когда отправляемся?

– Сейчас же!

Вскоре они вышли. Через передний смотровой экран я увидел, как все усаживаются в небольшое транспортное средство, затем изображение в один миг погасло. Сработал деструктор, который Кельбик активировал, проходя через шлюз, и теперь звездолет представлял собой массу кипящего металла, совершенно бесполезную для врага.

Я немедленно вылетел во главе эскадры из ста боевых космолетов, назначив Гелина своим преемником на тот случай, если мы не вернемся. Скрепя сердце, но без слез на глазах Рения пожелала мне удачи. Она любила Кельбика как брата и находила совершенно естественным то, что я рискую жизнью, спеша ему на помощь. Двести других звездолетов под личным командованием Кириоса поднялись вслед за нами, чтобы отвлечь на себя и уничтожить любого противника в космическом пространстве.

В течение нескольких часов передатчик молчал, и я уже начал опасаться худшего, когда из динамика снова послышался голос Кельбика:

– Хорк, это Кельбик. У меня всего несколько секунд. Вход в их город располагается между двумя красными холмиками, примерно в ста километрах к северу от обломков нашего космолета. Будьте осторожны, это место основательно укреплено, и я сомневаюсь, что вам удастся сквозь него прорваться. Думаю, лучше атаковать сверху, с помощью бурильных машин. Что стало с Харлоком и Рабелем, я не знаю. Меня пытались загипнотизировать – сам понимаешь, у них ничего не вышло, – но наркотиками пока не пичкали. Я заметил вот что: практически от самого входа начинается длинный туннель, уходящий к северу. Вы легко нащупаете его гравитометрами. Потом – вереница залов со шлюзами между каждым из них, но без всяких укреплений. Затем – большая шахта. Меня держат на десятом нижнем уровне. Командный пункт, где меня допрашивали, расположен на двенадцатом и, полагаю, последнем. Гарнизон довольно-таки немногочисленный: возможно, пара тысяч человек и примерно столько же тельбирийцев, но в отношении последних я могу ошибаться. Тельбирийцы очень сильны физически. Вооружение: то, которое было у нас лет пятьсот тому назад, но есть и другое, неизвестного мне действия. Отношения между людьми и тельбирийцами: тут что-то нечисто. Люди неоднократно заявляли мне, что тельбирийцы – их верные союзники, чуть ли не слуги, но сами тельбирийцы ведут себя с людьми как равные им, если не больше. Думаю…

Внезапно голос умолк. Меня это не слишком встревожило: Кельбик предупреждал, что время его ограниченно.

Я связался с Кириосом на волнах Хека.

– При таком положении вещей, – сказал он, – наш единственный шанс на успех заключается в быстром, мощном и решительном штурме. Неизвестный фактор лишь один – эти самые тельбирийцы. Я присоединяюсь к вам, оставив для прикрытия лишь пятьдесят космолетов. У нас двести пятьдесят звездолетов и двадцать пять тысяч бойцов: будет просто удивительно, если нам не удастся взломать их оборону! Но нужно поторапливаться, так как гиперрадары одного из космолетов-разведчиков засекли крупную эскадру вражеских кораблей, спешащую на подмогу от одной из внутренних планет. Я приказал третьему флоту выдвинуться им навстречу.

Мы устремились к спутнику, на котором томились в плену наши друзья. Это был планетоид примерно тысячу километров в диаметре, весь изрезанный зигзагообразными ущельями, испещренный, словно фурункулами, красноватыми холмами и напрочь лишенный атмосферы. Когда эскадра Кириоса присоединилась к нам, со спутника поднялась дюжина вражеских кораблей. Последовала яростная и короткая схватка, озарившая пространство вспышками атомного огня, и мы прорвались, потеряв один космолет.

Капитанам приказали не мешкать, поэтому поверхность спутника приближалась с головокружительной скоростью. Появились два красных холмика. Навстречу нам сотнями взвивались ракеты, но наши антигравитационные поля легко отклоняли их, и они не причинили никакого вреда. Спустя несколько секунд два красных холмика перестали существовать. Мы спустились неподалеку и высадили десант. Кириос командовал боевыми силами, а я взял на себя всю боевую технику. Быстро смонтированные дифференциальные гравитометры позволили нам с поверхности определить трассировку многочисленных туннелей. И тогда вступили в действие мощные бурильные машины.

Я был встревожен: легкость, с которой мы высадились на спутнике, не сулила ничего хорошего. Противник либо отчаянно врал, уверяя Кельбика, что его позиция неприступна, либо, что гораздо вероятнее, не придавал обороне поверхности особого значения. В таком случае основные трудности встретят нас в подземном лабиринте. Но может, враг просто не ожидал такой решительной атаки?

Высадив все штурмовые отряды, все звездолеты поднялись в пространство и образовали вокруг спутника защитную сеть. Бурильные машины работали на полную мощность, и нам оставалось только ждать. Я воспользовался передышкой, чтобы попытаться вызвать Кельбика. Несколько минут я тщетно посылал сигналы, наконец услышал ответ:

– Я знаю, что вы атакуете. Мне удалось сбежать и спрятаться в заброшенном подземелье. Они убили Харлока и Рабеля. Будьте осторожны, здесь всем заправляют тельбирийцы, а…

Связь прервалась. Встревоженный, я обратился к Кириосу:

– Долго еще?

– Семь бурильных машин дошли практически до свода туннеля – осталось метра два-три, не больше. Мы пока остановили работу, чтобы другие могли их догнать. Тут необходим массированный штурм…

– А тем временем они прикончат Кельбика!

– Я вас прекрасно, Хорк, понимаю. Но сейчас на кону стоит нечто гораздо большее, чем жизнь одного человека, даже если это гений и наш друг!

– Да знаю я, знаю. Но вы все же поторопитесь!

Где-то очень высоко над нами огромная молния озарила межпланетную тьму. Несколько вражеских кораблей предприняли попытку прорыва.

Пришло время штурма. По приказу Кириоса бурильные машины ринулись вниз, пробили своды и исчезли в туннелях. Бойцы с антигравитаторами на поясах погрузились вслед за ними. Я направился к одной из шахт, но вдруг почувствовал, как меня подхватили под руки. Двое крепких парней держали меня, не позволяя приблизиться к зияющей дыре.

– Отпустите!

– Приказ генерала. Вам спускаться нельзя!

– Это еще что за глупости?

Я вызвал Кириоса по радио:

– Послушайте, Кириос, это еще что за шутки? Да кто вам позволил…

– Нет, это вы меня послушайте, Хорк! Там, внизу, уже торчит Кельбик, и я считаю, этого вполне достаточно. Земля не может позволить себе потерять сразу вас обоих!

– Скажите им, чтобы отпустили меня! Это приказ!

– Этого не будет. Можете меня расстрелять, если хотите, но только по возвращении…

– Но, в конце концов, я же имею право участвовать в спасении Кельбика!..

– Нет! Права рисковать собой вы не имеете. И потом, там от вас будет мало толку. Будет лучше, если вы немедленно вернетесь с эскортом на Землю.

– Если вы полагаете, что я боюсь…

– О нет! Я знаю, что вы – человек мужественный, наслышан о ваших подвигах и считаю, что вам давно пора бы понять, что вы принесете гораздо больше пользы у себя в лаборатории или в Солодине, чем здесь, выполняя работу простого солдата, пусть вы и делаете это хорошо. Все, мне некогда. До скорой встречи!

Он отключился.

На миг-другой я окаменел. Давно уже никто, даже Кельбик, даже Рения, не разговаривал со мной в таком тоне. Только теперь я осознал, что, сам того не желая, сосредоточил в своих руках всю власть, все полномочия. Я, Хорк Акеран, астрофизик, стал автократом, диктатором! Сколько раз я принимал решения или приказывал применять законы и правила вместо правительства триллов или Совета властителей! И никто не сделал мне ни малейшего замечания! Я даже присвоил себе должность верховного координатора!

«Глупцы! Почему они не сказали мне этого раньше!»

В глубине души я чувствовал, что устал от гнетущего бремени ответственности, которая теперь всецело лежала на мне одном. Мне не хватало спокойствия и тишины лаборатории, небольшого круга друзей, Кельбика, Люки, пары-тройки других моих товарищей, Рении… Возможно, даже Кириоса. Но эту тишину и это спокойствие еще нужно было завоевать, путь к моей лаборатории пролегал через опустошенную планету.

Я резко дернулся:

– Отпустите!

Парни ни на йоту не ослабили хватку. Кириос сделал правильный выбор. Хотя они были ниже меня ростом, в силе я им заметно уступал.

Мне все же удалось вытащить фульгуратор и приставить дуло к груди одного из бойцов.

– Отпустите, или я выстрелю!

Солдат побледнел под своим спасиандром, но не поддался.

– Стреляйте, Хорк! Вы – верховный координатор, и моя жизнь – ничто для вас. Но у меня есть приказ, и я его выполню. А убьете меня – замена найдется.

Я обернулся. Позади меня стояло десятка два бравых молодцов – мой личный почетный караул.

– Так и быть, – сказал я. – Даю вам слово, что не попытаюсь спуститься. Разве что Кириос передумает…

Так как оставаться на поверхности спутника не имело смысла, я вернулся в свой космолет и попытался еще раз связаться с Кельбиком. Он не отвечал. Зато по прошествии какого-то времени я услышал голос Кириоса:

– Мы продвигаемся, Хорк, но с большим трудом. Противник располагает чем-то вроде термических пистолетов – они, конечно, не стоят наших фульгураторов, но потери от них не меньше. Сейчас мы у входа в большую шахту и готовимся к атаке.

– С кем вы сражаетесь? С людьми или с тельбирийцами?

– И с теми и с другими. Но полагаю, Кельбик прав: тельбирийцы используют людей в качестве пушечного мяса. Какие новости от разведчиков? Где сейчас замеченный ими вражеский флот?

– Пока неизвестно.

Я провел перед пультом связи сколько-то бесконечных часов, пытаясь связаться то с Кельбиком посредством волн Хека, то с флотом, то с Кириосом. Этот последний сообщал мне через неравные промежутки времени, как идут дела. Бойцы пробивались все глубже, но, несмотря на превосходство нашего оружия, несли довольно тяжелые потери. Следов Кельбика обнаружить пока не удалось, но в одной из комнат они нашли тела Харлока и Рабеля. Их зверски пытали, и даже Кириос не смог помешать своим людям тут же, на месте, расстрелять нескольких пленных.

Затем я получил сообщение от разведывательных космолетов. Вражеский флот насчитывал всего шестьдесят кораблей. Тельбирийцы, по всей видимости, еще не осознали размеров нависшей над ними опасности. Я ретранслировал новости Кириосу и с его согласия отдал приказ ста двадцати космолетам вступить в битву с противником, поскольку наш третий флот был еще слишком далеко.

Внезапно замигал огонек вызова на коммуникаторе, настроенном на волны Хека.

– Хорк, это Кельбик! Я замуровал себя в самом конце заброшенной галереи: когда тельбирийцы бросились за мной, я обрушил свод. Слышу грохот боя. Я на последнем, самом нижнем уровне, судя по всему, под машинным залом.

– Хорошо. Сейчас же передам эту информацию Кириосу. Можешь сообщить что-нибудь полезное о противнике?

– Да. Люди здесь – всего лишь марионетки в руках тельбирийцев. Возможно даже, что они действуют не по собственной воле. Они ненавидят нас всей душой, так как живут с убеждением, будто их предки были изгнаны с Земли, но есть и кое-что другое. Блуждая по туннелям, я наткнулся на тяжелораненого. Он сперва меня обматерил, но, умирая, вдруг изменил свое отношение ко мне, словно внезапно освободился от чего-то, и сказал: «В конце концов, вы тоже люди. Опасайтесь краснокожих!»… Ну вот, теперь я отчетливо слышу взрывы и крики! Должно быть, наши люди уже ворвались в машинный зал, который сообщается с моей галереей через вентиляционную трубу, но она слишком узкая, не пролезешь. Надеюсь, меня скоро вызволят. Между нами говоря, Хорк, я уже сыт по горло этим непосредственным участием в бойне, так что из лаборатории я теперь ни ногой!

– Думаю, ты прав! Кириос придерживается того же мнения.

И я быстро рассказал Кельбику о своем собственном положении. Динамик задрожал от его раскатистого хохота.

– Ну наконец-то! Хоть кто-то тебе это сказал! Тем лучше!

Час спустя Кельбик выбрался из подземелья вместе с нашими бойцами. Из пяти тысяч человек, спустившихся в туннели, наверх поднялось всего две тысячи семьсот пятьдесят.

Мы потеряли почти каждого второго!

Все как попало набились в космолеты, и мы на полной скорости помчались к Земле. Я призвал Кельбика и Кириоса на военный совет.

– Это было ужасно, – проговорил Кириос. – Нам противостояло примерно две тысячи человек, если их еще можно называть людьми, и около пятисот тельбирийцев, не более. Зато эти дрались как черти, гораздо отчаяннее наших солдат. Хорошо, техника у них похуже – это хоть как-то уравнивает силы. Иначе, полагаю, нам пришлось бы лететь к какой-нибудь другой звезде.

– Бесполезно, – сказал Кельбик. – Если я правильно понял, они тоже осваивают практическое использование гиперпространства. Один из них хвастался этим передо мной.

– Я тоже думаю, что лучше всего объясниться сейчас – раз и навсегда.

В тот момент, когда мы уже приземлялись неподалеку от Хури-Хольдэ, пришло сообщение от нашего флота. Враг был уничтожен, но от третьей планеты на нас двигалась настоящая армада. Я приказал разведывательным космолетам отступить.

Мы с Кириосом приложили максимум усилий, чтобы в кратчайший срок приготовиться к обороне. В некотором смысле я даже не был раздосадован тем, что враг нападает: так мы смогли бы сражаться близ наших баз, что всегда является преимуществом. Все наши города были скрыты глубоко под землей, и особые потери им не грозили. Земля, а следом за ней и Венера продолжали мчаться к системе Белюля со скоростью, которая уменьшалась с каждым часом, но все еще оставалась головокружительной. Разумеется, наше появление должно было нарушить равновесие системы, однако мы смогли определить массы различных планет, и расчеты показали, что можно вывести наши миры на подходящие орбиты, не вызвав нового катаклизма.

Вскоре после нашего возвращения один из космолетов примчался в Хури-Хольдэ на предельной скорости: на борту его находился пленник из числа людей, обнаруженный живым, в спасиандре, на разрушенном вражеском корабле.

Я приказал немедленно привести его к нам.

Он прибыл под охраной двух великанов-солдат, которых Кириос определил мне в телохранители. То был человек среднего роста, довольно хрупкий, очень смуглый, с живым и открытым взглядом. Дождавшись Кириоса, я приступил к допросу.

Его звали Элеон Рикс. Ему было тридцать два тельбирийских года (по старому земному исчислению я не дал бы ему больше двадцати пяти). На борту звездолета он был инженером.

– Почему вы нас атакуете? – спросил я. – Мы пришли к вам с миром. Наше Солнце взорвалось, но нам удалось спасти наши планеты. Все, чего мы просим, так это света какой-нибудь звезды. Мы не хотим врываться к вам силой, хотя еще две планеты ваша звезда вполне могла бы согреть! Мы не хотим войны. Перед тем как достичь вашей солнечной системы, мы прошли через систему Кириоса Милонаса, здесь присутствующего, но, поскольку его соотечественники отказали нам в гостеприимстве, мы мирно удалились. Мы и тут поступили бы так же…

Я умолчал, что далеко не был в этом уверен!

Какое-то время он молчал, затем сказал, презрительно ухмыльнувшись:

– Выходит, сначала вы изгоняете наших предков, а теперь являетесь выпрашивать себе местечка рядом с нашим солнцем?

– Даже любопытно, откуда взялась эта абсурдная легенда, – сказал я. – Мы никогда не изгоняли ни ваших предков, ни предков Кириоса, ни тех людей, что улетели на гиперпространственных звездолетах, так, увы, и не вернувшихся. Известно ли вам, что только один звездолет сумел возвратиться на Землю?

– Откуда это может быть нам известно? Уж не хотите ли вы сказать, что неуправляемость гиперпространственных двигателей была случайностью?

– Мы до сих пор не научились как следует использовать гиперпространство! Как мы могли в этом разбираться более пятисот лет тому назад? От какого экипажа происходите лично вы? Кириос – от третьего.

– А я – от одиннадцатого, если верить преданию. Сколько их было всего?

– Шестнадцать. Вернулся только четвертый, да и то по чистой случайности.

– Значит, то, чему нас учат с детства, – ложь? Нам говорили, что земляне на случай катаклизма, который, если верить вам, все-таки произошел, решили рассеять человеческий род по всему космосу и разослали повсюду экипажи, не предупредив людей о том, что они никогда не смогут вернуться. Выходит, все это – выдумки?

– Но ведь звездолет ваших предков вылетел где-то между четыре тысячи сто двадцатым и четыре тысячи сто двадцать пятым годом, тогда как первый отправился в космос еще в четыре тысячи сто седьмом году. Ваши предки прекрасно знали, что могут не вернуться!

– Что есть риск для жизни – да, об этом они знали, согласен. Но они и подумать не могли, что их предадут!

– Уверяю вас, никакого предательства не было, хотите верьте, хотите нет. В любом случае мы теперь в состоянии войны – ваш народ и мой. Со своей стороны, я ничего так не желаю, как остановить ее. А чего, в свою очередь, хотите вы?

– Уничтожить вас, а если не получится, хотя бы изгнать из нашей системы!

Я пожал плечами:

– Боюсь, теперь говорить об этом уже слишком поздно. Если бы вы встретили нас мирно, как народ Кириоса, тогда, возможно… Но теперь мы уже здесь и никуда не денемся! Мы устали скитаться в межзвездной ночи!

– В таком случае – война!

– Что ж, пусть будет так… Выходит, мы враги, если только ваше правительство не решит иначе, ведь вы всего лишь бортинженер звездолета. На каком принципе основана работа ваших двигателей?

– Этого я вам никогда не открою!

– Я и не жду, что вы расскажете нам все по доброй воле. У нас есть специальные средства… Последний вопрос: кто эти существа, которые сражаются вместе с вами? Ваши союзники? Слуги? Это туземцы?

– Какие еще существа? Мы здесь одни. На Тельбире не было никого, когда мы его нашли.

– Довольно уже этих шуточек! Вы прекрасно знаете, о ком я говорю. О трехглазых гуманоидах с пурпурно-красной кожей, которые выступают на вашей стороне!

– Это еще что за бредни?

Он выглядел искренне ошеломленным.

Я сказал несколько слов по интерфону, и на настенном экране началась демонстрация одного из фильмов, снятых во время подземного сражения. Рикс явно пребывал в недоумении.

– Ну да, это подземелья Тхэра. А тот человек, который сейчас упал, – Дик Ретон, мой бывший капитан на «Пселине». Но это еще что за красные чудища?

Другой фильм показал пленение самого Рикса. На заднем плане в искореженном проходе были видны два гуманоида, точнее, их трупы.

– Ничего не понимаю! Корабль – мой, и это действительно я. Но кто эти монстры? Вы скомпоновали фальшивку, но зачем? А, ясно – для пропаганды! Хотите выставить нас перед своим народом как союзников отвратительных тварей!

– Фильм самый что ни на есть настоящий, – вмешался Кириос. – Эти «монстры», как вы их называете, задали нам куда больше жару, чем вы сами. Вы в самом деле ничего о них не знаете или просто память отшибло?

– Ну все, шутки кончились! – вскричал я. – В последний раз спрашиваю: вы будете отвечать на вопросы? Нет? Тем хуже для вас, придется прибегнуть к психоскопу. Предупреждаю, это крайне болезненно, и после психоскопа вы будете напоминать лишь жалкое подобие человека, не имеющее ни воли, ни разума.

Рикс побледнел.

– Ну что вы теряете, если заговорите? Так или иначе, мы все узнаем!

– Я не стану добровольным предателем. Делайте со мной что хотите.

– Что ж, будь по-вашему. Я восхищаюсь вами, но мне вас жаль!

Охрана увела его, и я последовал за ними, чтобы самому провести допрос под психоскопом. Телиль, властитель разума, и Рооб, властитель психических наук, приняли нас в своей лаборатории.

– Аппарат готов, Хорк.

То было низкое ложе с металлическим шлемом, который надевался на голову допрашиваемого, и крепкими ремнями для его иммобилизации. Рикс позволил себя уложить и привязать без сопротивления и без единого возражения. Шлем закрепили на его голове. Телиль что-то поправил, а затем подошел к пульту. Свет померк, послышалось едва различимое жужжание. Мускулы на лице Рикса немного расслабились.

На первом же вопросе он заговорил. Он рассказал нам все, что знал о Тельбире: население насчитывало около восьмисот миллионов, промышленность была хорошо развита. Их звездолеты были оснащены довольно-таки замысловатой разновидностью космомагнетических двигателей. Они еще не научились использовать гиперпространство, только лишь полагали, что нащупали путь, но что это за путь, Рикс не знал. Они верили, что с их предками сыграли злую шутку, что земляне отправили тех без спроса осваивать далекие миры. Он в мельчайших подробностях описал все, что знал о военной структуре и укреплениях, но сколько мы его ни спрашивали, не сказал ни единого слова о краснокожих гуманоидах. Мы оставили его лежать под надежной охраной, позволив ему немного передохнуть.

– Вы уверены, Телиль, что человек под психоскопом не может лгать? – спросил я.

– Абсолютно. Этот аппарат подавляет всякую волю, всякое сопротивление, даже подсознательное.

– В таком случае – одно из двух: либо у всех нас галлюцинации, либо…

– …Либо эти краснокожие чудовища способны к неизмеримо более глубокому внушению, чем мы, тренирующие текнов, и это позволяет им выдерживать даже воздействие психоскопа. Вы бы, Хорк, не выдержали. Просто не уснули бы. Вас нельзя загипнотизировать, но, если бы каким-то чудом вас удалось усыпить, под психоскопом вы были бы не лучше других.

– Но, в конце концов, этот человек должен был жить в постоянном контакте с другими! На борту его звездолета их было двое! Как вышло, что он ничего не помнит?

– Судя по всему, благодаря более прогрессивной, чем наша, психологической науке, он с детства натренирован на то, чтобы в определенных обстоятельствах забывать все.

– Но ведь забыть ничего нельзя! Физиологически невозможно!

– Ну если слово «забыть» вас смущает, будем считать, что он спрятал эти воспоминания на некоем уровне, недостижимом для нашего психоскопа.

– Сейчас важно отнюдь не это, Хорк, – вмешался Кириос, – а другое: теперь уже очевидно, что люди здесь – всего лишь марионетки в руках других. А мы ничего не знаем о них, кроме того, как они выглядят, и еще того, что они дерутся как черти!

Я зашел к пленнику, как только тот проснулся:

– Как вы себя чувствуете?

– Хорошо. Вы еще не допрашивали меня под этим вашим аппаратом?

– Ну почему же? Уже допросили.

– Но тогда… Я ничего не почувствовал, и, кажется, мои умственные способности не пострадали.

– Все это я сказал лишь для того, чтобы напугать вас, сделать более восприимчивым к внушению. Психоскоп никому еще не причинил вреда. Обычно мы пользуемся им для психотерапии. Прошу вас простить меня за то, что я подверг вас этому испытанию без вашего согласия. Ставка слишком велика, для того чтобы я колебался, и тем не менее мне стыдно за то, что я сделал. Так или иначе, вы рассказали нам много полезного, но ничего, абсолютно ничего об этих краснокожих существах.

– Может, их вообще не существует? – насмешливо проговорил Рикс.

– К сожалению, мы знаем, что они существуют! Есть другое, довольно-таки страшное объяснение: вы, люди, являетесь марионетками в руках этих существ, и они внушили, что вам следует напрочь забыть об их существовании, как только вы выйдете из-под их влияния. На вашем корабле с экипажем из двадцати трех человек было два таких существа. И мы обнаружили еще кое-что интересное, зондируя вашу память. Психоскоп пробуждает самые далекие воспоминания, впечатления чуть ли не первых дней жизни. Так вот, вы не помните, кто сказал вам, что ваших предков изгнали с Земли, и когда это сказали в первый раз. Вполне может статься, что существа и внушили вам эту мысль.

– Просто смешно! Я прекрасно все помню! Это курс истории для первого класса!

– Да, таково ваше первое отчетливое воспоминание. Но подумайте: вы уверены, что не знали об этом раньше?

– Э-э-э… нет. Конечно, я должен был знать. Но все это ничего не доказывает!

– Вы бы согласились еще раз подвергнуться воздействию психоскопа – на сей раз добровольно, без гипноза?

– Ну да, конечно!.. Чтобы я сказал то, чего не хочу говорить?

– Вы и так уже все сказали!

И я коротко изложил все, что мы узнали от него о Тельбире. Он поколебался немного, потом пожал плечами:

– Что ж, терять мне уже нечего!

На этот раз Рикс вытянулся на ложе сам, по доброй воле. На голову ему надели шлем.

– Я чувствую какое-то покалывание… Немного кружится голова…

– Это пустяки, все нормально. Теперь попробуйте вспомнить.

Из-под шлема на меня вытаращились изумленные глаза.

– Поразительно! Я только что подумал о книге, которую всего лишь раз прочитал ребенком, лет двадцать тому назад! А сейчас я помню ее всю, слово в слово!

– Постарайтесь вспомнить, кто рассказал вам эту легенду о ваших предках…

Он сосредоточился, затем вдруг с воплем животного ужаса сорвал с себя шлем:

– Нет! Нет! Это не может быть правдой!

– Что с вами? В чем дело?..

– Р’хнех’ер! Один из них сказал мне все это! Вы правы, они существуют! Я не хочу вспоминать, не хочу!

– Вы должны – как для вашего народа, так и для моего!

– Да, я знаю. Теперь аппарат не нужен – разве что для выяснения подробностей! Словно завеса спала… Рабы, вот кто мы такие. Рабы… и убойный скот!

Глава 4

Психотехническая война

По возвращении в мой кабинет мы записали длинный рассказ Рикса.

Их звездолет опустился на Тельбире после восьми лет скитаний. Планета оказалась похожей на Землю, и, поскольку экипаж потерял всякую надежду вернуться на родину, они обосновались там окончательно. На материке, где они сели, имелись только животные. В течение нескольких веков люди трудились и множились. Затем они обнаружили туземцев – на большом острове посреди океана. То были гуманоиды эпохи неолита, и их популяция оказалась довольно-таки многочисленной – несколько сотен тысяч. Рассчитывая обрести в их лице полезных помощников, люди перевезли множество аборигенов на материк и приобщили к цивилизации. На протяжении следующего столетия все шло хорошо. Тельбирийцы были послушными, сообразительными и преданными, по крайней мере с виду. Они мало что понимали в физических науках, зато обладали обширными знаниями в области психологии, тщательно скрывая их. С бесконечным терпением они ждали своего часа, работали сначала на фермах, затем в качестве приказчиков, мелких служащих, учителей в своих собственных школах, впитывая в себя все, что только могли, из знаний землян и не открывая своих секретов. И всегда были такими покладистыми, такими услужливыми! Затем, всего за один день, – восстание, захват власти, превращение землян в рабов.

– Все это я знаю от них самих, – говорил Рикс. – Они ничего не скрывают – напротив, рады нас мучить. И ни о каком восстании, мятеже не может быть и речи! С самого детства, еще до пробуждения сознания, нам внушают нужные мысли и представления, нас обрабатывают и подвергают гипнозу. Позднее, время от времени, какой-нибудь р’хнех’ер смеха ради открывает нам истину. Смотрит, как день или два мы страдаем, а потом приказывает все забыть. Остальное время мы живем в твердой уверенности, что мы – господа, а они – наши слуги. Это их забавляет. Поскольку, несмотря на всю сообразительность, они не очень-то расположены к наукам, мы являемся их физиками, инженерами, натуралистами. Те, у кого есть способности. Остальные становятся их рабами, причем фанатически преданными своим господам, хотя эта преданность и внушенная, не добровольная. И всегда приказ: если вы попали в руки чужаков, забудьте, что мы существуем, на Тельбире живете только вы, земляне! А самых слабых и наименее способных из нас ждет более страшная участь – участь убойного скота: они нас едят! И что ужаснее всего, мы сами выбираем жертв, под предлогом сохранения лучших качеств расы!

– Итак, – сказал я Кириосу, – проблема номер один – захватить людей и уничтожить тех, других.

– Нет, Хорк. Это уже проблема номер два. А проблема номер один свалится нам на голову через несколько часов – их флот!

– Неудивительно, что мы сочли их грозными воинами! Они, естественно, не смогли так вот, с ходу, овладеть сознанием наших людей, но, очевидно, сумели в достаточной мере исказить представление о себе, чтобы показаться нашим солдатам настоящими демонами войны, – предположил я.

– Возможно. Однако на Кельбика, похоже, они не произвели особого впечатления.

– Вы забываете, Кириос, что Кельбик – текн, прошедший специальную психологическую подготовку. Думаю, после сражения, если, конечно, мы его выиграем, нам придется подвергнуть такой же обработке бо́льшую часть наших солдат – во всяком случае, кадровых военных.

– Мы его выиграем, обязательно выиграем. До скорой встречи, Хорк. Мне надо принять кое-какие меры.

Я остался наедине с Риксом. Он плакал, плечи его сотрясались от тяжелых рыданий – рыданий сильного мужчины, оказавшегося уже не в силах больше сдерживаться. Я подошел к нему, и он поднял глаза:

– Я не себя оплакиваю… Я освободился… первым из всего моего народа… за столько веков!.. Но что будет с другими? Они все погибнут, все пойдут на смерть ради этих р’хнех’еров!

– Боюсь, что в предстоящем сражении действительно погибнет немало людей – как с вашей стороны, так и с нашей. Но мы попытаемся что-нибудь придумать на дальнюю перспективу.

Я нажал кнопку связи с моей лабораторией, которая фактически перешла в руки Кельбика, уже давно.

– Кельбик!

– Что еще? А, это ты, Хорк. Тебе что-то нужно?

– Над чем сейчас работаешь?

– А над чем еще я могу работать? Над гиперпространственным звездолетом, разумеется! И даже есть кое-какие подвижки…

– Оставь свой звездолет. Есть более срочное дело. Ты мне нужен здесь, а вместе с тобой – и весь твой питомник юных гениев!

За спиной Кельбика я заметил молодого Хокту, наградившего меня разъяренным взглядом.

– Немедленно свяжись с Телилем и Рообом, этими манипуляторами сознанием, и займись психотехническими средствами. Не смотри на меня так! Я сейчас пришлю тебе запись наших разговоров с одним из пленных, и ты все поймешь. Используй анализ Хорка, Кельбика или даже тот, над которым сейчас корпит юный Хокту и который вскоре всех нас выставит полными идиотами, но найди! Это срочно! Вопрос жизни или смерти для восьмисот миллионов человек с Тельбира, не считая бесчисленных жертв с нашей стороны, если ты потерпишь неудачу!

– Черт возьми!

– Я серьезно, Кельбик! Брось все силы на разработку проекта… как бы нам его назвать?.. Вот, придумал: «Дезинсекция». Речь о том, чтобы избавить Тельбир от паразитов. Я на тебя рассчитываю.

На моем пульте замигала красная лампочка тревоги. Едва я прервал разговор с Кельбиком, как сразу же включился Кириос:

– Хорк, сражение началось! Нас атакуют тысяча двести аппаратов, Венеру – шестьсот. Мы можем выставить две тысячи четыреста кораблей; кроме того, у нас есть телеуправляемые торпеды. Я опасался худшего!

– Постарайтесь захватить как можно больше пленных!

– Пленных? В космическом бою? Ладно, попытаемся…

Ожесточенная битва продолжалась семнадцать дней. Кириос старался беречь людей. Пренебрегая опасностью бомбардировок, которые не могли причинить особого ущерба, так как мы были еще далеко от Солнца и все наши города покрылись толстым слоем замерзшего воздуха и льда, наши космолеты держались плотным строем вблизи планет, чтобы воспрепятствовать высадке вражеского десанта.

Одна водородная бомба, отклоненная мощными парагравитационными полями, упала в ста двадцати километрах от Хури-Хольдэ и на несколько минут заразила атмосферу радиацией в этом районе. Далеко в космосе то и дело вспыхивали сверкающие эфемерные звездочки, говоря о гибели очередного звездолета, чаще всего вражеского. Со всех боевых эстакад, установленных Кириосом после того, как он связал свою судьбу с нашей, практически беспрерывно устремлялись ввысь баллистические ракеты. На семнадцатый день, потеряв четыре пятых своих кораблей, враг отступил. Наши потери составили десятую долю от первоначального числа космолетов. Нам удалось захватить лишь двадцать пленных, среди которых был один р’хнех’ер.

В эти дни я тоже не терял времени даром.

Продолжая координировать военные действия, я ежедневно по несколько часов проводил в лаборатории, где работал Кельбик со своей командой. Он собрал вокруг себя лучшие научные силы Земли – блестящих математиков, физиков, биологов и психологов. Они штурмовали проблему со всех сторон, упорно и ожесточенно. Рикс также был включен в команду как единственный источник достоверной информации о враге. Вскоре он начал оказывать и практическую помощь: обнаружилось, что он талантливый инженер. Никто не мог быстрее его собрать экспериментальный прибор. Он работал исступленно, напрягая все силы и волю, чтобы отомстить за вековое рабство своего народа.

Но я не мог постоянно следить за ходом работ из-за недостатка времени. К тому же с тех пор, как я взял в свои руки судьбы Солодины и Земли, у меня не было возможности заниматься настоящими исследованиями, и я чувствовал, что отстал не только от Кельбика или Хокту, но даже от двух-трех молодых физиков. Поэтому я немало удивился, когда на двадцать пятый день Кельбик спокойно объявил мне по видеофону:

– Готово, Хорк. Полагаю, проблема решена, во всяком случае на лабораторной стадии. К тому же она оказалась простой, нужно было только подумать. Разобщенность наук – это просто идиотизм какой-то! У Телиля давно уже имелись на руках все данные, а у нас – математический аппарат, правда разработанный совсем для других целей. Достаточно было подвести к психическому потоку уравнения Хорка – да-да, твои собственные! – естественно чуть скорректировав их, затем применить к результатам мой анализ, и мы получили хуртенианское уравнение, которое допускает два решения, позитивное и негативное. Негативное решение дает нам ключ. Я потом все объясню…

– И кто же смекнул, что к чему? Ты?

– Нет, не я. И даже не Хокту – он рвет и мечет! Тилькен. Хотя мы тоже были близки к решению. Как тебе известно, Тилькен обожает фантастические романы. В одной из прочитанных им книг главный герой создает невероятный аппарат, используя негативное решение задачи, выданное мезоническим калькулятором, – нужно будет наградить автора, он живет на Илиире. Короче говоря, после прочтения книги Тилькена осенило.

– В принципе, не так уж и важно, кто из вас до этого додумался. Ждите, скоро буду.

Аппарат, установленный на небольшом столе в центре лаборатории, представлял собой невообразимое переплетение проводов с гроздьями ламп и блоков, над которым возвышалось нечто вроде прожектора. Вокруг гомонила толпа крайне возбужденных молодых текнов.

– Особо не присматривайся к этому монстру, – предупредил Кельбик. – Все это состряпано кое-как, на скорую руку, как минимум половина деталей вообще не нужна, но он работает.

– И каков результат?

– Немедленное укрепление – или, если угодно, пробуждение – памяти, аналогичное тому, которое производит психоскоп, с той лишь разницей, что шлем не нужен. Хочешь попробовать? Помнишь, что ты сказал мне, когда мы встретились в первый раз? Можешь вспомнить?

– Конечно нет! Я даже не помню, когда и где мы встретились!

– Встань вон там. Сейчас я запущу прожектор. Ну вот… А! Черт бы его побрал!

Один из предохранителей вылетел с сухим треском.

– Ну разумеется! Все работает замечательно, а как захочешь продемонстрировать… Но что с тобой?

В одно мгновение передо мной, словно молния, пронеслась вся моя жизнь, в том числе и те эпизоды, которые я предпочел бы забыть навсегда. Я сказал об этом Кельбику. Он замер от удивления, а потом пустился в пляс:

– Все лучше и лучше! Никогда бы не подумал! Это устраняет последние трудности. Я полагал, что нам придется длительное время подвергать Тельбир мнемоническому излучению и потом сбрасывать на парашютах подготовленных нами пленных, чтобы они упрашивали остальных поднапрячь память, но теперь в этом нет нужды! Ты принял короткий импульс большой мощности в момент разрыва цепи. Это можно усовершенствовать, сделав излучение прерывистым, импульсным. И тогда, я думаю, р’хнех’ерам за эту четверть часа, если это вообще продлится четверть часа, мало не покажется! Естественно, такое озарение не может длиться долго, но если многие воспоминания и стираются, самые важные остаются.

– Главное – это узнать, хватит ли мощности данного излучения, чтобы преодолеть силу внушения р’хнех’еров.

– Кажется, у нас есть несколько пленных. Пусть их приведут! И пусть притащат того, другого!

Я отдал необходимые распоряжения, и вскоре в лабораторию ввели, под усиленной охраной, десятка два пленников. За ними в металлической клетке на колесах вкатили р’хнех’ера.

– Начнем по порядку, – сказал Кельбик. – Сначала испробуем все на одном человеке. Давайте сюда кого-нибудь! Осциллятор готов? Ну, тогда начали.

Перед прожектором поставили светловолосого юношу с пылающими ненавистью глазами. Кельбик замкнул контакт. Эффект оказался ошеломляющим. Юноша схватился за голову, покачнулся, обвел лабораторию безумным взглядом. Рикс бросился к нему.

– Что со мной? – бормотал юноша. – Этого не может быть, это неправда…

– К сожалению, правда, дружище, – сказал Рикс. – Ты откуда?

– Из Рандона, небольшой деревушки, что в шестидесяти километрах к востоку от столицы. Я был механиком на «Тиалапе».

– Стало быть, ты знаешь капитана Иликина?

– Знал. Он погиб. А ты что, тоже тельбириец?

– Я был на «Филиане» и угодил в плен после сражения под Тхэром. Вот уже несколько дней, как я знаю…

– Успеете еще наговориться, – прервал их Кельбик. – Давайте вот этого, толстого.

На сей раз эффект был не столь мгновенным, но столь же верным: толстяк спокойно, не кипятясь, излил на сидящего в клетке р’хнех’ера весь свой запас самых отборных ругательств.

Остальные пленники смотрели, ничего не понимая.

– А теперь вы, – сказал Кельбик. – Все сразу! Разбираться больше не будем!

Он направил прожектор на пленников. Те тщетно пытались увернуться: Кельбик хлестал их невидимым лучом, вызывая крики боли и страданий. Затем началось настоящее столпотворение. Все пытались говорить одновременно, на чем свет стоит костерили р’хнех’еров, выкрикивая угрозы и проклятия, оплакивали участь оставшихся на Тельбире родных и близких. Внезапно какой-то юноша выхватил из-за пояса Кельбика фульгуратор и, прежде чем ему успели помешать, испепелил р’хнех’ера, метавшегося по всей клетке.

– Убейте меня, если хотите! – прорыдал юноша. – Они съели мою сестру, эти животные!

– Вполне убедительный эксперимент, – заметил я. – Остается лишь установить такие прожекторы на наши космолеты и отправиться на поиски вражеских кораблей. После этого мы можем высадиться и…

– У меня есть другой план, Хорк. А что, если подвергнуть облучению весь Тельбир?

– Потребуется слишком много прожекторов. Правда, если не приближаться, действовать издалека…

– Невозможно. Мнемоническое излучение подчиняется закону обратных квадратов – проще говоря, ослабевает пропорционально квадрату расстояния до объекта. Чтобы оно оставалось эффективным, первоначальный импульс должен иметь невероятную мощность. Из космолетов мы этого сделать не сможем. Но если установить огромные прожекторы на Земле…

– А как близко к Тельбиру нужно будет подвести нашу планету?

– Исходя из мощности в сто мегаватт – в теории больше наши аппараты не выдержат, – примерно на три миллиона километров.

– Кельбик, это неосуществимо на практике.

– Почему?

– На таком расстоянии между Землей и Тельбиром возникнет настолько сильное взаимное притяжение, что нам не удастся избежать столкновения без сложных маневров. Не говоря уже об огромных приливах, риске опустошительных землетрясений и так далее. Твоя цель мне понятна: облучить за короткий промежуток времени весь Тельбир, вызвав повсюду восстания, практически одновременно. Но это невозможно, и нам придется ограничиться менее тщеславными планами. Например, мы можем занять Тельбир и освобождать планету сектор за сектором.

– Это будет долго и обойдется нам в тысячи жизней!

– Другого способа я не вижу. Тем временем мы сможем дезорганизовать космический флот противника, захватить его корабли, привлечь на свою сторону экипажи. А когда будем готовы – ударим, решительно и мощно!

– Полагаю, ты прав. Да, кстати, ты уже вспомнил, что сказал мне при нашей первой встрече?

Я почувствовал, что краснею. Ну и скотина же этот Кельбик! Когда мы впервые встретились, я только что прочел его докладную записку и сказал ему: «Помилуйте! Это еще что за чушь?»

Первый психотехнический бой был дан спустя месяц.

Хотя за это время произошло несколько кровавых стычек, мы откладывали использование нового оружия до того момента, пока не поставим его на все космолеты. Сражение завязалось на уровне орбиты самой внешней планеты, – орбиты, которую Земля пересекла уже со скромной скоростью сто сорок километров в секунду: мы вовсю тормозили! Несмотря на все свои усилия, Кириосу не удалось помешать нам с Кельбиком принять участие в схватке.

У нас было сорок пять космолетов против примерно ста двадцати вражеских. Мы выстроились растянутой цепью.

Противник открыл огонь издалека, начав обстреливать нас баллистическими ракетами, на которые мы отвечали своими. Когда мы сблизились в достаточной мере, я приказал включить прожекторы. Сначала ничего не происходило, словно панцирь вражеских кораблей был непроницаемым для мнемонических волн, но мы знали, что это не так. В нашу сторону полетело еще несколько ракет; мы уничтожили их на полпути, однако отвечать не стали. Внезапно боевой строй противника начал распадаться. Один из звездолетов открыл огонь по соседнему, тот ответил, и оба исчезли в ослепительной вспышке атомного пламени. Затем заговорило радио:

– Остановитесь! Прекратите огонь! Это ужасное недоразумение! Мы готовы вступить в переговоры!

Под усиленной охраной – следовало опасаться любого подвоха! – их корабли, с нашего разрешения, опустились на Землю. Делегацию экипажей принял Совет. Их рассказы мало чем отличались один от другого: люди вдруг очнулись от безумного сна, истребили трех или четырех р’хнех’еров, которые находились на каждом корабле, и запросили нашего согласия на переговоры. Лишь в одном случае р’хнех’ерам удалось одержать верх.

Война продолжалась месяца четыре. Человеческих жертв было не много, но в технике противник нес крайне тяжелые потери. Наш космический флот, напротив, увеличился едва ли не вдвое за счет вражеских звездолетов, захваченных вместе с экипажами; мы сразу же ставили на них собственное вооружение и мнемонические прожекторы. Потом враг понял, что дело нечисто, и его корабли показывались в открытом космосе уже гораздо реже.

Наконец настал решающий момент. Мы начали описывать вокруг звезды длинную сужающуюся спираль, которая должна была вывести нас на орбиту Тельбира, но в квадратуре по отношению к этой планете. Климат Земли, таким образом, должен был стать чуть более теплым, чем в то время, когда она вертелась вокруг нашего старого Солнца. Венера сделалась бы внутренней планетой, но с более умеренным климатом. Вычисление этих орбит стало для наших астрономов настоящим кошмаром: необходимо было точно рассчитать момент перехода через орбиту Тельбира, чтобы не вызвать там катастрофических возмущений и не нарушить равновесия всей системы. Если разумная жизнь здесь когда-нибудь исчезнет, астрономы с далеких звезд будут долго ломать себе головы, пытаясь объяснить, почему две планеты, вращающиеся вокруг Белюля, не подчиняются классическому закону расстояний!

Первый удар мы нанесли по маленькой, затерянной в горах деревне. Три наших космолета ночью проскользнули туда, пока основные силы флота производили отвлекающий маневр над столицей, оттягивая на себя последние тельбирийские боевые корабли. После того как деревня подверглась мнемоническому излучению, все три звездолета с экипажами из тельбирийцев опустились на поверхность. Всего несколько минут – и деревня стала нашей. Все находившиеся в ней р’хнех’еры погибли, причем не самым приятным образом, так как в этой деревушке располагалась одна из боен, на которых разделывали людей, – до того дня я отказывался верить в такое!

Опыт полностью удался, и мы постарались этим воспользоваться. Той же ночью произошла целая серия нападений – если так можно выразиться – на деревушки, небольшие городки и прочие населенные пункты. Другие наши космолеты проносились над крупными городами, наугад прочерчивая борозды мнемоническими прожекторами, и города тотчас же превращались в очаги восстаний.

Сопротивление р’хнех’еров было сломлено довольно скоро. Не слишком многочисленные, они привыкли вести праздную жизнь и во всех технических вопросах полагаться на людей, а главное, не могли подчинить своей воле тех, кого высвободил из-под их ига мнемонический луч. Месяц спустя все было кончено, и, если не считать нескольких трагических эпизодов, победа, в общем, досталась нам малой ценой. Еще через два месяца мы принимали на Земле посланников тельбирийского правительства, явившихся, чтобы предложить нам союз.

Из р’хнех’еров уцелели лишь немногие. Мнемоническое излучение, пробуждавшее память у людей, на них не действовало, поэтому они до самого конца не поняли, каким оружием были биты. Всего их осталось тысяч двадцать, и нам с трудом удалось спасти их от праведного гнева людей Тельбира. В конечном счете р’хнех’еры были высланы на одну из внешних планет, где им дали возможность строить, пусть и под строгим надзором, собственную цивилизацию – а уж насколько они на это способны, должно было показать время.

Земля и Венера приближались к Белюлю, который все уже называли Солнцем. Однажды, из любопытства наведя телескоп на Венеру, я увидел, что диск начинает становиться расплывчатым. Возрождалась атмосфера. Вместе с Ренией мы поднялись в мой застекленный кабинет во внешнем Хури-Хольдэ, – кабинет, в котором я не был, казалось, целую вечность. Грубо обтесанный кремень по-прежнему лежал на моем столе. Из окна мы увидели все тот же пустынный пейзаж: городские сооружения, покрытые снегом и затвердевшими газами. Венера, которой предстояло выйти на более близкую к Солнцу орбиту, обогнала нас, и на ней уже было теплее, чем на Земле.

Мы поднимались в мой «фонарь» сначала раз в неделю, потом – каждый день. Как-то раз мы очутились там на заре, когда Солнце, еще такое далекое, только вставало над горизонтом. Когда его косые лучи коснулись массы замерзшего воздуха, мне показалось, что поднялась легкая дымка. Но ничто больше не шевельнулось, и я спустился в свою подземную лабораторию, оставив наверху Рению и Ареля.

Рения вызвала меня незадолго до девяти часов:

– Хорк, скорее поднимайся! Начинается!

Я мог бы, не отрываясь от дел, увидеть все на своем экране, но что-то в глубине души говорило, что простого изображения мне будет мало. Я хотел видеть начало возрождения моей планеты собственными глазами!

На крышах, напротив нас, толстые слои замерзшего воздуха начинали закипать, шевелиться, сползать и неслышно обрушиваться в ущелья улиц. Уже существовало некое подобие атмосферы, бесконечно разреженной и почти неуловимой. По мере того как Солнце перемещалось к зениту, кипение воздуха усиливалось, и вскоре над городом поднялся густой туман. Временами конвективные потоки, очень сильные в этой разреженной атмосфере с огромными температурными перепадами, рассеивали туман, и я видел вдалеке башни города, словно окутанные рваной серой вуалью. С крыш время от времени низвергались каскады жидкого воздуха, которые, впрочем, так и не достигали уровня улиц, на лету превращаясь в газ.

На следующий день барометры показали давление, равное одной десятой нормального. За следующие несколько дней давление это быстро выросло, так что атмосфера полностью восстановилась задолго до того, как Земля вышла на свою окончательную орбиту.

Но замерзшие моря и океаны таяли гораздо медленнее, и Земля еще долгие годы оставалась ледяной планетой. Великая весна сопровождалась множеством маленьких катастроф; почва, как и полагается, оттаивала сверху, и это приводило к многочисленным оползням на склонах, порой уносившим вниз огромные массы земли и камней. Поверхность планеты превратилась в сплошное болото. Океаны тоже оттаивали сверху, в результате чего то и дело всплывали громадные блоки менее плотного льда, вызывавшие небольшие приливы.

Но все это казалось нам пустяками. После стольких лет тяжелых испытаний мы наконец-то обрели надежную гавань и благополучно разрешили конфликт с Тельбиром. Я затем несколько раз бывал на этой прекрасной планете. Освобожденные от паразитов-р’хнех’еров, тельбирийцы делали большие успехи, и мы помогали им, насколько это было в наших силах.

Как только кризис закончился, я сложил свои обязанности верховного координатора и вместе с Кельбиком вошел в Совет властителей. И в первый же день 4629 года, представ перед Советом, в котором председательствовал Хани, я официально объявил народам Земли и Венеры, что эра Великих Сумерек завершилась.

Но оставалось еще немало нерешенных проблем. Например, мы хотели и далее поддерживать теплые отношения с народом Кириоса Милонаса. Обнаружение р’хнех’еров вкупе с имевшим место много веков назад вторжением драмов свидетельствовали о том, что мы не одни в этой Вселенной. Да и потом, возможно, где-то, в сиянии славы их юной цивилизации… или же в позоре рабства, нас ожидали потомки экипажей пропавших звездолетов.

Вот почему, присоединившись к Кельбику и его команде, я решил посвятить себя исследованию проблем гиперпространственных передвижений и временны́х скачков. Между нами не было никакого соперничества. Кельбик возглавлял лабораторию с того самого момента, когда я вынужден был ее оставить, и дальше вел работу уже самостоятельно. Я же по возвращении получил возможность ознакомиться с тем, что было сделано за время моего отсутствия, и отнюдь не претендовал на руководящую роль. Дел более чем хватало на двоих!

На то, чтобы наверстать упущенное, у меня ушло более девяти месяцев! То была самая трудная в моей жизни работа, но я с ней справился, потому что не хотел провести остаток своих дней в положении почетного пенсионера. В конце концов, мне было всего пятьдесят четыре – расцвет молодости для нас, обычно живущих лет двести!

Эпилог

Теперь я подхожу к самой невероятной части моей истории, к моему перемещению в вашу эпоху.

Мы добились определенного успеха в овладении темпоральными полями. Как-то вечером я остался в лаборатории один. Кельбик лишь недавно женился – на моей племяннице Аниоре – и потому поспешил вернуться домой. Хокту отмечал с другими ассистентами свое назначение профессором кафедры высшей математики в университете – всего в двадцать шесть лет! Я связался по видеофону с Ренией, желая сказать, что вернусь поздно: у меня возникла одна мысль, и я хотел изменить схему своего аппарата. В тот вечер я вовсе не собирался экспериментировать. Быть может, я ошибся, заканчивая монтаж? Или же, как я подозреваю, темпоральные поля иногда действуют на создающую их аппаратуру еще до установления контакта? Не знаю. Внезапно меня залило ярким и немного мерцающим синим светом, и я потерял сознание.

Очнулся я в совершенно незнакомой обстановке, в чужом, хотя и походившем на мое собственное, теле, в эпоху, которая казалась мне самым далеким доисторическим периодом.

Но что же со мной произошло? Даже теперь, когда я пишу это, я могу только строить предположения. Эксперимент, который я собираюсь провести завтра, вероятно, все объяснит, но, хотя я и принял на сей раз все меры предосторожности – насколько это вообще возможно, когда имеешь дело с темпоральными полями, – все же я играю с неведомым и, быть может, снова буду захвачен врасплох. Поэтому лучше скажу сейчас все, что думаю.

В том, что касается вопросов метафизики, мы, люди Геллеры, продвинулись не больше, чем вы. Я вообще сомневаюсь, что в этом плане мы далеко ушли от тех, кто жил в каменный век – в первый каменный век! У нас нет доказательств существования души в метафизическом смысле, и нам неизвестно, живет ли душа после смерти. Но одно мы знаем наверняка с давних пор: отделить человеческое сознание от его плотской оболочки вполне возможно. Это сознание действительно является своеобразным электропсихическим устройством, способным какое-то время великолепно существовать само по себе, но мы никогда не осмеливались заходить в наших опытах настолько далеко! Я не знаю, что стало с моим телом на Геллере, но внутренне убежден, что оно и сейчас живет, пусть и чисто растительной жизнью, что Кельбик прекрасно осознал суть произошедшего и что они с Ренией заботятся о моем теле, ожидая моего возвращения.

Итак, мое тело осталось в моей эпохе, но сознание было отделено, помещено в темпоральное поле и отброшено в непостижимо далекое прошлое. Естественно, оно осталось в контакте с Землей, что совершенно нормально в этом пространственно-временном континууме. Необычно то, что я нашел «хозяина», способного принять его и удержать в себе. Не случись этого, оно бы скиталось до бесконечности, или исчезло бы по прошествии времени, или, что более вероятно, быстро вернулось в мое собственное тело. Судя по тому, что мне поведал Дюпон, с которым я делю это нынешнее тело, похоже, его ударило другим концом моего темпорального поля. Этим объясняется его согласие сыграть роль «хозяина».

Теперь я хочу провести эксперимент в обратном порядке и переместиться в свою эпоху. Правда, я вернусь туда лишь частично, ведь мое сознание не изгнало сознание Дюпона, а смешалось с ним, так что теперь я – и тот и другой. Если все пройдет гладко, моя часть вернется на Геллеру, а та часть, которая принадлежит Дюпону, останется на Земле. Но мы были так прочно связаны на протяжении нескольких лет, что в Дюпоне останется немало от Хорка, а в Хорке – немало от Дюпона! Это будет своего рода раздвоение личности.

За результаты я опасаюсь не сильно. Мне удалось довольно точно вычислить протяженность темпорального поля, и даже ошибка не повлечет за собой особых последствий, так как это поле растянется как минимум на три миллиона лет сверх того, что является строго необходимым.

Относительно его направленности и вовсе нет нужды волноваться. Думаю, все пройдет хорошо. Я сумею возвратиться в Хури-Хольдэ, а когда-нибудь – в этом я даже не сомневаюсь – при помощи Кельбика снова вернусь в ваше время, на сей раз уже собственной персоной, чтобы разыскать Анну и Жана.

Прежде чем покинуть вашу эпоху, я хочу сказать вам, люди далекого прошлого, вот что: никогда не отчаивайтесь! Даже если будущее кажется вам беспросветным, даже если вы знаете теперь, что ваши цивилизации исчезнут подо льдами нового палеолита, не прекращайте эту борьбу!

Я здесь, среди вас, я, Хорк, который был координатором, а затем и верховным властителем во времена Великих Сумерек. Я – живое доказательство того, что ваша борьба не напрасна, что ваши потомки достигнут звезд!

Мир Эльдорадо

Горы судьбы[19]

Повесть

В контрольной башне астропорта Джонсвиль, на Офире II, вспыхнула красная лампочка и зазвонил звонок.

К планете приближался звездолет. Бенгт Андерсон аккуратно положил на стол книгу, которую бесцельно листал – торопиться было некуда, – и повернулся вместе с креслом к пульту управления:

– Подъем, парни, за работу!

Джон Кларк оторвал голову от шахматной доски и, не выпуская из пальцев ладьи, ответил:

– Да полно́ еще времени! Дай закончить.

Но Чун уже встал и уселся справа от Андерсона:

– Закончим потом. В любом случае – тебе мат в три хода!

Кларк пронзил маленького корейца испепеляющим взглядом, потом пожал плечами и тоже занял свое место у пульта.

На загоревшемся экране возникло лицо капитана звездолета.

– Говорит универсальный грузовоз «Денеб» Компании межпланетных перевозок. Прошу разрешения на приземление для высадки двух пассажиров. Точнее, полутора.

– Что это значит?

– Сами увидите. Какой квадрат вы мне даете?

– Да любой, на ваш выбор. Астропорт пуст. Впрочем, какой у вас тоннаж?

– Двенадцать тысяч шестьсот тонн.

– Тогда садитесь в девятом. Мы вас поведем.

– Тише, Лео! Полежи еще. Не очень-то я верю в надежность инертронов этой старой калоши! А я поднимусь на мостик. Капитан оказал мне честь – пригласил к себе перед посадкой.

Паралев повернул к Тераи Лапраду свою огромную голову, наполовину прикрыл желтые глаза и зевнул.

– И это все, что ты мне на это скажешь? Что ж, до скорого!

Тераи был вынужден нагнуться и боком протиснуться в узкую дверь кабины, не предусмотренную для его роста – метр девяносто девять – и широкоплечей фигуры атлета. Затем ему пришлось скорчиться в лифте, поднявшем его в кабину управления.

– А, это вы, Лапрад. Садитесь! Места здесь хватает с тех пор, как эти господа из Компании решили, что на лоханках класса «Звезда» вполне можно обходиться без третьего пилота и штурмана! Прибываем через пять минут. Уже видны астропорт и передатчик материи. Когда двадцать лет назад они изобрели эту штуковину, я думал, что останусь без работы. К счастью, все, что в нее попадает, выходит в виде мельчайшей пыли. Минералам – хоть бы хны, но есть же еще товары, машины… Что до людей, так от них не остается мяса даже на пару сосисок – ха-ха! Видать, им пока без нас не обойтись и без наших кораблей, дружище!

И пузо откинувшегося на спинку кресла капитана Латтропа заходило ходуном от поразившего его приступа смеха.

Тераи посмотрел на трех человек, которые, вместе с находившимся сейчас в машинном отделении механиком, были его спутниками на протяжении трех долгих недель перелета.

Латтроп, Макниш, Ямамото, Бэйл. Не интеллектуалы, конечно, хотя их познаниям в области астрономии и математики позавидовали бы многие профессора Земли. Зато веселые собутыльники и грозные противники за покерным столом! Скоро они исчезнут из его жизни, как исчезло уже столько друзей, оставшихся за миллиарды километров позади или вовсе канувших в небытие. Как его отец и мать. Он снова, в который уже раз, увидел, как высокие языки пламени пожирают лабораторию: фанатики-фундаменталисты закидали ее зажигательными гранатами. Он долго искал родителей в дыму, но, увы, так и не нашел. Два ассистента заживо сгорели в заблокированном лифте. Лео, совсем еще маленький львенок, запрыгнул ему на руки, один из поджигателей чуть замешкался, и Тераи, случайно наткнувшись на него, сломал ему шею – впрочем, никто не разбирался, как погиб тот тип, – а потом обрушилась крыша, и они спаслись только чудом.

К черту ее, эту Землю, со всеми ее сумасшедшими!

Ведомый направленным лучом, «Денеб» с помощью гравитронов плавно опустился на бетонную поверхность посадочной площадки.

– Что ж, Лапрад, удачи. Даже не представляю, что такой достойный молодой человек, как вы, будет делать в этой глуши… О, я знаю, это ваше личное дело. Как знать, быть может, еще увидимся. Мир тесен, это говорю я, капитан Латтроп, избороздивший вдоль и поперек добрую половину Вселенной! Сейчас выгрузим ваш багаж и отчалим. И так из-за этого крюка потеряли немало времени, а это ведь – деньги Компании, разве нет?

Тераи пожал протянутые руки – Макниша, Ямамото (спасибо за уроки карате), капитана. Бэйл, механик, ожидал его у двери каюты, не осмеливаясь войти из-за Лео.

– Ваши вещи уже в тендере. Я об этом позаботился. До свидания, Лапрад! Хотелось бы мне, чтобы все пассажиры, которых мы время от времени перевозим, были такими, как вы!

– Пойдем, Лео, дай-ка я надену на тебя ошейник! Понимаю, тебе это не нравится, но не все ведь знают, что ты – паралев, а не зверь, сбежавший из цирка! Вдруг кто с перепугу откроет пальбу, если увидит тебя на свободе? О, я его, конечно, уложу, но это не вернет тебя к жизни.

С недовольным видом лев позволил надеть на себя ошейник, покорно последовал за Тераи в пассажирский лифт, и они вместе вышли на трап.

В тот же миг служащий второго класса Луиджи Таскини, сидевший в здании астропорта, поднял голову от телетайпа и невольно воскликнул:

– Эй, дядя! Догадайся-ка, кто к нам прибыл на «Денебе»? Лапрад, олимпийский чемпион и трехкратный рекордсмен мира!

– Не неси ты чушь, парень! Этих Лапрадов во Франции, наверное, пруд пруди, – ответил дядя, начальник астропорта.

– Именно Тераи Лапрадов?

– Вот как! Тогда, быть может, это действительно он. Но что он здесь забыл?

– По документам проходит как геолог. Годовой контракт с Межпланетным металлургическим бюро. И с ним – некий Лео.

– Лео – а дальше?

– Просто Лео! Больше тут ничего нет. А вот, кстати, и они!

С трапа сошел высокий мужчина, за которым следовал лев.

– Подумать только: сейчас я его увижу, возможно, даже перекинусь с ним парочкой слов!

С дрожащим от волнения голосом Луиджи распрямил плечи, стараясь придать как можно более авантажный вид своей высокой, но худощавой фигуре.

– Э-э! Должно быть, он такой же человек, как и все.

– Такой же, как и все? Да ты сам подумай! Три мировых рекорда за два дня последней олимпиады! Нет, дядя, ты решительно ничего не понимаешь в спорте!

– В любом случае будь осторожен с его другом Лео!

Зазвонил телефон. Таскини-старший взял трубку:

– Говорит Старджон, региональный директор Межпланетного металлургического бюро. Один из наших геологов, господин Лапрад, должен прибыть на «Денебе». Немедленно направьте его ко мне и не досаждайте ему всеми этими вашими формальностями. Я ясно выразился?

– Да, господин Старджон. Будет исполнено, господин Старджон.

Трубку на том конце уже положили.

– Луиджи, вот шанс познакомиться с этим Лапрадом! Отвезешь его в город. А сейчас я должен устроить все так, чтобы ему никто не докучал. Слышал, что сказал господин Старджон? Здесь, Луиджи, если хочешь чего-то добиться, ты должен помнить, что вся эта планета с потрохами принадлежит ММБ!

В открытом аэроглиссере Луиджи почувствовал на затылке горячее дыхание и, обернувшись, едва не уткнулся лицом в огромную морду Лео.

– Месье Лапрад, велите своему зверю не дышать мне в шею! Мне от этого немного не по себе.

– Нет нужды ему повторять. Он уже понял, месье?..

– Таскини. Луиджи Таскини.

– Так вот, Луиджи, Лео – не простой лев. Это паралев, или, как говорят журналисты, сверхлев. С помощью направленных мутаций удалось создать существо, равное по интеллекту семилетнему ребенку. Это уже не зверь! Посмотрите на выпуклый лоб – у обычных львов он не такой. Лео вполне понимает речь, если изъясняться простыми словами, и даже отвечает на свой манер.

Лео издал несколько ритмичных, полувнятных рыков.

– Это он с вами поздоровался.

– Поразительно! Кто же сотворил такую диковину?

– Мой отец и один из его друзей. Из-за этого они и погибли, как и моя мать, которая была с ними в тот день.

– Что же, эти… паральвы взбунтовались?

– О нет. Какие-то безумцы забросали лабораторию зажигательными гранатами. Выжили только я и Лео.

– Но что их подвигло на это?

– Кто знает, что творится в головах некоторых так называемых людей? Вероятно, обыкновенный страх, Луиджи. Но Лео нервничает. Он не любит, когда об этом говорят, да и я тоже.

– Извините, месье Лапрад. Скажите, а каков ваш лучший результат на полуторке?

– Три пятьдесят девять. Это мое слабое место, как и у всех метателей. Быстро я бегаю только спринт, на более длинные дистанции меня уже не хватает. Но я оставил большой спорт еще четыре года назад.

– Почему? Вы же еще молоды!

– Да, мне только двадцать четыре. Нужно было защищать диссертацию. Спорт великих достижений и научные исследования не идут вместе. Я не сверхчеловек, Луиджи!

– Но вы француз, не так ли?

– Нет, я уроженец Океании. Во мне течет кровь четырех рас: полинезийской, китайской, индейской и европейской. Но похоже, мы уже прибыли. Спасибо, что подвезли.

– Месье Лапрад, если я вам понадоблюсь, пока вы здесь…

– Спасибо. И один совет, Луиджи: поддерживайте тело в тонусе, но не забывайте, что можно быть человеком, не будучи чемпионом.

Тераи не понравился Старджону с первого же взгляда. Высокий, атлетичный. Директор не любил людей выше и сильнее себя, а потому геолога ждал холодный прием.

– Вас рекомендовали Парижский, Чикагский и Торонтский университеты. Кроме того, я прочел вашу диссертацию о Баффиновой Земле и других северных островах. Хорошая работа. У нас хватает блестящих изыскателей, но настоящих геологов среди них нет. Вы же, несмотря на ваш молодой возраст, несомненно, из их числа. Для начала займитесь составлением карты. В вашем распоряжении будут все необходимые вам средства, конечно в пределах возможного, но и отдачи мы с вас потребуем соответствующей. И вот еще что… Этот ваш зверь… Он будет вам мешать и, возможно, представляет опасность. Вам лучше избавиться от него до того, как он навлечет на вас неприятности.

Тераи встал:

– Лео включен в подписанный мною контракт. Он со мною повсюду. Не нравится его присутствие, так и скажите – я просто сочту контракт недействительным и тотчас же улечу. «Денеб» еще здесь.

– Полноте! Не будьте таким вспыльчивым! Я пекусь о ваших же интересах, но раз вы так смотрите на все это… Под вашу ответственность, понятно?

– Понятно. Можете порекомендовать мне гостиницу?

– В Джонсвиле нет гостиниц. Мы здесь – пионеры, господин Лапрад, не забывайте! Тут найдется немало суровых людей, которых не испугают ни ваши широкие плечи, ни ваш лев. Ваша хижина еще строится. Мы не ожидали вас так скоро, полагали, что вы прилетите звездолетом Компании через месяц. Возможно, вам удастся снять комнату при местной столовой. Вот только не знаю, пустят ли они вас с животным.

– Попытаться всегда можно, месье, не так ли?

– Да, и еще одно, Лапрад. Постарайтесь как можно меньше общаться со стиками!

– Со стиками?

– Это туземцы. Так их называют изыскатели: «стики», палки – аборигены на них чем-то похожи. К счастью, они не гуманоиды – никаких проблем по женской части! А то, знаете ли, на некоторых планетах мужчины, бывает, настолько изголодаются по женскому телу, что якшаются даже с туземными девицами… Ну ладно, грузовик подкинет вас с вещами до столовой. Завтра в восемь утра жду вас с докладом в дирекции. Да, и купите себе офирские часы – они есть в магазине Компании. Здесь в сутках двадцать пять земных часов и двенадцать минут, господин Лапрад, а я привык к пунктуальности.

Столовая оказалась приземистым бревенчатым строением в два этажа, стоявшим в самом конце улочки, которую образовывали хижины изыскателей, рабочих и инженеров. Содержали заведение миссис Симпсон, вдова, еще молодая, и ее семнадцатилетняя дочь Энн. Вопреки опасениям Старджона, Лео приняли хорошо. Миссис Симпсон оказалась заядлой читательницей «Ридерз дайджест», где недавно выходила – в чуть урезанном виде – знаменитая книга Джо Диксона «Божьи создания»: журналист попытался представить на суд публики сложные биохимические и генетические исследования Анри Лапрада. Тераи едва сдержался, когда любезнейшая миссис Симпсон, гордая тем, что у нее поселится сын знаменитого человека, принялась цитировать ему выдержки из книги, – ведь именно это крикливое название вызвало гнев американских сектантов-фундаменталистов, все еще очень влиятельных в некоторых штатах, что и привело к трагедии. Энн же лишь чуточку покраснела, что очень шло красивому личику этой довольно-таки пышной блондинки.

– Обед будет через два часа, господин Лапрад. А пока приготовят вашу комнату, можете посидеть в соседнем баре. Он тоже принадлежит нам; там отменное пиво и хороший выбор напитков покрепче.

Тераи прошел в бар и расположился в углу, Лео растянулся у его ног. Ничем не примечательная официантка поинтересовалась, что им подать.

– Мне – пиво. А Лео – кока-колу в миске пошире.

– Коку… этому зверю?

– Что тут поделаешь: в плане напитков он не отличается хорошим вкусом.

– Это что, шутка?

– Принесите и сами увидите!

Вокруг, с любопытством ожидая продолжения, уже толпились посетители. Раздосадованный Тераи поднялся на ноги:

– Послушайте, друзья! Я только что прибыл и проставляюсь – это нормально. Полагаю, вы работаете на ММБ? Я тоже. Я хочу лишь одного – жить в мире со всеми, но я не позволю разглядывать себя как диковинное животное только потому, что рядом со мной Лео. Лео – паралев, его разум был искусственно развит. Только и всего. В остальном он – самый обычный лев. Очень мирный, если ему не досаждают или не угрожают. В противном случае… Вы ведь знаете, на что способны львы? Так вот, Лео они и в подметки не годятся.

– Да никто не хотел тебе докучать, – воскликнул рослый изыскатель. – Просто не каждый день видишь, как лев пьет кока-колу.

– Ладно! Смотрите, а потом оставьте нас в покое! Я здесь по меньшей мере на год, еще успеете налюбоваться.

Официантка вернулась с подносом, на котором стояли две баночки, с пивом и кока-колой, бокал и небольшая супница.

Тераи открыл банки, вылил кока-колу в супницу, и Лео под восхищенные взгляды зрителей вылакал напиток до дна.

– Видели? А теперь оставьте нас. Как я уже сказал, сегодня всем – по стаканчику за мой счет.

Таким оказался первый контакт Тераи с теми, кому предстояло стать его товарищами по работе. В этой группе были самые разные люди: дипломированные изыскатели и те, которые освоили эту профессию на практике; европейцы, американцы, китайцы, русские, японцы, один малаец, несколько африканцев. Все они, бегло или не очень, разговаривали на английском или русском (правильном или жаргоне, в зависимости от культуры говоривших), которые давно уже стали языками космоса.

В тот момент, когда Тераи уже в десятый раз объяснял, зачем он прибыл на Офир II, в бар вошел человек, появление которого заставило всех понизить голос. Маленький механик-парижанин, сидевший слева от Тераи, привстал на цыпочки, чтобы шепнуть ему на ухо:

– Голландец! С ним лучше не связываться – злой как черт!

Обернувшись, Лапрад окинул вошедшего взглядом. Почти такой же высокий, как и он, но широченный, как шкаф, грузный и слегка пузатый, тот выглядел лет на тридцать пять. На вытянутом лице, близко к носу, были глубоко посажены серо-голубые глазки. Мощная челюсть, на левой щеке – длинный шрам. Голландец сразу же подошел к геологу:

– Стало быть, это вы – новый босс? Из детского сада – и сразу к нам? Что ж, при мне лучше держитесь тише воды ниже травы. Мне, Ван Донгену, плевать на протекцию, и я не позволю командовать мной какому-то молокососу! Зарубите это себе на носу!

Крутанувшись на пятках, он направился в дальний конец бара и уселся поодаль от всех.

– Это еще что за острогот? – спросил Лапрад у своего соседа.

– Именно он обнаружил рудник Магрет, самый богатый. До вашего прибытия считался самой крупной лягушкой в нашей маленькой луже. И постарается сделать так, чтобы ничего не изменилось.

– Думаете, он преуспеет в этом?

– Да, черт возьми!.. К сожалению.

– Похоже, вы не слишком-то к нему благоволите.

– К нему тут никто не благоволит, к этой скотине. Просто он очень сильный, собака, и готов до полусмерти отмутузить любого, кто ему слово поперек скажет. Вы тоже сильны, полагаю, но вряд ли имеете такой же опыт, как он. А главное – для него нет запрещенных приемов! Или, скорее, только их он и знает!

Тераи пожал плечами. Будет видно.

В бар вошел старик с красным носом и глазами пьяницы. Его рабочий комбинезон когда-то, вероятно, был превосходного качества, но теперь, штопаный-перештопаный и сильно выцветший, указывал на безденежье или полнейший пофигизм.

– Кто это?

– Старик Макгрегор. Бухает по-черному. А жаль. Именно он высадился здесь первым двадцать лет назад и обнаружил первые рудные жилы. Прекрасный был инженер, первый здешний директор. А теперь вот… – Механик помолчал и продолжил: – И все равно он отличный мужик, а когда трезвый – неисчерпаемый кладезь полезной информации. Он единственный, кто говорит на языке стиков или хотя бы может свободно общаться с ними.

– А известно, почему он так спился?

– Кто знает? Одни говорят, что он не в силах смотреть на то, как обращаются со стиками, другие – что у него случилась любовная драма, третьи – что в горах с ним приключилась какая-то странная история и он тронулся умом. ММБ держит его на окладе, потому что никто не знает эту планету лучше него. Но в последнее время он так часто напивается, что едва ли это надолго.

Макгрегор заказал очередной виски. Выпив, он делался мрачным: долго и пристально смотрел на стакан, потом подносил его к губам и выпивал до дна большими глотками. Никто, казалось, даже не замечал его. Лапрад возобновил разговор с соседями, пытаясь на основании их реплик составить себе представление об условиях работы, опасных животных или растительных формах, естественных препятствиях. Макгрегор подошел к стойке за новой порцией спиртного, повернулся к Тераи, осмотрел его с головы до ног, а затем пробормотал:

– Ха! Ты уже здесь? Значит, мне недолго осталось…

И он вернулся за свой столик.

– Что он этим хотел сказать?

– Ерунда, не обращайте внимания, – ответил механик. – Просто он с причудами. Говорит, что точно знает, когда умрет. По крайней мере, повторяет это, когда налижется, вот как сегодня…

Его речь прервал глухой удар, вслед за которым послышался крик. Тераи обернулся. Макгрегор лежал на земле с окровавленным лицом, а над ним со сжатыми кулаками стоял, полунаклонившись, Голландец.

– Получил свое, грязный пьянчуга? Или еще хочешь?

– В чем дело? Кто кричал?

Распрямившись, Голландец холодно улыбнулся:

– Ерунда. Пьяный боров толкнул меня, вот я и преподал ему урок. Кто-нибудь имеет что-то против?

Послышались невнятные голоса и глухой ропот, быстро утихший. Лапрад пожал плечами. Его это не касалось. Тем не менее он направился к шотландцу, чтобы помочь ему встать.

– Эй, ты! Не трожь его!

– А если трону?

– Я быстро отучу тебя соваться не в свое дело.

Тераи внезапно ощутил безмерную усталость.

«Только из-за того, что я такой крупный, – подумал он, – всякие скоты вечно ищут со мной ссоры. Хотят удостовериться, что они сильнее меня и я не представляю для них угрозы».

Эта сцена повторялась так часто, что стала походить на некое дежавю.

«Что ж, быть по сему!» – сказал себе Лапрад.

– Ну давай, отучай! Лео, не двигаться!

Удар ногой прилетел с такой стремительностью, что Тераи не удалось полностью уклониться от него. Он только успел слегка развернуться, и пинок пришелся не в живот, а по ребрам. Несмотря на боль, он смог отскочить назад, смягчив прямой удар, впечатавшийся в его левую щеку. Он отступил, чтобы не споткнуться невзначай о Макгрегора, все еще лежавшего без сознания. Ван Донген совершил новый быстрый выпад, но его Тераи уже заблокировал резко выброшенной вверх рукой. Далее он довольствовался тем, что невозмутимо отражал следующие попытки, выжидая, изучая противника. Наконец случай представился, и он смог нанести левый хук в печень, а затем сразу же – прямой удар в солнечное сплетение. Два глухих стука раздались почти одновременно; Ван Донген, сложившись вдвое, рухнул на колени, а затем медленно повалился на бок под радостные и изумленные крики зрителей. Один из них вырос перед Тераи и воскликнул:

– Теперь можешь просить у старика Жюля чего душа пожелает! Этот негодяй увел у нас две заявки, а когда мы с Дугласом попробовали возмутиться, отправил нас обоих на больничную койку. Я надеялся, что когда-нибудь он нарвется на пулю, но даже не мечтал о том, чтобы увидеть, как ему бьют морду в честном бою! Где ты научился так драться?

– Немного занимался боксом. Ну и были стычки с матросами, на островах…

– «Немного», понимаешь ли!.. Боже милосердный, твой правый свалил бы и чемпиона, да и левый тоже не плох…

– Когда рука привыкла посылать семь кило на восемьдесят с лишним метров и в ней нет диска, она движется с быстротой молнии!

– Значит, Луиджи был прав? Ты – тот самый Лапр… Берегись!

В воздухе мелькнула рыжая масса, сбив кого-то с ног. Раздался короткий вопль.

– Оставь его, Лео! Я же тебе приказал не…

– Он спас вам жизнь, этот ваш лев, – сказал Жюль. – Голландец готов был всадить вам нож в спину!

Вцепившись в гриву льва, Тераи изо всех сил потянул его назад. Лео зарычал, повернул голову с окровавленными клыками, но, увидев, что это Лапрад, успокоился, мирно уселся в углу и принялся облизывать себя, словно кошка.

– Врача! – прокричал кто-то.

– Не нужно, он получил свое!

Голова Ван Донгена была странно деформирована, скальп сорван. Его правая рука все еще сжимала нож. Побледнев, изыскатели переглянулись.

– Да уж, старина, – сказал один из них, – ты и твой лев… Лучше числиться у вас в друзьях!

– Я займусь Макгрегором. Если меня будут искать власти…

– Власти? – По толпе изыскателей пробежал негромкий смешок. – Ты хочешь сказать – директор? Он здесь единственная власть. Старджон будет взбешен, как пить дать. Голландец был его ближайшим подручным. Но ты не волнуйся. За тебя будет столько свидетелей, сколько потребуется, даже те, кто ничего не видел!

Тераи наклонился и поднял Макгрегора.

– Где его хижина?

– Я покажу дорогу, – сказал Жюль. – А ты, Лоуренс, сгоняй за врачом.

Хижина Макгрегора находилась примерно в двухстах метрах от столовой. Уже опустилась ночь, первая ночь Тераи на этой планете. Все для него было внове: воздух, лишь чуть-чуть отличавшийся от земного, запахи, крики животных.

Две луны следовали в небе одна за другой. Лео, семенивший за ним, время от времени останавливался и принюхивался к ветру. Внезапно откуда-то слева раздался пронзительный яростный свист, и лев, испустив боевой клич, изготовился для прыжка.

– Не беспокойся, товарищ, – усмехнулся Жюль. – Зверь, который так свистит, – что-то вроде лягушки величиной с кулак. Опасных животных в окрестностях не водится. Ну вот мы и пришли.

Войдя в хижину, Лапрад опустил Макгрегора на незаправленную кровать. В бревенчатой лачуге была лишь одна комната с большим почерневшим камином (должно быть, зимы здесь выдавались холодные), парой колченогих стульев, расшатанным столом да кучей поистрепавшихся книжек. Пока Жюль смывал с лица шотландца кровь, Тераи пролистал некоторые из них: труды по практической геологии и рудному делу, романы – все это на пяти или шести языках.

– Мак говорит на всех этих языках?

– Да, и еще на языке стиков. Единственный, кто говорит на нем бегло. Я вот могу связать несколько слов, не больше. Это не так просто!

Макгрегор определенно был человеком образованным.

Тераи вспомнил былую жизнь в Океании, ставшей приютом всех, чьи мечты оказались разбиты: вышедших в отставку капитанов, писателей, людей, пытавшихся сбежать от своего прошлого… или же приплывавших туда в поисках рая, но находивших там людей.

– Ты вроде говорил, что он инженер?

– Да, и был первым директором, до Старджона. До того, как запил.

– Как он?

– Скоро придет в себя. У Ван Донгена преподлые… были преподлые удары. До чего же здорово, что можно говорить о нем в прошедшем времени!

– Вы так его ненавидели?

– Он был той еще сволочью, Лапрад! Сволочью на службе у человека, который думает лишь о прибыли и не знает сострадания. Да ты и сам сможешь убедиться… А ты здесь зачем?

– Устал от Земли и населяющих ее безумцев.

– Здесь их тоже хватает. На какой срок у тебя контракт?

– На год, с правом продления.

– На год! Видать, им позарез нужен хороший геолог, а взять их особо негде. Работать на ММБ – это тебе не семечки щелкать, Лапрад. Все, что они печатают в своих рекламных брошюрах, – полная брехня, от первой до последней строчки. «Иди или подохни» – вот их девиз, но правильнее было бы «или» заменить на «и»: так оно нередко и выходит!

– Что ж, посмотрим.

– Похоже, ты можешь за себя постоять, но… А! Наконец-то Мак оклемался.

Старик попытался распрямиться на кушетке, но Жюль ему не позволил.

– Где я? Что случилось? О! Моя голова…

– Ты случайно толкнул Голландца, и он как следует начистил тебе харю. А когда Лапрад пожелал вступиться, попытался врезать и ему. Но тут он малость просчитался и сам в два счета оказался на полу. Тогда ему вздумалось поиграть ножом, и лев Лапрада его прикончил.

– Прикончил? Ах да, Лапрад! Человек судьбы! Я знал, что ты должен явиться, но не знал точной даты. В жизни всего не запомнишь… И вот теперь за мной должок, а жить-то всего полгода осталось. Горы Судьбы! Иухи, или стики, как вы их называете, это знают. И умирают от этого. Голос мне все объяснил!

Он снова упал на постель и умолк. В хижину поспешно вошел человек:

– Ну, что тут у нас еще? Снова Ван Донген изволит шутить? Да когда же это прекратится?

– Уже прекратилось, доктор. Вам больше не придется выхаживать жертв этого скота. Лапрад, познакомься: доктор Вертес, друг бедных изыскателей.

Доктор Вертес оказался высоким и худощавым мужчиной. Остроконечная бородка и косоватые глаза придавали ему какой-то дьявольский вид. Он уставился на Тераи:

– Хм, да вы в прекрасной физической форме! Метис, полагаю?

– Да, и горжусь этим.

– Гордиться тут нечем, впрочем, и стыдиться нечего! Осмотрю-ка я лучше больного. Хм, ничего серьезного. Если бы не пил как свинья, прожил бы лет сто и без гериатров! Можете идти, я за ним присмотрю.

Когда они вернулись в столовую, волнение еще не улеглось. Труп Голландца убрали, но на паркете все еще виднелись буроватые пятна. Их встретили здравицами, дружескими похлопываниями по плечу, предложениями выпить. Вызванная на подмогу Энн, стоя за стойкой, не сводила с Тераи восхищенных глаз. Смутившись, он заявил:

– Послушайте, друзья! Я хотел бы пообедать спокойно. Я голоден и устал. Так что, будьте добры, оставьте меня. Мы еще увидимся.

Они с Лео пообедали в небольшом закутке – обслуживавшая его Энн вспыхивала каждый раз, когда он обращался к ней, – а затем поднялись в отведенную им комнату. Лео прошелся по ней, а потом лег поперек порога.

– Что, Лео, не преисполнился доверием? Возможно, ты прав, хотя, думаю, этим вечером нам ничто не грозит. Возможно, позднее, если то, что мне тут рассказали, – правда.

На следующее утро Старджон принял Тераи более чем холодно.

– Итак, едва появившись, вы и ваш лев убиваете моего человека, одного из лучших! О, я знаю, что он был не прав, когда вышел из себя и помешал вам поднять этого алкаша. Не прав он был и в том, что схватился за нож. Ваше счастье, что столько народу свидетельствует в вашу пользу, Лапрад. Иначе вы уже сидели бы за решеткой, ожидая ближайшего звездолета, летящего на Землю. Но оставим это: что было, то было. Сейчас же займитесь картой. До сих пор из-за отсутствия настоящего геолога мы работали, полагаясь только на опыт изыскателей. Они обследовали лишь поверхностные рудные выходы вдоль сбросов плато Вира и ущелий, расположенных у реки Бероэ.

Подойдя к висевшей на стене карте, Старджон указал на различные места, обозначенные там флажками.

– В вашем распоряжении будет топографическая карта масштаба один к пятидесяти тысячам, составленная по данным аэрофотосъемки и докладам изыскателей. Изучите карту как следует: в ее основе лежит множество наблюдений, вот только не лучшим образом интерпретированных. Я рассчитывал, что Ван Донген поможет вам с этим, а вы взяли и убили его. Что ж, разбирайтесь теперь сами.

– Я возьму в помощники Жюля Тибо. Но как работает наша система? Я полагал, что всеми изысканиями занимается только ММБ, но некоторые изыскатели вчера говорили об индивидуальных заявках.

– Неужели? В действительности никаких индивидуальных заявок не существует. Люди у нас получают зарплату – раз в месяц. Если кто-то находит многообещающее месторождение, он ставит заявочный столб от своего имени и после должной и тщательной верификации получает бонус, иногда немаленький. Вот это и называют индивидуальными заявками.

– Понятно. На какой штат я могу рассчитывать?

– У вас будет три чертежника-картографа. Что касается изыскателей, можете взять кого угодно. Единственное, что мне требуется, – это результаты. Ваш кабинет – номер шестнадцать, в конце коридора. И чтобы ваш лев не попадался мне под ноги!

На протяжении нескольких недель Тераи работал как одержимый, даже по вечерам унося материалы к себе, в бревенчатую хижину. Жилище было простым, но удобным: спальня, ванная, кабинет и кухня, которой Тераи пользовался редко, предпочитая питаться в столовой. Он познакомился уже почти со всеми членами земного сообщества Офира II, что оказалось несложно, так как его население не превышало трехсот человек, в большинстве своем мужчин, хотя были и супружеские пары с детьми, и даже незамужние женщины. Лео быстро обзавелся друзьями среди ребятни, а когда, на десятый день, он догнал и убил «горного волка», спустившегося с плато и утащившего грудничка, то приобрел подруг и среди матерей этих детишек.

Этот «горный волк» оказался первым крупным туземным зверем, которого Тераи увидел на Офире II. Зверь на самом деле отдаленно напоминал волка, хотя кожа его была совершенно гладкой, кроме пучка жесткой шерсти на верхушке черепа.

– На плато их полным-полно, особенно в горах Судьбы, – пояснил Жюль Тибо. – К счастью, они редко собираются в стаи, а то были бы по-настоящему опасны для изыскателей-одиночек. Этому малышу повезло, что твой лев оказался рядом.

– Как он?

– Укус довольно-таки глубокий, но доктор Вертес говорит, что все обойдется.

– Горы Судьбы! Откуда это странное название?

– Так их прозвал Макгрегор. Он утверждает, что это точный перевод их туземного названия. Должен признаться, я никогда не задумывался, почему их так называют. «Горы Скорби» подошло бы лучше.

– Там все так плохо?

– Сам увидишь, если пойдешь в следующий раз со мной, – сказал Жюль. – Пора обследовать новый район. Утесы плато Вира нам известны уже достаточно хорошо. Смотри… Вон там, внизу, – деревня стиков. Я знаком с их вождем. Если хочешь, можем его навестить.

Деревня, скорее, даже деревушка, окруженная бревенчатым палисадом и рвом, лежала в узкой долине. В ней было десятка с полтора домов, вернее, шалашей из камней и глины, крытых широкими, уложенными наподобие черепицы, листьями. На центральной площади можно было увидеть несколько необычайно тонких силуэтов.

– Вообще-то, Старджон запретил мне вступать в контакт с ними, но так как я любопытен, то страдаю провалами памяти. Спускаемся, Жюль!

Как только они подошли к деревне, подъемный мост был торопливо поднят, а в землю перед ними вонзилось несколько стрел.

– Ах, черт возьми! Твой лев!.. Я и забыл. Подожди-ка здесь.

Жюль спокойно двинулся вперед, выкрикивая какие-то слова на туземном языке.

Дождь из стрел прекратился, над палисадом возникла голова, – чтобы рассмотреть ее получше, Тераи вооружился биноклем. Голова была вполне человеческой, но какой-то нелепой: глубоко посаженные глаза, хохолок зеленоватых волос, длинный тонкий нос, щелевидный рот над подбородком-галошей. Но она выглядела как человеческая, отраженная в кривом зеркале, – настолько узкой и вытянутой она была.

Жюль прокричал:

– Можешь подойти, все в порядке, но оставь Лео снаружи, по крайней мере на этот раз!

Тераи вынужден был пригнуться, чтобы пройти через скрытые в палисаде низкие воротца. Жюль ждал его в окружении туземцев, и Тераи понял, почему изыскатели прозвали их стиками: они действительно напоминали палки или, скорее (пусть и смутно), тех земных насекомых, которых называют палочниками: хрупкие и очень тонкие ноги опирались на длинные и узкие ступни; тело, не более двадцати сантиметров в ширину, сужалось к голове, подобно горлышку бутылки; нитевидные руки заканчивались скелетичными шестипалыми кистями. Стики были одеты в короткие юбочки и вооружены луками и стрелами с искусно обработанными каменными наконечниками, некоторые имели при себе металлические ножи, которые, очевидно, точили так часто, что они превратились в своего рода плоские стилеты. Тераи тотчас же узнал эти ножи: такие за бесценок можно было приобрести на рынках Земли или Нью-Шеффилда. Самый высокий из туземцев был по грудь Лапраду.

Жюль говорил, неуверенно произнося шипящие или щелкающие слоги.

– Пытаюсь объяснить им, что твой лев – друг, но, к несчастью, он слишком походит на одного хищника, который здесь давно уже не водится, но изображение которого имеется у них в храме. Утверждают, что Лео – это шуинга-гха, – и попробуй ты их переубеди!

К двум десяткам туземцев нерешительно присоединились представительницы женского пола, и внезапно – буквально отовсюду – появились дети: крохотные, они бегали с поразительной скоростью, словно вставшие на задние лапки зеленые ящерицы. Один из малышей встал перед Тераи, осмотрел его с ног до головы, сделал кульбит, рассмеялся – неожиданно – человеческим смехом, а затем пронзительным голосом бросил фразу, вызвавшую всеобщее веселье.

– Что он сказал?

– Я не уверен. Я знаю лишь несколько слов на их языке, но, полагаю, он сказал, что ты самое крупное животное, какое он когда-либо видел.

– Не знаешь, кто дал им эти ножи?

– Мы, изыскатели, и дали. Стики – славные парни, которые порой служат нам проводниками. Они живут охотой и кое-каким земледелием. Это вымирающая раса, Тераи, и на сей раз земляне тут ни при чем. Они вернулись в каменный век задолго до того, как на эту планету пришли мы. Так как они малочисленны, абсолютно безобидны, и никакого плана по колонизации Офира-два не существует, они постепенно исчезнут сами, тихо и незаметно.

– Но почему они вымирают? Тут же вокруг столько детей – и все на вид шустрые и абсолютно здоровые!

– Зачастую они умирают, не достигнув зрелости. Почему – непонятно. Эта планета принадлежит ММБ, а Компанию интересует не ксенология, а производство. Стиков никто никогда не изучал. Макгрегор говорит, что сразу же после обряда посвящения – перехода во взрослую жизнь – они в массовом порядке совершают самоубийства. И он даже утверждает, что знает почему. Вот его и расспроси. Если и есть в этой проклятой Вселенной хоть один эксперт по стикам, это именно он. Но ты только взгляни на взрослых!

По контрасту с чрезмерной активностью молодых мужчины и женщины выглядели почти неподвижными: застывшие лица, редкие и усталые жесты.

– Что это – болезнь?

– Неизвестно. Вертес пытался выявить патогенный возбудитель, но так ничего и не нашел. Правда, у него нет необходимых приборов, а Старджон смотрит на эти исследования косо. Считает их лишней тратой времени.

– Хорошо. Я спрошу у Мака. А также попрошу его обучить меня их языку. Этот народ меня заинтересовал. Много их осталось?

– В исследованной части этого континента мы обнаружили примерно с дюжину деревень. Заброшенных – больше, и намного. В других местах их не видели. Но когда-то, должно быть, это была великая раса. Вся планета покрыта развалинами. Ты сам увидишь руины огромного города на плато Вира. Мы будем там завтра.

В нескольких словах, которые остались без ответа, Жюль распрощался со стиками, и, миновав все те же низкие воротца, они вышли из деревни. Лео встретил их широким зевком, а затем спокойно прошествовал к воротцам и окропил столб.

– Лео! – возмутился Жюль.

– Обиделся на то, что его оставили снаружи, – рассмеялся Тераи, – вот и поставил свою метку: пусть все знают, что его территория включает и эту деревню!

На следующий день с вершины холма они увидели город: тот лежал в низине на восточном берегу большого синего озера. Руины были покрыты пышной растительностью, но местами из-под зеленого покрова пробивались высокие башни. «Если сравнивать с земными городами, – прикинул Тераи, – в этом мертвом городе когда-то проживало от трехсот до пятисот тысяч жителей».

Спустившись, они проникли в город, при помощи мачете проделывая себе проход среди стволов деревьев, срубая лианы.

Рядом с озером земля была выстлана камнем, так хорошо, что даже спустя века растения нигде не пробивались сквозь кладку. С десяток улиц сбегалось к полукруглой площади, выходившей на набережную, от которой начинались молы и пирсы. По обе стороны от причала высились две башни, почти невредимые.

– Заночуем в левой, – сказал Жюль. – Я часто в ней останавливался. Там есть сухие помещения, да и потолки вполне прочные. Древние стики были весьма искусными строителями…

Стены, камни которых были подогнаны настолько точно, что места стыков порой становились неразличимыми, действительно выглядели так, словно готовы были бросить вызов еще не одному столетию.

– Известно хотя бы примерно, насколько древним может быть этот город?

– Да. Мак, еще будучи директором, отослал образцы дерева на Землю для радиоуглеродного анализа. Он не такой уж и древний, этот город, – ему от трех тысяч девятисот до трех тысяч двухсот земных лет. Интересно другое: именно этот город, по всей видимости, и был первым, покинутым стиками. Чем дальше отсюда, тем позже наступало время запустения, будто из этого места исходило какое-то пагубное излучение. На южном континенте, к примеру, некоторые города были все еще обитаемыми две тысячи шестьсот лет назад. Так или иначе, кончилось все быстро: повсюду на планете цивилизация стиков погибла максимум лет за шестьсот. Узнав про эти результаты, Всемирное бюро ксенологии хотело послать сюда научную экспедицию, но ММБ воспротивилось. Ничего не поделаешь – они тут боссы, эта планета принадлежит им еще сорок лет!

Пока Жюль устраивался на ночлег, Тераи и Лео прошлись по окрестностям. Геолог намеревался определить, насколько это представлялось возможным, уровень исчезнувшей цивилизации. В одном хорошо сохранившемся доме стены были украшены росписью и барельефами. Сложных машин на изображениях не обнаружилось, но стики везде были представлены в окружении домашних животных, как верховых, так и вьючных, похожих на лошадей и быков, или же других, более мелких – должно быть, местных «собак», с которыми охотились на шуинга-гха (этих хищников Тераи узнал без труда, они действительно напоминали короткопалых львов). Среди оружия фигурировали луки с двойным изгибом, копья и своего рода арбалеты с прицелом. Некоторые стики носили щиты или что-то вроде неполных доспехов.

«Не мешало бы произвести раскопки, – подвел итог Лапрад, – но готов держать пари, что они находились примерно на уровне европейцев шестнадцатого века. Судя по этой настенной карте, они уже плавали по своим морям. Что же могло положить конец столь мощному развитию? Три тысячи лет! Они определенно опережали нас! Три тысячи лет тому назад у нас все еще был железный век! Мои галльские предки сражались между собой, мои китайские предки лишь только учились философствовать, мои предки маори еще не вышли из Азии, а что до моих индейских предков, один только Великий Маниту знает, что они делали!»

Вернувшись в лагерь, он рассказал Жюлю о своих находках.

– Да, я знаю этот дом. Там есть и другие, чуть дальше. Кое-где уцелели даже деревянные остовы строений. Они все делали из дерева гаю, а эту древесину никакая гниль не берет. Мы ее используем для креплений в шахтах. А черепица подогнана так плотно, что даже ураганы с трудом ее срывают. Они были превосходными каменщиками и работали на века, как наши египтяне или строители соборов. Но нам о них не известно ничего, или почти ничего!

Они покинули город на следующее утро, проведя тихую ночь в башне, в сухой, не продуваемой ветрами комнате.

А затем для Тераи началось настоящее знакомство с Офиром.

Сначала шел лес, затем обширные зелено-рыжие саванны, глубокие ущелья, куда восхитительными водопадами, поднимая вихри водяной пыли, которые солнце расцвечивало множеством радуг, устремлялась река Ото-Ото. Иногда то тут, то там вдоль не совсем еще заросшей дороги попадались развалины древних ферм, почтовых станций или сторожевых постов. Ночи, когда луны следовали одна за другой по небу, отбрасывая многочисленные подвижные тени, были так прекрасны, что невозможно было уснуть, даже несмотря на усталость. Днем, в грозу и под проливным дождем, приходилось совершать опасные речные переправы, а затем через девственные леса подниматься к первым отрогам гор Судьбы. Возвращались они через долину Бероэ и каньон Мертвеца (там когда-то нашли наполовину обглоданный хищниками труп изыскателя), а затем поднялись на плато Вира, куда за ними прилетел вертолет, чтобы доставить обратно в Джонсвиль.

Потом потянулись долгие дни, заполненные обработкой записей, уточнением карт, предварительным оконтуриванием месторождений, анализом образцов – словом, лабораторной рутиной. Судя по всему, горы Судьбы были богаты самыми разными рудами, и Тераи решил направить основные усилия именно на этот сектор. Но он не забывал и о стиках с их тайной, поэтому как-то вечером отправился в гости к Макгрегору. Старик читал. Он больше не пил и перестал появляться на людях.

– А, это вы! Что ж, тогда вам и начинать… Я уже и не помню, кто кого должен был навестить: вы меня или я вас… Всего не упомнишь! Да это и не важно. Вы пришли изучать язык стиков, не так ли?

– Но как вы догадались?

– Я много чего знаю, Лапрад, но предпочел бы этого не знать… или иметь возможность забыть! Нам осталось всего четыре с половиной месяца, а язык иухи труден. Но я успею преподать вам основы, и вы сможете продолжить обучение сами, когда я… когда меня не станет. Где вы были все это последнее время?

– Ходил с Жюлем Тибо в разведку к отрогам гор Судьбы. Похоже, там есть богатые месторождения.

– Вы правы. Я и сам там бывал и заходил даже дальше, чем вы, – за первую горную цепь и даже за Барьер! До безымянного притока реки Фаво, которая южнее впадает в Сарро. Уж лучше бы я тогда переломал себе ноги!

– Почему? И почему вы не оставили в конторе записей, раз уж зашли так далеко? Ведь еще никто другой не обследовал этот район и…

– Не стоит расспрашивать меня об этом, Лапрад, – я все равно не отвечу! Перейдем лучше к языку, ради которого вы и явились. Прежде всего в нем семь времен…

Более необычных языковых уроков в жизни Тераи еще не было! Обладая определенной предрасположенностью к этому, он говорил на шести земных языках, но иухи действительно оказался весьма трудным, а Макгрегор – странным учителем. Порой он мог часами объяснять какое-нибудь сложное время, но чаще предавался воспоминаниям о своих геологических разведках на Офире II или других планетах.

У Тераи это недовольства не вызывало, – напротив, он был даже рад подобному «обучению», так как черпал из рассказов старика массу полезных сведений. Слабо разбираясь в современных теориях тектоники или оруденения, Макгрегор досконально знал все, что касалось практической геологии. Иногда он останавливался на середине фразы, какое-то время смотрел перед собой в пустоту, затем спохватывался и продолжал рассказ, никогда и ни в чем не ошибаясь. Но однажды, выйдя из транса, он выругался, а затем сказал невыразительным тоном:

– Видишь ли, малыш, я точно знаю, что умру семнадцатого января две тысячи двести двадцать четвертого года, в восемь часов двадцать пять минут, но не знаю, как именно. И вот это-то – сущий ад! Он мог бы мне рассказать, мерзавец! А может, и рассказал, а я просто забыл?..

– Кто – он? – поинтересовался Тераи.

– Этого я тебе не скажу! Как знать, вдруг тебе – а ты, я вижу, такой же сумасброд, как и я, – тоже захочется узнать, что тебя ждет? Есть в этом что-то притягательное… Послушай старика: как только твой контракт закончится, вали подальше с этой планеты – в небе их полным-полно!

То был предпоследний раз, когда Макгрегор говорил о своей судьбе.

Наступил день, когда Тераи почувствовал себя достаточно поднаторевшим в языке, чтобы вернуться в деревню иухи.

Под предлогом кое-какой проверки он взял вертолет, поручив Энн присматривать за Лео. Паралев и девушка уже довольно-таки неплохо ладили, и Лео часто сопровождал ее по вечерам, когда ей по той или иной причине необходимо было куда-то выйти.

Вертолет не испугал иухи. Служа проводниками, некоторые из них уже летали на его борту. Однако Тераи встретили с недоверием, которое, правда, исчезло, как только, слегка путаясь и запинаясь, он объяснил на языке иухи, что явился от Макгрегора. Только тогда хозяева провели его к хижинам, усадили у центрального костра и дали выкурить трубку; сами же они машинально жевали листья шамбалы.

Во время второго визита, почувствовав, что говорит уже свободнее, да и туземцы относятся к нему гораздо дружелюбнее, Тераи решился задать вождю столь мучивший его вопрос:

– Скажи, Ихен-То, если это не против ваших обычаев, почему, в отличие от ваших счастливых детей, сами вы так печальны? Это из-за какой-то болезни?

Вождь долго молчал, но затем все же ответил:

– Их судьба еще не прочитана!

– Не прочитана? Но кто ее читает?

Склонив голову, Ихен-То трижды коснулся груди выдающимся вперед и загнутым кверху подбородком, отгоняя злых духов.

– Ты не нашего Закона. Ты не проходил испытание. Поверь мне, лучше тебе не ходить в горы, где заходит солнце, в горы Судьбы. Никогда не пересекай Барьер!

Тераи знал, что Барьером называют обрывистый хребет, где берет свое начало Бероэ, – этот хребет, возвышавшийся словно стена, он уже видел, когда был в походе с Жюлем Тибо. По данным воздушной разведки, за Барьером с юга на север тянулась глубокая лощина, где протекал тот самый безымянный приток Фаво, о котором говорил Макгрегор. За ней была еще одна горная цепь, от которой до конца материка простиралась огромная западная равнина. Макгрегор пересек Барьер и вот утверждает, что точно знает день и час своей смерти. А теперь еще и Ихен-То объясняет беззаботность детей его племени тем, что судьба их еще не прочитана, и советует Тераи, который «не их Закона» и «не проходил испытание», не пересекать Барьер. В этом было нечто странное, даже зловещее, но Тераи, зная, насколько ранимыми становятся люди, когда речь заходит об их верованиях, больше не задавал вопросов.

Приближения рокового дня – 17 января 2224 года – он ждал с любопытством, спрашивая себя, сбудется ли предсказание Макгрегора? Он несколько раз возвращался в деревню иухи, но так и не сумел пролить свет на их тайну.

Туземцы были гостеприимны, привыкли даже к Лео, но сразу же замыкались, как только речь заходила о горах Судьбы или вообще о том, что лежало к западу от их плато. Путем сопоставления фактов Тераи, однако, выяснил, что, достигнув определенного возраста, и юноши, и девушки племени иухи должны совершить своего рода паломничество в горы, из которого через несколько дней возвращаются не все.

Шестнадцатого января, вернувшись к себе после ужина, он услышал тихий стук в заднее окно, выходившее на заросли кустарника. К его величайшему удивлению, это оказался Луиджи.

– Ты что, забыл, где находится дверь?

Будучи страстным поклонником Лапрада, юноша часто наносил ему визиты.

– Тише! Могу я войти?

– Конечно. Но к чему такая таинственность?

Луиджи проворно перескочил через подоконник и, убедившись, что снаружи его не видно, сказал:

– Меня послала Энн! Она любит вас и… Знаете, если бы это были не вы, я бы даже ревновал!

Энн и Луиджи какое-то время назад обручились.

– Для ревности у тебя нет ни малейших причин! Но чего хочет Энн?

– Предупредить вас. Сегодня утром она случайно подслушала разговор двух мужчин. Старджон, директор, приказал пристрелить Лео.

– Пристрелить Лео? Но почему?

– Не знаю. Может, чтобы заставить вас улететь. Или же, если вы станете его защищать – а вы ведь так и сделаете! – чтобы иметь предлог убить и вас тоже. Люди уже начинают поговаривать, что директором следовало бы быть вам!

– Ну это уж ты загнул, Луиджи! Я не питаю к Старджону особой симпатии, и он платит мне тем же. Но из-за этого пойти на преступление? Ты ведь и сам знаешь, что Лео, как и любое живое существо, находится под защитой Декларации о правах разумных существ от две тысячи восьмидесятого года! Не то чтобы она, эта декларация, всегда соблюдалась: возьмем хотя бы Тикхану и резню, которую устроили там наемники ММБ. Но в нашем случае я просто не вижу причины!

– Из того, что ей удалось услышать, Энн сделала вывод, что это связано с вашим решением начать разведочные работы в горах Судьбы.

– Да ну? И что это были за люди?

– Раньше она их никогда не видела. Новенькие, как ей показалось.

– И откуда они взялись? Ты же сам работаешь в астропорту и должен знать, что вот уже два месяца здесь не садилось ни одного звездолета!

– Они вполне могли сесть в другом месте и добраться сюда пешком или на вертолете. Вчера вылетали три вертолета.

– Это уже интересно! Энн может показать мне их или хотя бы описать? И знает ли она, когда они собираются нас прикончить?

– Завтра! Но где и когда, ей не известно.

– Ладно, давай беги. И не попадайся никому на глаза. Если все то, что ты мне сказал, – правда, ты тоже подверг свою жизнь риску, предупредив меня. Спасибо! Сегодня уже поздно, но завтра я постараюсь переговорить с Энн с глазу на глаз. Застанешь нас в каком-нибудь укромном уголке, Луиджи, – уж, пожалуйста, не стреляй!

Наутро Энн подтвердила все, что говорил Луиджи, и даже кое-что добавила. Накануне двое мужчин зашли в столовую позавтракать и устроились в дальнем углу зала, не подозревая, что лишь обыкновенная дощатая перегородка отделяет их от комнаты девушки, в которой та как раз писала письмо своим австралийским кузенам. Сначала она не обратила внимания на тихий разговор, долетавший до нее лишь обрывочными фразами, но затем отчетливо различила: «…прикончить этого чертова льва». Тогда она припала ухом к стенке и услышала остальное уже совершенно отчетливо.

– Не пойму, – говорил один из мужчин, – с чего это директору так загорелось?

– Это уже не наше дело, Джо. Старджон платит, и хорошо платит. Мне этого достаточно.

– Похоже, хозяин зверя – парень не промах. Да и лев от него ни на шаг не отходит.

– Да ну! Нас же двое! Один займется человеком, другой – зверем. Думаю, если мы будем вынуждены, в порядке законной самозащиты, пришить Лапрада, директор не сильно на нас рассердится. Будет знать, как соваться в горы Судьбы против воли патрона!

– И когда все провернем?

– Завтра же днем. Как только представится случай.

Затем Энн услышала стук монеты о стакан и поспешила в зал через кухню, бросив на ходу матери: «Не беспокойся, я сама ими займусь». Когда она подошла к столу, мужчины уже вставали, и, пока они расплачивались, девушка их хорошо рассмотрела.

– Один – высокий, не такой, как вы, но все равно высокий, темноволосый, худой, с черными усами и в сером костюме, вроде тех, в которых ходят туристы. Другой – поменьше ростом, светловолосый, со свернутым носом, одет как рабочий. Когда высокий клал сдачу в карман, пиджак его чуть распахнулся, и я увидела у него на ремне пистолет, который стреляет лучами… ну, вы поняли, что я имею в виду…

– Лазер?

– Да-да, он самый!

– Вы в этом уверены, Энн?

– Да. Несколько лет назад – я тогда была совсем еще девочкой – здесь останавливался корабль Звездной гвардии. Один из офицеров мне показывал, как стреляет эта штука. Да, уверена на все сто!

Тераи присвистнул: на Земле лазерное оружие выдавалось только полиции и военным, а в космосе – одной лишь Звездной гвардии. Остальным иметь подобный пистолет запрещалось законом: это было тяжкое преступление, каравшееся пятнадцатью годами тюрьмы. Даже частная полиция ММБ не имела лазеров, по крайней мере официально.

– Спасибо, Энн. Вы, вероятно, спасли мне жизнь! Но прошу вас, теперь, когда вы предупредили меня, – никому ни слова, и держитесь от всего этого подальше – и вы, и Луиджи!

– Будьте осторожны, месье Лапрад. Эти люди выглядели как самые настоящие убийцы!

Тераи вернулся к себе порядком встревоженный. Рука его то и дело тянулась к револьверу, хотя он и не строил особых иллюзий: пули против лазера – слишком неравная партия!

Он увидел, что Лео тоже нервничает: сверхлев ходил из угла в угол, глухо рыча.

– Лео, старина, плохи наши дела! Два джентльмена явились за твоей шкурой – наверное, хотят сделать из нее ковер. Да и за моей тоже, хотя и не знаю почему! Не думаю, что Старджон – фундаменталист, как те сволочи, которые убили наших родных. Ты ему мешаешь, и я, кажется, тоже. Но опять же, в чем дело? Ладно, поступим так… Эти два негодяя едва ли хоть раз охотились на львов, тем более – на паральвов, и наверняка не знают, на что ты способен в чаще. Вот туда-то мы и сбежим на несколько дней. Но прежде мы как следует подготовимся и заглянем к Маку. Быть может, он что-нибудь посоветует.

Было восемь часов, но под грузом собственных забот Тераи совершенно забыл о роковом дне. Полагая, что двое мерзавцев не посмеют убить его первым, особенно средь бела дня – в конце концов, полученный ими приказ касался льва, – он отослал Лео кружной тропой через заросли кустарника, уверенный, что там его не выследит ни один охотник-землянин, а сам отправился к Макгрегору прямой дорогой.

Старик сидел за столом, перед ним стояла бутылка настоящего скотча, а из небольшого магнитофона доносились тихие звуки шотландской волынки.

– А, это вы, Тераи! Для уроков иухи уже нет времени. Сегодня тот самый день и почти уже тот самый час! Я не знал, зайдете ли вы, голос предсказал только мою судьбу, но, похоже, в конечном счете она так или иначе связана с вашей. Быть может, и вы тоже сегодня умрете? Но раз уж вы здесь, выпейте со мной. Вижу, вы куда-то собрались. Но вы ведь дождетесь конца? Мне бы хотелось, чтобы моими похоронами занялись именно вы, а не какой-нибудь равнодушный придурок.

– По правде сказать, Мак, я и забыл о ваших мрачных предсказаниях. Не знаю, грозит ли вам что-либо, но уверен, что моя жизнь точно в опасности. Как по-вашему, что мне делать?

В нескольких словах он рассказал старику все, что услышал о заговоре.

– Хм, полагаю, вы мудро поступите, скрывшись на какое-то время. Убийцы, вероятно, последуют за вами, но в чаще, против вас и вашего…

Внезапно он вскочил, вытянул руку и резко оттолкнул Тераи, а сам упал поперек стола с черной дыркой во лбу. На другом конце комнаты вспыхнула деревянная перегородка. С револьвером в руке Тераи подскочил к окну, выглянул наружу. Какой-то человек, согнувшись вдвое, бежал к зарослям кустарника. Тераи дважды выстрелил и с удовлетворением увидел, что человек подскочил и покатился в траву, словно заяц, услышал дикий крик ужаса, а затем триумфальный рев Лео.

Плеснув воды из ведра, Тераи потушил пожар. Одного взгляда на Мака оказалось достаточно, чтобы убедиться: старый инженер может подождать, перед ним теперь целая вечность. Выбежав наружу, Тераи быстро отыскал бездыханное тело убийцы: одна из пуль попала ему в спину, другая – в затылок. Это был высокий брюнет, описанный Энн. В нескольких шагах от него валялся лазерный пистолет.

– Лео!

В ответ Тераи услышал рычание и вскоре нашел паральва за кустами: Лео вылизывал свою шерсть, а рядом лежал второй труп – блондина, все еще сжимавшего в правой руке лазер. Голова его представляла собой окровавленную лепешку – последствие удара львиной лапы.

Тераи нагнулся, подобрал лазер, сунул в карман, затем обыскал труп: нашел запасные батареи и тоже забрал себе. На поясе у блондина обнаружился и обыкновенный пистолет: вполне сойдет в качестве «оружия, найденного на трупе». Лео уже «рассказывал», тихо порыкивая в определенном ритме.

– Значит, ты их увидел, бросился следом, – промолвил Тераи. – Тот, кто стрелял в меня, был слишком далеко, и ты начал с другого. Правильно? Молодец, Лео, все правильно сделал! Они убили Мака, но их целью был я. Я – и ты тоже!

Отовсюду сбегались люди, привлеченные выстрелами. Тераи посмотрел на часы: восемь двадцать семь. Старый Мак умер минуты две назад.

– Отнесите трупы на площадь и положите перед конторой директора, – сказал он прибежавшим изыскателям. – Они пытались убить меня, но попали в Мака.

По толпе прокатился ропот: в Джонсвиле все любили старика Мака.

– Идите за мной, нужно поговорить с господином директором!

Старджон, уже кем-то предупрежденный, ожидал их у входа в контору.

– Итак, Лапрад, вы застрелили еще двоих! Похоже, убивать – это ваше призвание!.. А вы все почему стоите? Хватайте его!

– Простите, господин директор, – возразил ему только что прибежавший Жюль Тибо. – Похоже, вас ввели в заблуждение. Это они – убийцы! Они убили Макгрегора, а Лапрад лишь защищался.

– И это еще не все, – вмешался Тераи. – У одного из этих парней был при себе лазер…

– Только у одного?

– Что вы хотите этим сказать, господин директор? – насмешливо произнес Тераи. – Вы не находите странным то, что у них был лазер, пусть и один? Должно быть, у них высокопоставленные сообщники, или же сами они принадлежали к весьма влиятельной банде. Хотя, может, вы и правы. Может, и у того, которого убил Лео, тоже был лазер – просто закатился в траву. Пошлите кого-нибудь, пусть поищут!

– Если только вы его не подобрали сами.

– Я? – воскликнул Тераи с видом оскорбленной невинности. – И зачем он мне? Разве я сейчас не доказал, что вполне могу обойтись и без лазера?

Несколько человек рассмеялись. Однако Старджон не отступал:

– Вы снаряжены для похода. Куда это вы собрались?

– На разведку. Вы сами сказали, что я могу вести изыскания по своему усмотрению.

– На разведку? Один?

– С Лео. Это надежный друг!

– И куда же?

– В горы Судьбы.

– Я вам запрещаю!

– И почему же? Впрочем, я могу обойтись и без вашего разрешения.

– Вертолета вы не получите!

– Да он мне и не нужен. Если понадобится помощь – вызову по радиосвязи Жюля Тибо или кого-нибудь из тех, кому я доверяю. И пусть за мной никто не идет! Лео после этого случая весь на нервах, да и я тоже. Но перед уходом мы похороним Макгрегора. Вашего предшественника, господин директор!

Вот уже два дня Тераи и Лео исследовали горы Судьбы.

Жюль Тибо довез их на своем старом вездеходе до края плато Вира. Они уже преодолели первые отроги и теперь находились перед Барьером. Это была цепь гор высотой, вероятно, не более трех тысяч метров, но очень крутых, сложенных из сверкающих сланцев, что покоились на гранитном основании. Тераи пытался отыскать проход, глядя в бинокль.

– Ключ к тайне – где-то по ту сторону Барьера, Лео. Именно туда ходил старый Мак, именно туда ходят молодые иухи. Но как, черт возьми, они пробираются? Уж точно не через верховья Бероэ; мы знаем, что долина там заканчивается непроходимым тупиком. И уж конечно, не через север. Остается юг. Что ж, последуем вдоль Барьера на юг – может, и проход отыщем?

В высоких предгорьях, где они находились, вся растительность ограничивалась редкой травой между бесформенными валунами, остатками древних ледников. С севера на юг, вдоль основания Барьера, тянулась безводная долина (видимо, старое русло Бероэ, подумал Лапрад), которая чуть дальше прорезала холмы и уходила прямиком на восток.

Они спустились в долину. Кое-где росли деревца с перистой листвой, типичные для этих высот. Встречалось довольно-таки много животных, травоядных, чем-то напоминавших земных горных баранов и серн, хищников вроде «горных волков» и других, которые прежде не попадались Тераи на глаза, но ни одного такого, который мог бы представлять опасность для него и Лео. После вываривания и добавления витаминизированных пилюль мясо оказалось вполне съедобным и даже вкусным, хотя долго им питаться не следовало: оно содержало много тяжелых элементов. Но пока свежее мясо приятно разнообразило пищу из обезвоженных продуктов.

Они шли на юг уже несколько дней, когда Лео, державшийся впереди, остановился и призывно зарычал. Тераи бросился к нему и увидел отчетливо различимую тропинку, бежавшую с востока и упиравшуюся прямо в скалу.

Они последовали по тропинке и вскоре очутились у входа в пещеру. В этом месте горная гряда представляла собой известняковый обрыв, пронизанный множеством гротов. Вход в ту из пещер, перед которой они находились, скрывал огромный выступ; на площадке перед ним сохранились следы многочисленных костров, а также сломанные каменные инструменты.

– Ну что, старина Лео, вот мы и нашли лагерь молодых иухи. Здесь они останавливаются перед своим знаменитым паломничеством. Надо лишь пойти по их следам, и те выведут нас туда, куда нужно, – к разгадке тайны. Что скажешь?

Лев выразил свое неодобрение при помощи короткого рыка.

– И что это значит?

Но Тераи и сам уже понял: к гроту тропинка действительно подходила, вот только там она и заканчивалась.

– Стало быть, они возвращаются по своим же следам, чтобы где-то свернуть в сторону. А сюда они приходят лишь для того, чтобы с удобствами переночевать… Опять не то?

Лев принюхался и, ничего не ответив, двинулся вглубь пещеры. Тераи последовал за ним и вскоре обнаружил в одной из расселин несколько факелов и целую кучу свечей из растительного воска, которыми иухи освещали свои хижины.

– Что ж, вероятно, это означает, что снаружи никакого прохода через Барьер нет, и его нужно искать здесь, внутри! Надеюсь, нам удастся по нему пробраться. Эти тонкокостные иухи – прирожденные спелеологи, в отличие от нас!

Тераи вытащил из мешка атомный фонарь. Не захватив с собой ни одного факела или свечи, они двинулись вглубь пещеры. Вначале идти было легко: перед ними открывалась длинная сухая галерея с мертвыми беловатыми сталактитами. Затем начались трудности, и Тераи пришлось дважды воспользоваться портативным молекулярным буром, чтобы расширить проход. Наконец они очутились в просторном зале со спокойным подземным озерцом, где и заночевали.

Тут они тоже не были первыми: мусор и сгоревшие факелы указывали на то, что паломники останавливались в этом месте.

Дальше не попадалось по-настоящему трудных проходов: узкие щели давным-давно были расширены металлическими кирками, следы которых проступали из-под известковых налетов; об особо опасных местах заранее, еще за пару десятков метров, предупреждали красные знаки на стенах, а вдоль пропастей тянулись примитивные поручни. В одном месте пришлось даже пройти по небольшому мостику, совсем недавно укрепленному стволами деревьев. Все говорило о том, что иухи регулярно проходят по этой дороге и стараются содержать ее в порядке.

К вечеру второго дня они снова увидели свет: над какой-то долиной, лесистой и болотистой, заходило солнце. На противоположном берегу ленивой реки деревья карабкались на склоны третьей цепи гор, гораздо более низкой, нежели Барьер.

Пещера, из которой они выбирались, была меньше первой и выходила прямо на закат. В ней они и заночевали.

Пользуясь последними отсветами дня, Тераи осмотрел ближайшие подступы к гроту, спустившись по тропинке, которая была тут не столь отчетливой и давно уже поросла травой. Однако ниже, метрах в пятистах, она соединялась с другой, более широкой тропой, идущей с юга. Убежденный, что цель близка, он вернулся в пещеру.

Ночь выдалась ужасной. Вскоре после наступления темноты поднялся ветер, завывавший в деревьях и со свистом проносившийся по кустам. Затем обрушился ливень, и им пришлось отойти подальше от входа, где окатывало как из ведра. Закутавшийся в одеяло Тераи спал плохо. Лео лежал рядом, согревая его своим теплом. Сверхлев тоже волновался и время от времени глухо рычал во сне. Когда уже начинало светать, Тераи вдруг овладело странное чувство: какая-то срочная необходимость словно подталкивала его к тому, чтобы разжечь костер и приготовить скромный завтрак еще до восхода солнца. Ему казалось – он и сам не смог бы сказать почему, – что разгадать тайну иухи непременно следует в этот же день. Какая-то неведомая сила тащила его вперед, и с каждой минутой – все настойчивее и настойчивее. Должно быть, Лео чувствовал то же самое, так как, едва проглотив свой кусок сырого мяса, тут же прошел к выходу из пещеры, повернулся к Тераи и призывно взрычал.

– Хорошо, Лео, выступаем! Не знаю, что мы найдем – свою ли судьбу, как Мак, или же смерть, как многие иухи, – но знаю, что это случится сегодня. И будь я проклят, если понимаю, откуда мне это известно!

Дождь прекратился. Жалкая заря уже пробивалась сквозь клубившиеся над Барьером тучи, но почва под ногами все еще напоминала пропитанную водой губку, а с листвы деревьев на спины путников проливался настоящий душ. Лео тут же промок, шерсть его прилипла к шкуре, но если обычно он часами лежал, обсыхая и слизывая воду, то сейчас шествовал по тропе, не выказывая ни малейшего недовольства. Между тем тропа, по мере того как в нее вливались другие, становилась все более и более широкой. Тераи следовал за Лео с карабином в руке и лазером за поясом, готовый к любым неожиданностям. Так они шли несколько часов, не видя ничего, кроме тропы и мокрых кустов по сторонам, не замечая ни одного крупного животного – разве что редких жучков в трещинах коры.

В полдень они остановились под выступом песчаника – пришло время по-быстрому перекусить. За время в пути гнетущая их тревога утихла, но сейчас снова вернулась вместе с ощущением, что они теряют драгоценное время, что нужно как можно быстрее идти вперед.

В два часа они выбрались к какой-то скале. Она уходила ввысь метров на сорок, преграждая дорогу. Вокруг скалы, в радиусе примерно ста метров, не было никакой другой растительности, кроме редкой и жесткой травы. Лео сразу же, ни секунды не колеблясь, свернул влево, где виднелась вырубленная в отвесной стене диагональная каменная лестница с высокими ступенями. Тераи остановил его:

– Подожди, Лео! Сначала я взгляну вот на это.

«Этим» оказалась куча тонкокостных скелетов и продолговатых черепов, скопившаяся у подножия скалы.

– Так вот, значит, какова судьба тех, кто не возвращается, – пробормотал Тераи. – Они бросаются вниз с вершины скалы. Суицид. Но почему? Быть может, что-то сталкивает их оттуда?

Откуда-то изнутри, из глубин сознания, едва различимый голосок благоразумия взывал к нему, умоляя остановиться и со всех ног бежать прочь отсюда. Но Лео уже взбирался по лестнице. Пожав плечами, Тераи снял карабин с предохранителя и последовал за ним. Ступени были истертыми и скользкими, и, придерживаясь скалы, чтобы не свалиться в пропасть, он позавидовал той уверенности, с какой по ним поднимался Лео. Наконец он добрался до вырубленной в скале площадки, широкой, совершенно ровной, в конце которой зиял вход в пещеру. Лео ждал его, нетерпеливо похлопывая себя хвостом. Лапрад сделал еще одно усилие и остановился. Этот геометрически правильный вход в пещеру – своего рода портик – не могли вырезать ни современные иухи, ни их предки. Чуть поглубже, там, куда не добивал дождь, известняк был чисто вырезан столь мощными инструментами, что выглядел буквально-таки отполированным.

– Судя по всему, здесь прошлись молекулярной пилой, – проговорил Тераи вслух. – Думаю, Лео, нам нужно быть осторожными. Эту галерею построили не туземцы с Офира и не земляне. И однако же, до сих пор следов других межзвездных странников мы не находили! У некоторых рас, конечно же, есть межпланетные звездолеты, в основном на реактивной тяге, но только мы способны – были способны – преодолевать межзвездные бездны! Да, именно «были способны», ведь те, что прорубили этот «портик», опередили нас по меньшей мере на несколько тысячелетий!

Лео зарычал.

– Хочешь пойти дальше? Я тоже. Но это-то меня и беспокоит. Некая сила влечет нас, заставляя забыть о всяческой осторожности, что-то вроде гипноза… Там, в глубине, есть нечто неведомое и, похоже, безумно опасное! Нет, Лео, мы уходим! Вернемся с подмогой и уж тогда…

И тут Тераи ощутил эту неведомую силу. Помимо его воли ноги сами понесли его вглубь галереи, в темноту. Напрасно он пытался остановиться – мышцы не слушались. Лео уже исчез во мраке.

Так Тераи шел несколько минут, включив фонарь – этому неведомая сила мешать не стала, – по галерее, украшенной барельефами, рассмотреть которые он не успевал, но определенно отличными от тех, что он видел в мертвом городе. Затем впереди вдруг забрезжил свет, и Тераи очутился в храме.

Но действительно ли это был храм? Впрочем, в глубине огромного сводчатого зала, ярко освещенного невидимыми источниками, располагалось что-то вроде алтаря, перед которым, опустив голову, уже стоял в центре врезанного в пол красного круга Лео. Едва Тераи вошел в круг, как ноги его остановились и он застыл неподвижно с карабином в правой руке и фонарем в левой. Фонарь он сумел выключить, но, когда захотел поднять карабин, рука его онемела, словно парализованная.

– Еще не время, Человек Судьбы! – произнес бесстрастный голос, исходивший, казалось, прямо из алтаря.

Тераи не ощутил ни страха, ни даже удивления – он был весь ожидание. Он спокойно ждал, и спокойствие это явно внушила та же сила, что привела его сюда.

– Кто вы? Что вам нужно? – только и спросил он.

– Кто я? Это долгая история, которая подходит к концу. Ты вот-вот меня уничтожишь. Наконец-то освободишь от рабства, которое длится вот уже три тысячи лет! Кто я? Мозг, пленник машины, единственное назначение которой – творить зло, потому что этого пожелали ее хозяева! Хозяева, исчезнувшие давным-давно… Ты освободишь меня еще до заката, но прежде я должен в последний раз совершить зло, ибо у меня нет воли с того проклятого дня, когда в небе моей планеты появились акнеи!

– Какой планеты? Офира?

– Нет. Не той планеты, которую вы называете Офиром. Планеты, которая теперь мертвым шаром катается где-то в пространстве! Возможно, когда-нибудь вы ее обнаружите. Вы еще юная раса, находящаяся в самом начале своего расцвета. Пока ты пересекал галерею, я прочел все в твоем мозгу, и теперь я знаю все, что знаешь ты, знаю, кто ты есть и кем ты станешь. Кем ты станешь, я тебе сейчас расскажу, ибо в этом и заключается отведенная мне роль – приносить несчастье, открывая будущее!

– «Открывая будущее»? Значит, именно здесь был Макгрегор?

– Да. И еще один представитель твоей расы. Кто – я тебе не скажу; вскоре ты и сам это узнаешь.

– Открывая будущее! Стало быть, все предопределено, и свобода – не более чем мечта?

– Нет! Хотя туземцы Офира и называют это место Храмом Судьбы – для них я нечто вроде бога, – свобода существует. Твое будущее зависит только от тебя, ты сам творишь его за счет более или менее самостоятельных решений. Я могу лишь увидеть, что́ произойдет. Для этого я посылаю в будущее сенсоры, и они следуют по линии твоей жизни. Представь, что ты мог бы перенестись в будущее и прочесть свою собственную биографию, написанную после твоей смерти. Разве это ограничило бы свободу твоих поступков?

– Да, потому что я бы заранее знал все, что собирался бы сделать!

– Нет, потому что там будет написано о том, что ты сделал по собственной воле, и точно так же туда будет занесен сам факт твоего путешествия во времени. Нет никакой судьбы, навязанной внешними силами. Ты, конечно, сможешь делать лишь то, что обусловлено твоими генами, твоим воспитанием, твоим опытом, твоими личными качествами. Ты свободен, так как действуешь сам. Твои действия предопределены, так как ты – это ты. Ты такой, каким ты был создан, и такой, каким ты сделал себя сам. Но время уходит, и я должен открыть тебе твое будущее. Твое будущее – оно на планете, которая называется Эльдорадо. Взгляни на эту блестящую точку. И ты тоже взгляни, зверь, на свою беду уже переставший являться таковым.

В памяти Тераи завертелся калейдоскоп образов, мелькавших с невероятной быстротой и, однако же, четких. Разговоры, путешествия, дни сражений, ночи истинной любви или мимолетных интрижек, под самыми разными звездами и небесами, целые годы, пробежавшие за несколько секунд! Новая планета с бесконечными рыжеватыми джунглями, гуманоиды, которые были его товарищами и друзьями, женщина чужой расы, ставшая его спутницей жизни, другая женщина, его собственной расы, красивая и опасная блондинка, любовь и ненависть, битвы, горящий город, кровь, умирающий у его ног Лео, скошенный пулеметной очередью, молодая блондинка, лежащая поперек порога со стрелой в груди, ее безжизненные глаза, смотрящие в серое небо, с которого льет проливной дождь, огромная волна горя и бессильной ярости, конечная победа, столь бессмысленная и горькая, другая блондинка, нежная и сильная. Затем снова сражения, долгая жизнь творца новой империи, скорее, даже цивилизации, многочисленные могучие сыновья, красивые и здоровые дочери, надежный друг, появляющийся время от времени в его жизни, предатели, новые города, опасность, исходящая с Земли, и, наконец, покой и мрак.

Тераи встряхнулся, удивился, что все еще молод, все еще жив. Голова раскалывалась от боли. Лео рычал, водя лапами по гриве, словно пытаясь вырвать засевшего в мозгу клеща.

– Зря стараешься, Лео! Нам придется научиться жить с этим знанием будущего! И мы справимся, дружище, потому что…

Он умолк, не договорив. Лео оставалось жить десять лет. Он умрет на Эльдорадо, спасая жизнь ему, Тераи Лапраду.

Затем головная боль прошла. Вернулось спокойствие, внушенное скрывавшимся за алтарем существом.

– Я сотворил зло в последний раз, – произнес голос. – Прежде чем ты меня уничтожишь, я должен сказать еще кое-что. Ты умрешь в возрасте ста двадцати четырех лет, богатым, могущественным, всеми обожаемым и любимым и, как и все разумные существа, одиноким. Но все же не таким одиноким, как я, ибо я – последний и со мной умрет вся моя раса!

– Но кто ты?

– Я был разумным существом на планете, которую мы называли Риа. Наша цивилизация стояла на пороге открытия тайны межзвездных полетов, когда прибыли другие, акнеи. Они уничтожили мою расу, нашу планету и наши колонии в нашей солнечной системе. Никто не спасся. Тех, кого не истребили, они забрали с собой – чтобы использовать их мозг. Я был среди этих последних. Меня звали Фленг-ши, и было это чуть более трех тысяч лет тому назад. Меня похитили, усыпили, а когда я очнулся, то обнаружил, что являюсь лишь одним из механизмов огромного компьютера. Здесь. Скоро моя гипнотическая сила иссякнет, ты отыщешь дверь и уничтожишь меня.

– Но с какой целью все это делалось?

– Мои хозяева принадлежали к расе, умирающей от вырождения, остановить которое не могли даже все их огромные знания. А ведь они властвовали над всей этой частью Галактики! И тогда они решили, что, раз уж им суждено исчезнуть, их место не должна занять никакая другая раса. Они принялись методично отыскивать все планеты, населенные разумными существами. Одни уничтожили, на других, как здесь, установили Храмы Будущего.

– И их план удался?

– Здесь удался. Иухи стремительно развивались. Но через несколько сотен лет после моего здесь появления, сломленные навсегда, они вернулись в каменный век. Они исчезают, не так ли?

– Да.

– Немногие существа могут вынести бремя знания своего будущего.

– Но ничто не заставляло их приходить сюда, так ведь?

– Ты прав, ничто, но только если они находились вне поля моего гипнотического действия, – поля, которое вначале было довольно-таки обширным. Но есть ведь еще и притягательная сила тайны, которой тяжело противостоять. Сперва было достаточно и того, чтобы сюда являлись их правители. Затем, по мере того как рушилась их цивилизация, я делался все более и более могущественным богом, все являлись ко мне за советом, – это стало обязательным ритуалом посвящения. Должно быть, на других планетах все происходило так же.

– К счастью, они не нашли ни Земли, ни Тикханы, ни…

– Вероятно, они исчезли раньше. Должно быть, я – последний из действующих Храмов Будущего. Мне оставалось недолго, даже если бы ты не пришел. Сколь бы мудрыми и учеными ни были мои хозяева, никто из нас не вечен. Со временем моя власть сошла на нет. Ты и сам ощущал ее, да и то в малой степени, лишь здесь, близ меня. Теперь же она и вовсе исчезла.

Сделав шаг в сторону, Тераи вышел из круга вслед за Лео, выпрыгнувшим из него секундой ранее. Действительно, ничто его не удерживало. Вскинув карабин к плечу, он выстрелил в алтарь.

– Видишь, ничто не может тебя остановить. Ты свободен. Сейчас ты найдешь дверь. Ее защитный механизм тоже не действует. Ты войдешь без труда.

Взобравшись на алтарь, Тераи увидел дверь, которая открылась от первого же толчка. Слабый луч скользнул перед ним по полу и тут же исчез – защитного поля больше не было. Он вошел в просторный зал, заставленный бесчисленными металлическими блоками. Посреди, на усеченной пирамиде, под прозрачным куполом, покоился огромный мозг.

– Да, мы были весьма высокими созданиями, землянин! Возьми свой лазер и прицелься получше, прошу тебя. И пусть тебя не мучают угрызения совести. Все равно я скоро умру. Отправка сенсоров в будущее требует невероятного расхода энергии, а ее у меня оставалось совсем чуть-чуть. Последнюю каплю я истратил на тебя. Так как ты мудр, я знаю, что ты уничтожишь и электронную аппаратуру. Хотелось бы умереть с надеждой на то, что ни одна раса уже никогда не построит подобных Храмов Будущего. Но я не могу предсказывать будущее рас – лишь отдельных их представителей. Целься точнее, и – спасибо!

Тераи нажал на кнопку лазерного пистолета. Раздался глухой взрыв, и зал заполнился жутким запахом горелой плоти. Он принялся яростно хлестать лучом по полам и стенам, плавя металл, пробивая плиты – до тех пор, пока не иссякли все батареи. Кругом все лежало в руинах. Лео и он будут последними, кто испытал ужас этого зловещего предсказания.

Затем они вышли. Стреляющая головная боль вернулась, и Тераи ускорил шаг. Машинально, словно какой-то автомат, он шел вперед, ведомый одной лишь мыслью – бежать из этого проклятого места, где он узнал свою судьбу. Лео время от времени жалобно постанывал, и эти стенания были настолько несвойственны ему, что в других обстоятельствах Тераи счел бы их даже смешными. Он лишь смутно запомнил этот долгий переход при свете фонаря: часам к десяти вечера они подошли ко входу в пещеру. Там он с трудом собрал немного хвороста и разжег костер, но и это не помогло унять дрожь во всем теле. Лев, судя по всему, легче переносил пережитый шок. Тераи уложил его массивную голову к себе на колени.

– Неудивительно, старина, что иухи один за другим бросаются со скалы! Мне предсказали множество приключений, триумфов и горестей. А что бы я делал, если бы в будущем меня ждали одни лишь поражения и скука? Но потому ли они кончали с собой, что им предсказывали подобный конец? Или же такой была их судьба? Насколько свободны были они в этом своем последнем поступке? Могли ли они, зная будущее, изменить его? Но тогда его не нужно было бы менять и… Нет, я не метафизик! Всего лишь несчастный человек, у которого ужасно болит голова! Если бы они не кончали с собой, Фленг-ши не смог бы предсказать им, что они это сделают, но тогда почему они все же кончали с собой? Что скажешь, Лео? Тебе еще труднее понять это, чем мне? Подожди-ка! Уж не потому ли, что, приходя в Храм Судьбы, они получали знание, толкавшее их на смерть, не потому ли, что они были к этому предрасположены? И Фленг-ши мог предсказать им скорую смерть? Много я отдал бы, дружище Лео, чтобы все позабыть! Теперь я понимаю, почему старый Мак пил по-черному…

В конце концов Лапрад провалился в беспокойный сон. Следующие два дня, словно сомнамбулы, они шли по подземному лабиринту. От сильнейших мигреней Тераи порой бредил, вновь и вновь погружался в свои метафизические размышления, но так и ходил в них по кругу, не находя ответа. Когда они с Лео выбрались на свет по ту сторону Барьера, у него все же хватило сил послать призыв о помощи.

– Доктор, он просыпается!

Голос Энн вывел Тераи из оцепенения. Он лежал в своей постели, вокруг стояли Энн, Вертес, Жюль и Луиджи.

– Где Лео?

Ответом ему было радостное рычание. Оттолкнув Жюля, лев просунул к постели свою могучую голову, и на грудь Лапрада робко легла огромная лапа.

– Что ж, можешь гордиться: нагнал ты на нас страху! Неделя в бреду! – сказал Жюль. – И каких только сказок не порассказывал! Поверить тебе, так все, кто пересекает Барьер, сходят с ума, как бедняга Мак и наш директор!

– Старджон?

– Да, он заходил к тебе. Ты как раз говорил о том, как разрушил Храм Судьбы. Он сделался белее мела, вернулся к себе и застрелился. Судя по его дневниковым записям, он тоже побывал за Барьером. Что касается меня, то могу тебя заверить: я не буду даже пытаться!

– Теперь это уже не опасно. Но там действительно находилась, возможно, самая ужасная штуковина во всей Вселенной. Машина, предсказывавшая будущее. Да, я уничтожил ее, но слишком поздно… Теперь я знаю, что…

Тераи остановился. Что же он знает? В памяти сохранились только разрозненные обрывки. Он станет чрезвычайно могущественным, проживет очень долгую жизнь, но все было таким неясным, таким расплывчатым. На ум пришло объяснение: это чудовище – имени его Тераи уже не помнил – призналось, что истратило последние запасы энергии. Быть может, именно поэтому его предсказания запечатлелись столь смутно? Господи, если бы только он мог все забыть! Если бы все это было неправдой!

– Вот видишь, – продолжал Жюль, – ты просто бредил. Какая-то болотная лихорадка. Что скажете, доктор?

– Разумное объяснение, Жюль, но в этом мире есть вещи, которые даже не снились философам самых различных мыслящих рас! Кто знает? Дайте ему теперь отдохнуть. В любом случае жизнь его теперь вне опасности.

На следующий день Тераи уже не помнил ничего, кроме самого факта своего похода и существования Храма Судьбы, но даже это казалось ему скорее кошмарным сном, услышанным от кого-то, нежели приключением, которое довелось пережить ему самому. Он знал только, что жившее под горой чудовище предсказало ему будущее – и ничего больше! Но почему покончил с собой директор? Это оставалось загадкой: только в романах все разъясняется в последней главе.

Затем вдруг, совсем неожиданно, пришла новость о назначении Лапрада исполняющим обязанности директора, пока через несколько месяцев не прибудет тот, кому предстояло занять место Старджона. Тераи поглотила рутина, состоявшая из работы и обычных радостей жизни. Он был шафером на свадьбе Энн и Луиджи, выпил десяток-другой рюмок с Жюлем и остальными гостями, после чего отыскал в себе силы посостязаться с молодежью в толкании ядра.

Так продолжалось до того дня, пока не прибыл новый директор, а вместе с ним – кипа научных журналов.

Как-то вечером Тераи сидел в своей хижине, читая «Звезды и планеты». Вдруг его внимание привлекла небольшая заметка:

Третья планета звезды Ван Пап переименована в Эльдорадо: нам сообщают, что Межпланетное металлургическое бюро только что подало заявку на ограниченную лицензию на эксплуатацию Ван Пап III. Эта планета оказалась настолько богатой редкими металлами и минералами, что немногие независимые предприниматели, работающие там в данный момент, прозвали ее «Эльдорадо». Она населена гуманоидного типа туземцами, что объясняет, почему ММБ смогло запросить только ограниченную лицензию.

Эльдорадо! Твое будущее – на планете, которая называется Эльдорадо.

В памяти, один за другим, побежали смутные образы, картины сражений, приключений, любви и печали.

– Лео, ты ведь помнишь, не так ли?

Лев утвердительно кивнул.

– Эта молодая блондинка, которую я полюблю… блондинка, которая будет со мной, но сперва предаст… как-то вечером, в день победы, я найду ее мертвой, со стрелой в груди…

На следующий день Тераи явился к новому директору.

– Мой контракт заканчивается через месяц, господин Томпсон. Продлевать его я не буду. Улечу на «Альдебаране», который прибывает на Офир через пять недель.

– Но почему, Лапрад? Знаю, вы не очень-то ладили с моим предшественником, но вы проделали блестящую работу, и, несмотря на вашу молодость, я предложил бы вам стать моим заместителем.

– Благодарю вас, господин Томпсон, но я должен лететь на Эльдорадо.

– Эльдорадо? А где это?

– Сам не знаю. Третья планета звезды Ван Пап. Новый мир. Там моя судьба!

Там его судьба… Не судьба ли вложила в его руки тот номер «Звезд и планет», чтобы пробудить на миг воспоминание о будущем? Или же, устав от Офира, он сам решил отправиться в этот новый мир? Кто знает? За исключением коротких и смутных картин, будущее было снова скрыто от него.

Лео ждал его у двери.

– Примерно через месяц мы летим на Эльдорадо, дружище! Что скажешь?

Лев потряс головой. Уж он-то ничего не забыл. Он знал, что умрет в этом новом мире, куда собирался отвезти его Тераи. Но умрет только через десять лет! Для его детского разума десять лет были целой вечностью! Чувствуя себя практически бессмертным, он лениво зевнул и растянулся на солнце.

Чистые руки[20]

Повесть

– Что скажешь, Лео? «Черная лошадь»! С виду – вполне симпатичное бистро. Зайдем?

Молодой лев ответил хозяину коротким рыком.

– Согласен? Что ж, пошли. Получишь свою кока-колу!

И Тераи Лапрад толкнул обе створки низенькой дверцы.

На Порт-Металл, единственный населенный людьми город на поверхности Эльдорадо, третьей планеты звезды Ван Пап, опускался вечер. Улица Кларион, находившаяся в нижней части города, была узкой и кое-как вымощенной уже разошедшимися цементными плитами, между которыми пробивались пучки хилой травы охрового цвета. В этот ранний час – солнце только закатилось, и на западе все еще увядал остаток дня – она была практически пустынной, но уже светилась яркими вывесками, беспорядочное мерцание которых озаряло фасады всех цветов спектра. С перерабатывающих заводов доносился глухой гул, иногда прерываемый тихим, едва уловимым свистом большого передатчика материи, высившегося в нескольких сотнях метров и денно и нощно отсылавшего через гиперпространство на Землю десятки тонн редких металлов. По ясному звездному небу бежали, одна за другой, две из трех лун.

Тераи, проведший полгода на Англии в ожидании эльдорадского звездолета, тотчас же понял, что такое Кларион: злачная улочка пограничного города, где, судя по всему, хватало не слишком богатых, но порядочных людей, более или менее пристойных баров, ночных кабачков и всякого сброда, который бросается на новые планеты и живет там, признавая один закон – право самого сильного или самого быстрого.

Он философски пожал плечами, попросил Лео быть начеку и вошел внутрь. Ему не терпелось познакомиться с изыскателями, а те, будучи зачастую людьми суровыми и неробкого десятка, гораздо охотнее посещали подобные заведения, чем шикарные кафе верхней части города, где чувствовали себя не в своей тарелке.

Все еще пустой зал был неплохо освещен. В центральной части стояли придвинутые друг к другу столы, а по бокам – два ряда устаревших игровых автоматов. Только один возвышался чуть в стороне: Тераи признал в нем аппарат для электромагнитного шахматного покера, вероятно являвшийся гордостью заведения и, по всей видимости, подкрученный. За одним из столов, перед бокалами с разноцветными напитками, сидели несколько девушек в ярких платьях. Когда Лапрад вошел, они подняли глаза, и одна из них, восхищенно присвистнув при виде его могучей фигуры, встала и направилась прямо к нему. Она резко остановилась, как только из-за его спины возникла растрепанная голова Лео. Хозяин, здоровенный толстяк в грязной рубашке, схватил лежавший на полке огромный револьвер.

– Эй, друг! У нас здесь не зоопарк! – сказал он с сильным акцентом юга Франции. Затем, на всякий пожарный, повторил по-английски: – It’s not a zoo here, friend! Get your beastie out![21]

Глядя ему прямо в глаза, Тераи улыбнулся одними губами.

– Лео – не обычный лев, а результат научного эксперимента, – произнес он по-французски. – Он понимает человеческую речь и даже говорит, на свой манер. Если его не достают, он совершенно безобиден. Я отвечаю за его поведение.

– Все это, конечно, хорошо, дружище! Но здесь бар, а не лаборатория!

– Вот именно! Мы и зашли сюда промочить горло. Мне, пожалуйста, ирландский виски, и не паленый, если это возможно! Для Лео принесите коки, только налейте в миску. Да, я знаю, в смысле напитков он не отличается хорошим вкусом, но ничего не поделаешь!

– Вы что, смеетесь надо мной?

– Вовсе нет! Принесите и увидите сами. Пошли, Лео!

Тераи расположился за свободным столом, и Лео растянулся у его ног: мордой – к двери, спиной – к стене. Тераи не смог сдержать легкой улыбки. Лео не любил, чтобы ходили у него за спиной, с того самого дня, когда на Англии какой-то дебил попытался огреть его железным прутом по ребрам. Впрочем, попытка успехом не увенчалась: этот идиот жил после этого с пару мгновений, не больше.

К столику осторожно подошел хозяин; левой рукой он держал поднос с заказанными напитками, правая лежала на рукоятке второго револьвера, торчавшего из-за пояса.

– Стало быть, это животное действительно все понимает?

– Лео, поздоровайся с владельцем заведения!

Лев встал, убрав когти, вытянул правую лапу и издал тихий рык.

– Неплохо вы его выдрессировали!

– Дрессировка здесь ни при чем. Говорю же вам: он все понимает, если речь не идет об очень сложных вещах. По уму и сообразительности он не уступает семилетнему ребенку. Впрочем, чтобы в этом убедиться, вы и сами можете отдать ему приказ – он вас послушается. Ты слышишь, Лео? Сделай то, что тебе скажет этот месье, – только разок!

Хозяин с озадаченным видом почесал подбородок:

– Что бы мне приказать? Ага, придумал! Вон сидят четыре шлюшки – они здесь уже часа три с лишним, а все тянут первый бокал. Напугай-ка их, Лео!

– Думаю, «шлюшка» – абстрактное понятие для него… Месье хотел сказать «четыре женщины». Давай, только тихо!

Лео снова встал, взглянул на Тераи, с презрительным видом зевнул и направился к указанному столику. Оцепенев от ужаса, девушки смотрели на него во все глаза. Он остановился в паре метров от них, обнажил клыки и взрычал, испустив вызывающий рык разъяренного льва. Под грохот опрокинутых стульев девушки ринулись к двери, вопя во все горло и отталкивая друг друга локтями. Спустя секунду-другую их и след простыл.

– Что ж, вот теперь я – кстати, меня зовут Жозеф Мартиссу – вам верю! Вы не сделали ни единого жеста. Разве что не стоило пугать их так сильно.

– У Лео свое представление о том, что значит «тихо».

Мартиссу подтянул к себе стул и уселся на него верхом, скрестив руки на спинке, пока Лео с довольным видом лакал коку.

– Вы здесь новичок, иначе бы я уже слышал о вас… и о Лео!

– Прибыл не далее как этим утром на «Бетельгейзе». Я – геолог. Мне сказали, что здесь я наверняка встречу изыскателей, поэтому я и прилетел. Я хотел бы осведомиться о возможностях работы на Эльдорадо.

– Изыскателей? Хм, тогда вы немного рановато. В городе они будут ближе к третьему июля, годовщине открытия планеты в две тысячи сто шестьдесят первом году, – уж не знаю почему, но именно в этот день они отмечают свой профессиональный праздник. Некоторые и сейчас в городе, но они возвращаются поздно вечером. Еще есть господин Игрищев – вот он настоящий геолог. Если задержитесь, обязательно его увидите – каждый вечер ужинает у меня. А вы, кстати, сами не голодны? Там, в глубине, ресторан. Как насчет отменного стейка из кулибы, с картошечкой фри?

– Нет, спасибо, я уже перекусил в «Мондиале».

– Черт возьми, да вы, я посмотрю, при деньгах!

– Что есть – то есть. До прилета сюда я какое-то время исполнял обязанности директора отделения Межпланетного металлургического бюро, ММБ, на планете Офир.

– ММБ! Лучше вам здесь не распространяться об этом! Но если ищете работу, я знаю, что им недостает квалифицированных кадров.

– С ними я порвал окончательно. Хотел бы заняться независимой разведкой – или же в паре с кем-то. Как я уже сказал, кое-какой капитал у меня имеется, и я склонен считать себя неплохим геологом.

– В таком случае вам нужен Игрищев. Скоро явится, не волнуйтесь. По правде сказать, уже должен прийти. Хм!.. Это еще что там такое?

Снаружи донесся шум драки. Мартиссу бросился к двери, Тераи и Лео – следом. На узкой улочке летали, от стены к стене, несколько тел. Наконец какой-то мужчина вырвался из этой куча-мала, отбежал в сторону и, нырнув в тень, прислонился к дверному проему. Нападавшие – их было шестеро – начали медленно подступать к нему, в руках у них сверкали ножи.

– Действуем, Лео! – крикнул Тераи. – Только не убивай!

В три шага Тераи оказался рядом с тем, что шел справа, схватил его за плечо, развернул и коротким боковым в подбородок отправил в нокаут. Лео уже сидел верхом на другом.

Увидев, что подоспела помощь, преследуемый вышел из своего укрытия.

– Господин Игрищев! – вскричал Жозеф Мартиссу и тотчас же вступил в бой, обрушив на одного из нападавших рукоять своего револьвера и сбив другого с ног мощным ударом кулака в солнечное сплетение. Остальные со всех ног унеслись прочь. Подойдя к Мартиссу, Игрищев протянул ему руку:

– Спасибо, Жозеф! И вам тоже огромное спасибо, месье?..

– Лапрад. Тераи Лапрад.

– Впервые вышел из дому без оружия, и надо ж такому случиться – на меня тут же напали! Дайте-ка взглянуть на их лица, – добавил Игрищев, приближаясь к четырем распростертым на земле телам. – Хе! Полагаю, тот, на которого набросился ваш лев, уже одной ногой на том свете!

– Лео, я же сказал – не убивать! А, вижу, этот придурок попытался пустить в ход нож! Что ж, тогда ты поступил правильно!

– Ни одного не знаю, – спокойно произнес Игрищев. – Судя по всему, залетные… Ну, теперь-то я знаю, кому перешел дорогу.

– Вызвать полицию?

– Не стоит, Жозеф. Даже не сомневаюсь, что у них есть высокопоставленные покровители. Жаль только, Лапрад, что ваш лев убил лишь одного!

– Вы чертовски кровожадны!

– По правде сказать, плевать я хотел на этих животных в человеческом обличье, которые убивают за пригоршню долларов, но без них Эльдорадо стало бы чище! Вы ужинали? Если нет, я вас приглашаю.

– Ужинал. Но мне хотелось бы с вами переговорить. О делах.

– О делах? Что ж, пойдемте.

Мартиссу разместил их не в ресторанном зале, а в небольшой глухой комнате, и сам принес ужин.

– Можете говорить здесь, месье Лапрад. У этих стен нет ушей. Что вам от меня нужно?

– Значит, так… Я прилетел с Офира, где работал на ММБ…

– Вот как?

– Не беспокойтесь, я порвал с ними. Они пытались меня ликвидировать.

– Не захотели участвовать в их грязных делишках, полагаю?

– Да. Потому-то и отказался от предложенной мне должности регионального директора…

– Да уж, это в их манере. Любого, кто проявляет неуступчивость, они пытаются купить.

– Так или иначе, проведя несколько месяцев на Англии, я явился сюда в поисках работы. Но только не в ММБ!

– Простите, а вы дипломированный изыскатель? Или просто геолог? Быть может, работали на производстве?

– Геолог. Защитил докторскую в Торонтском университете, затем, еще до Офира, работал во Франции, в Африке и в Соединенных Штатах.

– Возможно, у меня найдется что-нибудь интересное для вас, но мне нужно подумать. Приходите завтра утром в мою контору – улица Стивенсона, тридцать два.

– Почему бы нам с Лео не проводить вас до дома? Возможно, вам не помешает компания.

– Успокойтесь! Раз уж они дали маху, то повторять не станут! По крайней мере – не сегодня!

Контора Игрищева располагалась на первом этаже каменного здания. Рабочий кабинет, в котором он принял Тераи, оказался просторной светлой комнатой, где все пространство у стен занимали папки с документами, а в витринах сверкали восхитительные минералы. Тераи уселся в удобное кресло (Лео расположился рядом) и обвел хозяина кабинета изучающим взглядом. У Станислава Игрищева было типичное лицо западного славянина: круглая голова, проницательные серые глаза, волевой подбородок, – но в скулах ощущалось нечто азиатское. Он был среднего роста, но довольно плечистым и уж точно здоровым как бык.

– Вижу, вы привели с собой своего льва.

– Пока о нем не знают, оставлять его одного небезопасно. Какой-нибудь придурок всегда может выстрелить в него, и тогда, убьет он его или промажет, скандала не миновать!

Игрищев оценивающе посмотрел на широкие плечи и суровое лицо Тераи:

– Да уж, полагаю, вы правы. Вчера вы говорили, что это – не обычное животное.

– Мой отец был биологом, содиректором Торонтского института прогрессивной психологии. Вместе со своими сотрудниками он смог вызвать направленные мутации. Через несколько поколений из обычных львов получился Лео.

– Да, теперь вспоминаю. Лаборатория сгорела во время какого-то мятежа, так ведь?

– Выжили лишь я и Лео. Мой отец, мать, их сотрудники, родители Лео…

– Но почему львы? Почему не обезьяны или, скажем, собаки?

– Моему отцу нравились львы. Больше всего он хотел дать людям, исследующим космос, надежных и сильных спутников, способных помочь им на чуждых планетах. В этом он преуспел. Лео не раз и не два спасал мне жизнь.

Игрищев почесал затылок:

– Лапрад… Тераи Лапрад. Олимпийский чемпион в десятиборье, не так ли?

– Да, то было счастливое время! Пока не… Но давайте лучше поговорим о делах, если вы не против. Что вы можете мне предложить?

– А вот что. ММБ получит лишь ограниченную лицензию на эксплуатацию этой планеты, – это я точно знаю, информация из надежного источника. Поэтому Бюро не сможет выставить нас за дверь, как, вероятно, сделало бы при получении неограниченной лицензии, но оно может создать нам проблемы. Те люди, что напали на меня вчера вечером, судя по всему, выполняли их заказ. Пока что здесь присутствуют лишь независимые изыскатели и Эльдорадская перерабатывающая компания – более или менее секретная дочка ММБ, – которая отправляет металлы на Землю через гиперпространственный передатчик материи. Но ММБ, несомненно, пожелает иметь здесь собственные группы, и, так как они являются официальной организацией, денег у них навалом, а угрызения совести практически отсутствуют… За три года, проведенные здесь, я много где побывал и много чего нашел. Эльдорадо – фантастически богатая планета, гораздо более богатая, чем полагали первые изыскатели. Но зона, в которой могли работать земляне, до сих пор была крайне узкой. По ту сторону холмов проживают могущественные туземные племена, которые не всегда относятся к изыскателям благосклонно.

– Что за туземцы? Я слышал, это гуманоиды.

– Гуманоиды – слабо сказано. Почти люди – если чем-то и отличаются от нас, то совсем незначительно. Эволюция прошла здесь путь, который странным образом совпадает с земным. В общем, нужно завоевать их доверие, чтобы, когда здесь развернется ММБ, в своих отношениях с туземцами оно было вынуждено действовать через нас. Понимаете?

– Боюсь, очень даже хорошо! Опять эта старая земная комедия, которую уже разыгрывали на Тикхане! Туземцы станут ку́ли, чернорабочими, вкалывающими ради еще большей прибыли ММБ – а попутно и нашей!

– Но…

– Позвольте мне закончить, Игрищев! И расставить все точки над «i». Я – метис. Полагаю, это заметно, не так ли? В моих жилах течет не только европейская – французская, – но также и полинезийская, индейская и китайская кровь. Подобная смесь дала довольно любопытный результат. Но именно из-за этой цветной крови – как говорят некоторые англосаксы, что, впрочем, не мешало их девушкам гоняться за мной! – я хочу сохранить руки чистыми, если придется вступать в отношения с коренным населением. И уж точно не запачкать свои руки красной кровью, если, конечно, их кровь – красного цвета!

– Красная. Я вас понимаю, Лапрад, тем более что сам прибыл из страны, где пытались – частично нам это даже удалось – искоренить расизм. Во мне, кстати, тоже есть немного азиатской крови – киргизской, если быть точным. Так что в этом я вас однозначно поддерживаю. Я прошу только помочь мне защитить туземцев – впрочем, и они далеко не все ангелы – от амбиций ММБ, которое, хотим мы этого или нет, вскоре обоснуется здесь прочно и надолго. Я уже наладил кое-какие контакты с двумя наиболее могущественными племенами бассейна реки Ируандика, умбуру и ихамбэ. С первыми у меня установились вполне корректные, но не слишком теплые отношения; со вторыми, которые гораздо более влиятельны в этой части Эльдорадо, – немного натянутые. Я хотел бы развить и улучшить эти связи, но сейчас – по различным причинам, о которых я вам уже говорил, – мне нужно быть здесь, в Порт-Металле.

– И какой будет моя зарплата?

– Никакой. Но я предлагаю вам стать моим компаньоном, причем с равной долей.

– Компаньоном? Но ведь еще вчера вы обо мне и слыхом не слыхивали!

Игрищев загадочно улыбнулся:

– Я лишь сделал вид, что не слышал, уж простите, – хотелось немного вас разговорить. По правде сказать, я вас ждал. Я давно на связи с Жюлем Тибо, и в письме, которое доставил сюда месяца два тому назад один из специальных почтовых звездолетов ММБ, он рассказал мне обо всех ваших приключениях на Офире. Ирония судьбы, не правда ли?

– Так вы знакомы с Жюлем?

– Работали вместе на протяжении пяти лет.

– Но когда я ему объявил, что отправляюсь на Эльдорадо, он мне ничего не сказал!

– Жюль – человек весьма скрытный. Но, поверьте мне, не одно ММБ плетет свою межзвездную паутину…

– Да, есть еще Компания межпланетных перевозок, «Космик кемикл»…

– Нет, я имел в виду не их. Вы слышали когда-нибудь о ВБК?

– О Всемирном бюро ксенологии?

– Да.

– Не очень-то и много. Кажется, это правительственная организация.

– Да, и, как любая правительственная организация – ММБ здесь, скорее, исключение, – она не располагает большими деньгами. Ее цель – не допустить, или попытаться не допустить, повторения того, что произошло на Тикхане и на других планетах, то есть уничтожения туземных культур во благо Земли. Я – один из их агентов, как, впрочем, и Жюль Тибо. Не хотите к нам присоединиться? Нас пока мало, но со временем…

– Если это то, чем занимается ВБК, то все мои симпатии на его стороне! Но… но француз во мне недоверчив, индеец – независим, маори – беспечен. Что до китайца, то ему, возможно, интересно это тайное общество, но он – в меньшинстве!

– Не смейтесь надо мной, Лапрад! Это серьезно!

– Я не смеюсь, Игрищев! И даже искренне готов вам помочь, но хотел бы сохранить независимость. Я работаю плохо, если присоединяюсь к организации. Я всегда предпочитал легкую атлетику, индивидуальный вид спорта, командным видам, хотя тренеры по американскому футболу делали мне невероятные предложения.

– Хорошо, к этому мы еще вернемся. А сейчас перейдем к вещам практическим. Раз уж вы согласны, мы сегодня же, во второй половине дня, подпишем договор о сотрудничестве. В нашу первую экспедицию в бассейн Ируандики отправимся через два месяца, а пока что осваивайтесь, обживайтесь на Эльдорадо. У меня здесь есть гипнопедические пленки, которые помогут вам выучить язык умбуру. Что до ихамбэ, то сам я знаю его неважно, но он очень близок к умбуру – примерно как испанский по отношению к итальянскому. Должно быть, эти две группы отделились одна от другой относительно недавно. Например, «мужчина» будет «гобэ» на умбуру и «габа» – на ихамбэ. «Женщина» – соответственно, «мина» и «мено». Что касается обычаев, то они у них довольно-таки сильно разнятся. У вас есть склонность к языкам?

– Я говорю на шести: французском, английском, русском, испанском, китайском и маорийском. Не считая языка стиков с Офира, который сейчас находится на грани исчезновения. Знаю несколько слов из языка индейского племени кри. Моя бабушка Вапано считала, что нет смысла изучать язык, на котором говорят всего несколько тысяч человек, но стоило ее рассердить, как она начинала браниться на кри, – вот я и запомнил пару-тройку крепких выражений!

– Вся моя документация – в вашем распоряжении. Полагаю, я один из тех, кто лучше всего знает Эльдорадо, или, если быть точным, ту незначительную часть планеты, которая исследована. Остальное же… О, есть, конечно, более или менее удовлетворительная топографическая карта, составленная по данным аэрофотосъемки, предварительный доклад Ван Папа от две тысячи сто шестьдесят первого года, доклад экспедиции Клемана – Когсвелла от две тысячи двести десятого года – вот и все, пожалуй! В занимаемом нами уголке северного континента, вокруг Порт-Металла, обитают уже зараженные нашей цивилизацией племена обиэ, тенкеру и тахана. На севере, за холмами, живут умбуру. Еще севернее, на другом берегу Ируандики, находится территория конфедерации ихамбэ. В западной части этой территории, за горами Хетио, простирается империя Кено, продвинувшаяся в построении того, что мы называем цивилизацией, гораздо дальше, нежели упомянутые мной племена. По уровню развития они близки к земной Ассирийской империи, хотя и не отличаются столь же жестокими нравами. Тем не менее они располагают крайне организованной и эффективной армией, которая, однако, – по крайней мере, пока – нацелена исключительно на оборону. К востоку от нас, за горами Карамелоле, проживают бихуто – с ними у нас довольно-таки напряженные отношения. На южном континенте, по слухам, существует и другая империя, находящаяся примерно на том же уровне, что и Кено. Что до остальной планеты… ну, с воздуха мы замечали отдельные деревни и города на западном континенте. Это все, что нам известно! Сами понимаете, Лапрад: любая планета – это целый мир, огромный и по-своему прекрасный!

– Да, и в одной этой галактике их миллиарды! И мы видим истинное место нашей земной империи – пардон, нашей конфедерации!

– Последний вопрос, Тераи: разумеется, можете не отвечать на него, если не захотите, так как он довольно личного свойства. На мой взгляд, вы представляете собой особенный тип мужчины, я бы даже сказал – исключительный, как в плане физическом, так и духовном. Ваш отец был биопсихологом. Здесь есть… какая-то связь?

– Вы хотите знать, не являюсь ли и я результатом какого-то опыта? Отвечаю: нет. Меня, равно как и вас, создала генетическая случайность. Мой отец был категорически против экспериментов над людьми.

– Гроты Дхоу, Тераи. Ночь мы проведем в них. Это лучшее место между Порт-Металлом и Ируандикой, но иногда оно бывает занято хищниками, так что будьте начеку.

Игрищев указал рукой на скальный откос, изобилующий пещерами и уступами.

– Пошлем Лео в разведку.

– Если тут водятся псевдотигры…

– Лео силен, как обычный крупный лев, к тому же очень смышлен. За него не беспокойтесь. Если он поймет, что имеет дело со слишком сильным противником, то просто-напросто вернется назад. Разведка – его работа, и он знает свое дело!

Но в расселинах никого не обнаружилось, лишь несколько обглоданных костей указывали на то, что здесь проходили плотоядные млекопитающие. Они расположились в самой сухой из пещер, метров пятнадцать в глубину и десять – в ширину. Акоара и Тилембе, два молодых слуги Игрищева из племени тахана, собрали немного хвороста, разожгли огонь и принялись распаковывать продукты. Тераи в который уже раз поразился их совершенно человеческой внешности. Высокие, но стройные, почти худые, они вполне сошли бы на Земле за горцев Магриба, с которыми их роднила смуглая кожа.

– Полагаю, скрещивание между коренными жителями Эльдорадо и землянами едва ли оказалось бы плодотворным, – проговорил он, обращаясь к своему спутнику.

– Да, плодотворным оно не является. Но не стоит требовать от природы слишком многого. Она и так уже сотворила чудо, сделав эльдорадцев такими похожими на нас – не только в физическом, но и в духовном смысле. Впрочем, некоторые изыскатели сожительствуют с туземными женщинами. Физиологически этому ничто не препятствует.

– Вот уж действительно – чудо!

– Как знать? Да, они в гораздо большей степени похожи на людей, чем тикханцы или же стики с Офира-два, судя по вашим словам. Но что мы знаем о Галактике? Нам известны всего лишь десятка четыре планет земного типа и шесть чуждых разумных рас, среди которых три – более или менее гуманоидные. Возможно, существует некий биологический детерминизм, благодаря которому наша форма находится среди привилегированных. Приматы устроены довольно логично: пара двигательных конечностей, пара хватательных – чего всегда будет недоставать вашему льву, – свободная в своих движениях голова с парой глаз для стереоскопического видения и другие органы чувств: нос для химической восприимчивости, уши – для акустической, и так далее. Шея, конечно же, могла быть более длинной и гибкой, а органы обоняния – заключены в усиках, но в целом все, думаю, обстоит именно так.

– Каковы их умственные способности?

– Потенциально – примерно таковы же, как наши, полагаю. Их никогда не тестировали научными методами.

– И их планета богата?

– Фантастически богата! И практически девственна. Лишь империя Кено и их возможные соперники уже начали добывать медь, олово и отчасти железо. Другие племена все еще живут в каменном веке.

– Тогда меня не удивляет тот факт, что на Эльдорадо нацелилось ММБ. Вы хорошо знаете Тикхану, Игрищев?

– Никогда на ней не бывал.

– Я останавливался там по пути на Офир. То была гораздо более цивилизованная, чем Эльдорадо, планета – планета, которую фон Клюк, открывший ее в две тысячи сто двадцатом году, описывал как истинный рай. Миролюбивые и приятные на вид, пусть они и не гуманоиды, туземцы, непередаваемой красоты города, гармоничная природа. И что осталось от этого через сто с небольшим лет? Развороченные нашими промышленниками холмы, заполоненные туристами пляжи, на которых тикханцы продают жалкие копии своих традиционных произведений искусства, разрастающиеся города, представляющие собой лишь слабые отражения Нью-Йорка, Токио, Лондона или Парижа! Выродился даже язык. Что до их культуры, она мертва и забыта! На Тикхане, правда, еще хватает глубоких философов и утонченных поэтов, пусть их ученость и осталась на уровне нашего шестнадцатого века. Здесь может случиться то же самое, и я хотел бы не допустить этого!

– Я тоже, Тераи. Но многое изменилось с тех пор, как…

– Да, изменилось к худшему. ММБ сегодня как никогда влиятельно!

– Но теперь существует ВБК!

– Вы сами говорили, что их возможности ограниченны.

– Они хотя бы пытаются. Да и влияние Бюро ксенологии среди ученых и молодежи растет изо дня в день…

– Будем надеяться! Но я уже сейчас чувствую, что полюблю Эльдорадо, полюблю настолько, что буду готов за него сражаться, если это потребуется.

– Тогда почему бы вам не принять мое предложение и не стать агентом ВБК?

– Потому, что, возможно, мне придется сражаться и против ВБК! Не хотелось бы оказать им медвежью услугу. Но ужин уже готов, а я голоден!

Они покинули грот на следующее утро, но лишь после того, как Тераи вырезал свое имя на одной из стен, рядом с именами нескольких первооткрывателей. Он заметил, что фамилия «Игрищев» среди них не фигурирует.

– Я не ищу бессмертия, – с улыбкой ответил тот на соответствующий вопрос.

Они прошли через болото. Игрищев, старавшийся просвещать Тераи, поведал ему о ниамбах, одноклеточных, которые проникали под кожу в области желудка, размножались внутри своей оболочки, а когда «созревали», выделяли особую кислоту, разъедающую брюшную стенку, сразу же растекались по всей полости и пожирали свою жертву изнутри, если ей вовремя не оказывали хирургическую помощь. С ними можно было успешно бороться при помощи хинина, атебрина или BX22: если применить эти средства в течение часа после укуса – вокруг точки входа возникало небольшое фиолетово-красное пятнышко. Опасность представлял и болотный боа, который походил на огромную змею, хотя и не относился к рептилиям. Если он нападал на вас, нужно было целиться ему в голову.

Затем начался густой лес, по которому члены экспедиции пробирались двое суток, прежде чем вышли в саванну. Она уходила в бесконечность в переливах небольших холмов, покрытых выгоревшей на солнце травой.

– Здесь начинаются земли умбуру, Тераи. Самая большая их деревня, та, где меня лучше всего знают и без проблем принимают, находится на территории ихими, одного из кланов умбуру, неподалеку от Ируандики. Называется она Богада. Но до нее идти еще девяносто километров, и мы вполне можем напороться на охотничьи стоянки или кочующие в поисках дичи отряды. Начиная с этой минуты немедленно выполняйте все мои приказы, держите вашего льва при себе и не стреляйте по животным без моего разрешения. Кое на какую живность охота в этот сезон запрещена, в частности на зомбара, похожего на безбородого бизона, или на довольно редкого для этих краев зверя, который напоминает слона с двумя хоботами и нелепыми ушами-дудочками, – название у него мудреное, я так и не научился его выговаривать!

– Хорошо. Согласен со всем – кроме того, что касается Лео. Как я уже вам говорил, его работа – разведка, он на это натренирован. Если здесь есть группы туземцев, он обнаружит их значительно раньше нас и сообщит нам об этом, не показываясь им на глаза. А в такой высокой траве он и вовсе чувствует себя как рыба в воде!

– Будь по-вашему. Тогда скажите ему – пусть приступает.

На туземцев они наткнулись уже на следующий день, вскоре после рассвета. Не успел Тераи поставить на огонь сковороду – он готовил лучше остальных, – как Лео, казалось дремавший неподалеку от костра, вскочил и исчез в траве. Встревоженные, Тераи и его спутники тут же укрылись в высоких зарослях у протекавшего рядом с их лагерем ручья. Лев вернулся через несколько минут, без малейших колебаний прошествовал к их убежищу, трижды тихо прорычал, а затем издал странный звук, напоминавший сдавленный чих.

– Их там трое, – перевел Тераи. – И Лео не чувствует их запаха!

– Держите ружья наготове, но без моего приказа не стреляйте. Возвращаемся в лагерь. Тилембе, ты – на часах! Будем спокойно завтракать. Все-таки мы – обычные путешественники, с миролюбивой миссией, воевать ни с кем не собираемся… по крайней мере, я на это надеюсь.

Они снова уселись на большие камни – котелки на коленях, но и оружие под рукой. Лео опять исчез в траве. Спустя пару минут появились умбуру – трое высоких темнокожих воинов, вооруженных луками и длинными кремневыми ножами, продетыми за пояс кожаной туники. Игрищев издал легкий вздох облегчения:

– Все в порядке. Я знаю того, что чуть поплотнее других, – это Кильно, из деревни Богада, в которую мы направляемся. Мы нередко охотились вместе.

Он поднялся на ноги и вскинул правую руку над головой – в знак мира.

– Аке, Тохира! – сказал он.

– Аке этоу, Тохира ма! – прозвучало в ответ.

Через несколько минут трое умбуру уже делили с ними скромную трапезу.

– Они особенно падки на бекон, – сказал Игрищев.

Затем у него завязался оживленный разговор с Кильно, за которым Тераи пытался следить как мог. Но он быстро понял, что базового запаса слов, усвоенного благодаря гипнопедии, здесь явно недостаточно. Ему не хватало знания культуры умбуру, что позволило бы различать малейшие нюансы интерпретаций, улавливать намеки. Беседа велась по-дружески; похоже, Кильно был искренне рад видеть Игрищева.

– Расскажите ему о Лео, Стан! Бурная реакция на его появление может принести проблемы всем нам.

Игрищев объяснил умбуру, что Тераи – великий колдун, который водит дружбу с одним из Н’губу с его планеты. Судя по всему, слова геолога произвели на Кильно и его товарищей глубокое впечатление: когда Лео вышел из зарослей и улегся в ногах у Тераи, они посмотрели на Лапрада с уважением и опаской.

Прошло два месяца. Игрищев и Тераи жили в деревушке Богада, на Тиланике, притоке Ируандики, прямо под порогами, наполнявшими тихие ночи глухим гулом. Им отвели уютную хижину, которая напомнила Тераи полинезийские фарэ. Она стояла на берегу реки, снаружи от палисада, окружавшего деревню. Дали им и пирогу, выдолбленную из ствола широкого дерева; Игрищев, обожавший в свободное время рыбачить, часто ею пользовался и всякий раз возвращался с восхитительной рыбой, которую, прежде чем зажарить, показывал Кильно и прочим умбуру.

– Тут водятся и ядовитые рыбы, – пояснил он Тераи, – но умбуру они известны, и так как у нас почти одинаковый метаболизм, безопасная для них пища не принесет вреда и нам. Вот только во вкусах мы не сходимся! Они без ума от мяса билими, которое мне страшно напоминает прогорклый свиной жир! Даже Лео его не ест!

Тераи делил свое время между геологоразведкой – он уже обнаружил интересные месторождения – и изучением языка умбуру. Язык был достаточно сложным, с массой нюансов, и в некотором роде двояким: существовал народно-разговорный, или повседневный, умбуру, которым туземцы пользовались на охоте или в беседах с друзьями, и умбуру священный, язык религии, на котором также говорили между собой вожди и жрецы. Сама религия была разновидностью анимизма, веры в одушевленность всей природы, к которой примешивался культ предков. Где-то на небесах витали непонятные боги, которым было абсолютно наплевать на людей, за исключением разве что Антифорато, бога смерти, который призывал к себе воинов, когда наступал их час, и убывал с ними на своей лодке, вынуждая переплыть Конахандуку, мистическую реку, что разделяла мир живых и царство мертвых. Об этом царстве мертвых, Конахе, умбуру имели лишь смутное представление: они полагали, что это край цветущих равнин, богатый дичью и прелестными девушками, где храбрецы то воюют, то пускаются в амурные приключения, и так длится вечно. Что до трусов, Антифорато не брал их в свою лодку, и тогда их поедал Гоха, великий боа болот, на котором держалась планета.

Воинственные и безжалостные, умбуру не были жестокими. Церемонии посвящения у них были трудными, но не кровавыми. Врага, или даже чужака, убивали по необходимости – он представлял угрозу, – но война рассматривалась как своего рода мужественная игра, ее вели с минимумом ненависти и без малейшего презрения к противнику. Отважный враг, павший в бою, был вправе рассчитывать на услады Конахи, равно как и любой из умбуру. По крайней мере, так было в старые добрые времена, объяснил Игрищев: контакты с землянами, пусть и не очень тесные, породили новые замыслы относительно завоевания, эксплуатации, рабства – как минимум у тех умбуру, что обитали на востоке.

Затем Игрищев вернулся в Порт-Металл, поручив Тераи завязать, если получится, дружественные отношения с проживающим по ту сторону Ируандики племенем ихамбэ.

– В этой области они более влиятельны, чем умбуру, но ведут себя крайне сдержанно и осторожно. Мне так и не удалось по-настоящему с ними сблизиться. Но именно они – ключ к этой части северного континента, пусть даже лишь благодаря соседству с империей Кено и тому факту, что их территория по своему геологическому строению должна быть более богатой доступными минералами, чем территория умбуру. Сближайтесь с ними осторожно. Ваш лев, как это вышло здесь, вероятно, поможет в этом, создав вам ореол сверхчеловека.

– Но я не знаю их языка!

– Многие из них говорят на умбуру, и сам язык ихамбэ – искаженный умбуру, если только все не обстоит ровно наоборот. Как я вам уже говорил, разделение между этими народами, должно быть, произошло не слишком давно. Что не мешает им питать открытую ненависть друг к другу.

После ухода Игрищева Тераи понял, что, несмотря на богатую приключениями островную юность и не слишком продолжительное, но насыщенное событиями пребывание на Офире II, ему еще многому предстоит научиться, чтобы стать опытным обитателем леса. Не будь Лео, он бы часто возвращался с охоты без добычи, тогда как Кильно, Хорон или Кебу, чаще всего сопровождавшие Тераи, легко и непринужденно отслеживали зомбаров, хокило, даже хитрых и трудноуловимых бираков. Но, набираясь опыта, он вскоре научился верно истолковывать примятую траву, поцарапанную кору деревьев, сломанные ветки и через несколько месяцев – за это время ему удалось к тому же обнаружить несколько ценных месторождений – вполне мог сойти за настоящего умбуру. Все более и более тесные узы дружбы связывали его с Кильно, и эта дружба стала, как ему казалось, нерушимой после трагедии, случившейся у водопада Хан.

Водопад находился на Тиланике, примерно в десяти километрах от деревни, вверх по течению. Река бурлящим каскадом низвергалась с сорокаметровой высоты, а в солнечную погоду в небе постоянно сверкала радуга, вследствие чего это место являлось священным для умбуру. В путь они отправились ввосьмером: Тераи, Кильно, его жена Оэтаа и Хорон – в первой пироге, еще четверо воинов, в том числе Кебу, – во второй. Они рассчитывали найти чуть выше водопада редкие плоды укебе, которые, будучи намазанными на мясо, оказывали противогнилостный эффект, – приближалась зима, и пора было запасаться провизией. Укебе росли лишь на склонах холмов Тобо. Тераи, в надежде заполучить натуральный антибиотик, из которого, возможно, удастся извлечь пользу земным врачам, попросил взять в поход и его. Лео на сей раз предстояло остаться в деревне – лишнего места в пирогах не нашлось.

Подъем до водопада прошел без сучка без задоринки. Течение было довольно-таки быстрым, но рукам умбуру, и уж тем более Тераи, хватало силы. На обоих, не слишком высоких берегах реки росли многочисленные деревья и высокие травы. Лианы грациозными завесами свешивались до самой воды. Мало-помалу южный ветер донес до них рокот водопада, падавшего с утеса, который тянулся, на сколько хватало глаз, в обе стороны – сбросовый уступ, решил геолог. Широкую белую пелену воды делила прямо посередине черная скала, где росло одинокое деревцо, и в дымке водопада искрилась разноцветная радуга.

«Чудесное место для туристов! – подумал Тераи. – Будем надеяться, что они сюда никогда не доберутся!»

Они высадились на правый берег и, взяв с собой пироги, принялись подниматься по тропе – она была в более или менее нормальном состоянии, – чтобы выйти к реке чуть выше по ее течению. Там, на приличном расстоянии от пропасти, они продолжили плыть к верховью.

Плавание продлилось еще несколько часов, и вечером они разбили лагерь неподалеку от устья небольшого притока Тиланики – Бокти. Даже здесь, в месте слияния рек, это был всего лишь ручей, пусть и не самый узкий, – вскоре, правда, он превращался в настоящий поток, спускавшийся по склонам Тобо. Наутро они пешим ходом двинулись вдоль его берегов, пробивая себя дорогу сквозь заросли – у Тераи был мачете, а его спутники взяли с собой сабли из крепкого дерева гау, – и примерно через час вышли к водопадам. Когда-то в древности поток лавы перегородил небольшую долину, и тут образовалось довольно-таки большое озеро. Тераи заметил, что регрессивная эрозия водопада значительно истончила запруду.

– Вскоре ее прорвет, – сказал он Кильно, – и я бы не позавидовал тем, кто окажется в этот момент на Тиланике. Правда, деревне, на мой взгляд, ничто не угрожает, так как она находится выше уровня самых высоких паводков, и Тиланика разольется не у Хана, а гораздо дальше. Но повторю: тем, кто окажется на самой реке, придется несладко!

Сбор плодов укебе оказался относительно легким делом. Само по себе дерево было довольно высоким, но ветви начинались всего в нескольких футах от земли, образуя естественную лестницу, что шла до самой верхушки. Мешки быстро наполнились твердыми на ощупь желтыми фруктами.

– И вы намазываете это на мясо? – спросил Тераи. – Или используете только сок?

– Они созреют и станут мягкими, – ответил Кильно. – Нет, не ешь! – добавил он, увидев, что Тераи поднес один из укебе ко рту. – Когда они незрелые, в них есть яд!

Обратный путь до устья Бокти также прошел гладко. Тем не менее Тераи всю дорогу было немного не по себе. Все вокруг выглядело слишком тихим. Оромы, ситары, туэки – все молчали. Казалось, сам воздух вдруг сделался тяжелым и спокойным.

– Скажи-ка, Кильно, здесь часто трясется земля?

– Трясется земля? Что ты имеешь в виду?

– Я понял, – вмешался в их разговор Хорон. – Мой дед рассказывал, как во времена его молодости, когда он жил в Хуту, примерно в двадцати днях пути вверх по течению от Богады, земля вдруг задрожала, и храм обрушился прямо на жрецов. Тогда они совершили подношение богам, и все снова стало как прежде. Но почему ты спрашиваешь?

– На моей родине, которая там, далеко за звездами, некоторые уверяют, будто животные предчувствуют, что земля скоро затрясется: тогда они умолкают и разбегаются кто куда. Другие полагают, что это всего лишь суеверие. В любом случае одно несомненно: кругом стоит зловещая тишина. Вы не находите?

– Действительно. Но такое иногда бывает. Ладно, грузим все в лодки и отплываем.

Катастрофа случилась, когда они уже приближались к Хану и река бежала между крутыми берегами. Тераи, который в этот момент отдыхал, внезапно заметил, как деревья, спокойно стоявшие еще мгновение назад, вдруг скрутило, будто неистовым ветром, с вершины утеса в воду полетели обломки скальной породы, от падения образовались волны, сотрясавшие пироги.

– Гребите к берегу! Скорее, или нам конец! Земля задрожала, и запруду, вероятно, уже прорвало!

Кильно пожал плечами:

– И где ты хочешь подойти к берегу? Может, у тебя есть когти, как у н’губу или твоего льва, чтобы вскарабкаться на эту стену?

– Весло! Дай мне весло! Скорее!

Пиро́ги уже буквально летели по реке. Через несколько минут Хорон заявил:

– Да ничего не будет!

– Греби, дурья твоя башка! Воде нужно время, чтобы подойти, – ответил Тераи, бросая быстрый взгляд назад.

Но ничего и в самом деле не происходило, поверхность воды выглядела совершенно спокойной. Возможно, в конце концов запруда действительно устояла? Однако же…

– Прекратите грести, всего на секунду!

Ветер донес до него отдаленный гул.

– Вода! Она подступает! Как быстро мы сможем достичь вон тех скал?

– На это нужно примерно столько же времени, что и на тысячу шагов!

– Гребите! Гребите, если вам дорога жизнь! Быть может, еще успеем!

Но становившийся все более громким шум воды вскоре отнял последнюю надежду.

– Послушайте меня! Нам остается только одно! Разверните пироги носом к верховью реки! Попытаемся оседлать волну!

Она приближалась на полной скорости, огромная, увенчанная гребнем пены стена воды, несшая с собой вырванные с корнем деревья… и через несколько секунд должна была обрушиться на них.

– Ничего не делайте, я сам! – прокричал Тераи остальным, сидевшим в пироге. – А вы постарайтесь держаться впереди волны! – бросил он, повернувшись к Кебу.

«Боже правый! Это гораздо хуже всего того, что мне доводилось видеть в Тихом океане! – подумал он. – Если б только у меня была нормальная пирога с балансиром, а не эта байдарка! Хорошо, здесь нет Лео, который так боится промокнуть!»

Дальнейшее произошло очень быстро. Почти тотчас же ялик Кебу опрокинулся, и все четверо исчезли в пене. Чья-то рука попыталась ухватиться за ствол дерева, соскользнула – и все было кончено.

Держа в напряжении все мышцы тела, Тераи маневрировал как мог при помощи весла, огибая деревья и прочий мусор, и в какой-то момент ему даже показалось, что он все же сумеет спасти лодку. Но тут один из умбуру сделал неловкое движение, пирогу развернуло, и уже в следующее мгновение она накренилась и опрокинулась. Подхваченный бурлящим потоком, Тераи отчаянно пытался удержаться на поверхности. Что-то черное проплыло рядом; наугад выбросив руку, он вцепился в длинные волосы, распрямился, насколько это было возможно, огляделся. Ничего, один лишь мусор. Они уже миновали гребень. Теперь он, возможно, спасется, если его случайно не убьет обломком дерева. Вода стремительно неслась вперед, разбиваясь о стены ущелья, от которых отлетали клочья пены.

– Птьфу!

Голова, которую он держал за волосы, возникла на поверхности воды. Оэтаа, живая.

– Плавать умеешь?

– Да. Где Кильно?

– Не знаю! Где-то здесь, в воде. Послушай! Как только нас вынесет из ущелья, плыви к берегу! Вон к тому! – Он указал вправо. – Если совсем уж выбьешься из сил, кричи и хватайся за какую-нибудь палку. Я приду на помощь!

По выходе из каньона вода растеклась по сторонам, и течение стало уже не таким стремительным. Правда, подплыть к берегу им удалось не без труда: Тераи дважды был вынужден подхватывать изнуренную девушку. Наконец они выбрались на небольшой холм.

– Вода скоро спадет, и мы сможем приступить к поискам остальных.

– Думаешь, есть шансы, что Кильно…

– Вполне возможно. Он хороший пловец. Мы же выбрались, будем надеяться, и он тоже…

Но когда вечером река вернулась в свое русло, никто не ответил на их призывы, никто не возник из ночи, чтобы сесть рядом с ними у костра. На рассвете они ушли, следуя вдоль покрытого тиной берега. Со свойственным всем умбуру стоицизмом Оэтаа не выказывала беспокойства.

– Как думаешь, нашу деревню смыло?

– Вряд ли. Мой дом – возможно… Как я уже говорил вчера, за водопадом Хан Тиланика сильно расширяется. И потом, запруду, вероятно, тоже снесло не целиком, иначе бы мы не остались в живых!

Беседуя с девушкой, он обводил внимательным взглядом оба берега в поисках если не выживших, то хотя бы трупов, чтобы произнести над ними слова молитвы. Но ничего не попадалось ему на глаза. Ничего… ровно до того момента, как они оказались прямо над водопадом Хан. Оэтаа вдруг вскрикнула:

– Смотри! Вон там! На скале!

Скала, разделявшая водопад надвое, выступала над водой метров на десять. Почти на самом ее верху, на небольшой известковой платформе, кто-то лежал.

– Один из наших, – тихо проговорила девушка. – Живой или мертвый? И главное – кто?

Тераи окликнул лежавшего – без особой, впрочем, надежды. Никакого ответа. Оэтаа последовала его примеру. Ее более пронзительный голос, вероятно, сильнее прорезал шум водопада – лежавший на скале умбуру, как им показалось, чуть пошевелился.

– Продолжай звать! Возможно, он жив!

Умбуру попытался привстать, но снова упал на спину и нашел в себе силы лишь на то, чтобы вяло помахать рукой.

– Живой, в этом нет сомнений! Черт! Нужно как-то вытащить его, а это будет непросто!

Возвышавшаяся над пропастью скала была примерно двадцатиметровой ширины и метров на пятнадцать отстояла от берега, на котором они находились. Чуть выше по течению из воды выступали два других осколка скалы, разделявшие поток и создававшие рядом с собой область, где течение, несмотря на водоворот, было более спокойным.

«Когда-то я проплывал сто метров всего за пятьдесят пять секунд, – подумал Тераи. – Я и сейчас в хорошей форме. Вероятно, я смог бы, зайдя в воду повыше, удержаться в этом потоке и доплыть до скалы, не разбив голову о камни. Но как вернуться, да еще с раненым? Посылать Оэтаа в деревню нет смысла: к тому времени, как она приведет подмогу, бедняга давно уже умрет от ран… А что, если… Так и есть: нам нужно дерево!»

Он повернулся к девушке:

– Здесь растут где-нибудь поблизости лианы пиа-пиа? Мне нужно две – потолще и потоньше: в первой должно быть с пятнадцать «меня», во второй – с полсотни. Поняла? Вот, возьми нож…

– Не надо, у меня свой.

– Отлично! А я тем временем поищу парочку длинных куту.

Тераи первым вернулся на берег с двумя полыми, примерно метровой длины стеблями молодого куту – растения, аналогичного земному бамбуку. Где-то через час возвратилась девушка, неся через плечо ползучую лиану толщиной с палец и таща за собой другую – толщиной с морской канат. Он взял ту, что была потоньше, и внимательно осмотрел ее.

Цилиндрической формы, очень гибкая и совершенно гладкая, она достигала в длину, по его прикидкам, метров восьмидесяти – восьмидесяти пяти. Он привязал конец к дереву, потянул изо всех сил, резкими рывками. Лиана не порвалась.

– Прекрасный выбор! Полагаю, теперь мы сможем спасти… того, кто там находится. Вот что ты должна делать: слушай внимательно! Сейчас я обвяжу сдвоенную лиану вокруг талии, доплыву до середины реки, зайдя в воду чуть выше, и, подхваченный течением, спущусь к скале. А ты обернешь свой конец вокруг дерева и станешь постепенно ослаблять лиану. Не спускай с меня глаз, когда я буду в воде. Если я вдруг почувствую, что не могу остановиться, где нужно, и меня вот-вот унесет поток, я подниму руку, ты ее заблокируешь – то есть просто перестанешь ослаблять лиану, – и я поднимусь обратно, держась за эту «веревку», как спилилу поднимается по своей нити. Если же, напротив, мне удастся доплыть до скалы, уже не ты, а я ослаблю один из побегов, и ты станешь подтягивать его к себе. Когда увидишь, что подтянула достаточно, где-то с половину всей его длины, привяжи к нему толстую лиану и оба стебля куту, чтобы я смог подтащить их к себе с помощью того побега, который останется у меня. Другой конец толстой лианы ты должна привязать вот к тому дереву, что стоит напротив скалы, как можно выше, но главное – покрепче!

– Я поняла, но, чтобы навести мост, тебе понадобится больше лиан!

– Никакого моста мы наводить не будем! Давай за дело!

Они поднялись по берегу метров на тридцать от водопада. Тераи всматривался в реку, затем пожал плечами и нырнул. И тотчас же понял, что предусмотрел не все: он едва не разбился о подводные скалы. Пару раз бурлящий водоворот едва не унес его к пропасти, и Тераи пришлось сильно постараться, чтобы не допустить этого. Наконец ему удалось ухватиться за гладкую верхушку одного из рифов и немного передохнуть. Дальше было легче. Добравшись до основной скалы, он вскарабкался на скользкий уступ и подошел к лежащему на нем умбуру. То был Кильно. Увидев Тераи, он слабо улыбнулся.

– Спасибо, что присоединился ко мне. Вскоре мы славно поохотимся вместе в Конахе!

– Но прежде мы должны вернуться к Оэтаа, которая ждет тебя на берегу.

– Так она жива!

На секунду-другую извечно невозмутимое выражение сползло с его лица.

– Я этому очень рад, Тераи, но твоя жертва напрасна. Ни одна пирога не сможет забрать нас отсюда. И я не смогу спуститься по веревке вниз, даже если представить, что это возможно. Я ободрал о камни все руки, вывихнул левое запястье, да и сил осталось не так много.

– Доверься мне!

Подойдя к краю скалы, Тераи прокричал: «Это Кильно! Он жив!» – и начал подтягивать к себе толстую лиану. Потом сплел из половины тонкой нечто вроде крупноячеистой сети и крепко привязал ее к двум стеблям куту, которые, в свою очередь, нанизал на толстую. Конец этой лианы он привязал к росшему на скале деревцу. То был молодой колибентон, дерево гибкое и крепкое; корни его уже вошли в расселины камня, и потому оно едва ли могло упасть от того веса и напряжения, которые ему предстояло выдержать. Напротив, на берегу, оседлавшая толстую ветку Оэтаа заканчивала закреплять другой конец лианы, нижняя точка которой теперь находилась метрах в пяти или шести над поверхностью воды.

– Кильно, я помещу тебя в эту сеть. Добравшись до берега, вытащу тебя при помощи тонкой лианы, привязанной к стеблям куту. А теперь – по местам! – закончил он по-французски.

Расположив умбуру в сети поудобнее, Тераи повис на толстой лиане и, закинув на нее ноги и скрестив их, начал медленно продвигаться к берегу, работая руками, словно огромный ленивец, висящий на ветке.

Через пару минут он уже спрыгнул на берег и без особых проблем подтянул к себе умбуру. Кильно покорно позволил вытащить себя из сети, посмотрел на высокий водопад, с грохотом низвергавшийся в ущелье, и совсем по-человечески содрогнулся.

– А остальные? – спросил он.

– Боюсь, что погибли! Вчера вечером никто не вышел к разожженному нами костру.

– Ты спас меня, Тераи. Теперь моя жизнь принадлежит тебе.

– И меня он тоже спас, – сказала Оэтаа.

– Я расскажу об этом вождям. Давайте вернемся в деревню!

Спустя несколько дней к Тераи, сидевшему у своей хижины, которую река лишь немного омыла бурными водами, подошел Кильно. На туземце была парадная одежда – длинная кожаная туника, обшитая жемчугом, роскошный красный пояс с восхитительным обсидиановым кинжалом и высокий головной убор, украшенный перьями.

– Пойдем, – сказал он.

– Куда?

– Вожди и жрецы ждут тебя в Священном Доме.

– Зачем?

– Увидишь.

Тераи встал и последовал за ним. С первых же дней, следуя совету Игрищева, он старался не проявлять ни малейшего любопытства в отношении Священного Дома, длинной свайной хижины, располагавшейся в центре деревни, и выказывал равнодушное почтение по отношению к жрецам. То немногое, что он знал о религии умбуру, происходило от намеков, подхваченных у костра, и парочки разговоров с охотниками, просветившими его относительно табу, которые следовало соблюдать. Вслед за Кильно он поднялся по наклонной лестнице, сделанной из куту, и пригнулся, чтобы войти. Зал оказался длинным и темным, с очень высокой соломенной крышей. Окон в нем не было – лишь дверь, но Тераи различил во мраке выстроившихся в два ряда туземцев: с одной стороны сидели вожди, вполне узнаваемые по высоким, украшенным перьями головным уборам, гораздо более пышным, чем тот, что был на Кильно, с другой стороны – жрецы с обсидиановыми пластинами на голове. Один из жрецов встал при его появлении:

– Входи, чужестранец. Ты спас жизнь двум нашим соплеменникам, рискуя при этом своей собственной. Ты уважал наши законы и обычаи. Ты отдавал свою часть добычи деревенским женщинам и детям. Садись здесь!

Он указал на место между двумя вождями. Кильно поклонился и вышел на платформу перед дверью, встав там на часах. Между двумя рядами, на вымощенном камнем настиле, разводили костер; Тераи с интересом наблюдал за тем, как жрец получает огонь посредством трения одной деревянной палочки о другую – в повседневной жизни умбуру пользовались огнивом, сделанным из кремня и железного колчедана. В огонь набросали сухих листьев, и помещение быстро заволок густой дым, ароматический и отравляющий. Тераи вдруг почувствовал, что ничего не соображает, перед закрывшимися глазами начали проплывать, один за другим, красочные пляжи, которые мало-помалу стали сменяться фантастическими, невероятно яркими образами, словно в калейдоскопе. Он снова пережил свои приключения на Офире II, более отдаленные события на Земле, то, что происходило на островах в его раннем детстве; затем образы сделались бессвязными, абсурдными. Где-то глубоко в нем та часть сознания, что еще была способна мыслить здраво, волновалась, задавая вопрос, не является ли этот галлюциногенный дым смертельным ядом для его организма. Заложенные уши едва улавливали, словно во сне, далекое заклинание, сходившее с губ его спутников. Он не смог бы даже примерно сказать, сколько времени длилась церемония. Когда он вдруг резко пробудился, обдутый мощным потоком холодного воздуха, то увидел, что находится один в Священном Доме, вместе с самым старым жрецом, и что уже опустились сумерки. Пошатываясь, он попытался встать, но умбуру жестом удержал его:

– Твоя душа говорила во время транса, но на твоем языке, и потому я не знаю, что ты сказал. Но это знают боги! Твое тело не сотрясали судороги, а значит, душа твоя чиста, и ты можешь вступить в нашу общину. Поднимись и ступай, умбуру! Отныне ты – такой же умбуру, как если бы вышел из живота одной из наших женщин!

Погруженный в раздумья Тераи спустился по лестнице. Внизу его ждал Кильно с пятью другими воинами.

– Теперь ты – один из нас, Тераи. Пойдем, это нужно отметить!

В последующие дни он заметил, что туземцы приняли его «официальное», так сказать, включение в состав племени более чем всерьез. Раньше он полагал, что уже влился в жизнь умбуру, но теперь осознал, как сильно заблуждался на сей счет. Отныне, когда он подсаживался к костру, будь то на центральной деревенской площади или у одной из хибар, никто уже не переводил разговор на безобидные темы – охоту или рыбалку. Он услышал, как туземцы говорят о проблемах деревни, соперничестве между вождями, возможной войне с проживающим по ту сторону Ируандики племенем ихамбэ. Его теперь называли «Тераи-Икото», что означало «приемыш», но без того несколько уничижительного оттенка, который имеет это слово на Земле. Среди новой информации наиболее интересной для него была та часть, которая касалась ихамбэ: он помнил, как Игрищев говорил, что именно ихамбэ являются ключом к этой части северного континента, а вовсе не умбуру – лишь одна немногочисленная ветвь последних некогда продвинулась так далеко на запад.

Основная часть племени умбуру по-прежнему проживала примерно в четырехстах километрах к востоку от Порт-Металла. Однажды вечером, когда они сидели перед костром у его хижины, он сказал об этом Кильно.

– Вскоре мне придется покинуть вас, брат, и пересечь реку.

– Не делай этого, Тераи-Икото! Среди этих пуши тебя не ждет ничего хорошего!

– Почему вы их так ненавидите? Я слышал, они не слишком сильно от вас отличаются, у них почти тот же язык и обычаи, и…

Кильно плюнул в огонь:

– Да, много лун тому назад умбуру и ихамбэ были братьями – еще там, вдалеке, где восходит солнце. Но они последовали за мнимым пророком Уту на запад, и с тех пор между нами пролилось немало крови!

– Но вы тоже ушли на восток!

– Позднее и по другим причинам! Нас никто не изгонял!

– И что проповедовал этот мнимый пророк?

– Что не боги стоят у истоков всего, но существуют силы природы, которые можно подчинить себе и использовать. И когда луны исчезают, это происходит не потому, что боги прячут их забавы ради. Что-то проходит между богом-солнцем и ними, закрывая их своей тенью…

«Интересно», – подумал Тераи. Вслух он сказал:

– Ты-то откуда знаешь?

– Мой старший брат Оито – жрец, он мне и объяснил.

– Когда жил этот пророк?

– Двадцать поколений тому назад. А ты что думаешь об этом, брат, что называет себя сошедшим с неба?

– В том, что касается лун, боюсь, Уту был прав!

Настал день, который Тераи назначил для переправы через Ируандику. Никто из умбуру не пожелал сопровождать его – все были уверены, что в таком случае назад они уже не вернутся. Кильно и Оэтаа дошли с ним до причала, у которого стояла его пирога.

– В последний раз умоляю тебя, Тераи-Икото, не пересекать эту реку! Дождись весны, и мы вместе отправимся охотиться на этих пуши-ихамбэ!

– Я отнюдь не собираюсь охотиться на ихамбэ, Кильно! Я человек другой планеты, и, хотя вы приняли меня к себе и относитесь ко мне как к одному из ваших, ваша война – не моя война. Вы можете просить меня обо всем, но только не об этом! Возможно, ваше дело правое, но я не намерен превращать его в свое дело. Надеюсь вернуться с новостями о том, что ихамбэ готовы заключить с вами мир, если вы согласны заключить мир с ними.

Кильно ухмыльнулся:

– Смотри, как бы они тебя сперва не убили! Мир с ними? Да никогда!

– Никогда – это довольно-таки долго, не находишь, брат? Пойдем, Лео, мы отплываем. До скорого.

И Тераи энергично заработал веслом. Добравшись до середины реки, он обернулся, чтобы бросить последний взгляд на деревню. На берегу не было ни души. Пожав плечами, он начал спускаться по течению Тиланики. Берега реки были пологими и лесистыми, а течение здесь, близ места слияния с Ируандикой, – довольно-таки медленным. Ируандику Тераи увидел через час с небольшим.

По словам Кильно, деревня ихамбэ находилась на другом берегу, – до нее, опять же если верить умбуру, было полдня сплава на пироге. Спешить Тераи не стал. Он намеревался как следует осмотреться и лишь затем попытаться установить контакт. Существовала вероятность того, что ихамбэ известно о его пребывании у их врагов, и в таком случае первая встреча рисковала оказаться не самой приятной.

Ему помог случай. Ближе к вечеру, когда солнце отбрасывало на реку красноватый свет, он услышал крики и шум ломаемых ветвей на низком болотистом берегу. Сделав нескольких широких гребков, он подплыл ближе и через заросли камыша увидел с полдюжины довольно высоких туземцев, раз за разом вонзавших во что-то длинные копья. Присмотревшись получше, Тераи понял, что это огромная змея, сжимающая своими кольцами аборигена, который был старше своих спутников, – выпучив глаза и широко открыв рот, тот тщетно пытался разжать мускулистыми руками змеиную хватку. Тераи подхватил с днища пироги самый мощный из своих карабинов, соскочил на берег и выстрелил. Пуля попала в цель, разорвав голову змеи, откуда брызнула кровь вместе с осколками костей и кусками мозга. Обезглавленное животное конвульсивно задергалось, сбив с ног двоих туземцев и ослабив хватку на уже обмякшем теле несчастного.

Тераи не терял времени даром. Крикнув одному из ихамбэ, чтобы тот привязал к чему-нибудь пирогу, пока ее не унесло течением, он склонился над пострадавшим и тщательно ощупал его грудную клетку. На первый взгляд ни одно из ребер не было сломано. Вероятно, отвлеченная атаками воинов псевдозмея – «болотный боа», как называли ее изыскатели, – не успела применить всю свою силу. Тераи начал делать искусственное дыхание. Разъяренный рык заставил его обернуться. Устроившись на носу пироги, Лео угрожал молодому ихамбэ, который, стоя по пояс в воде, пытался подтянуть лодку к берегу.

– Спокойно, Лео! Это друзья! По крайней мере, я на это надеюсь, – добавил он вполголоса, продолжая оказывать потерпевшему первую помощь.

Внезапно под его могучими руками грудь бедняги приподнялась сама по себе. Повернув туземца лицом к небу, Тераи увидел, что его глаза открылись, и в тот же миг почувствовал легкий укол – в спину ему уткнулся наконечник копья. Лео зарычал и спрыгнул на берег.

«Если он сейчас бросится на них, нам конец», – подумал геолог. Вдвоем против шестерых, без оружия – карабин валялся на земле метрах в пяти от него, – у них с Лео было мало шансов, даже с учетом того, как силен был каждый.

– Не нападай! – крикнул он по-французски.

Лео в нерешительности остановился. Трое туземцев направили свои копья на него, еще трое – на Тераи. Лео зарычал, обнажив клыки, и прижался к земле, готовый к прыжку.

– Не нападай! – повторил Тераи и поднял обе руки, ладонями вперед. – Я пришел с миром, – сказал он на ихамбэ.

– Габа умбуру, габа муну! – ответил один из туземцев.

Тераи не составило труда понять: «Слово умбуру – слово обезьяны».

– Я не умбуру, а человек, явившийся из другого мира, сошедший с неба!

– Тогда почему же ты был с умбуру? Абеке видел тебя там!

– Потому, что боги пожелали, чтобы сначала я встретился с умбуру! Они живут между землями ихамбэ и теми, на которых проживают люди неба!

Тот из воинов, что стоял ближе всех к нему, поднял копье:

– На небе нет людей! Сейчас ты умрешь!

– На небе есть много чего, гораздо больше, чем тебе кажется! И если тебе удастся меня убить, что будет непросто, остерегайся моего н’губу, – добавил он, кивнув в сторону Лео, которому, похоже, не терпелось вступить в бой. – Если тронешь меня, этим вечером в лагере ихамбэ будет стоять женский плач!

– Ээнко уже убил трех н’губу!

– Не таких, как этот, воин! Тебе еще не доводилось убивать н’губу, который понимал бы речь! Лео, – добавил он по-французски, – постереги того, что лежит на земле!

Отпрыгнув вбок, Лео опустился на землю рядом со стариком, которому никак не удавалось подняться, и положил огромную лапу на его грудь, выпустив когти, но не надавливая. Ихамбэ в нерешительности попятились.

– Шестеро охотников против одного безоружного человека, – презрительно проговорил Тераи. – Так вот оно каково – пресловутое мужество ихамбэ, которое признают даже умбуру! Я проплывал по реке, увидел вашу тщетную борьбу с этой гадиной, сокрушил ее моим смертоносным оружием, спасая тем самым вашего товарища, а вы теперь хотите меня убить? Вот, значит, какова она, благодарность ихамбэ?

– Ты – умбуру, – продолжал стоять на своем Ээнко.

– Ты когда-нибудь видел такого умбуру, как я? Умбуру, которого сопровождал бы понимающий речь н’губу?

– Нет, – признал воин. – Но ты говоришь как умбуру!

– Разрешите мне пожить среди вас, и вскоре я заговорю на прекрасном ихамбэ! Я говорю на нескольких языках!

Лео испустил мягкий рык – пожилой туземец пытался подняться.

– Позволь ему, Лео!

И Тераи направился к старику, протянул ему руку. Встав на ноги, пострадавший повернулся к воину, который говорил с Тераи.

– Довольно, Ээнко! Этот человек – не умбуру! Он спас меня, и я, Охеми, ваш вождь и твой отец, окажу ему настоящее гостеприимство ихамбэ!

Деревня ихамбэ сильно отличалась от поселения умбуру. В ней стояли не деревянные домики, а одни лишь шатры из выделанных шкур (аналогичные тем, в которых некогда проживали индейцы североамериканских прерий), служившие обиталищем в теплое время года. Зимой ихамбэ жили в обустроенных пещерах, выдолбленных в известковом утесе на восточном берегу небольшого правого притока Ируандики – на нем стояла и деревня. На первый взгляд, ихамбэ именно поэтому казались менее развитыми в материальном плане, чем их враги, – по крайней мере, в том, что касалось жилищ. Если взять остальную материальную культуру, уровень был вполне сопоставимым: оружие из тщательно обработанного камня и твердого дерева, каменные инструменты. Ихамбэ пользовались луками рефлексивного типа, с двойным изгибом, меньших размеров, более легкими, но одновременно более мощными, чем луки умбуру. Тераи быстро выучил их язык, действительно очень напоминавший тот, на котором разговаривали на другом берегу реки. Правда, они придерживались немного иных верований. Боги у них были еще более непонятными, чем у умбуру, за исключением Антафаруто, бога смерти (Антифорато – у умбуру), но магические обряды показались Тераи более сложными и развитыми. Они верили в некую упорядоченность природы, на которую мог влиять тот, кто знал слова и жесты, необходимые для воздействия на дух воды, огня, ветра или земли.

Сначала подозрительные и даже враждебные – чтобы сдержать их, потребовалась вся власть Охеми и присутствие Лео, да и Тераи пару раз пришлось продемонстрировать силу, – ихамбэ постепенно привыкли к тому, что геолог находится среди них, но в течение нескольких месяцев ему приходилось общаться лишь с самим вождем, его старшим сыном Ээнко и сестрой последнего, красавицей Лаэле, которая в первые же дни сдружилась с Тераи и принялась обучать его языку.

Лаэле была высокой и прелестной девушкой лет семнадцати, которая выглядела бы совсем как земная женщина, если бы не слишком мелкие зубы, часто обнажавшиеся в улыбке. Все новое и неизведанное вызывало у нее ненасытное любопытство, над которым часто подтрунивал ее брат и за которое ее иногда порицал отец. Как только Тераи стал способен поддерживать мало-мальски содержательный разговор, она засыпала его вопросами о нем самом, о Лео, о его путешествиях, об умбуру (что вызвало крайнее раздражение у Охеми), о Земле и о звездах.

Она быстро завоевала доверие Лео, который с несказанно довольным видом позволял ей почесывать себя за ушами – к величайшему удивлению Тераи, которому было прекрасно известно, до какой степени его лев независим и недоверчив. Ни Кильно, ни Оэтаа сделать этого так и не удалось.

Мало-помалу Тераи вписался в жизнь племени, как чуть раньше произошло с умбуру. Благодаря его физической силе, его достоинствам охотника, его ужасному оружию, наконец, тому престижу, которым он обладал из-за присутствия Лео, недоверчивость ихамбэ постепенно рассеялась, уступив место сначала обычной терпимости, затем все более и более тесным узам дружбы с различными воинами. Перелом в отношениях произошел спустя полгода после его прибытия.

Он сидел на скале, разговаривая с Лаэле и еще несколькими юношами и девушками. Уже стемнело, большой костер полыхал в центре круга, образованного шатрами туземцев. Минут за десять до того их покинул Ээнко, отправившийся на Совет вождей в одну из пещер. Тераи рассказывал о своих приключениях на Офире II, приводя в неописуемое восхищение слушателей, которым трудно было представить, что существуют и другие миры, помимо того что находится здесь, под их ногами. Тихий, словно тень, в свете огня возник какой-то охотник.

– Тераи, тебя желает видеть Совет, – сказал он.

Немало озадаченный, геолог поднялся на ноги. Уж не означает ли это, что сейчас он будет принят в племя окончательно и бесповоротно? Или же… Впрочем, что гадать? Сейчас будет видно! Охотник довел его до входа в самую северную пещеру.

– Входи, – сказал он. – Я должен остаться здесь.

Тераи вошел. Пещера оказалась небольшой и темной – обычный узкий проход, в котором ему, широкоплечему мужчине, приходилось пробираться боком. Он взял факел, вставленный в одну из щелей, зажег его и двинулся вперед. Пройдя с полсотни шагов, он увидел перед собой слабый свет, затем грот внезапно расширился, превратившись в зал с низким потолком, шириной метров в десять, не больше. Охеми, Ээнко и еще шестеро вождей сидели кружком на песке у небольшого костра, дым от которого выходил через расселину в потолке.

– Садись, – скомандовал Охеми, указывая на свободное место рядом с собой.

Тераи повиновался. Вожди хранили ледяное молчание, что навело его на нехорошие мысли. Наконец заговорил Ээнко:

– Человек из другого мира, мы дали тебе еду и кров. Ты спас моего отца, разделял с нами опасности охоты, сидел у наших костров, участвовал в работах нашего народа. Но прежде чем стать одним из ихамбэ, ты должен пройти последнее испытание. Готов ли ты сражаться на нашей стороне? Проклятые умбуру – да заберет их Антафаруто! – с каждым днем становятся все более дерзкими. Около десяти их воинов вчера пересекли Ируандику, убили одного охотника и похитили трех женщин из деревушки Ние, в двух днях пути отсюда, вверх по течению. Тилен, – он указал пальцем на мужчину, сидевшего на корточках в тени, – бежал весь день, чтобы сообщить нам эту новость. Выступишь ли ты с нами – ты, твое смертоносное оружие и твой друг лев? С тобой мы, несомненно, одержим победу вскоре после того, как, в свою очередь, пересечем реку. Без тебя мы тоже победим, но заплатим гораздо бо́льшую цену. Будут погибшие среди ихамбэ, и женщины долго еще будут плакать! Что ты скажешь на это?

Тераи почувствовал, как на лбу выступил пот. Вот-вот должно было случиться то, чего он боялся с самого начала.

– Ты требуешь от меня слишком многого, Ээнко! Умбуру, которые живут на том берегу, – тоже мои братья, и ты это знаешь! Они также принимали меня у своих костров. Мое сердце обливается кровью при мысли о том, что ты, Ээнко, убьешь Кильно или падешь от его руки. Почему бы вам не заключить мир? Дичи полным-полно как на этом берегу реки, так и на том. Оставьте южный берег умбуру, и пусть они оставят вам северный!

– Кровь нашего брата, убитого вчера вечером, требует возмездия, и наши похищенные женщины заливаются горькими слезами в лагере умбуру!

– Если хочешь, я сам пересеку реку, повидаюсь с Кильно и договорюсь с ним о том, чтобы он вернул вам женщин. Что же до убитого воина… разве тебе самому не доводилось убивать умбуру?

– Ты отказываешься нам помочь, притом что мы оказали тебе самый сердечный прием!

В груди у Тераи вскипала ярость. Он встал и распрямился, едва не задев головой потолок.

– Правда, Ээнко, заключается в том, что ты встретил меня, выставив копье, в то время как я спас твоего отца, здесь присутствующего! И если бы не он, одному Антафаруто известно, что бы случилось! И тебя, Броль, – продолжал он, указав пальцем на одного из вождей, – я тоже спас, остановив своим смертоносным оружием биштара, который едва не затоптал тебя в период гона! Вспомни и ты, Бикор, как я вытащил тебя из грязи зыбкого болота, в котором ты увяз! А тебя, Рофе, не окажись рядом Лео, сожрал бы н’губу, следовавший за тобой, тогда как ты его даже не заметил! Полагаю, я был верным другом всем ихамбэ! И хочу им остаться. Но я не буду помогать вам в вашей войне!

– Но почему? Ты ведь не трус, и нам это известно!

– Потому, что любая война бессмысленна, но даже если бы оказалось иначе, ваша война – не моя война! Я явился в этот мир не для того, чтобы убивать людей. Я хочу сохранить дружеские отношения с умбуру так же сильно, как желаю остаться другом вам, и постараюсь остановить эту дурацкую бойню, если смогу! В истории моего собственного мира было слишком много войн и крови. Здесь же я хочу сохранить руки чистыми. Если вы меня за это отвергнете, я уйду, преисполненный печали, но сохраню дружеское расположение к вам. Это самое большее, что я могу сделать!

– Если ты не наш союзник, значит ты наш враг, и…

– Тихо! – отрезал Охеми. – Я понимаю, что хочет сказать Тераи: после того как умбуру убили моих родителей, я был подобран бихуто и прожил немало лун с ними, прежде чем смог воссоединиться со своим народом. Я бы тоже отказался поднять оружие против бихуто. Так и быть, Тераи. Мы не станем требовать от тебя сражаться на нашей стороне, но, если этот поход состоится, сможешь ли ты защитить наших женщин и детей от хищников или людей, пока наши воины будут на том берегу?

– Конечно, Охеми. Это я сделаю.

– Да будет так!

Ихамбэ отсчитывали время по фазам Антии, самой крупной из лун, и в течение следующих трех лунных месяцев все было тихо и спокойно – не происходило ровным счетом ничего необычного. Тераи уже начал надеяться, что от войны решили отказаться. После нескольких дней холодно-отстраненного отношения Ээнко предложил геологу поохотиться вместе на н’губу, и они при помощи Лео отследили и уложили парочку этих хищников, поразительно похожих на земных тигров, с той лишь разницей, что у н’губу черные полосы на оранжевой шерсти встречаются лишь изредка. Они триумфально вернулись в деревню с восхитительными «шубами», и Тераи преподнес свою Лаэле – та с радостью ее приняла и еще долго пребывала на седьмом небе от счастья! Ээнко с ухмылкой наблюдал за всей этой сценой, спрашивая себя, знает ли Тераи значение только что сделанного им жеста: предложение вступить в брак – и ответ: «Да, я согласна».

Но ихамбэ все же не отказались от планов возмездия – просто они готовили его очень тщательно. Несколько раз собирался Совет вождей, дважды в нем принимали участие вожди деревушки Ние и других поселений. По ночам воины скрытно грузились на быстрые пироги и плыли к противоположному берегу. К’ту, лучший кремнетес племени, проводил свои дни, разбивая камни и превращая пластины и отщепы в кинжалы, наконечники копий, дротиков и стрел. Наконец однажды утром Охеми вызвал Тераи к себе.

– Этой ночью мы пересечем реку большими силами. Я беру с собой всех воинов, которым уже доводилось сражаться. Оставляю лишь неопытных юнцов, которые будут скорее помехой, нежели подмогой… Мы атакуем и сожжем деревню, которая находится вон там.

Его вытянутая рука указывала на юго-запад. Тераи облегченно выдохнул: деревня его друзей-умбуру располагалась значительно восточнее.

– Молодежь, которая останется здесь, получила приказ подчиняться тебе, как мне самому. Не позволяй им уходить далеко, держи в пределах видимости. Если понадобится, старейшины тебе помогут.

– Хорошо. Но я бы предпочел, чтобы ты отказался от этой войны, Охеми.

Вождь вознес руки к небу:

– Между нами – я тоже ее не хочу! Но ихамбэ – свободный народ, и власть вождя не безгранична. И потом, он должен идти со всеми, если хочет остаться вождем.

В кромешной ночи ихамбэ – несколько сотен человек – тихо погрузились на пироги и отплыли. Накануне воины из других деревень тайком прибывали и прятались в гротах, это продолжалось весь день. Тераи долго еще оставался на берегу реки. Когда взошла Антия, самая крупная из лун, на волнах уже ничего не было видно.

День прошел без происшествий. Юнцы строили из себя храбрецов, заявляя каждому, кто хотел их послушать, что, если бы только они могли принять участие в походе, каждый убил бы как минимум с полдюжины умбуру. Впрочем, сердцем они чувствовали, что против зрелых и опытных воинов у них почти не было шансов. Их взгляды часто обращались в сторону Тераи, ходившего по деревне с двадцатизарядным карабином через плечо. Они восхищенно рассказывали друг другу, как он с шестидесяти шагов застрелил из этого ужасного оружия биштара, что несся на Броля. Вечером Тераи поставил часовых по краям лощины и даже на скале, но ночь прошла спокойно.

На следующий день, часа в четыре пополудни, в который уже раз призвав часовых не терять бдительности, Тераи поднялся на вершину изрытой гротами гряды скал и осмотрел противоположный берег в свой мощный бинокль. Ничего – кроме столба дыма, поднимавшегося далеко на юго-западе: судя по всему, ихамбэ преуспели в своем намерении сжечь деревню. Разок ему показалось, что он заметил пару людей, что крались между деревьями на том берегу, но полной уверенности не было. Чуть позже он увидел вдалеке на востоке пирогу с тремя гребцами, скользившую по реке.

Медленно подступил вечер. Солнце залило горизонт багровым светом. Тераи спустился в деревню. Там вместе с двумя вооруженными юношами его ждала Лаэле.

– Тераи, мне нужны плоды бахалмэ для твоего ужина.

– Сегодня, Лаэле, я вполне обойдусь и без бахалмэ! Из лагеря никто не выйдет!

– Но это совсем рядом, вон там, на берегу, – возле высокого дерева!

Тераи прикинул на глаз расстояние: метров сто, за небольшой изгородью из сучьев и хвороста. Едва ли это было опасно.

– Ну давай, только быстро. Ступай вместе с товарищами. Лео, иди с ними и, если что-нибудь заметишь, сразу же возвращайся и скажи мне!

Он смотрел, как они удаляются, исчезают за изгородью.

Внезапно он ощутил смутное беспокойство. Эта пирога… Ба! Лео один стоит троих, а с ним еще двое воинов, пусть молодых и неискушенных, но все же весьма крепких. И ничто в кустах не ускользнет от глаз или ушей Лео.

И тут Тераи хлопнул себя по лбу огромным кулаком.

Дурак! Трижды дурак! Он забыл предупредить Лео, что умбуру теперь могут оказаться врагами! Он побежал со всех ног, зажав карабин в руке. До него донесся рык Лео – удивленно-раздраженный. Один из юношей пробил изгородь, следом за ним, отчаянно пытаясь спастись, неслась Лаэле. Их преследовали двое умбуру – с боевым раскрасом на лицах и большим пером в волосах. Затем появился Лео, подобрался, прыгнул и сбил с ног одного из умбуру. Второй настиг Лаэле, схватил за развевающиеся на ветру длинные волосы и бросил на землю. Занеся над девушкой копье, он повернулся лицом к Тераи, который замер как вкопанный.

Боже! Это был Кильно!

– Остановись! Не надо! – прокричал Тераи на языке умбуру.

Молодой умбуру посмотрел на него, и лицо туземца исказил триумфальный оскал. Державшая копье рука отошла назад, уже готовая ударить. Ружье Тераи, взлетевшее к плечу, словно само по себе, дважды ухнуло. Высоченный умбуру неуклюже взмахнул руками, выронил копье, упал навзничь, перекатился на бок и затих. Оторопевший, бледный как мел, Тераи пристально смотрел на свои сжимавшие ружье руки, и ему показалось, что они в кровавых лучах заката тоже окрасились в красный цвет.

Львы Эльдорадо[22]

Роман

Часть первая

Эльдорадо

Глава 1

Порт-Металл

– Прибыли, мисс Хендерсон!

– Могли и не говорить. Я это и сама почувствовала.

С лица молодого лейтенанта сползла любезная улыбка.

– Право же, мисс, пусть мы и не смогли обеспечить вам тот уровень комфорта, к которому вы, вероятно, привыкли, однако «Сириус» – хороший корабль, и если гравитрон в последний миг не сработал, то определенно не по нашей вине… Такое иногда случается.

– Даже с самыми большими пассажирскими звездолетами? Знаю. Но это всего-навсего означает, что и на лучших линиях попадаются неумелые механики.

Офицер покраснел, напрягся:

– Как скажете, мисс. Я сейчас пришлю за вашим багажом.

Оставшись одна, Стелла Хендерсон недоуменно пожала плечами. Какая муха ее укусила? С чего это она так накинулась на бедного Хопкинса? Он как мог старался скрасить для нее бесконечный сорокадневный перелет от Сеана IV до этой затерянной планеты звезды Ван Пап! Как-никак ведь только от нее зависело, будет ли путешествие приятным… для него.

Эльдорадо. Планета 6143 типа G C. Расстояние от Солнца – 22 500 световых лет. Третья планета какой-то звезды типа G O. Масса, диаметр… Все это она уже позабыла; помнила лишь, что планета немного крупнее Земли, с тяготением 1,05 g, густой атмосферой, чуть более богатой кислородом. Впервые обнаружена экспедицией Ван Папа в 2161 году. Гуманоидные аборигены, из всех известных инопланетных рас стоящие ближе всего к человеку. Цивилизация на ранних стадиях развития, местами приближается к древнеассирийской, но в целом остается в каменном веке. Никто не интересовался ею до 2210 года, когда экспедиция Клемана – Когсвелла во время своего короткого пребывания на планете обнаружила богатейшие запасы золота, редких металлов и алмазов, благодаря чему она и получила это название – Эльдорадо. Вскоре на ней возник рудный поселок, созданный Междупланетным металлургическим бюро, директором которого был ее отец, Джон Хендерсон.

Вошедший стюард взял ее чемодан из рыжевато-коричневой кожи и саквояж. Обведя последним взглядом узкую каюту, Стелла убедилась, что ничего не забыла, и последовала за ним.

На платформе высадки пассажиров, ослепленная ярким светом, она была вынуждена прищурить глаза и на мгновение остановиться. Белый от солнца бетон астропорта простирался до жалких бараков таможни и санитарного контроля, а дальше к востоку начинался лес, взбегавший зелеными и пурпурными волнами по склонам высоких гор со снежными вершинами.

– И где же этот Порт-Металл? – спросила она стюарда.

– Позади нас, мисс. Звездолет загораживает от вас город. Правда, и загораживать-то особенно нечего. Прошу вас, следуйте за мной – нужно выполнить кое-какие формальности. Но у нас всего три пассажира, так что много времени это не займет.

– А сколько в Порт-Металле жителей?

– Тридцать пять тысяч, мисс. Если прибавить к ним двести-триста изыскателей и четыре с половиной тысячи рудокопов, то, выходит, земная популяция Эльдорадо составляет не более сорока тысяч человек. Впрочем, я слышал, скоро все это изменится, если ММБ получит лицензию на неограниченную эксплуатацию планеты.

– И здесь есть таможня? Ради нескольких пассажиров?

– Не для тех, кто прибывает, мисс. Но при отлете багаж тщательно осматривается – из-за алмазов. Ну а вас ждет лишь санитарный контроль и небольшой разговор с полицией.

Медицинский осмотр свелся к пустой формальности. Невзрачный, усталый врач бросил рассеянный взгляд на ее справки о вакцинации и жестом указал на дверь. Зато дежурный полицейский оказался молодым мужчиной и – быть может, потому, что ему редко приходилось видеть красивых пассажирок, – отпустил ее не сразу.

– Хендерсон, Стелла Джейн, двадцать четыре года, рост сто семьдесят три, волосы светлые, глаза зеленые. Так, это совпадает. Профессия – журналистка. Хм, хм! Вы, случайно, не родственница Большого Босса?

– Кого-кого?

– Большого Босса. Джона Хендерсона из ММБ!

– Думаете, будь оно так, я бы прилетела сюда на такой развалине, как «Сириус»?

– Разумеется, нет! Цель прибытия?

– Репортаж об Эльдорадо для «Межпланетного обозрения».

– Эльдорадо? Ах да, таково же официальное название, действительно! Я его почти уже забыл. Мы здесь называем эту планету Дэвил, Дьябль-вер, Тойфель, Черт – все зависит от национальности человека. Но в любом случае упоминается дьявол. Эльдорадо! Да, полагаю, это и есть Эльдорадо для тех, кто мечтает о хроме, вольфраме, бериллии, цирконии, празеодиме, родии, тантале, самарии или просто о золоте или платине!

– А вы неплохо разбираетесь в химии – для сотрудника полиции!

– Здесь, мисс, все только и говорят что о металлах! Это единственная тема для разговора, да вы и сами убедитесь… задолго до того, как окончится срок вашего контракта и придет время вернуться в цивилизованный мир.

– Исходя из того, что я видела, пока мы ожидали на орбите, у меня, напротив, сложилось впечатление, что Эльдорадо – планета весьма приятная. Леса, широкие равнины, реки, моря, атмосфера, пригодная для дыхания без масок…

– Да, разумеется. Эльдорадо была бы приятной планетой, если бы ее действительно колонизировали. Но мы находимся в самом конце межпланетной трассы четвертого порядка, и к нам, в этот богом забытый уголок Галактики, лишь изредка прибывают звездолеты, да и то в основном грузовые! И это несмотря на то, что теперь мы можем сами производить машины для шахт и обогатительных фабрик… Землю интересует только одно: сколько тонн металла можно выкачивать отсюда каждую неделю!

– Я уже могу идти?

– Да, все в порядке. Интересно, что вы надеетесь здесь найти? Впрочем, это ваше личное дело… Вы уже заказали номер в гостинице?

– Да, в «Мондиале».

– Единственная приличная. Возможно, у ворот вы найдете такси. Если же нет, возвращайтесь сюда. Через полчаса я поеду в город и подброшу вас на полицейской машине.

– Спасибо. Надеюсь, мне не придется вас утруждать.

– Буду только рад, мисс.

«Мондиаль», самый большой отель Порт-Металла, где-нибудь на Земле, в Нью-Йорке, Чикаго, Лондоне, Токио или Париже, в лучшем случае сошел бы за третьеразрядную гостиницу. Однако поскольку его клиентура состояла в основном из инженеров и редких представителей ММБ, здание содержалось в образцовой чистоте. В холле пожилой усатый администратор попросил Стеллу заполнить карточку. Номер выходил окнами на главную улицу Порт-Металла и, не отличаясь особой роскошью, имел тем не менее ванную, гостиную с радиоприемником и телефоном и широкий балкон. Отель стоял в самом конце улицы, на вершине холма, и поэтому из окна было хорошо видно беспорядочное нагромождение крыш, которое обрывалось у черных линий – широких перпендикулярных улиц, что окаймляли корпуса заводов ММБ. За длинными низкими зданиями, над которыми вздымался лес труб и соединенных паутиной проводов металлических опор, смутно различались озеро и река. Еще дальше, позади квадратов возделанных полей, начинался лес, поднимавшийся до второй цепи гор, бежавшей параллельно той, которую она мельком видела при прибытии. В целом Порт-Металл производил впечатление жалкого, временного, непостоянного, незаконченного и выстроенного кое-как поселка, существующего лишь благодаря массивным громадам заводов. Железнодорожная ветка, что вела к рудникам, прорезала лес и быстро терялась среди голубоватых холмов; по ней беспрестанно проползали длинные серые гусеницы – поезда с рудой, но заметить их можно было лишь благодаря тому, что они двигались.

Стелла взглянула на часы: половина седьмого. До ужина, который подают в восемь, она еще вполне успеет побродить вокруг отеля. По прибытии в незнакомый город ей нравилось тотчас же окунаться в его атмосферу. Через несколько часов будет уже поздно, начнется адаптация, и впечатления утратят свою свежесть.

Она вынула из чемодана маленький игломет: на тридцать метров он бил с завидной точностью. Затем зарядила его, долго не решаясь выбрать между красными иглами, смертельными при малейшем уколе, и синими, парализующими. В конце концов она остановила свой выбор на синих и, вставив обойму, опустила игломет в карман полотняных брюк.

Стелла была уже в дверях гостиницы, когда ее окликнул администратор:

– Мисс Хендерсон!

Она недовольно обернулась:

– Да?

– Вы хотите выйти?

– Как видите.

– И пойдете одна?

– Естественно!

– Простите, может, вам покажется, что я вмешиваюсь не в свое дело, я бы посоветовал вам не уходить от отеля дальше чем на четыре квартала. К тому же все, что здесь есть интересного, находится в этих границах.

– Вот как? В городе бывает опасно?

– Обычно – нет, по крайней мере не в светлое время суток. Но сегодня у нас третье июля. Это день открытия планеты, праздник изыскателей. Вообще-то, они неплохие парни, но наверняка напьются, и встреча с ними для молодой девушки не сулит ничего приятного, особенно если наткнуться на целую ораву.

– Скажете тоже! Как раз с ними мне было бы интересно встретиться. Знаете, я ведь журналистка, и мое ремесло – рисковать, добывая для наших читателей занимательный материал.

– Как хотите, мисс, но я должен был вас предупредить.

– Благодарю. К тому же я вооружена и отлично стреляю.

Она вытащила из кармана игломет и положила на стойку регистрации. У администратора округлились глаза.

– Игломет! А разрешение у вас имеется?

– Конечно! Ладно, до скорого, и не волнуйтесь за меня. Я бывала в местах похуже вашей шахтерской дыры.

– В этом, мисс, я сомневаюсь.

Солнце еще висело высоко над горизонтом, до конца дня, который длился здесь почти столько же, сколько и на Земле, оставалось добрых четыре часа. Людей на улицах было не много – впрочем, ничего необычного для жилого квартала небольшого промышленного городка.

Вокруг отеля располагалось несколько магазинов, гораздо более приличных, чем можно было ожидать, и многочисленные конторы различных компаний, покупавших у ММБ редкие металлы. У дверей контор вперемешку с вездеходами и амфибиями стояло несколько роскошных автомашин. Парочка пешеходов, несколько играющих на тротуарах детишек да бродячие псы – неизбежные спутники колонистов на чужих примитивных планетах.

Стелла спустилась по главной улице, названной улицей Стивенсона в честь бывшего директора компании. Через четыре квартала эта улица расширялась в круглую площадь, за которой начинался рабочий район с жилыми домами и довольно-таки подозрительными барами. Здесь машин почти не встречалось, зато пешеходов было уже гораздо больше, а лотки продовольственных лавок, вокруг которых толпились женщины с корзинами, заканчивались аж на тротуарах.

«Стоило идти так далеко, чтобы увидеть это, – подумала она. – Такое встретишь в любой, даже самой убогой деревушке Центральной Африки!»

Ее внимание привлекли громкие крики. Вверх по улице быстро шел человек, а за ним, ухая и бросая в него камнями, бежала толпа мальчишек. Человек явно спешил от них уйти, но шагал прямо, словно не замечая преследователей.

– Ху! Ху! Обезьяна! Ху! Ху! – распевали дети.

Человек поравнялся со Стеллой, и она впервые увидела наяву аборигена Эльдорадо.

Высокий, широкоплечий, с очень длинными и тонкими голыми ногами, высовывавшимися из-под своеобразного кожаного пончо, покрывавшего тело, он держал голову прямо. Стелла едва успела разглядеть худое лицо с узким орлиным носом и черными, глубоко посаженными глазами, тонкогубый рот до ушей – но уже через пару мгновений он свернул в боковой переулок.

– Это что, туземец? – спросила она у какой-то толстухи, покупавшей расфасованное в целлофан мясо.

– Ну да, один из них! Обезьяна, да и только.

И толстуха с презрением плюнула на тротуар.

Стелла была в замешательстве. Ей уже приходилось встречаться с жителями других планет. Их странные формы ее не шокировали. Ей казалось естественным, что у аборигенов Бельфегора IV шесть рук и четыре ноги, а у туземцев Мероэ вместо носа хватательный хобот, как у слона. Но этот эльдорадец выглядел совсем как человек, и тем не менее организм его до последней клетки был результатом совершенно иной эволюции, проходившей на чужой планете, под чужим солнцем. Еще до отлета она выяснила, что эльдорадцы внешне необычайно похожи на людей, даже просмотрела несколько фильмов, однако до этой встречи и представить себе не могла, что сходство окажется настолько большим. Стелла почувствовала, как в ней пробуждаются глухие расовые инстинкты, и поняла, почему простой люд Порт-Металла называет этих существ обезьянами.

Она вернулась в отель, наскоро поужинала и принялась расспрашивать старого администратора, польщенного ее вниманием.

– Вы давно здесь?

– Двадцать лет, мисс. С две тысячи двести четырнадцатого года. Я был мастером на заводе, когда еще не ввели все эти автоматические штуковины! Там работало человек сто, не больше! Это было еще во времена месье Дюпона, еще до того, как нами заинтересовалось ММБ. А потом я вышел на пенсию. Вернуться на Землю? Да ну! Я слишком давно ее покинул, теперь уже у меня там никого и не осталось.

– Вы, наверное, знаете здесь каждого?

– Почти каждого, мисс, почти каждого…

– Я повстречала туземца… Часто их можно увидеть на улицах?

– Нет, теперь уже реже. Им не запрещают появляться в городе, но дают понять, что это нежелательно. Ни в одном баре им не подадут выпить – штраф слишком велик, – да и в магазинах их встречают неласково, даже если они при деньгах. Тот, которого вы видели, – должно быть, проводник какого-нибудь изыскателя. Вернулся в Порт-Металл вместе с ним. Некоторые изыскатели подружились с отдельными племенами, – по их словам, это облегчает работу. Есть и такие, что сожительствуют с туземками…

– Фу!

– О, некоторые из них очень красивы, – нужно только привыкнуть к запаху.

– А что, они неприятно пахнут? – насмешливо спросила Стелла.

– Неприятно? Да нет, скорее, необычно.

– Ну это я выясню сама, поскольку эльдорадцев мой репортаж также коснется. Кстати, один мой знакомый там, на Земле, посоветовал мне встретиться здесь с неким Лапрадом. У него еще такое забавное имя… Тераи? Кажется, так.

– Лапрад? Я его знаю. Вот только не советовал бы связываться с ним.

– Кто он такой? Изыскатель? Бандит?

– Ни тот ни другой. Он геолог. Единственный здесь, который ни в чем не зависит от ММБ. У него своя контора на улице Стивенсона, в нескольких десятках метров от нашей гостиницы, но он там бывает редко. Этот человек и впрямь знает туземцев лучше всех. Но он со странностями. Метис – помесь француза бог знает с кем – и обычно прогуливается вместе со львом, который только с виду похож на льва, – огромный зверь, вроде как понимающий человеческую речь…

– Сверхлев? Я думала, они все погибли в пожаре на Торонтской биологической станции, сожженной фундаменталистами во время мятежей две тысячи двести двадцать третьего года!

– Лапрад прибыл сюда в две тысячи двести двадцать пятом, девять лет назад. Сразу же ушел вглубь материка, и его не видели здесь три года. Все уже думали, что он погиб. Затем он вернулся. В то время ММБ еще не имело монополии на разработку рудных месторождений. Он им продал свою заявку, причем очень дорого – но это и сейчас самый богатый рудник, – и открыл контору по геологическим консультациям. ММБ всегда обращается к нему, когда нужно произвести изыскания на равнинах по ту сторону от гор Франклина. Тамошние туземцы не похожи на здешних – более дикие, более могущественные и не слишком жалуют землян. Но Лапрад, как я слышал, стал кровным братом нескольких вождей.

– Послушать вас, так это просто потрясающий тип! Сколько ему лет? И почему вы не советуете мне с ним связываться?

– Потрясающий не потрясающий, но уж точно необычный! Ему сейчас лет тридцать пять, наверное. Но человеком, который заслуживает полного доверия – особенно со стороны женщин, – я бы его не назвал. Он многим здесь не нравится, как по этой причине, так и потому, что любит якшаться с туземцами.

– А где его можно найти? Могу я ему позвонить сегодня и договориться о встрече?

– Нет-нет, только не сегодня! Сейчас он, должно быть, обходит все бары подряд со своими друзьями-изыскателями. Завтра, вероятно, будет в конторе. Во всяком случае, вчера он там был. Вам повезло, так как теперь он появляется в Порт-Металле все реже и реже, да и задерживается всего на несколько дней.

– Сейчас нет еще и девяти. Вы не подскажете мне, в каком баре он обычно бывает?

– Обычно он начинает и заканчивает отмечать свой профессиональный праздник в «Черной лошади». Но вам там появляться нельзя! Этот притон – не место для девушки, особенно в такую ночь!

– Для девушки – возможно. Но только не для журналистки! Где этот бар?

– Улица Кларион, пятьдесят шесть. Но послушайте…

– Нет, это вы послушайте! Я подозреваю, что вы просто-напросто поставляете этому месье Лапраду девушек. Вы пробуждаете во мне жгучее любопытство, делаете вид, что пытаетесь отговорить меня от встречи с ним, и в то же время даете мне всю необходимую информацию. Но все равно спасибо.

Она щелкнула пальцами перед носом растерявшегося администратора и вышла.

Улица Кларион оказалась темным переулком с мостовой, наспех положенной во время строительства городка, которая была вся в колдобинах и выбоинах. Ряды темных домов, на которых лишь кое-где мерцали светящиеся вывески баров или низкопробных заведений, тянулись, на сколько хватало глаз. Стелла шла быстро, сжимая в кармане рукоятку игломета: она по собственному опыту знала, что, если будешь озираться и медлить, в таком месте к тебе наверняка пристанут. В одном из темных переходов чья-то рука схватила ее за левое предплечье, но Стелла вспомнила карате и сбросила ее с себя резким ударом.

Отыскать «Черную лошадь» оказалось нетрудно. Под названием бара, написанным по-французски, красные люминесцентные трубки на вывеске изображали едва держащуюся на ногах лошадь, которая, оскалив зубы и запрокинув голову, жадно пила из огромной бутылки. Крупная шишка на ее глотке, судя по всему, символизировала тот достойный Гаргантюа глоток, который она только что сделала. Стелла достаточно хорошо знала французский язык, чтобы понять каламбур: по-французски «Черная лошадь» означало «лошадь, пьяная в хлам».

Двойная дверь бара отворялась в обе стороны, как в ковбойских фильмах трехсотлетней давности, все еще популярных на Земле. Стелла толкнула обе створки и вошла.

Бар поразил ее своей тишиной. Зал был довольно хорошо освещен, хотя и полон табачного дыма. У многочисленных игровых автоматов, выстроившихся вдоль дальней стены, не было никого, лишь несколько мужчин, сидевших за столиками по двое и по трое, спокойно потягивали напитки ярких цветов. Устроившиеся у барной стойки четыре девицы в кричащих нарядах болтали о чем-то своем. Позади прилавка, словно на троне, восседал хозяин, здоровенный толстяк в грязной рубашке, с мерзким и хитрым лицом; рядом с ним, под рядами бутылок, виднелись набор разнообразных резиновых дубинок и рукоятка огромного шестизарядного револьвера.

Стелла оперлась о стойку. Хозяин заведения щелкнул пальцами, появилась бесцветная официантка.

– О! Мне все равно чего, – сказала Стелла. – Бурбон с содовой, если можно.

Хозяин наклонился к ней:

– Только что прибыли? Ищете работу?

– Нет, ищу одного человека.

Хозяин присвистнул:

– Что ж, ему повезло! И кто же это?

– Тераи Лапрад.

– Тогда понятно! Простите, он вам назначил свидание у меня?

– Нет, но мне сказали, что я смогу найти его здесь.

Хозяин посмотрел на свои часы:

– Действительно, скоро он должен появиться, чтобы начать свой праздничный обход. – Он наклонился еще ниже и доверительно произнес: – Послушайте, вы, похоже, девушка серьезная. Уходите отсюда, пока не пришел Лапрад. Когда вы прибыли в Порт-Металл?

– Сегодня после полудня.

– Стало быть, на «Сириусе»? Странно, вы не похожи на человека, который стал бы путешествовать на такой развалине. Я вот что вам скажу: здесь девушки через месяц после прилета выскакивают замуж или же кончают очень плохо. На Земле у меня осталась дочка, она еще учится. Ей, конечно, недостает вашего шика, но вы напомнили мне ее, поэтому я хочу предупредить вас. Уматывайте отсюда! Возвращайтесь на Землю, на Марс, Зои, Нова-Италию, или откуда вы там прибыли! Уматывайте как можно скорее, если только вы не явились сюда, чтобы присоединиться к вашему жениху, но в таком случае вы бы не искали Тераи. Но помните: если вдруг жизнь даст трещину, работенка для вас у меня всегда найдется.

– Спасибо, но я не намерена выскакивать замуж, да и «плохо кончать», как вы выразились, не собираюсь!

– Что ж, старина Жозеф Мартиссу вас предупредил. А вот, кстати, и он, ваш Лапрад!

Глава 2

Ночь изыскателей

Улица огласилась ужасным звоном кастрюль, ударяемых друг о друга, дикими воплями и громким хохотом. Дверь распахнулась, словно выбитая взрывом. На пороге, внесенный людским потоком, появился мужчина, настоящий гигант. Он остановился на секунду, придерживая раскинутыми в стороны руками обе створки, и глаза его мгновенно обежали зал. Яркий свет бил ему прямо в лицо, и Стелла успела разглядеть его, прежде чем он прошел в зал.

Ростом он был около двух метров, плечи – такие широкие, что невольно возникал вопрос, как он ухитряется проходить в двери прямо, а не боком, – казались еще более широкими из-за тонкой талии. На нем был туземный наряд с бахромой и жемчужным бисером вдоль швов; жилет из мягкой коричневой кожи оставлял обнаженными огромные руки и мощную шею. Но больше всего поразила девушку голова. Смоляные, коротко подстриженные волосы не затеняли высокого смуглого лба, под которым сверкали странные глаза с косым разрезом и тяжелыми монголоидными веками. Очень темные, почти черные, они были неподвижными и зоркими, как у хищной птицы. Немного широкий нос с горбинкой, тонкогубый ироничный рот, выступающие скулы и подбородок с ямочкой завершали эту маску, исполненную силы и угрозы.

Испустив невнятное рычание, гигант выпятил грудь так, что жилет едва не лопнул по швам, и двинулся к стойке:

– Эй, командир, налей-ка всем по первой!

Голос его был властным и суровым.

– Тебя ждут, Тераи, – проговорил хозяин бара, показывая на Стеллу. – Не проститутка.

Повернувшись к девушке, гигант обвел ее пристальным, изучающим взглядом. Тем не менее это не был «раздевающий» взгляд тех ловеласов, которых ей доводилось встречать на Земле. Он иронично поклонился.

– Так это вы меня ищете? Очень приятно, мадемуазель, – проговорил он по-французски. – Но, быть может, – добавил он, – вы предпочитаете, чтобы я говорил по-английски?

– Мне все равно. Я хотела бы предложить вам одно дело.

– Не самое подходящее время для дел! Приходите завтра утром в мою контору. И поверьте мне, лучше уйти отсюда: я сразу заметил, что вы не из тех красоток, которым здесь самое место! Однако это не значит, что я не куплю вам выпить. Командир, два «Тераи особых»! Мое собственное изобретение, – добавил он, обращаясь к Стелле.

– Забавно, но вот уже третий раз меня пытаются прогнать оттуда, где мне хотелось бы быть! Я не какая-нибудь наивная девушка и могу за себя постоять!

– Как вам угодно! Попробуйте вот это! Нектар! Но никогда не пейте две рюмки подряд: мой коктейль никого не щадит! Это смесь вермута, туземной водки и экстракта из местных плодов. Одна рюмка ничего вам не сделает. Две – свалят с ног любого. Конечно, кроме меня, – добавил он с простодушным тщеславием. – Мне таких нужно минимум четыре!

Стелла отхлебнула глоток. Напиток освежал рот и обжигал желудок. Она вдруг сразу же почувствовала себя расслабленной и слегка навеселе.

– Только я имею право пить его в этом жалком городишке! Я и мои гости. Ты никому больше не наливал, Жозеф? Что-то, кажется, экстракта в бутылке поубавилось! – внезапно проворчал великан, поворачиваясь к хозяину заведения.

– Нет-нет, Тераи, уверяю тебя!

– Ладно, верю. Но не пытайся меня одурачить. Помнишь, что стало с Джоном Притчардом! О, разумеется, это был несчастный случай! Меня ведь даже не было в городе!

– Знаю, Тераи, намек понял!

Гигант расхохотался.

– Бедняга Джон! Все его запасы спиртного сгорели! А это целое состояние – одна доставка сюда чего стоит! Теперь работает на шахтах за пятьдесят долларов в день. Нищий! Ну ладно, выпили, малышка, и давайте-ка отправляйтесь баиньки… Кларк! Эй, Кларк!

Один из изыскателей встал.

– Проводишь мадемуазель. И чтобы с ней ничего не случилось!

– Мне не нужны провожатые. И я не хочу уходить!

– Третьего июля, когда я приказываю, мне подчиняются!

– Я не собираюсь вам подчиняться!

– В последний раз…

– Я свободна в своих поступках!

– Что ж, тем хуже для вас!

Стелла даже не успела заметить его движения, как он уже оторвал ее от пола и впился в ее губы яростным поцелуем. Она отбивалась, стуча кулачками по его груди, но это было все равно что бить по стене. Тогда она попыталась сдавить ему шею болевым приемом, но он грубо отбросил ее руку взмахом ладони, а затем, поставив девушку на пол, заметил:

– Я вас предупреждал. Это ночь изыскателей!

Она стояла, бледная от ярости, сжимая кулаки и не находя слов.

– Да вы… да вы… да вы просто грязный боров! – выкрикнула она наконец.

Это жалкое оскорбление было встречено громовым хохотом. Изыскатели корчились от смеха, склоняясь над столиками.

– Ай да малышка, за словом в карман не полезет!

– А ведь многие хотели бы оказаться на ее месте!

– Кастрированным хряком Тераи обозвала! Та еще штучка!

– Повтори, Тераи, она только этого и ждет!

Шутки летели со всех сторон. Вне себя от злости, Стелла отступила на шаг, выхватила из кармана игломет и навела на Тераи.

– Сейчас же извинитесь, или я продырявлю вашу толстую шкуру!

Лапрад насмешливо хохотнул и провел ладонями по своим коротким волосам.

– Черт возьми, у этой пчелки, оказывается, есть и жало! Но подумайте сами: если вы промахнетесь, вам же будет хуже. А если убьете меня, мои товарищи за меня отомстят. И не думайте, что они прикончат вас сразу же! Сперва они немного позабавятся. Так что отдайте вашу игрушку, и забудем об этом.

Он протянул руку. Стелла судорожно спустила курок. Одновременно страшный удар выбил у нее пистолет, едва не переломав ей пальцы: один из изыскателей успел выстрелить раньше. Тераи подобрал игломет с искалеченным дулом и вытряхнул магазин себе на ладонь:

– Да она блефовала! Тут только синие иглы! Что ж, мадемуазель, вы мне нравитесь. Если хотите остаться с нами, объявляю вас моей гостьей на эту ночь, и, клянусь рогами козла, теперь вы в безопасности! Все слышали? Она под моей защитой! Но почему, черт возьми, вам так хочется остаться?

Стелла колебалась всего пару секунд.

– Я… Я журналистка из «Межпланетника». Готовлю репортаж о Порт-Металле.

– Что ж вы раньше-то не сказали? Избежали бы всех этих недоразумений! Хорошо, но никаких имен и слишком точных описаний моих товарищей! Обо мне можете писать что угодно, мне на это начхать. Пошли, ребята, начнем нашу ночь! И предлагаю объявить мадемуазель…

– Меня зовут Стелла.

– …Мадемуазель Стеллу королевой изыскателей! А ну-ка, все хором, начнем вступление. Что такое Порт-Металл?

– Ад!

– Что такое ММБ?

– Каторга!

– Кто такой Хендерсон?

Разбившись на несколько размеренных голосов, хор грянул что было мочи:

Хендерсон – сукин кот!

День за днем наш хлеб он жрет!

Но и судный день грядет!

Вспорем мы ему живот!

Да, счастливый день придет!

– Командир, все – на мой счет! Вперед, в «Желтую собаку».

О первой половине этой эльдорадовской ночи с третьего на четвертое июля у Стеллы сохранились довольно-таки смутные воспоминания. Все началось с обхода баров нижней части города. Везде было одно и то же: она входила первой, вместе с высоченным Тераи, за ними следовала толпа изыскателей. Затем они садились за столик либо оставались стоять, пропускали по паре стаканчиков, исполняли несколько песен, более или менее фривольных, и перемещались в другой бар. Ни драк, ни даже потасовок нигде не происходило, и Стелла уже начала думать, что эта «ночь изыскателей» расхвалена сверх меры и в Порт-Металле живут одни малодушные трусы. Но после шестой остановки, в «Счастье бедного астронавта», все изменилось. Мужчины уже начинали ощущать тяжесть спиртного, вливаемого внутрь полными до краев стаканами, разговоры становились бурными, а песни – все менее и менее пристойными. Одну слишком нерасторопную официантку насильно раздели и, угрожая револьверами, заставили танцевать на столе. Хозяин заведения попытался вмешаться.

– Не лезь, Стан, – только и сказал Тераи.

Мужчина побледнел, покраснел, выругался и умолк.

В седьмой по счету забегаловке разразился настоящий ад. «Рай на Земле» оказался не просто подозрительным баром – там имелись женщины и игры. Когда Стелла пожелала по уже заведенному обычаю открыть дверь, ее мягко отодвинули в сторону.

– Нет, первым войду я, – проговорил Тераи и, совершив два симметричных движения, удостоверился в том, что каждый револьвер свободно выходит из кобуры.

Зал был просторным, ярко освещенным. Неподалеку от входа змеилась вдоль стены широкая барная стойка из металла и пластика, тогда как в глубине комната была заставлена столами, за которыми играли в рулетку, покер, тридун и другие игры; вокруг них толпились служащие ММБ, торговцы, мелкие бандиты, профессиональные игроки, проститутки и несколько явившихся чуть раньше изыскателей. Прислонившись к колоннам, прикрытым зеркалами, шестеро вышибал с мрачным видом следили за игрой, готовые вмешаться в любой момент. Заметив свободный столик, Тераи усадил Стеллу справа от себя.

– Идите поиграйте, парни, если это вас забавляет. Пусть вас опять разденут до трусов! Я же останусь здесь с вашей королевой! – Наклонившись к Стелле, он прошептал ей на ухо: – Это заведение ведет нечестную игру. Мне надоело наблюдать, как этих бедняг, целый год ишачивших в чаще, обдирают как липку. Похоже, с этим надо кончать. Да и вы получите прекрасную статью для вашей желтой газетенки… Два «Цветка пустыни», – бросил он подошедшей официантке и снова повернулся к Стелле. – Как станет жарко, бросайтесь под стол, пули редко проходят так низко. И ни в коем случае не вылезайте без моего разрешения!

– Что вы собираетесь сделать?

Спиртное ударило в голову, в зеркалах вращались какие-то огоньки, зал затягивало дымом; одно лишь суровое лицо Тераи на переднем плане сохраняло четкость.

– Сейчас увидите! А сейчас… выпейте, это приведет вас в чувство, пока мы ждем коктейли.

Он вытащил из кармана небольшой пузырек, отвинтил металлический колпачок, наполнил его и протянул Стелле.

Та отпила. Золотистая жидкость оказалась горькой и крепкой на вкус.

– Фу!

– Пейте! Как, по-вашему, я сохраняю ясность ума – со всем этим алкоголем? Конечно, я парень крепкий, но не до такой же степени!

Через какое-то время пары алкоголя рассеялись. Она была одна за столом, перед полным бокалом. Тераи стоял у карточного стола, спиной к ней. Какой-то мужчина опустился на пустой стул:

– Вы позволите, мадемуазель, присесть на минутку? Спешу представиться: Джонатан Гейл, владелец «Рая на Земле». Раньше я вас здесь никогда не видел. Только что прибыли?

Стелла повернулась к нему, увидела длинное, худощавое лицо, бесцветные и холодные глаза.

– Вчера вечером.

– Ищете работу?

– Нет. Спасибо.

– Могу я дать вам один совет? Остерегайтесь этого грубияна Лапрада. Это не тот мужчина, который подошел бы такой женщине, как вы, – утонченной, грациозной, изысканной…

– Можете даже не утруждаться! Я знакома с месье Лапрадом всего несколько часов, и мой интерес к нему – исключительно профессиональный… О, не поймите меня превратно, я всего лишь журналистка.

Взгляд холодных глаз стал жестким.

– Журналистка?

– Да, работаю на «Межпланетник».

– Что ж, желаю вам написать яркий репортаж. Вы прилетели с Земли?

– Да.

– Наше заведение вас, вероятно, шокирует?

– Нет. Это необходимое зло или, скорее, неизбежное на пограничных планетах. Когда-то и у нас, на Земле, было нечто подобное.

Губы мужчины растянулись в тонкой улыбке.

– Когда-то? А вы не очень-то хорошо осведомлены для журналистки.

– О, мне прекрасно известно, что в беднейших кварталах наших городов… да и не только в них… Но во все эти игры со стрельбой там уже давно не играют.

– А почему вы решили, что в них играют у нас? Мои парни в мгновение ока обезоружат тех, кому вздумается развлекаться здесь слишком шумно!

– Я просто думала…

– О, возможно, в других местах… В «Желтой собаке». Или в «Черной лошади», или куда еще захаживает Лапрад… Но только не здесь. Здесь вы ничем не рискуете… Я отойду, если позволите. Похоже, у столов что-то происходит. Разумеется, ваш бокал – за счет заведения!

Тераи только что выкрикнул громовым голосом:

– Осторожно, Мак, он мухлюет!

В зале воцарилась мертвая тишина. Небрежно прислонившись к колонне, Тераи указывал трубкой на крупье, стоявшего за столом, где играли в тридун. Трое вышибал отделились от стены и медленно подошли к великану. Мак, щуплый молодой человек, швырнул карты на стол:

– Сукин сын! Неудивительно, что я проигрываю каждый раз, когда поднимаю ставку до максимума!

Пнув ногой стул, он отступил на пару шагов и поднес руку к поясу. Один из вышибал выстрелил, и движение его было столь быстрым, что осталось почти незамеченным. Грязно выругавшись, Мак схватился за пробитое запястье. Все замерли, выжидая. Тераи неторопливо поднес трубку ко рту.

– Сам виноват, Мак, не стоило так возбуждаться, – спокойно произнес он в тишине.

В следующую секунду его уже не было на прежнем месте. Оттолкнувшись от колонны, он внезапно запрыгнул на стол, выхватив в двойном фуэте оба револьвера. Два выстрела слились в один, вышибала даже не успел поднять дуло своей пушки и повалился на пол с продырявленным лбом. Разбив ударом сапога лицо крупье, Тераи снова выстрелил, а затем соскочил со стола:

– Давайте, парни! Расфигачим к чертям этот шалман!

На мгновение остолбенев, изыскатели испустили вопль дикой радости и принялись выхватывать револьверы и раскалывать стулья о головы прибежавших на шум служащих. Один из них уже размахивал факелом из подожженной газеты, остальные методично разбивали бутылки со спиртным и поливали им стены и барную стойку. С десяток мертвенно-бледных девиц, столпившихся на верхних ступенях лестницы, которая вела в комнаты отдыха, орали как резаные.

– Та-та-та-та-та!

Где-то в глубине зала затрещал пистолет-автомат, но тут же умолк – после сухого щелчка фульгуратора. Тераи казался неуязвимым. Пустив в ход всю свою чудовищную силу, он везде обрушивал кулаки на черепа, вырубал тех, кто спешил на помощь, вбегая в дверь. В какой-то миг, распрямившись во весь рост, он швырнул поверх голов человека, и тот с мягким шлепком обрушился на плиточный пол в паре шагов от Стеллы. Ошеломленная, она смотрела на беднягу, не видя крови, которая уже начала лужицей разливаться под телом. Тераи заметил это.

– Какого дьявола вы все еще стоите там? – прокричал он, перестав на секунду утюжить лицо, что выглядывало из-под его левой подмышки. – Спрячьтесь где-нибудь, черт возьми, и не высовывайтесь!

Внезапно придя в себя, Стелла вспомнила про все те пули, что свистели над ее головой, пока она пребывала в трансе, и вцепилась в край стола, чтобы подлезть под него. Но не успела. Две могучие руки схватили ее сзади, и голос Джонатана Гейла прокричал:

– Ваша цыпочка у меня, Тераи! Прекратите, или я перережу ей глотку!

Отбросив от себя то, что еще пару минут назад было человеком, великан прокричал:

– Прекратите, все вы! Довольно!

Повисла зловещая тишина. Несколько раненых с трудом попытались подняться на ноги посреди трупов.

– Прикройте спину. А ты, Джонатан, отпусти девушку. Я не собирался тебя убивать, хотел всего лишь объяснить, что простаков не обирают безнаказанно посредством нечестных игр. Но если ты настаиваешь, я могу и передумать.

Он медленно, шаг за шагом, приближался.

– Уж лучше бы тебе остановиться, Лапрад!

Острие ножа вошло Стелле в плоть, и девушка вскрикнула.

– Даю тебе двадцать секунд, Джонатан. Двадцать секунд! Если убьешь ее, заниматься тобой буду уже не я. Я спущу на тебя Лео. Ты ведь знаком с Лео, не так ли? Он любит позабавиться, старина Лео! Один… два… три…

– Ты блефуешь, Тераи! Ты ничего не сделаешь, пока я ее держу, а я не намерен ее отпускать. Давайте-ка, парни, разоружите эту шайку! И погасите свет!

– Десять… одиннадцать… двенадцать…

До смерти напуганная Стелла тоже считала секунды. Не сомневаясь, что ни один ни другой не отступят, что Джонатан без малейших колебаний перережет ей горло, она отчаянно пыталась вспомнить захват, которому ее научил Матсумото, товарищ по университету.

– Семнадцать… восемнадцать…

Великан продвинулся еще на шаг. Стелла почувствовала, как напряглась державшая ее рука.

– Девятнадцать… Ты ведь знаешь Лео… Неужели ты настолько уверен в себе, что…

Она как могла наклонила голову и яростно впилась зубами в волосатую руку, что держала нож у ее горла. Тераи боком отскочил к стене, вернулся, словно мячик, пролетел, как ей показалось, мимо Джонатана и рухнул на столик, не выдержавший его веса. Стелла услышала позади себя ужасный звук ломающихся костей и в следующую секунду упала на один из немногих уцелевших стульев. Джонатан лежал на полу, голова его была странно вывернута. Тераи уже поднимался на ноги.

– Поль, взгляни-ка, не осталось ли там целой бутылки, да чего-нибудь покрепче! Ей нужно выпить! А вы, парни, заканчивайте начатое! Вам, лярвы, даю пять минут на то, чтобы утащить кто что пожелает. По истечении этого времени мы все здесь сожжем, кто не успеет – пеняйте на себя. Людвиг, позвони пожарным, пусть подъедут – вдруг огонь перекинется на соседние дома… А, ну вот! Возьмите, выпейте! Коньяк две тысячи сто восемьдесят четвертого года! Из запасов хозяина заведения. Жаль, сгорит со всем остальным, но время уже поджимает. Давайте скорее! Уносите раненых! Да, и тех тоже, они немногого стоят, но все же это не повод поджаривать их заживо!

– Этот… мерзавец мог меня убить!

– Да нет! Ему бы не хватило смелости перерезать горло женщине. Я и сам не знаю, способен ли на такое, пока что не пробовал. Пойдемте!

– Что-то меня ноги не держат.

– Ладно, я вас понесу. Вперед! Дамы уже спустились? Гранаты есть, Мойше? Приступай! – Он подхватил девушку под ноги могучей рукой, прижав ее к огромной груди, словно ребенка. – Доставлю вас в гостиницу. Все равно нужно разбудить дока Мёрфи, чтобы заштопал тех, кого подстрелили.

Он вышел, держа Стеллу на руках. Свежий ночной ветер стегал лицо. На небе, среди множества звезд, сверкали две из трех эльдорадовских лун.

– Думаю, я уже смогу сама.

Завывание сирены становилось все ближе.

– А вот и наши друзья-полицейские! Что-то они не спешили! Побежали, не хочу сегодня с ними встречаться.

Он пару раз дунул в свисток, правда не слишком громко, и припустил по темным улицам, увлекая Стеллу за собой. Изнуренная, она потеряла счет поворотам, спотыкаясь, падая на тротуар. Наконец она заметила яркую вывеску гостиницы «Мондиаль».

– Доброй ночи, мисс, или, скорее, доброго утра, уже половина пятого. У вас небольшой порез на шее, останется забавный шрам, который вы сможете показывать друзьям: так и так, мол, однажды на Эльдорадо мне едва не перерезали горло! Это сущий пустяк, но все же продезинфицируйте ранку, – возможно, «перо» Джонатана было не слишком чистым, он нередко чистил им ногти. Если пожелаете поговорить о делах, после одиннадцати я буду у себя в конторе.

Он растворился в ночи.

В одном из небольших кабинетов полицейского участка дежурный офицер еще раз перечитал сообщение:

«Моя дочь Стелла Хендерсон прибудет на Эльдорадо на грузовом звездолете „Сириус“. С ее головы не должно упасть ни единого волоска. Вы лично отвечаете за ее безопасность. Джон Хендерсон».

Подумать только!.. А ведь дочь Большого Босса провела эту ночь с Лапрадом и его дикарями! Если старик когда-нибудь узнает…

Офицер меланхолично поразмыслил о перспективе закончить свою карьеру на богом забытой планете, еще хуже Эльдорадо, и тяжело вздохнул.

Глава 3

На диких равнинах

Стелла проснулась около одиннадцати и долго лежала в постели, спрашивая себя, уж не приснилось ли ей все это, действительно ли она видела ночью, как люди убивают друг друга у нее на глазах. Легкая боль в шее напомнила о том, что она тоже едва не умерла несколько часов тому назад.

Она встала, приняла холодный душ, проглотила две таблетки гиперстена (для выздоравливающих, беременных и астеников, как говорилось на этикетке), оделась и, прежде чем спуститься к завтраку, сунула в карман другой игломет, на сей раз с красными зарядами.

Контора Лапрада находилась в паре минут ходьбы от гостиницы, на первом этаже большого серого здания. Табличка на двери гласила: «Лапрад и Игрищев. Геологическая консультация». Стелла позвонила, вошла, когда открылась автоматическая дверь, и тотчас же отпрянула: маленькую прихожую почти целиком занимал огромный лев. Он поднял массивную голову с куполообразным, в отличие от тех, что были у его собратьев, лбом, вытянул тяжелую переднюю лапу, на которой верхний, лишенный когтя палец казался ненормально развитым и в действительности был хватательным, и что-то прорычал. В глубине прихожей распахнулась еще одна дверь.

– Входите, мисс. Все в порядке, Лео, это друг!

Лапрад ждал ее, сидя за большим деревянным столом. На его лице не было и следа ночных боев, кроме небольшого синяка на правой щеке. Широкие плечи обтягивала синяя шелковая рубашка с широко распахнутым воротом, выгодно подчеркивавшая золотистую кожу.

– Присаживайтесь, мисс Стелла Хендерсон!

– Вам известно мое имя?

– Узнать его было проще простого. Вы сами занесли его в книгу регистрации вашей гостиницы. Впрочем, можно было обойтись и без этого. Я и так вас знаю, мисс Хендерсон, дочь Джона Хендерсона из ММБ.

Она вздрогнула, а затем сказала:

– Не стану отрицать. Но я рассталась с семьей.

– Неужели? Значит, это случилось совсем недавно.

Тераи вытащил из папки старый номер «Межпланетника» и протянул его девушке.

– Да, сразу же после того приема. Отец хотел, чтобы я вышла за Йохансена из Бюро пластических материалов. Я отказалась, разругалась с отцом и сбежала из дома. Старые друзья по университету помогли мне устроиться в «Межпланетник».

– И эта газетенка, чтобы вас продвинуть, сразу же заказывает вам большой репортаж? Вижу, у вас влиятельные друзья. Правда, сюда вас доставили на грузовом корабле… Ну да ладно. От меня-то вам что нужно? Полагаю, я уже дал вам роскошный сюжет – «Ночные огни Эльдорадо», или что-нибудь в этом роде.

– Кстати, как так вышло, что вас все еще не арестовали?

– Меня? А за что?

– Нарушение общественного порядка, поджог, убийство…

Тераи воздел руки к небу:

– Законная самооборона, мадемуазель. Я не мог позволить этому мерзавцу Гейлу перерезать вам горло. Я не мог допустить, чтобы на моих глазах убили мисс Хендерсон, дочь главного босса! Вы ведь засвидетельствуете, что до нашего захода в «Рай на Земле» серьезных происшествий нигде не было, не так ли? Это у полиции, которая зависит от вашего отца, как и все здесь, кроме меня, Игрищева и Лео, это у полиции, получившей тайное, закодированное сообщение, где приказывалось любой ценой защитить вас, могут быть неприятности. Похоже, вы все еще дороги вашему отцу.

– Я его дочь.

– Правда, это сообщение немного опоздало…

– А вам откуда известно?

– У меня свои источники, хороший приемник, а мой друг Сташинек – великолепный криптограф… Гейла здесь не слишком любили, к тому же он обирал не только инженеров, но и простых изыскателей, и если бы ему не были известны о многих из них кое-какие детали, позволявшие ему их шантажировать… А вообще, конечно, жаль, что этот бедняга Джонатан погиб из-за случайного пожара в своем заведении. Но сам виноват – нечего держать у себя зажигательные гранаты, если не умеешь с ними обращаться!

От негодования Стелла на мгновение потеряла дар речи.

– И… вы не боитесь, что кто-нибудь попытается вам отомстить?

– Некоторые уже пытались, но лишь способствовали расширению местного кладбища. Забавно, но судьба почему-то меня бережет. А вот с моими врагами то и дело происходят несчастные случаи. Но я-то что могу поделать?

Она снова не нашлась что ответить, пораженная этой смесью цинизма, бахвальства и настоящей силы.

– Итак, какое у вас ко мне дело?

– Я хотела бы написать репортаж о туземцах этой планеты. Мне сказали, что помочь в этом можете только вы.

– Так и есть. Вот только зачем это мне? Какая мне от этого выгода? И прежде всего, действительно ли вы журналистка или же явились сюда шпионить по приказу отца?

– Вот мое удостоверение.

– Хм, полагаю, даже для старика Хендерсона с его влиянием было бы нелегко впихнуть вас в гильдию журналистов против их воли… тем более что вы с ним еще и поцапались, по вашим словам. Хорошо, предположим, вы говорите правду. Как вы собираетесь осуществить свой проект?

– Нельзя ли мне отправиться с вами в одну из экспедиций?

Он потер кончик носа двумя огромными и в то же время тонкими пальцами.

– А что станет с вашей репутацией после того, как вы проведете вон там, – жестом он указал на видневшиеся за окном высокие горы, – наедине со мной этак с полгода?

– А не могли бы мы взять с собой еще кого-нибудь?

– Кого? Сташинеку нужен отдых. А я отправлюсь через четыре дня. Вот так-то!.. Я, конечно, могу затребовать кого-нибудь у ММБ. Они давно уже пристают, просят, чтобы я взял одного из их юнцов в бассейн Ируандики. Но это меня задержит, приведет к потере времени, а я полагаю, что мое время стоит дорого. Какая мне от всего этого польза?

– Я могу заплатить…

– Натурой?

– Да как вы смеете! Пусть вы вчера спасли мне жизнь, это еще не повод считать, что вы имеете на меня какие-то права!

– Не вчера. Сегодня утром. И потом, неужели вы действительно думаете, что мне нужны какие-то права?.. Но довольно уже ходить вокруг да около. Сколько готова дать ваша газетенка?

– Тысячу стелларов.

– Слишком мало.

– Мало? Да это же двадцать пять тысяч долларов! За эти деньги я могу организовать целую экспедицию и…

– И не пройдете дальше водопадов Нианги, если вообще до них доберетесь! Там обитает несколько не очень-то покладистых племен, не говоря уже о животных, растениях и климате. Полторы тысячи стелларов, и я согласен.

– А я-то думала, вы богаты!

– Я и в самом деле богат. Разумеется, не так, как ваш отец, но достаточно. Однако у меня есть работа, и если я начну оказывать услуги по низкой цене…

– По-вашему, тысяча стелларов – низкая цена?

– Для меня – низкая, мадемуазель.

– Вы ведь метис, не так ли? Какая кровь в вас течет? Армянская?

– Китайская. А также полинезийская – отсюда и мое имя – и кровь индейцев кри. И китайцу довольно-таки трудно сдержать индейца кри, маори и француза, которые иногда рискуют своей общей драгоценной шкурой, как в эту ночь, исключительно забавы ради. Но сегодня главенствует именно китаец. Так что, полторы тысячи стелларов, и по рукам, я беру вас с собой. За эту цену к вашим услугам будет еще и Лео, а это совсем не пустяк.

– Хорошо. Есть еще условия? Надеюсь, мне не придется для вас готовить?

– Первое: быть как все – иди или подыхай! Второе: во всем, что касается туземцев, вы будете делать только то, что скажу я, и ничего больше, без лишних вопросов и споров! Иногда они становятся недоверчивыми, и я не желаю рисковать девятью годами усилий, – девятью годами, в течение которых я старался подружиться с ними, подвергаясь, уж вы мне поверьте, самым серьезным опасностям. Договорились?

– Договорились.

– Хорошо. Вот список того, чем вы должны обзавестись. А я постараюсь уговорить ММБ одолжить мне кого-нибудь из своих будущих гениев.

Задрав голову, Стелла следила за удаляющимся вертолетом, который высадил их на один из холмов Ти-манги. Вертолет исчез в облаках. Лишь после этого она опустила глаза, позволив им пройтись по окружавшему холмы бескрайнему лесу, и почти пожалела о своем решении.

– Вперед, за работу! Пошевеливайтесь, молокососы! Через десять минут выступаем. Тилембе, Акоара, кение дато сири! Кение!

Два туземца-носильщика покорно начали разбирать сваленные в кучу мешки и свертки.

– Но почему мы не долетели на вертолете до равнины Бирема? Это бы избавило нас от ста с лишним километров пешего перехода.

Лапрад обернулся:

– Потому что я не собирался идти к горам Карамелоле.

– Но представленный вами план разведки…

Молодой инженер Бюро не закончил своей фразы.

– План! Вечно этот план! Да начхать я хотел на план! Разумеется, я его представил, потому что иначе ММБ не отпустило бы вас со мной, а вы мне нужны! Нет, мы пойдем в бассейн реки Ируандики, но с другой стороны. Там есть масса месторождений, которые я отметил. Можете их картографировать, можете брать образцы – дарю. Они находятся на территории племени умбуру, и мне они ни к чему. Затем мы проведем пару-тройку месяцев у моих друзей ихамбэ, чтобы эта девушка могла сделать свою работу. Если бы пришлось ждать, пока вы сами отыщете эти месторождения, нам бы не хватило и полугода! Слышите, месье Ахилл Гропа?

Молодой человек побледнел:

– Я свое дело знаю, месье!

– Не сомневаюсь. В теории вы, вероятно, действительно очень сильны, но вот практики вам явно недостает. Ну да ладно, выходим!

– Стало быть, никто не знает, куда мы направляемся? А что, если мы заблудимся?

– Не заблудимся, мадемуазель. Кроме того, у меня есть передатчик. Пойдемте, солнце не ждет!

Тераи нагнулся, забросил на спину самый тяжелый из рюкзаков и с карабином в руках большими шагами начал спускаться с холма. Огромный лев шел за ним по пятам.

– Какой грубиян! – пробормотал молодой грек.

– Да, пожалуй. Однако давайте-ка поспешим, иначе отстанем.

Лапрад и два молчаливых туземца ушли уже метров на сто. Стелла приладила как могла свой относительно легкий рюкзак, и они двинулись следом.

– Давно вы на этой планете? – спросила она.

– С полгода, мисс. И в первый раз отправляюсь на серьезную полевую работу. Сам знаю, опыта мне пока что не хватает, но это еще не повод говорить мне об этом таким тоном!..

Стелла рассмеялась:

– Боюсь, до возвращения мы еще и не такое услышим. Этот Лапрад – настоящий феномен!

– Скорее, настоящий бандит! Но вся беда в том, что именно ему мы обязаны нашими самыми богатыми рудниками.

– Он что, действительно так хорош в своем деле?

– Увы, да! Он и сам это знает и, будучи единственным независимым изыскателем, трясет нас как липку. Приходится платить. Сперва важные шишки, там, на Земле, пытались его купить, потом – запугать, затем даже изгнать с Эльдорадо. И каждый раз им приходилось давать задний ход. В две тысячи двести тридцатом году Бюро, опираясь на свою лицензию, подписало приказ о его выдворении. Спустя сутки на железную дорогу в ущелье Квалар обрушился такой камнепад, что бульдозеры разгребали потом завал целых шесть дней, и одновременно три наши обогатительные фабрики в горах со всем персоналом были захвачены туземцами. Приказ отменили, и все уладилось. Он и его лев – легендарные фигуры для местных племен. Без него нам пришлось бы прокладывать путь к новым месторождениям огнем и мечом, и вы сами понимаете, что́ тогда стало бы с нашей ограниченной лицензией.

– Да, параграф четвертый декларации две тысячи девяносто восьмого года. Если бы у Бюро была неограниченная лицензия…

– Об этом нечего и думать! Она выдается только для необитаемых планет или же для тех, где разумная жизнь признана нецивилизуемой. В этом вопросе федеральное правительство непреклонно. А здесь эти пункты неприменимы. Туземцы по большей части находятся на той стадии развития, когда главное занятие – это охота, но они не глупы и не кровожадны. Четыре года назад они могли истребить рабочих наших фабрик, но всего лишь усыпили их, набросав в водоемы корней кококоло. Они старательно избегают любых столкновений с нами. В каком-то смысле даже жаль, что все обстоит именно так. Эксплуатация Эльдорадо стала бы по-настоящему рентабельной только при широкой разработке недр, что предполагает массовую колонизацию планеты, тогда как ограниченная лицензия этого не позволяет. Количество землян не должно превышать сорока тысяч.

– Может, вы все-таки поторопитесь?

Громовой голос заставил их вздрогнуть. Сидя на обломке скалы, Лапрад смотрел на них со злорадной улыбкой на губах.

– Не слушайте его россказней, мадемуазель! Это доносчик Бюро. Дай им волю, они опустошат всю планету, как уже опустошили многие другие, и все это ради того, чтобы наши земные модницы и щеголи могли менять вертолеты и машины по три раза в год!

– Однако вы и сами им помогаете, отыскивая для них новые месторождения!

– Ну это не страшно! Все равно они не смогут приступить к разработке подавляющего большинства этих месторождений, хотя и покупают на них права на тот случай, если им когда-нибудь удастся добиться эксклюзивной лицензии. Но оставим все это. Посмотрите-ка лучше вперед. Красиво, не правда ли?

Влажный горный луг с яркими полянами, покрытыми необычными пестрыми цветами, среди которых то тут, то там выступали горбы поросших серым мхом валунов, мягкими волнами спускался к лесу.

– Несколько тысячелетий назад эту долину наполняли льды, – объяснил Лапрад. – Ледник сползал с гор Тумбу, что справа от нас, змеился вон там, а затем растекался по равнине Киндо, слева от нас. Верхний уровень льда во время оледенения достигал примерно того места, где сейчас сидим мы. Именно поэтому здесь такой сглаженный рельеф. Затем климат изменился, ледник исчез. Но его фронтальные морены, еще свежие, преграждают равнину, и позади них образовалось болото, нижнюю часть которого нам завтра предстоит пересечь. Потом мы снова пройдем через лес, окажемся на широкой равнине, а там уже идти будет гораздо легче.

– А есть тут опасные звери?

– Да, но не так много. Зато тут хватает комаров или подобных им насекомых, которые ничуть не лучше. Пойдемте!

К полудню они добрались почти до середины долины. Сразу же после легкого перекуса Лапрад, сокращая привал, отдал сигнал к отбытию.

– Хочу засветло дойти до пещер Дхоу, – сказал он Стелле. – Лучшее место для ночлега в этих краях.

Вечер застал их у подножия плато с обрывистыми склонами, изрытыми пещерами и гротами. С оружием в руках они осторожно приблизились, пустив вперед льва, но пещеры оказались пустыми, и ночью ничто не потревожило их сна.

Наутро Стелла проснулась рано. Оба носильщика уже хлопотали вокруг костра, разожженного у входа в пещеру; дым лениво поднимался вдоль утеса и резко исчезал вверху, подхваченный ветром. Стелла поднялась, осмотрелась.

Охапки хвороста в углах пещеры указывали, что Лапрад или другие люди останавливались здесь довольно-таки часто. На мягком камне стен были вырезаны имена: «Билл Хикок, 2212, Жан Каррер, 2217, Луи Леблан, 2217, Тед Хендерсон, 2221 (однофамилец или дальний родственник?), Ж. Клейн, 2222». Затем, начиная с 2225 года, почти регулярно повторялось имя Тераи Лапрада. Стелла вытащила нож и добавила свое имя.

Мужчины еще спали. Она присела у входа и сделала кое-какие записи. Лапрад проснулся, что-то проревел довольным тоном – судя по всему, чувствуя себя превосходно – и вскочил на ноги:

– Лео! Ты где?

– Он вышел с пару минут назад.

– А вы давно проснулись?

– Еще час назад.

– Ах, сон! Это моя слабость. Мне просто необходимо как следует выспаться. Эй вы, рудокоп! Подъем!

Тераи толкнул Гропа, который застонал, перевернулся на бок и лишь затем открыл глаза.

– Подумать только! И это один из лучших образчиков, которые выдает сейчас Земля. Полюбуйтесь! Его бы могли убить раз десять. А, вот и Лео. Все в порядке, дружище?

Нагнувшись, Лапрад обхватил огромную голову льва обеими руками:

– Лео, старый мой друг! Ты утешаешь меня, когда люди становятся мне противны. Только мы с тобой и остались во всей Вселенной, ты и я, два больших дикаря, человек и лев!

Зверь ответил ему тихим прерывистым рычанием, почти членораздельным.

– Полагаете, он вас понимает?

– Это сверхлев, мадемуазель! И чему только вас теперь учат в школах? Мой отец работал с Лэнгли в Торонто. Лео только родился, когда одиннадцать лет назад эти болваны-фундаменталисты сожгли лабораторию под тем предлогом, что там издеваются над божьими созданиями! Как будто им известны истинные замыслы Творца, как будто они проникли в тайну творения, эти жалкие недоноски, свято верящие во все, что написано в Библии, и еще больше – в темные легенды жестокого народа бронзового века, которые действительно божественны и недоступны их пониманию! Все сгорели: Лэнгли, мой отец, отец и мать Лео, его братья и сестры! Мне удалось спасти львенка, но я не мог спасти отца, погибшего сразу же от взрыва гранаты. Я тогда работал над диссертацией. Моя мать умерла спустя несколько дней. После того как повесили с полдюжины убийц – как всегда, далеко не главных! – я свалил оттуда, не пожелав оставаться на Земле. Год провел на Офире-два, а когда самой дальней планетой стала Эльдорадо, я переселился сюда вместе с Лео. Да будет вам известно, его ай-кью – восемьдесят пять! Чуть ниже, чем у среднего человека! Еще два поколения, и мы бы имели для освоения диких планет даже более умных помощников, чем бедный Лео! Вы представляете, что они сделали, эти сволочи? Он один, один из своего рода, достаточно разумный, чтобы это понимать, и недостаточно – чтобы с этим примириться. Согласились бы вы жить совсем одна, где-нибудь между миром богов и миром обезьян?

– Я… я не знала…

– О, простите меня, не могу говорить об этом спокойно. К тому же, возможно, есть еще надежда. Рамакришна на Бохаре-четыре возобновил работу, начатую Лэнгли и моим отцом. Возможно, когда-нибудь у Лео появится подруга. В нормальных условиях он должен прожить лет сорок. Ладно, съедим что-нибудь и выходим!

Часов в десять утра они вышли к болоту. Почва стала мягкой и липкой, сапоги глубоко погружались в нее, а когда их вытаскивали, издавали противное чавканье. Лео перепрыгивал с кочки на кочку, по-кошачьи отряхивая лапы. Дальше идти стало еще труднее. Между стволами болотных деревьев появились подернутые ряской озерца, их приходилось огибать. Тысячи насекомых набросились на путников, и Тераи остановился, приказав намазать лицо и все обнаженные части тела маслянистой пахучей жидкостью. Большинство «комаров» эта жидкость отпугивала, но другие, более настырные, жалили немилосердно, и вскоре Стелла почувствовала, как ее лицо опухает. Кроме того, начался зуд между пальцами рук. Лапрад философски пожал плечами:

– Ничего не поделаешь! Привыкнете. Через какое-то время будете страдать уже не так сильно. И он тоже!

Молодой инженер был неузнаваем: глаза на его вздувшемся лице казались щелками.

– Каждый реагирует на яды по-своему. Поверьте, ему приходится гораздо хуже, чем вам!

В полдень они быстренько перекусили, устроившись на полусгнивших пнях. Вставая, Стелла вдруг поскользнулась и во весь рост шлепнулась в глубокую лужу. Лапрад выругался:

– Встать! Скорее! Промокли?

– Да, немного.

– Сейчас же переоденьтесь! Мы отвернемся. Не думаю, чтобы в этих водах водились ниамбы, но кто знает?

Когда девушка вытерлась и переоделась, они двинулись дальше.

– Простите, а что такое «ниамбы»?

– Это… О черт!

Лео рычал, в быстром жесте выбрасывая вперед лапу с выпущенными когтями. Перед ним из воды поднималась треугольная голова, принадлежавшая рептилии. Лапрад уже вскинул ружье. Голова разлетелась от удара тяжелой пули.

– Болотный боа! Разумеется, это не настоящий удав и даже не рептилия, но ничуть не лучше. Если бы не Лео, мы прошли бы мимо, ничего не заметив, и сейчас нас было бы на одного меньше. Они достигают в длину пятнадцати-двадцати метров! – Лапрад обернулся к туземцам и спросил о чем-то с озабоченным видом. – К счастью, это редкие животные. Мои носильщики утверждают, что здесь их никогда не видели. Я им верю, потому что сам раз двадцать проходил через это болото и прежде болотный боа мне никогда не встречался. Скорее, прибавим шагу, мне станет гораздо спокойнее, когда мы отсюда выберемся.

К вечеру местность начала повышаться, и они заночевали под гигантским деревом на сухой земле. На следующее утро Стелла почувствовала себя усталой, ее сильно лихорадило, но она решила, что это с непривычки, из-за трудного перехода. Весь день она еле плелась. Раза два или три она порывалась заговорить об этом с Лапрадом, но сдерживалась: иди или подыхай, сказал он, и она не решилась жаловаться, а удовольствовалась тем, что проглотила тайком две таблетки панвакцины.

В ту ночь она спала плохо и проснулась перед рассветом. Кругом было тихо. Лео нес вахту, опустив голову на скрещенные лапы. Лапрад и Гропа отдыхали чуть поодаль, завернувшись в свои одеяла. Стелле было холодно, но она ощущала где-то в животе воспаленную жгучую точку. Осторожно проведя рукой по животу, она тихонько вскрикнула: чуть пониже пупка пальцы ее нащупали под кожей опухоль размером с куриное яйцо. Отойдя в сторону, она расстегнула комбинезон: да, это была опухоль, красноватая в свете электрического фонарика. Когда Стелла возвращалась к лагерю, ее вдруг пронзила острая боль.

– Месье Лапрад!

Резко распрямившись, Тераи тут же вскинул ружье:

– В чем дело?

Стелла объяснила и в слабом свете зари увидела, как он побледнел.

– Сколько у вас было приступов?

– Один.

– Уф, значит, еще не поздно. Гропа, подъем!

Тераи пнул инженера под ребра, и тот вскочил, вне себя от ярости.

– Аптечку, скорее! Вопрос жизни или смерти! Ложитесь на спину, мадемуазель, я вас срочно прооперирую. Не бойтесь, я уже имел дело с такими случаями. Эй, вы, держите ее, чтобы не дергалась! На анестезию нет времени. Акоара! Тилембе! Ота ези раи! Кила ниамба ето!

Туземцы подскочили к девушке и навалились ей на ноги, в то время как перепуганный Гропа удерживал ее руки, а Лапрад прокаливал скальпель и пинцет.

Обнажив ей живот, он быстрым и точным движением разрезал кожу над опухолью. Брызнула кровь, он осушил ее тампоном, осторожно раздвинул края разреза.

Полумертвая от страха, Стелла стонала от боли, но не осмеливалась пошевельнуться. Лапрад уже рылся в ране пинцетом.

– Ага, вот оно! Вы спасены, но мы едва успели.

Он бросил на землю беловатый, испачканный кровью комок и влил в рану антисептик.

– Если бы вы мне сказали об этом вчера, можно было бы избежать операции, обойтись одним хинином. А так – еще несколько минут, и вам бы уже ничто не помогло. Смотрите, она уже созрела, вот она, лопается!

Стелла повернула голову в ту сторону, куда он указывал своей огромной рукой. Беловатый комок, лежавший на земле, лопнул, и из него вылилась масса мелких амебовидных шариков.

– Акоара, сита ето!

Носильщик вылил на кишащую кучку немного спирта и поджег.

– Что это было?

– Ниамба, которую вы подцепили вчера, когда упали в лужу. Это паразит, который внедряется под кожу на животе и очень быстро размножается в своей оболочке. Когда ниамбы созревают, они выделяют особую кислоту, разъедающую брюшную стенку, и сразу растекаются по всей полости. После этого остается только пустить себе пулю в лоб. Они пожирают человека живьем! Господи, неужели вы не почувствовали острого укола, когда упали в воду?

Не переставая говорить, он зарядил сшиватель и быстро поставил две скобки. Стелла поморщилась от боли.

– Почувствовала, но не придала этому особого внимания. Я как раз переодевалась и подумала, что это комар.

– В этих чертовых болотах на все надо обращать внимание! А вчера вы чувствовали себя усталой, у вас был жар, так ведь? Надо было сказать мне!

– Могли бы сами осведомиться о моем здоровье, вместо того чтобы искать блох у вашего льва!

– Лео во многом – настоящий ребенок: если я не буду следить за ним, он совсем запаршивеет. Но вы-то вроде как взрослая! Там, куда мы направляемся, придется все время быть начеку. Если вы на это не способны, протянете недолго. Впрочем, мне все равно следовало предупредить вас… Даже странно, что я этого не сделал!

– Когда я вас спросила, как раз появился боа…

– И все равно я должен был об этом подумать. Я тут за главного, а значит, за всех отвечаю. Если с вами когда-нибудь еще случится подобное, когда вы будете одна, оперируйте себя сами, без колебаний! После второго приступа еще есть надежда, оболочка пока не открылась. Но после третьего… Ну вот, я наложил повязку с заживляющим бальзамом, через два дня сможем двинуться дальше.

Глава 4

Спасаясь от Умбуру

Стелла отдыхала под навесом из ветвей, подложив под голову рюкзак. Шалаш был открыт с одной стороны, и со своего места она видела гигантские деревья с гладкими могучими стволами. На высоте двадцати метров они словно взрывались густыми кронами, образуя сплошной полог, сквозь который едва просачивался зеленоватый, будто дело происходило под водой. Земля под деревьями была почти голой, лишь кое-где росли хилые пучки не знавшей солнца травы.

Лапрад построил это убежище, проклиная неженок, которые не могут сами о себе позаботиться, жалуясь на потерю времени и на то, что в этих местах трудно раздобыть свежее мясо. Тем не менее, не переставая ворчать, он заботливо сплел для Стеллы постель из мягких прутьев.

Сидевший перед входом в шалаш Гропа что-то записывал в дневник. Дымок от угасавшего костра поднимался вертикально в неподвижном воздухе и растекался под сводом листвы. Стелла наблюдала за инженером: мокрая от пота рубашка обтягивала его широкую спину, мускулы на правой руке мягко перекатывались, а когда он чуть поворачивал голову, она видела его классический профиль с черными завитками коротких волос надо лбом. Странно, почему он сначала показался ей заморышем? Впрочем, рядом с Тераи любой нормальный мужчина выглядел бы не лучше. Лапрада нигде не было видно, носильщики тоже исчезли.

– Месье Гропа!

Ахилл повернул голову, встал, подошел к девушке:

– А! Уже проснулись, мадемуазель? Как себя чувствуете?

– Лучше, гораздо лучше. Думаю, смогу двинуться в путь уже завтра, на сутки раньше, чем предсказал наш друг. Быть может, хоть это вернет ему хорошее настроение?

– Сомневаюсь. В нем нет ничего человеческого – настоящее чудовище!

– Не стоит его порицать. Он одинок, и ему просто не повезло. С его способностями он должен был бы занимать высокий пост в университете или в какой-нибудь компании. Драма две тысячи двести двадцать третьего года превратила его в изгнанника. Лео – его единственный друг.

– Этот зверюга? Да я боюсь его до жути!

– Но почему? Лео очень мил, хотя и старается нас игнорировать.

– Зверь… животное… не имеет права думать!

– Полноте, месье Гропа, вы же образованный инженер! Как вы можете разделять глупые предрассудки? Нет, тут я целиком на стороне Лапрада. Этот поджог зоопсихологической лаборатории в Торонто был отвратительным и глупым преступлением!

– Возможно…

– В любом случае, если таково ваше мнение, держите его при себе. Полагаю, Лапрад вполне может вас прибить, если вы скажете ему что-нибудь подобное.

– О, в этом я даже не сомневаюсь! Вот, кстати, и он.

Тераи появился между деревьями бесшумно, словно тень. Позади него друг за другом шли носильщики с длинной жердью на плечах, к которой было подвешено четвероногое рогатое животное. Лео замыкал шествие; вид у него был довольный, на морде еще виднелись капли крови.

– Вот что нам заменит консервы! Это лесная коза, Pseu-docapra sylvestris. Если бы не мой лев, она бы от нас удрала. Правда, Лео?

– Что бы вообще с нами стало без Лео! – насмешливо произнес Гропа.

Лапрад обернулся, словно ужаленный змеей:

– Не знаю, что стало бы с вами, господин инженер, но знаю, что мне он уже не раз спасал жизнь. Да и вам тоже спас, когда мы не заметили болотного боа. Боа наверняка схватил бы вас первым: говорят, они обожают мясо с душком! Впрочем, если Лео вам не нравится, лес большой. Мой путь лежит вон в ту сторону, вы же можете выбрать любую другую!

– Послушайте, месье Лапрад, Гропа вовсе не хотел вас задеть.

– Ну да, этого еще не хватало! Как вы себя чувствуете?

– Лучше. Думаю, завтра смогу отправиться в путь.

– Прекрасно. Выходим завтра утром.

И Тераи присоединился к разделывавшим тушу носильщикам.

«Мог бы похвалить меня за мужество! – подумала Стелла. – Нет, определенно, грек прав, это настоящий дикарь!»

Лес кончился внезапно. За непроглядным барьером кустов, оплетенных лианами, не было ни одного гигантского дерева. Голая степь, которая постепенно повышалась навстречу округлым холмам, уходившим волнами за горизонт. Кое-где зеленые рощицы нарушали монотонность пейзажа. Солнце ослепительно сияло над этим морем высоких рыжеватых трав, и путники после долгого пребывания в полумраке леса долго стояли, щуря глаза, прежде чем снова привыкли к яркому свету.

– Здесь начинаются земли племени умбуру, – сказал Лапрад. – Они тянутся по всему левому склону бассейна Ируандики. За рекой – территория ихамбэ, моих друзей.

– А в каких вы отношениях с умбуру?

– Хм, пятьдесят на пятьдесят. С ними никогда толком не знаешь, как себя вести. До сих пор они принимали меня хорошо, но без особой сердечности. Именно в этих холмах и находятся те богатые рудные месторождения, о которых я вам говорил, Гропа. Если ММБ пожелает их разрабатывать, они смогут построить пристань на Ируандике, которая пригодна для плавания самых больших барж, вплоть до самого устья. А от моря Ктот до Порт-Металла уже есть железная дорога.

– И что же это за месторождения?

– О, тут всего понемногу, сами увидите: германий, хром, никель, литий, галлий – его больше всего. Нередко встречается и кристаллический бериллий. Понимаете, я лишь бегло обследовал этот край. Определить выходы рудных жил, второстепенные месторождения и тому подобное – это уже ваше дело.

– И вы будете моим проводником?

– В течение месяца. Затем мы отправимся к ихамбэ, и там уже – никаких разведок, понятно?

– Но почему?

– Потому что ихамбэ – мои друзья, и я не хочу, чтобы им докучали!

– А если умбуру воспротивятся разработкам?

– Меня это не касается, выпутывайтесь сами. Но вряд ли они будут против. Они живут в каменном веке, и на руду им начхать.

– А правда – ходят такие слухи, – что горы Хетио сплошь состоят из редких металлов?

– Кто это сказал?

– Маклеод.

– Маклеод – болван. То, что он разбил самолет в горах Хетио – кстати, должен заметить, что я рисковал своей шкурой, разыскивая его там! – еще не делает его геологом. Да что он вообще понимает?..

– Но он доставил образцы!

– На этой планете всегда можно найти несколько богатых образцов. Впрочем, все равно об этом не может быть и речи. Горы Хетио священны для всех племен, даже для империи Кено. Почему – я и сам пока не знаю, а расспрашивать об этом опасно. Если мои друзья ихамбэ пронюхают, что мой вертолет приземлялся на их Россе Мозелли, «горе Богов», мне останется только бежать отсюда, и бежать со всех ног! Поэтому пока мы будем гостями умбуру или же ихамбэ – ни слова о горах Хетио!

Вечером они разбили лагерь на берегу речушки Мокибата, левого притока Ируандики, и впервые за весь поход Лапрад не доверился целиком Лео: ночью каждому пришлось по очереди отдежурить свои часы. Еще днем сверхлев проявлял беспокойство и рыскал по сторонам, время от времени возвращался с какими-либо сообщениями. В одном месте Лапрад надолго задержался, изучая следы на полувысохшем иле близ источника: рядом со следами различных животных четко выделялись отпечатки двух ног, почти человеческих ног, только с более длинными пальцами.

– Охотник. Идет быстро, налегке. Он потерял свой инструмент для подправления кремневых наконечников стрел, когда спрыгнул сюда. Судя по всему, он из клана ихими.

Тем не менее ночь прошла спокойно. Наутро они пересекли речку вброд и быстро углубились в однообразную саванну, где паслись стада различных животных. Они остановились в полдень лишь на несколько минут, чтобы перекусить.

– Желательно выбраться с территории ихими еще до темноты, – сказал Тераи. – Они весьма неуживчивые парни и, когда я видел их в последний раз месяца три тому назад, показались мне слишком уж возбужденными. Их соседи, михо, более спокойные.

В пять часов вечера Лео примчался длинными гибкими прыжками, взлетая над высокой травой, как рыжее пламя.

У них с Лапрадом произошел короткий «разговор».

– Нас преследуют. Человек двадцать. Нужно спешить!

Встреча произошла незадолго до сумерек. Лео внезапно зарычал, Лапрад обернулся и резким движением снял ружье с предохранителя.

– Делайте, как я, черт бы вас побрал!

Гропа, бледный, но полный решимости, встал с ним рядом. Стелла почувствовала, как дрожь пробежала у нее по спине. Равнина казалась пустынной, ни одной рощицы не было поблизости, но высокая трава под косыми лучами солнца колебалась зловеще, словно скрывая полчища врагов.

Носильщики сбросили свои мешки и охраняли тыл с ружьями на изготовку. Внезапно метрах в пятидесяти из травы возникли фигуры, раскрашенные яркими полосами.

– Черт! У них боевая раскраска! Не стреляйте без моего приказа, молчите и, что бы ни случилось, беспрекословно подчиняйтесь мне!

От группы туземцев отделился один человек и медленно пошел к ним. В десяти шагах он остановился и поднял правую руку, ладонью вперед. Лапрад не двигался, но Стелле показалось, что он немного расслабился.

Туземец молча стоял несколько секунд в одной и той же позе, и Стелла смогла его как следует разглядеть. Он был очень высоким, выше шести футов ростом, широким в плечах и худощавым. В черных волосах, связанных узлом на макушке, торчали четыре больших пера, медленно покачиваясь на ветру. Лицо было свирепым и казалось еще более диким из-за ярких полос боевой раскраски, зеленых и фиолетовых. Но кожа между полосами была просто смуглой. В руках у него был лук, за спиной – колчан, полный стрел, а за поясом – два больших кремневых ножа с рукоятками из застывшей смолы.

– Аке, Тохира! – сказал Лапрад.

– Аке эту, Тохира ма!

– Все в порядке, – шепнул Лапрад Стелле. – Он ответил на мое приветствие.

Тераи обменялся с дикарем несколькими фразами.

– Они не желают, чтобы мы оставались на их территории. Впрочем, я и не собирался, так что проблему, возможно, удастся уладить. Имо романиа Ируандика, Тохира!

Лицо воина замкнулось.

– Ана Ируандика! Ируандика манну умбуру!

– Ируандика манну ихамбэ, ко!

– Ихамбэ шлафа!

Дикарь с презрением сплюнул на землю:

– Умбуру имино ихамбэ, ойя ихими?

– Ихими имино! Михо шлафа! Эргуэн иритэ ко!

– Вот это уже хуже! Я сказал ему, что мы направляемся к Ируандике. Он не согласен. Говорит: река принадлежит умбуру. Когда я заметил, что она принадлежит также и ихамбэ, он ответил, что между ними идет война. По правде сказать, из последней фразы я понял, что в состоянии войны находятся только ихими. Они хотят, чтобы мы вернулись. Я попрошу его дать нам время до завтра.

– Эргуэни ко то итира. Эгара тими. – Тераи указал на Стеллу. – Ассиносси Тохира гуеба.

Немного поколебавшись, воин подошел к Стелле и принялся внимательно ее разглядывать:

– То итира, нэ!

Развернувшись, туземец величественно направился к своим соплеменникам.

– Уф, мы получили отсрочку!

– Что ему от меня было нужно?

– Я сказал ему, что вы измучены, что вы женщина и что такой великий вождь, как он, должен сжалиться над женщиной. Он подошел, чтобы проверить, действительно ли вы принадлежите к женскому полу. Ведь на вас мужская одежда, не забывайте!

– И что теперь будем делать? – спросил Гропа.

– Главное – добраться до территории михо. Кстати, именно там находятся ваши месторождения. Будь я один, я бы сделал вид, что возвращаюсь, а сам бы быстрыми переходами обогнул владения ихими с востока. Но с вами двумя едва ли это получится.

– А что еще нам остается?

– Ничего. Вернуться домой.

– Но их всего двадцать, не больше!

– Пока что. К завтрашнему дню их будет здесь с полсотни, а то и вся сотня!

– Что ж, давайте попытаемся обойти их владения, – сказала Стелла.

Тераи взглянул на нее с любопытством:

– Это будет трудно, мадемуазель. Чертовски трудно. Придется состязаться в выносливости с охотниками, привыкшими преследовать дичь по многу дней. Полагаете, справитесь?

– Я поднималась на Эверест!

– Это не одно и то же. Впрочем, рекомендация неплохая. Можно попробовать, если хотите. К тому же не стану от вас скрывать, эта уступка с его стороны – подождать до завтрашнего утра – выглядит весьма подозрительной. Скорее всего, он рассчитывает на подкрепление. Видимо, решил, что с двадцатью воинами ему не удастся просто так перебить нас. Как-никак даже среди умбуру у меня есть определенная репутация.

– Думаете, за этой уступкой кроется какая-то ловушка?

– Боюсь, что так оно и есть.

– Если нам удастся отсюда выбраться, эта встреча станет гвоздем моего фильма! Свет тут, правда, не ахти, но это лишь добавит сцене реалистичности!

– Вы все засняли? Каким образом?

Стелла подняла левую руку. На безымянном пальце у нее красовался перстень с огромным опалом.

– Внутри перстня – микрокамера, изготовленная американской фирмой «Банрвельдт и де Камп».

– Ясно. Итак, вот что я решил. Мы устроимся вроде как на ночлег и спокойно поедим. Как только стемнеет, изготовим из травы и лишней одежды несколько манекенов и расположим их вокруг костра. Все вещи бросим, кроме оружия. Лео останется сторожить у костра, словно мы еще здесь. Он догонит нас позднее. Тронемся в путь до восхода лун. Если сумеем заполучить несколько часов форы, все будет хорошо. Все ясно?

Стелле пришлось заставить себя проглотить скудный ужин.

«Я уже дважды едва не погибла, после того как ступила на эту планету, – подумала она. – Как говорится, бог троицу любит. В третий раз мне может уже и не повезти! Впрочем, я сама этого хотела, так что нечего жаловаться. Быть может, Тераи сможет нас вызволить…»

Она смотрела, как он хлопочет, сидя на траве и раскладывая по кучкам самое необходимое. Таких наборов вышло ровно пять, и Тераи распределил их между членами экспедиции.

– А что, если вызвать Порт-Металл? Они могли бы прислать за нами вертолет и…

– Я солгал, чтобы успокоить вас, мадемуазель. У меня нет с собой передатчика. Каким бы легким аппарат ни был, он все равно слишком тяжел. К тому же на этой планете либо чувствуешь себя превосходно, либо умираешь внезапно, не успев даже ахнуть!

Он долго разговаривал со сверхльвом, терпеливо объясняя, что тому нужно делать.

– И главное, когда они подойдут, незаметно побежишь по нашим следам. Только никого не трогай, понятно?

Лео выглядел явно недовольным.

– Не волнуйся, мы с ними еще встретимся! Ступай и проверь все вокруг.

Темнота была уже полной, непроглядной. Подул свежий ветер, пригибая травы и разгоняя дым. Два пылающих глаза прорезали тьму у самой границы красных отсветов. Возвращался Лео.

– Ничего? Тогда пошли. Я иду первым, вы за мной, затем Гропа и Тилембе. Акоара – замыкающий. Делайте, как я. Не шумите и старайтесь не поднимать голову. Если вас ужалит какая-нибудь ядовитая гадина, подыхайте молча!

Он перекинул ружье за спину, встал на четвереньки и скользнул в траву. Стелла последовала его примеру. Довольно скоро она убедилась, что продвигаться таким образом совсем не просто. Ружье соскальзывало и путалось в стеблях, приходилось все время отбрасывать его на спину движением плеча.

– Тише, черт побери!.. – донесся из темноты приглушенный голос. – Вас, наверное, слышно на площади Оперы в Париже!

Она чуть не прыснула со смеху, и страх ее прошел. Но постепенно накапливалась усталость. Ломило поясницу, кожа на локтях и коленях была содрана. Один раз она ступила во что-то скользкое и копошащееся. Наконец Лапрад выпрямился.

– Можете встать.

Он долго вслушивался в ночь. Там, далеко за холмами, красноватый отблеск отмечал то место, где догорал их костер.

– Вперед!

Ночь казалась нескончаемой. Луны смутно освещали саванну, однако их обманчивый зыбкий свет ничуть не помогал, а только маскировал препятствия и неровности почвы. Стелла все время спотыкалась, Гропа наталкивался на нее и тихо извинялся. Лишь Лапрад и оба носильщика шагали как ни в чем не бывало.

Наконец настал рассвет, а вместе с ним – сырая прохлада. Стелла дрожала в своей легкой одежде, сожалея об оставленном у костра плаще. Едва взошло солнце, Лапрад остановился под первым же деревом и ловко взобрался на него. Стелла привалилась к узловатому стволу, вытянув усталые ноги.

– Я ничего не вижу. А ведь они должны были бы уже сообразить, что я их обманул. Вперед!

Он вел их безжалостно, без передышек. У Стеллы открылось второе дыхание, ноги двигались сами собой. Около девяти часов устроили короткий привал, чтобы поесть. Когда Стелла попыталась встать, жестокая судорога свела икры.

– Черт! А ведь это только начало! – Тем не менее он склонился над ней и своими огромными лапами начал массировать одеревеневшие мышцы, удивительно нежно. – Мужайтесь! Первый день всегда самый трудный.

– Знаю. У меня были такие же судороги, когда мы поднимались на Эверест. Здесь хоть не так холодно!

Они шли весь день. В сумерках Лео присоединился к ним. Ритмично порыкивая, он «рассказал» Лапраду, что преследование возобновилось, но врагов осталось столько же. Еще сколько-то времени они двигались в ночи, затем проспали несколько часов в неглубокой, закрытой со всех сторон впадине. Следующий день прошел как в кошмаре. Сначала они долго шагали по дну извилистого ручья, чтобы сбить своих противников со следа, затем повернули прямо на восток. Вода ручья освежила усталые ноги Стеллы, но потом ходьба по жесткой земле показалась ей настоящей пыткой. Наконец ноги снова привыкли.

Так прошло еще два дня. Силы оставляли Стеллу. Гропа чувствовал себя не лучше и спотыкался на каждом шагу. Лапрад, осунувшийся от бессонницы, – по ночам он тратил на разведку часть времени, отведенного на сон, пытаясь определить, далеко ли преследователи, – по-прежнему вышагивал с неутомимостью титана. На четвертый день, в полдень, Стелла во время короткой остановки рухнула на землю и не смогла подняться. Гропа упал рядом с ней, тяжело, прерывисто дыша. Лапрад смотрел на них с горечью:

– Уже чуть живые! Особенно он! И вот это еще желает стать изыскателем. Ладно, придется рискнуть. До вечера – отдых, выходим с наступлением сумерек.

Девушка погрузилась в блаженное забытье. Ей снилось, что она на корабле, что качка усиливается, и вдруг она ударилась о жесткий борт своей койки от нового толчка.

– Подъем! Быстро! Нас догоняют!

Она приподнялась наполовину и вскрикнула. Все тело ее стонало от боли и усталости. Небо было ясным, без единого облачка, лучи заходящего солнца освещали сзади гигантскую фигуру Лапрада, стоявшего с ружьем в руках.

– Быстрее, черт побери! Лео их засек!

Она медленно встала, кое-как распрямилась.

– Не знаю, смогу ли я идти…

– Еще как сможете! Знаете, что они делают с пленниками? Для начала выщипывают все волосы на голове, один за другим, потом прижигают углями пальцы, затем…

– Довольно!

Крик шел с земли, где все еще лежал Гропа. Он с трудом поднялся.

– Если бы мы воспользовались вертолетом, вместо того чтобы идти пешком, как в доисторические времена…

– Ты что, с вертолета хотел найти свои рудные жилы, кретин? – презрительно оборвал его гигант. – Кабинетный геолог! Шагай и молчи!

Они двинулись дальше. До самого горизонта в высоких травах ничего не было видно. Стелла сказала об этом Лапраду.

– Они гораздо ближе, чем вы думаете, – ответил он. – Взгляните как следует вон на ту возвышенность. Ну что, увидели?

Между двух кустов на долю секунды возникла фигура полусогнутого воина.

– Держитесь! До границы владений михо осталось километров десять. Если доберемся до них, мы спасены. Там ихими не посмеют преследовать нас! Кланы ревностно охраняют свои охотничьи владения, и это стало бы поводом для войны, пусть все они и принадлежат к одному и тому же большому племени. Мужайтесь, Стелла!

Она взглянула на него с удивлением: он впервые назвал ее по имени. Это немного смутило ее, но в то же время обрадовало.

И они продолжали уходить через холмы и впадины, пока Гропа не рухнул наземь:

– Больше не могу! Спасайте ее. Я попытаюсь их задержать.

Не говоря ни слова, гигант пригнулся, подхватил инженера и перебросил, словно мешок, через плечо:

– Вперед!

Но постепенно усталость взяла свое. Дыхание Лапрада сделалось коротким и свистящим, шаг замедлился, и наконец он опустил инженера на землю:

– Я больше не могу вас нести. Попробуйте идти за нами. Оставлю вам Лео.

Через несколько минут позади них щелкнул выстрел. Они обернулись. Гропа снова вскинул ружье. Из высокой травы раздался вой. Над головой грека замелькали стрелы.

Тераи пожал плечами:

– Ему конец! Жаль – еще несколько таких походов, и он стал бы нормальным изыскателем!

– Неужели мы ничего не можем сделать?

– Ну почему же? Можем погибнуть вместе с ним.

Вскинув ружье, Тераи зорко огляделся и дважды выстрелил по далеким кустам. Снова послышались крики боли и ярости. Гропа бежал теперь к ним шатающейся рысцой загнанного животного, и на мгновение им показалось, что он может спастись. Но он споткнулся о пучок травы, упал, а когда поднялся, было слишком поздно. Две стрелы вонзились ему в спину. Он обернулся, шатаясь, выпустил последние заряды из своего ружья и свалился навзничь. Воин-ихими с торжествующим видом выскочил из высокой травы, потрясая короткой саблей.

– Не смотрите!

Стелла не могла пошевелиться, скованная ужасом. Сабля три раза взлетела и опустилась, и воин высоко поднял за волосы голову инженера. За его спиной мелькнуло что-то рыжее, затем существо встало на задние конечности, и череп ихими треснул от удара огромной лапы. А Лео уже бросился на другого врага.

– Бегите, боже правый!.. Граница вон там, за ручьем! Я догоню. Тилембе, Акоара! Фага! Фага!

Трое мужчин вскинули ружья, и над саванной загремели выстрелы, отдаваясь эхом в соседних холмах. Ихими мелькали между островками высокой травы; пригнувшись, они бежали к ним с трех сторон. То и дело кто-нибудь из воинов останавливался, натягивал лук, и в паре метров от беглецов с тихим шелестом пролетала стрела.

– Подождите, голубчики, – пробормотал Лапрад, вставляя новую обойму в свой дымящийся карабин.

Лео свирепствовал за спинами ихими, появляясь то тут, то там, но воины, не замечая его, стремились вперед. Тилембе свалился, судорожно хватаясь за оперение стрелы, пробившей ему горло. Что-то, словно удар хлыстом, обожгло плечо Стеллы – другая стрела, едва не попавшая в цель. Боль вывела ее из оцепенения, и она тоже вскинула ружье, пытаясь поймать на мушку кого-нибудь из нападающих. И вот один вдруг возник в прорези: вождь, тот самый, с кем они вели переговоры совсем недавно, – теперь казалось, что это было века назад! Она плавно нажала на спуск и первый раз в своей жизни убила человека.

– Браво, Стелла, отличный выстрел! Ну все, кажется, Лео прикончил последнего…

Саванну внезапно окутала тишина. Медленно, осторожно Лапрад двинулся вперед. В траве вокруг никто не шевельнулся: да, все было кончено. Он склонился над обезглавленным трупом инженера, пошарил по карманам и достал бумажник.

Из него выпала фотокарточка юной девушки с надписью на обороте по-английски: «Моему Ахиллу! Всегда думаю о тебе. Твоя невеста, Люси».

– У него еще и невеста была, у этого идиота. Какого черта он явился сюда? И что за мерзавцы сидят в этом ММБ! Посылать на дикую планету ребенка, у которого молоко на губах не обсохло! Придется теперь его зарыть в этой чужой для него земле. Вот же дерьмо!

Шокированная такой грубостью, Стелла хотела было разразиться упреками, но что-то в лице Тераи удержало ее. Его раскосые глаза влажно блестели под тяжелыми веками.

– Вот так оно и бывает! Желторотые юнцы вызываются добровольцами на поиски новых месторождений в надежде получить повышение, которое позволит поскорее вернуться на Землю. И подыхают, как собаки, от стрел дикарей, вдали от всего, что им дорого. Проклятый род человеческий! Акоара, гади онтубе!

Туземец подошел, неся на спине труп своего спутника, вынул из-за пояса лопатку с короткой ручкой и начал рыть могилу. Перегной был черным и горячим, от него исходил чужой, странный запах.

– Знаете какую-нибудь молитву? Кажется, он был верующим. Сам-то я…

– Он, наверное, был православным, а я знаю только протестантскую службу, – сказала Стелла.

Тераи пожал плечами.

– Дорогуша, если Бог есть, ему наплевать на все эти тонкости. Начинайте! Думаю, Ахиллу не хотелось бы покинуть сей мир без напутственной молитвы.

Допев псалом, Стелла подняла глаза. Тераи не было рядом: он с недовольным видом рассматривал короткую саблю, которой дикарь обезглавил Гропа.

– Интересно, откуда у этого скота мачете? Первый раз вижу такое оружие в руках умбуру. Должно быть, украл у какого-нибудь изыскателя. Вы готовы?

Он бросил прощальный взгляд на два свежих холмика над одной могилой.

– Символ братства, последнего и, быть может, единственно возможного. Ладно, пойдемте.

Закинув ружье Гропа за спину, держа свое в руках, он зашагал вперед. Стелла поплелась следом. Акоара, также с двумя ружьями, шел позади. Лео исчез, посланный на разведку.

Они пересекли ручей, поднялись на противоположный берег. Далеко, очень далеко впереди над саванной поднимался столб дыма, позлащенный заходящим солнцем, и ветер вдруг донес до них глухой рокот барабанов. Тераи остановился так внезапно, что Стелла налетела на него сзади.

– Плохо дело. Похоже, михо тоже вступили на тропу войны. Боюсь, этот мерзавец-вождь, которого вы так ловко срезали, немного приврал. Да уж, попали так попали…

– Что будем делать?

– Пробиваться, ничего другого не остается. Как только переправимся через Ируандику, окажемся в безопасности. Но до реки пятьдесят с лишним километров, а нам еще нужно проскользнуть ночью между двумя деревнями.

В эту ночь их никто не потревожил. День занялся ясный, безоблачный, саванна впереди казалась рыжеватым морем с мягкими волнами холмов. Тераи, как обычно, шел впереди, за ним – Стелла, и последним – Акоара. Лео надолго исчезал, возвращался, что-то «говорил» Лапраду и снова убегал.

Около полудня им пришлось задержаться, чтобы пропустить многочисленное стадо крупных рогатых животных – горбами и бородами они отдаленно напоминали бизонов.

– Плохой знак. Раз они бегут так быстро, значит их преследуют охотники, и этих охотников много. Надо спрятаться, переждать, пока они пройдут мимо. Акоара, этин нике тито ме?

– Ига ме, Россе Муту!

– Отлично, поблизости есть пещера, Акоара знает, где именно. Пойдемте.

Пещера оказалась всего лишь углублением в обрыве на дне сухого оврага, зато до этого убежища было недалеко. Они кое-как втиснулись в узкий грот. Тераи начертил на песчаном полу схематическую карту:

– Мы сейчас здесь. В десяти километрах отсюда – деревни-близнецы Тирн и Тирне, охраняющие проход в широкую долину реки Бозу, притока Ируандики. Оттуда до Ируандики – еще километров двадцать, а там уже владения ихамбэ. Если доберемся до них, вы будете в безопасности. Дождемся ночи и попробуем проскочить. Чего тебе, Лео? Они близко? Всем оставаться на местах!

Он согнулся, протиснулся в узкий выход и исчез из виду. Время словно остановилось. Снаружи в грот не проникало ни звука. Измученная ожиданием, девушка взяла ружье и осторожно выглянула. Лапрада нигде не было видно. Она долго озиралась и наконец заметила его: гигант взобрался по крутому склону оврага и залег над обрывом, поросшим кустарником. Стелла бесшумно поднялась к нему. Он раздраженно махнул рукой, но тут же тихо сказал:

– Осторожно! Они меньше чем в сотне метров от нас.

Она подтянулась повыше. Стадо прошло, отставшие животные проносились в поднятой им пыли, как уродливые шумные призраки. За ними легким упругим шагом бежало около ста туземцев с луками.

– Большая охота, – шепнул Тераи. – Эти нам не опасны, разве что они заметят наши следы, но, думаю, они слишком заняты преследованием дичи. Переждем немного и пойдем дальше.

Преследуемые и преследователи скрылись вдали. Тераи облегченно вздохнул:

– Уф! Пока что пронесло! Сто человек – это слишком даже для меня и Лео!

– Смотрите, вон и другие, справа!

Между кустами появилось несколько фигур. Геолог тихо выругался:

– Как же они достали, ей-богу… Однако…

Он выхватил бинокль из футляра и лихорадочно принялся наводить на фокус:

– Да ведь у них ружья, черт побери! И они не охотятся, они на тропе войны! Взгляните на головные уборы!

Он передал ей бинокль. У всех четырех воинов над головами развевались султаны из перьев, и на их лицах еще не высохла боевая раскраска.

– Что будем делать?

– Подождем. В любом случае их нельзя упускать!

– Почему?

– Какой-то подлец или подлецы снова играют в старую игру: вооружают одно туземное племя, чтобы натравить его на другие! И конечно же, они выбрали умбуру, единственное по-настоящему воинственное! Мне нужны эти ружья как доказательство – отошлю их в Бюро ксенологии!

Стелла почувствовала, как холодок пробежал у нее по спине. Неужели ММБ прибегает к таким методам, безотказным, но давно объявленным вне закона?

– А они не могли их на что-нибудь обменять у изыскателей?

– В нашей профессии нет сумасшедших. Любой знает, что это оружие может повернуться против него, как знает и то, что я доберусь до его шкуры, если только он попробует провернуть этот трюк!

– Они приближаются!

– Тем лучше. Не придется за ними бегать. Когда окажутся метрах в тридцати, стреляйте в двух первых, остальных я беру на себя.

– Но… это же убийство! Они нам ничего не сделали!

– Не волнуйтесь, сделают, если обнаружат. И потом, я уже сказал: мне нужны эти ружья!

– И все же я не могу…

– Если вы дрогнете, нас всех перебьют. Разыщите Лео! И принесите мой фотоаппарат! Живее!

Это было сказано таким тоном, что Стелла повиновалась. Когда она вернулась, четверо воинов стояли всего в полусотне метров от оврага, внимательно осматривая землю.

– Фотоаппарат, скорее!

Тераи сделал серию снимков через телеобъектив. Туземцы снова двинулись вперед, медленно и осторожно, с оружием наготове. Внезапно самый высокий вскинул ружье. Тераи пригнул Стеллу к земле и зажал ей рот огромной ладонью.

Фьють!

Над их головами просвистела пуля. Тераи отпустил девушку.

– Они нас заметили?

– Нет, стреляют по кустам, наугад. Должно быть, обнаружили наши следы. Вы все еще не решаетесь…

– Даже уже и не знаю…

– Не хотелось бы рисковать жизнью Лео, но, видно, придется. Это слишком важно! Если позволить торгашам продавать или просто раздавать оружие умбуру, через пять лет вся планета умоется кровью.

– Хорошо, я с вами. В конце концов, не мы это начали.

– Браво!

Четверо воинов были уже всего в тридцати метрах от оврага. Вдруг один из них указал на куст и прицелился. Над ухом Стеллы почти одновременно прозвучали два выстрела. Она тоже выстрелила, и туземец упал в траву. Остальные бросились бежать, но пули Тераи догнали их.

Переждав немного – может быть, противник хитрил? – гигант осторожно выбрался из оврага и приблизился к умбуру. Лео следовал за ним по пятам. Двое были мертвы, двое тяжело ранены. Тераи наклонился к ним, вытаскивая мачете.

– Остановитесь! Вы ведь не собираетесь их прикончить?

– Конечно собираюсь!

– Я не позволю!

Тераи обернулся, глаза его гневно сверкнули, но он сдержался.

– Как вам угодно, – проговорил он, пожав плечами. – Ночью их все равно сожрут хищники.

– Оставьте им хотя бы надежду! Быть может, их подберут товарищи, возвращаясь с охоты…

– Возможно… Но не будем терять времени! – Он взял одно ружье и осмотрел его. – Негодяй, который снабдил их оружием, вытравил фабричную марку, но есть технические особенности, которые известны специалисту. Это старые «мазетти» миланского производства, полуавтоматы с высокой начальной скоростью пуль. Ничего себе! – Он сфотографировал три других ружья, разрядил их, разбил приклады о камень и сплющил затворы геологическим молотком. – Больше ими никто не воспользуется! Уходим!

Солнце стояло высоко, и они шли еще долго, пока не укрылись в ожидании ночи в зарослях кустарника.

– А где Лео? – спросила Стелла.

– Он нас догонит.

И в самом деле сверхлев скоро появился. С ужасом и отвращением Стелла увидела, что лапы его покрыты кровью.

– Вы… вы приказали вашему зверю прикончить их?

– Да, и что с того? Мы не на Земле, мадемуазель. Поверьте мне, я знаю правила здешней игры!

– Да вы просто дикарь!

– Разумеется! Иначе я бы недолго прожил среди дикарей этого мира. Если бы я их оставил в живых, племя решило бы, что я боюсь, и тогда конец. Тогда я недорого дал бы и за вашу жизнь, и за свою шкуру даже среди моих друзей ихамбэ.

– Я… Я…

– Вы хотите сказать, что лучше бы вам было остаться на Земле? Совершенно справедливо! Но вы явились сюда, чтобы увидеть дикарей. Что ж, я вам их показываю! А теперь замолчите.

Стелла надулась и мрачно молчала до самых сумерек. Они снова двинулись в путь. Ночь была непроглядной, луны еще не взошли. Пришлось пробираться сквозь заросли вслед за Лео, который вел их в темноте. Справа и слева виднелись слабые красноватые зарева, что дрожали над большими общими кострами в селениях-близнецах, и время от времени оттуда доносился рокот барабанов. Тераи спешил. Все чувства его были напряжены. Дважды он останавливался; притаившись в кустах, они видели, как мимо них робко скользят тени.

– Влюбленные спешат на свидание, – объяснил он девушке. – Оба селения – экзогамные, девушки могут выходить замуж только за юношей из другого клана.

Мало-помалу зарева костров померкли позади, и наконец они услышали плеск воды.

– Бозу! Еще несколько минут – и, думаю, мы будем спасены!

Берег был высоким и порос деревьями, путники укрылись в их тени от света только что взошедшей Антии, самой большой луны Эльдорадо. Тераи показал на длинную черную полосу, перпендикулярную берегу:

– Общинный рыболовный причал. Украдем у них одну посудину.

Пиро́ги не охранялись. Тераи выбрал небольшую узкую лодку, с виду не слишком устойчивую, но, судя по всему, быстроходную.

– Садитесь! И ты, Лео, тоже!

Сверхлев колебался, не спеша покидать надежную землю, но в конце концов решился и улегся на дне лодки. Геолог взял одно весло, Акоара – другое, и они поплыли вниз по течению. Часа через три Тераи указал рукой на широкую водную гладь, мерцавшую впереди в лунном свете:

– Ируандика! Мы спасены!

Глава 5

Под шатром из шкур

Стелла резко проснулась и отбросила меховое покрывало. Через треугольный проем она видела долину и утоптанную площадку, вокруг которой стояли шатры из выделанных шкур. Ярко раскрашенные и разрисованные, они напомнили ей картинки детства, иллюстрации из книг об американском Западе. Она вышла из шатра.

Солнце давно уже поднялось над вершиной горы, обрывистый склон которой был изрыт пещерами. Вокруг – ни души, лишь трое ребятишек играли на площади у подножия большого тотема, такие похожие на человеческих ребятишек, что ей трудно было поверить, что они не принадлежат к человеческому роду.

Земляне прибыли поздно ночью. Тераи привел лодку в потаенную бухточку, где стояли пироги ихамбэ; низко нависшие ветви скрывали их от непосвященных. Дальше они зашагали по извилистой лесной тропинке, оставив позади рокочущие воды Ируандики. Шли долго. Наконец Тераи остановился и три раза переливчато свистнул. Ответный свист прозвучал как эхо, и навстречу им из темноты выступил воин. Тераи обменялся с ним несколькими фразами на туземном языке, затем они двинулись дальше и еще через полчаса достигли лагеря клана Техе из племени ихамбэ. Стелла была так измучена, что сразу же уснула.

Из соседнего шатра вышел старик и с подозрением уставился на девушку. Желтые глаза его под морщинистым лбом были все еще зоркими и жестокими. Ей стало не по себе и захотелось быть поближе к геологу.

– Где Тераи Лапрад? – спросила она, сознавая, что делает глупость.

К ее величайшему удивлению, старик, похоже, понял.

– Россе Муту? Йейо!

Сухая рука указала на один из шатров, вход в который был тщательно завешен шкурой какого-то животного.

– Лапрад!

Никто не откликнулся. Она приподняла шкуру и вошла.

Он еще спал под меховым покрывалом, раскинув огромные голые руки. Стелла почувствовала себя неловко и хотела уже выйти, когда ее внимание привлек легкий шум в другом углу шатра. Молодая туземка сидела там и шила кожаную одежду костяной иглой. Она поднялась и приблизилась к Стелле.

Почти такого же роста, она выглядела совсем как земная женщина. Черные волосы, заплетенные в тяжелые косы, обрамляли лицо с тонкими чертами и прозрачными темными глазами. Только полуобнаженные в улыбке зубы были слишком мелкими, и их было слишком много, да еще клыки выступали чересчур далеко, придавая ее улыбке что-то хищное. От нее исходил слабый пряный запах.

– Моя Лаэле, – произнесла она на ломаном французском. – Твоя кто?

– Стелла Хендерсон.

– Твоя его жена? – Лаэле указала на Тераи.

– Нет, просто друг.

– Моя его жена.

Улыбка ее стала еще шире.

– Если твоя – его друг, твоя – мой друг.

Стелла была потрясена. Значит, в Порт-Металле говорили правду: Тераи живет с туземкой, с самкой, не принадлежащей к человеческому роду! Она смотрела на Лаэле с ужасом. Громкий зевок заставил ее обернуться: проснулся Тераи.

– Вы уже познакомились? Прекрасно. Лаэле покажет вам, как живут женщины, чего я не смог бы сделать…

– Как вы можете… – начала она по-английски.

Взгляд его сделался жестким.

– Не здесь! – оборвал он ее, заговорив на том же языке. – Она способна понять. Позднее!

Он сбросил покрывало, поднялся во весь рост, обнаженный, в одних плавках и потянулся. Под смуглой кожей заиграли мускулы, невероятно могучие и в то же время совершенные по форме.

– Неплохой образчик мужчины, не так ли, мадемуазель? – насмешливо произнес он. – Смесь четырех рас, и от каждой я взял лучшее! – Он шагнул к выходу, отбросил шкуру и снова потянулся, подставляя тело ласковым лучам солнца. – До чего же хороша жизнь! Вы, городские жители, давно об этом забыли. Вчера я не дал бы и пары стелларов за наши шкуры, а сегодня… Что скажешь, Лео? Я прав?

Сверхлев возник неизвестно откуда и теперь терся о бедро гиганта, хлеща его хвостом по голым ногам.

– А где ваши друзья ихамбэ? – спросила Стелла. – Лагерь пуст.

– Одни – на охоте, другие – на реке или где-нибудь еще. Хотите искупаться? В это время дня вода должна быть хорошей.

– Охотно, но что здесь носят в качестве купального костюма? Мой… остался в отеле.

Он весело рассмеялся:

– Купального костюма? Собственной кожи здесь вполне достаточно! Ну что, идете?

Стелла покраснела от смущения. Ей уже приходилось купаться голышом на некоторых «шикарных» пляжах Гонолулу или Флориды, но под пристальным взглядом Лапрада она чувствовала себя неловко.

– Боитесь проиграть от сравнения с Лаэле? – продолжил он. – Лаэле, энта сике! Тчаболитэ на Стелла бигом!

Молодая женщина вышла из палатки, расстегнула кожаную тунику, и та упала к ее ногам. Она была великолепно сложена.

– Здесь, мадемуазель, совсем не те обычаи и условности, что на Земле. Никто не стыдится наготы, но никогда не входите без приглашения в шатер во время трапезы. Этим вы нанесете кровное оскорбление, и вас убьют на месте. И никогда не произносите слово «пища», это не так страшно, но считается очень дурным тоном. Если вы голодны, пользуйтесь иносказаниями – например, попросите «то, что поддерживает жизнь». Ну как, идете на реку?

Это был маленький приток Ируандики, прозрачный и спокойный. Несколько десятков туземцев бродили по отмелям с острогами, охотясь за похожими на рыб водяными животными, другие, чуть дальше, просто купались в заводи. Стайка голых ребятишек, мальчиков и девочек, подбежала к Тераи с радостными воплями. Он схватил одного, высоко подбросил, поймал и поставил на землю. За первым последовал второй и третий, и, наконец, все ребятишки побывали в его могучих руках. Визжа от восторга, они катались по песку у его ног.

– Это мой народ, мадемуазель. Они лучше, чем земляне, они даже не представляют себе, что такое «грех», а главное, не считают себя венцом творения. Ну давайте же, раздевайтесь – и в воду!

Лаэле уже отплыла от берега. Тераи бросился головой вниз, вынырнул и мощным кролем поплыл к середине реки.

Стелла озиралась, инстинктивно отыскивая местечко поукромнее, но такового нигде не было. Обнаженные мужчины и женщины проходили мимо нее без всякого стеснения. Она пожала плечами:

– Что ж, взялся за гуж, не говори, что не дюж!

Свежая вода смыла пот, накопившийся за дни переходов. Стелла была превосходной пловчихой и вскоре, позабыв о стеснении, уже плескалась вместе с другими купальщиками.

Тераи вынырнул рядом с нею, отфыркиваясь, словно морж.

– Браво, Стелла! А я уж думал, что ваши земные предрассудки окажутся сильнее и вы не пойдете с нами.

Они легли на воду и позволили течению отнести их обратно к песчаному пляжу. Там Стелла осталась лежать в воде, подставив спину солнцу, а Тераи сел на горячий песок.

– Вы только посмотрите! Чудесная раса, не правда ли? Жаль, что у них пятьдесят четыре хромосомы и сорок зубов! Если бы не это, я бы остался здесь на всю жизнь!

– Что же вам мешает?

– Когда-нибудь мне придется жениться на женщине с Земли, чтобы у меня были дети, чтобы мой род не угас. Впрочем, времени еще хватает!

Он нагнулся, схватил ее, перевернул на спину. Она принялась яростно отбиваться.

– Черт возьми, да не будьте вы такой недотрогой! Я хотел только посмотреть, не слишком ли я попортил вашу нежную кожу, когда вырезал ниамбу. А вы что подумали?

Он со смехом отпустил ее. Подплыла Лаэле и, выбравшись на берег, растянулась рядом с Тераи на песке.

– Видите, она уже ревнует! Женщины ихамбэ в этом смысле ничуть не лучше земных!

– Как вы подружились с этим племенем?

– О, это давняя история! Я тогда только прибыл на Эльдорадо вместе с Лео, который был еще подростком. В ту пору от Порт-Металла до Ируандики добраться было гораздо легче, умбуру еще не занимали свою нынешнюю территорию. К тому же мне было на все наплевать, я ни во что не ставил жизнь и лез в любую драку. Мне случайно повезло, я вызволил их вождя, отца Лаэле, из объятий болотного боа. Благодаря этому и присутствию Лео племя приняло нас как своих. У меня не было, да и быть не могло, никаких расовых предрассудков, и я без труда с ними поладил. – Тераи встал. – Пойдемте, мне нужно с вами поговорить.

Стелла подождала, пока он не отойдет подальше, выбралась из воды на берег и быстро оделась. Лапрад насмешливо наблюдал за ней с вершины обрыва.

– Я попросил вас пойти со мной, – сказал он, – потому что не хочу, чтобы наш разговор слышала Лаэле. Она хорошо понимает французский и знает несколько английских слов. Вас, кажется, шокировало то, что я живу с туземкой. Почему?

– Но это же не люди!

– Да, это не люди. Как я уже сказал, у них пятьдесят четыре хромосомы и сорок зубов. Кроме того, у них печень на месте селезенки и так далее. Но у них великолепное тело, а душа благороднее нашей, если только душа вообще существует. Почему бы мне не жить с Лаэле, раз уж я люблю ее и ничто другое нам не мешает? Кое-какие анатомические различия? На Земле иногда попадаются люди, у которых сердце расположено справа, – разве они от этого становятся неполноценными людьми? Ихамбэ – не животные, мадемуазель. Если бы конвергирующая эволюция пошла еще дальше, если бы оба человечества оказались способными к взаимному оплодотворению, антропологам пришлось бы поломать голову, давая определение этому новому виду! Вы знаете, они очень близки нам. Их пища подходит нам, серологические реакции у нас одинаковые, их болезни заразны для нас, а наши – для них. К счастью, эти болезни почти одинаковы, иначе на Эльдорадо давно бы остались одни скелеты.

– Но как такое стало возможно?

– И это вы у меня спрашиваете, в то время как над этой проблемой бьются ученые всех научных институтов всех известных планет? Антропологи бледнеют при одном упоминании Эльдорадо! Возможно, так вышло потому, что Эльдорадо – единственная известная нам планета, которая обращается вокруг звезды, идентичной нашему Солнцу, за триста шестьдесят два дня, равных двадцати пять часам сорока минутам земного времени, с наклоном планетарной оси в двадцать четыре градуса… Просто удивительно, что пути развития жизни здесь и на Земле оказались настолько схожими!

– И все же…

– Старое предубеждение земных нордических рас против «аборигенов», да? Ладно, думайте что хотите, но я должен вам кое-что сказать. Вы мне весь мозг вынесли, прося привести вас сюда…

– Вам за это заплатили!

– Думаете, мне так нужны ваши деньги? Ладно, теперь вы здесь, чтобы писать, вот и пишите себе на здоровье. Но если вы скажете то, что огорчит Лаэле, я тотчас же отправлю вас обратно в Порт-Металл, и плевать мне на умбуру и всех остальных!

– Я вовсе не собиралась…

– А я вас и не обвиняю – просто предупреждаю. Давайте поговорим серьезно. Что вы хотите увидеть? Думаю, ваших читателей меньше всего интересует истина. Им подавай что-нибудь экзотическое. Экзотики у вас будет вдоволь. Скоро, после большой охоты, состоится праздник Лун. Когда устанете от ихамбэ, я отведу вас в империю Кено – там у меня кое-какие дела. Этого, надеюсь, вам хватит?

– Да, пожалуй.

– Прекрасно. Подыхаю от голода. Уже почти полдень, а мы не ели как следует уже черт знает сколько времени. Пока вы здесь, вы моя гостья.

Безлюдная утром, площадь теперь была заполнена мужчинами, женщинами и детьми; все посматривали на Стеллу с нескрываемым любопытством. Женщины хлопотали перед шатрами, готовя еду в глиняных горшках, поставленных прямо на угли. Лаэле встретила их с улыбкой.

– А мое присутствие не будет смущать вашу подругу, раз уж вы говорите, что совместные трапезы здесь табу?

– Нет. Поскольку вы – гостья, к вам это не относится.

Они втроем вошли внутрь, и Тераи тщательно запахнул прикрывавший вход занавес. Усевшись на низенькие табуретки перед круглым столом, они перекусили прожаренным на рашпере мясом, бульоном из злаков и лепешками.

– А как они… удовлетворяют свои жизненные потребности, когда охотятся или когда нет шатров?

– Это несколько иное. И на Земле ведь есть люди, которые купаются нагишом в Вайкики или в Сен-Тропе, но им никогда не взбредет в голову разгуливать голыми по улицам.

– Сколько человек в этом клане? – спросила Стелла.

– Около сотни.

– Почему же тогда они так спокойны, в то время как на другом берегу умбуру уже вступили на тропу войны?

– Я мог бы сказать «потому что здесь я», но правда заключается в том, что племя, к которому принадлежит этот клан, может выставить восемьсот воинов, а весь народ ихамбэ – более двадцати тысяч, тогда как умбуру при всем старании едва ли наскребут и семьсот. Кланы умбуру с той стороны Ируандики представляют собой лишь незначительную часть народа умбуру, который живет за горами Кикеоро. Это маленькая группка, переселившаяся сюда в результате межплеменных раздоров. Вот если бы поднялся весь народ умбуру, было бы другое дело. Но я вам уже сказал: сейчас здесь нахожусь я.

– А вы высокого о себе мнения!

– Не о себе, а о тех пулеметах, которые хранятся в моей лаборатории. Хотите на нее взглянуть?

За шатрами узкая тропа поднималась к подножию обрыва с многочисленными пещерами, выходящими на юго-запад.

Тераи указал на них рукой:

– Там клан зимует. Один из гротов был слишком большим и открытым, никто не хотел в нем жить. Я обустроил его и превратил в лабораторию, склад и мое собственное зимнее жилище.

Вход в пещеру преграждала стена из камней, скрепленных цементным раствором. Тераи достал из кармана плоский ключ, открыл металлическую дверь и повернул выключатель; пещера осветилась. Глубиной метров в тридцать при ширине около двадцати, она была вся заставлена запертыми стальными шкафами. В промежутках между ними, вдоль стен, тянулись стеллажи из досок, на которых лежали образцы минералов и ящики с провиантом. Один угол был превращен в лабораторию. В глубине, за толстой стеной, не доходящей до потолка, стоял маленький атомный генератор Борелли. Вся передняя часть, отгороженная деревянной панелью, представляла собой комнату со столом, стульями и огромной кроватью, на которой не было ни матраца, ни одеял. Здесь же стояла электрическая плита. Полки у стены были заставлены книгами.

– Моя скромная обитель, мадемуазель. Когда меня нет, никто сюда не входит. Хотите поговорить с Порт-Металлом? Или, быть может, отправить первую статью? У меня здесь есть передатчик.

– Нет, спасибо. Мои статьи должны составить единую серию, которая выйдет в свет сразу же, как только я вернусь.

– Как вам будет угодно. Садитесь, возьмите какую-нибудь книгу, мне нужно кое-что передать.

Он устроился перед аппаратом:

– Вызывает Эр-Икс-два. Вызывает Эр-Икс-два. Записывайте. Алло, Сташинек? Говорит Тераи. Код номер три.

Включив автоматическую шифровальную машину, он продолжил:

– Мы только что прибыли к ихамбэ. Дело плохо. Гропа убит в стычке с ихими, которых мы уничтожили. Все умбуру сейчас на тропе войны, но я не знаю, против кого они поднялись. Кроме того, мы убили четырех михо, вооруженных ружьями. Да, ружьями. «Мазетти». Ты понял? Посылаю отчет с Акоарой. Тилембе тоже убит. Передаю с Акоарой также фотоснимки и одно из ружей. Встреча на обычном месте. Он будет там дней через десять-двенадцать и подаст условный дымовой сигнал. Мисс Хендерсон? Она здесь, со мной, жива и здорова. Конец связи.

– У вас замечательная библиотека, месье Лапрад.

– Вы находите? Доставка этих книг с Земли обошлась мне недешево! Здесь собраны почти все шедевры мировой литературы – во всяком случае, то, что сам я считаю шедеврами. Кроме того, у меня есть научная и техническая библиотека, которой позавидовали бы многие университеты, если не на Земле, то уж как минимум на колониальных планетах. Стараюсь тут не одичать, не позволить цивилизации убежать сквозь мои пальцы.

– Вижу, у вас совсем мало современных земных писателей.

– А зачем они мне? На большинство из них даже время тратить жалко. Все эти мелочные ковыряния в чувствах и уж тем более в пороках городских людишек-муравьишек нагоняют на меня скуку. О, полагаю, для вас, проводящей почти все свое время в больших городах, они и имеют ценность. Для меня же интриги этих малость тронутых завсегдатаев светских приемов, которые и месяца бы не прожили вне своего стеклянного колпака, не представляют ни малейшего интереса.

– Однако Биллингуэй…

– Самый фальшивый из всех! Терпеть не могу любителей авантюр, вернее, авантюристов-любителей, которые обрушиваются на еще не освоенную планету, проводят там несколько месяцев, «разделяя с первопроходцами все труды и опасности», как сами они говорят, а потом возвращаются в свой уютный земной домишко и начинают один за другим штамповать романы, в которых кровь льется на каждой странице, а их самих принимают за настоящих мужчин!

– Но это их профессия! Что же еще им делать? Я и сама нахожусь примерно в таком же положении.

– Пусть сами хоть раз испытают в жизни то, о чем пишут! Тогда, быть может, каждый из них создаст одно-единственное произведение, но оно будет хотя бы правдивым. Но вы здесь не для того, чтобы слушать лекцию о моих литературных вкусах. Пойдемте, я представлю вас самым влиятельным людям племени.

Тераи тщательно запер за собой металлическую дверь.

– В лагере царит поразительная чистота. Это ваше влияние?

– И да и нет. Ихамбэ очень тщательно следят за своей внешностью, но вот о том, что их окружает, до моего прихода заботились мало. Теперь они регулярно производят уборку в пещерах и шатрах. Тем хуже для будущих археологов!

К ним приближался воин с великолепной фигурой и высоким головным убором, украшенным перьями.

– Ээнко, старший брат Лаэле, – шепнул Тераи.

Он призывно махнул рукой. Воин остановился, уперев в землю тупой конец длинного копья.

– Ниентейи, Ээнко!

– Ниенте, Россе Муту!

Лицо ихамбэ было каменным, однако Стелла почти физически ощущала, как его черные холодные глаза буквально ощупывают ее с головы до ног.

– Представляю вам величайшего охотника и храбрейшего воина не только клана или племени, но и всего народа ихамбэ. Именно он в этом году отвечает за устройство большой охоты. Оффи энко Стелла этахоте ниэн? – продолжил он, обращаясь к воину.

Внезапно улыбка вспыхнула на ожесточенном лице, и ихамбэ, утратив всю свою свирепость, сразу же превратился в обрадованного ребенка.

– Ом это ре, сига!

– Он рад видеть вас здесь, – перевел геолог. – Кенто хэ, на!

– Что означает «Россе Муту»? Я уже несколько раз слышала, как вас называют так.

– Человек-Гора, мадемуазель. Некоторые ихамбэ, как вы уже видели, почти с меня ростом, но я килограммов на тридцать тяжелее самого плотного из них! Идемте, я хочу представить вам еще кое-кого, хотя бы старого вождя Охеми, отца Лаэле и Ээнко.

Спускалась ночь. На площади горел, потрескивая, большой костер, вокруг него на звериных шкурах сидели воины, женщины, дети. Пламя освещало круг шатров, отбрасывая танцующие треугольные тени, и легкий ветер уносил искры, исчезавшие во мраке, как рой огненных пчел. Над горой поднялась бледная луна, и ее сияние разлилось там, куда не доходил свет костра. Время от времени рев хищников, вышедших на ночную охоту, нарушал торжественную тишину.

Один из воинов встал, приблизился к костру и тихонько, не открывая рта, затянул печальную мелодию. Он пел все громче, затем появились слова, и мелодия превратилась в песню, обращенную к звездам. Под эту песню воин начал плясать, медленно и однообразно, – танец напоминал длинный переход под проливным дождем. Голос певца был низким и звучным, и Стелла, не понимая слов, невольно поддалась очарованию грустного ритма. Певец умолк, упала тяжелая тишина.

– О чем он пел? – спросила она шепотом.

– О жизни, мадемуазель. Это ритуальная песня восьмого дня перед праздником Лун. Завтра пропоют песню охоты, послезавтра – песню войны.

– Могу я их записать? Мне бы хотелось иметь их в моей фонотеке.

– На следующий год, если вы все еще будете здесь.

– Могли бы и предупредить!

– У меня эти песни давно уже записаны. Если хотите, могу сделать для вас копию. А теперь смотрите!

Старый вождь поднялся, тоже приблизился к костру и бросил в огонь горсть какого-то порошка. Над костром взвилось сине-зеленое пламя. Вождь пристально смотрел на него, пока пламя не опало. Затем он вернулся на свое место. Тогда встал один из юношей. Он обогнул костер, сел напротив группы девушек и запел веселую быструю песенку.

– О чем он поет?

– Хм, это трудно перевести. Перечисляет все прелести девушки, в которую он влюблен. В этот вечер, вечер Голубой Луны, юноши сватаются к своим избранницам. Сейчас она ему ответит. – Ответ был коротким. – Не повезло парню! Бедняга Блеи! Выбрал Энику, одну из самых красивых девушек племени, но у нее жестокое сердце.

– Что же он теперь будет делать?

– Ждать до следующего года… а может, попытает счастья с кем-нибудь еще!

Подошел второй юноша и сел напротив другой девушки. На этот раз ответ был долгим и явно благоприятным, и они ушли вместе.

– С этой минуты они считаются мужем и женой, – пояснил Лапрад.

– А если родители не согласны?

– Они сказали бы юноше заранее. Но, как правило, это не удерживает влюбленных.

Одна за другой соединились еще с десяток пар.

– Смотрите-ка, Ээнко! Наконец-то решился. И кого же он выбрал?

Великий воин явно колебался. Наконец он сел перед Стеллой.

– Черт возьми! Только этого не хватало! – пробормотал Тераи.

Ужасно смущенная, Стелла прошептала:

– Что я должна делать? Что он говорит?

– Женщина издалека, твоя кожа белее перьев ики, твои глаза сияют, как голубая луна, твои волосы желты, как лепестки теке! Ты не можешь быть смертной, наверное, ты богиня Синэ, сошедшая к людям, чтобы сводить их с ума. Скажи мне, кто твои враги, и я принесу тебе их окровавленные головы. Скажи мне, куда ты хочешь пойти, и я расстелю под твоими ногами ковер из драгоценных мехов и самых прекрасных полевых цветов. Ээнко – великий охотник, в шатре твоем всегда будет лучшее мясо, а шею твою всегда будут украшать клыки самых грозных животных. О богиня, сжалься над смертным, который осмелился тебя полюбить!

– Это очень красиво, Тераи, но у меня нет ни малейшего желания выходить замуж за этого… в общем, за этого человека из иного мира!

– Говорите что угодно, только нараспев. Я что-нибудь придумаю.

Стелла посмотрела на Ээнко, печального и смиренного в свете костра.

– Скажите ему, что я не могу стать его женой, что моя религия запрещает мне выходить замуж за человека другого народа, что я сожалею об этом, так как он, несомненно, великий и ужасный воин… и очень красивый мужчина, – добавила она вполголоса.

Тераи перевел, Ээнко молча поднялся и исчез по другую сторону костра.

– Плохо дело! Мне следовало подумать об этом раньше и не приводить вас сегодня к костру. И все из-за того, что вы очень красивы, – вы это знаете?

Стелла тихо рассмеялась:

– На сегодня мне хватило бы и одного признания! Но почему вы сказали, что дело плохо? Разве мне что-нибудь угрожает?

– Нет. Но Ээнко – мой добрый друг. Это на самом деле великий воин, и он уже немолод. То, что для других было бы обычным, ничего не значащим отказом, может глубоко ранить его. Эти ихамбэ ужасно самолюбивы и обидчивы.

Огонь пожирал саванну. Он шел с запада, подгоняемый ветром, и перед ним клубился дым. Огненный вал шириной в десятки километров катился к оголенной полосе у реки, которую ихамбэ использовали для загона с незапамятных времен, каждый раз вырубая редкий кустарник. Перед этой стеной огня бежали животные, хищные и травоядные вперемежку, объединенные великим братством страха.

Тераи, выпрямившись во весь свой гигантский рост, стоял рядом со Стеллой, на выступе скалы. Несмотря на то что они были довольно высоко, клубы горького дыма временами поднимались и сюда, и девушка спрашивала себя, как выдерживают этот ад охотники внизу, на равнине, где можно было задохнуться. Временами она видела, как они стреляли из луков по отставшим животным и как женщины тут же разделывали туши и бегом уносили шкуры и мясо, спасаясь от наступающего огня.

– А ваших друзей не назовешь спортсменами! Больше похоже на бойню, нежели на охоту!

– Да, это и есть бойня. Большая осенняя охота – не забава, а способ обеспечить себе пропитание. Они закоптят мясо на свой манер или засолят, как я их тому научил, и будут есть его всю зиму. Когда настанет пора проливных дождей, дичь здесь практически исчезнет.

– Сколько времени длится сезон дождей?

– От двух до трех месяцев, год на год не приходится. Иногда почва настолько пропитывается влагой, что в нее проваливаешься по колено.

– При таком климате, казалось бы, здесь должны были разрастись настоящие джунгли.

– Они и разрослись – дальше, на юге, как вы и сами видели. Но мы не на Земле, растительность здесь другая, и, кроме того, пожары, случайные или намеренные, держат лес в его границах.

– Погода портится.

– Да, скоро будет гроза. Потому-то ихамбэ и торопятся. Вы только посмотрите на женщин! – (За оголенной полосой маленькие фигурки, похожие на прямоходящих муравьев, быстро утаскивали санки, нагруженные кровавыми кусками мяса.) – А отсюда до деревни пять километров! И они еще будут плясать всю ночь!

– Охота была удачной?

– Да, слава богу. В противном случае мне едва ли удалось бы убедить моих друзей в том, что это не вы принесли им несчастье.

– Я ведь им не нравлюсь, не так ли? Я видела это по глазам вашей… Лаэле.

– А почему вы должны им нравиться? Вы здесь всего несколько дней…

– Однако Ээнко…

– Это другое. Признаюсь, когда вы ему отказали, я вздохнул с облегчением. Иначе все сильно усложнилось бы.

Вспыхнув, она повернулась к нему:

– Неужели вы могли подумать…

– Хе, некоторые женщины из Порт-Металла уже прошли через это! Из любопытства, полагаю.

– Скорее, из порочности! И если вы считаете, что я такая…

– Я уже давно ни за что не осуждаю себе подобных, – произнес он, пожимая плечами. – Встречаются же волки и собаки, шакалы и гиены!

– Кто же тогда вы сами?

– Волк, мадемуазель. И мои друзья тоже.

– Значит, я, по-вашему, собака?

– Я вас слишком мало знаю, чтобы судить, но, полагаю, в вас тоже есть что-то от волчьей породы. И когда-нибудь она себя покажет.

Стелла рассмеялась:

– Вы ошибаетесь! Думаю, я, скорее, из породы кошачьих.

– Чарующие и опасные звери! Во всяком случае, самцы. Самки хуже – они рабыни своего естества.

– Ну, ко мне это не относится! Ладно, пойдемте, надоело уже смотреть на это истребление.

Низкие черные тучи неслись по небу, застилая свет. Стелла и Тераи спустились к подножию скалы. Когда девушка спрыгнула на траву с последнего каменного уступа, неподалеку послышалось глухое рычание.

– Глядите-ка, Лео! Где это он бегал?

Тераи оттолкнул ее назад так резко, что она упала.

– Да вы просто… грубиян!

– Молчите! Это не Лео! Это псевдотигр! А у меня нет с собой ружья. Я думал, что перебил их всех на двадцать лье вокруг!

Он говорил вполголоса, всматриваясь в нагромождение глыб, казавшееся еще более хаотическим в мертвенном предгрозовом освещении.

– И что будем делать?

– Возможно, он на нас не нападет. Если же вдруг нападет, у меня есть нож.

– Этого мало!

– Помолчите! Вот он!

Молния разорвала темное небо, озарив все вокруг, и Стелла на миг увидела хищника: оранжевого цвета, с редкими черными полосами, он показался ей гораздо крупнее и массивнее земного тигра. После яркой вспышки сумерки словно сгустились, и теперь она различала в темноте лишь два узких глаза, горящих зеленым огнем.

– Йохиооохоо!

Боевой клич Тераи раскатился по долине, и скалы ответили ему гулким эхом. С ножом в руке он двинулся навстречу хищнику. Хриплое рычанье послышалось сзади, и Стелла, резко обернувшись, увидела второго псевдотигра, самку, которая ползла к ним, извиваясь в высокой траве.

Стелла поняла, что это смерть. Несмотря на мужество и силу ее спутника, даже он не смог бы справиться с двумя хищниками. В отчаянии она оглянулась, надеясь найти какое-нибудь убежище. Но второй зверь уже отрезал их от скал, и в любом случае она не успела бы взобраться достаточно высоко, чтобы он ее не достал. Ужас пригвоздил ее к месту.

Гривастое тело обрушилось на спину тигрицы, словно с неба, и два зверя сплелись в желто-оранжевый ком. Одновременно самец прыгнул на Тераи. Тот увернулся в последнее мгновенье, рука его мелькнула, и нож вспорол бок хищника.

Псевдотигр прыгнул снова. Сбитый массивной тушей, Тераи упал, хищник тоже по инерции покатился в траву. Но человек, оглушенный, не двигался, а зверь встал и пошел к нему, судорожно разевая клыкастую пасть. В отчаянии Стелла схватила камень и швырнула его изо всех сил. Камень отскочил от толстого черепа, но зверь отвлекся. Неторопливо, словно насмехаясь, он двинулся к Стелле. Она со стоном упала на землю и смотрела, словно в кошмарном сне, как багровая клыкастая пасть приближается и приближается к ней.

Время остановилось. Стелле казалось, что она уже целую вечность слышит рев самки, бросившейся в последнюю смертельную схватку, и глухое рычание Лео. Псевдотигр дохнул ей в лицо, ее обдало горячим гнилым дыханием, и она закрыла глаза. Боль… смерть…

Не было ни боли, ни смерти. Она открыла глаза и приподнялась. Тераи сидел верхом на псевдотигре и пытался двумя руками заломить ему голову вверх. Зверь отбивался, но лапы его шлепали по земле, не достигая противника. «Где нож? Где нож?» – мелькнуло у нее, и вдруг она увидела: кинжал Тераи воткнулся в землю метрах в четырех от них. Она бросилась к нему, вырвала нож из земли и протянула геологу.

Тот мотнул головой. Нет! Она не знала, что делать ей в этой схватке титанов.

– Жи… вот, – выдохнул наконец Тераи. Напрягшись, он перевернул зверя на спину: показалось серебристое брюхо, испачканное грязью. – Скорее!

Она подбежала, неловко ткнула ножом, удивленная и испуганная оттого, что шкура оказалась такой упругой. Затем, стиснув зубы, надавила изо всех сил. Лезвие внезапно вошло по рукоять, кровь брызнула ей на руки, и псевдотигр взревел. В то же мгновение Тераи, совершив последнее усилие, вывернул набок его страшную морду. Кости хрустнули. Он отпрыгнул, но недостаточно быстро. Агонизирующий псевдотигр располосовал ему правое плечо. Тераи поднялся, шатаясь, и воздел руки к небу, низвергавшему на него водопады.

– Йохиооохоо!

Молния осветила его огромную фигуру, залитую кровью и дождем. Взгляд его упал на Стеллу. Под этим взглядом девушка сжалась в комок. Он шагнул к ней, схватил ее за плечи и грубо, жадно поцеловал. Сначала Стелла не сопротивлялась, слишком испуганная и пораженная, но потом пришла в себя и начала отчаянно отбиваться:

– Нет, Тераи! Не надо!

Он выпустил ее и, понурив голову, отступил на шаг.

– Простите, – проговорил он глухим голосом. – После боя, когда приходится драться вот так, врукопашную, я сам зверею…

– Ничего, я понимаю. И спасибо за то, что снова спасли мне жизнь!

– Если бы вы не бросили камень… Ладно, давайте взглянем на Лео, боюсь, ему тоже порядком досталось.

Лео сидел рядом с мертвой тигрицей.

Завидев их, он встал. Тераи внимательно осмотрел своего друга: если не считать длинной царапины на левом боку, тот был цел и невредим.

– Отделался легким испугом. Но вот вы…

– Я не ранена, это ваша кровь и кровь тигра. Ваша правая рука…

– Пустяки! Продезинфицирую рану, и все будет в порядке.

Трое воинов ихамбэ выступили из темноты, держа наготове луки, посмотрели на мертвых хищников, перевели взгляд на Лео с Тераи.

– Россе Муту! – пробормотал самый старший из них с благоговением, почти с ужасом.

– Шкура самца почти не пострадала, – сказал Тераи. – Я прикажу выделать ее для вас. Когда вернетесь на Землю, это будет неплохим сувениром.

«От агента 123-К, в центральный совет Бюро ксенологии, секция III, срочное сообщение.

Ситуация на Эльдорадо осложняется. Свободный агент F-127 убил в схватке четырех туземцев из наиболее воинственного племени. Туземцы были вооружены ружьями „мазетти“. Есть ли у них другие, нам неизвестно. Необходимо срочно выяснить, каким образом это оружие тайно доставили на Эльдорадо. Подробный отчет будет отправлен сразу же после получения вещественных доказательств и обещанных агентом F-127 фотоснимков. Ситуация угрожающая. Повторяю: ситуация угрожающая».

Станислав Игрищев, по прозвищу Сташинек, посадил свой вертолет на вершину одного из холмов Мито, в десяти километрах к северу от Порт-Металла. Ночь была непроглядная, по небу, закрывая луны, бежали тучи, внизу, у подножия холма, холодный ветер гнул верхушки деревьев. Игрищев взглянул на бортовые часы:

– Полночь! Он уже должен быть здесь.

Помедлив немного, он взял револьвер, выбрался наружу и замер, прислонившись к кабине вертолета. Кругом – только тьма да ветер в листве. Подождав еще минут десять-пятнадцать, он включил карманный фонарик и направился к кустам. Слабый стон привел его к Акоаре, лежавшему неподалеку в луже крови. Игрищев склонился над раненым.

Легкий шум за спиной заставил его обернуться и инстинктивно вскинуть руку в защитном жесте. Тяжелое стальное лезвие раскроило ему череп.

Заметка из газеты «Новости Порт-Металла»:

УБИТ ЕЩЕ ОДИН ИЗЫСКАТЕЛЬ!

Сегодня утром воздушный полицейский патруль заметил на вершине одного из холмов Мито брошенный вертолет. Сержанта Хауэлла это удивило, и он приземлился поблизости. В кабине вертолета никого не оказалось, но неподалеку сержант обнаружил труп господина С. Игрищева, геолога. Предпринятые тут же розыски позволили найти убийцу. Им оказался туземец по имени Акоара, тяжело раненный, но вооруженный украденным где-то ружьем. Из короткой перестрелки победителем вышел представитель закона. Убитый им туземец в прошлом оказывал господину Игрищеву и его компаньону кое-какие услуги, так что, по-видимому, трагедия разыгралась на почве личной мести.

Глава 6

Праздник лун

– Не знаю, Стелла, понравится ли вам это зрелище. Оно состоит из нескольких символических частей, где символизм довольно реалистичен. Праздник Лун – это еще и праздник плодородия.

– Что я, по-вашему, совсем дура?

– А почему вы вообще выбрали такую профессию?

– Какую?

– Профессию журналистки.

– Разругалась с семьей – нужно же мне было как-то зарабатывать на жизнь?

– Могли бы найти и более достойное занятие.

– А что недостойного в том, чтобы информировать читателей?

– И это вы называете «информировать»?

– О, я готова признать, что некоторые мои коллеги обращаются с фактами слишком вольно. Но сама я буду писать только правду, во всяком случае такую, какой я ее вижу. А большего ни от кого нельзя требовать.

Тераи иронично усмехнулся:

– С интересом ознакомлюсь с вашей прозой.

– Вы мне не верите?

– Ну почему же – очень даже верю!.. И все-таки что вы скажете об Эльдорадо?

– Прекрасная планета, все еще населенная дикарями, но которая тоже когда-нибудь встанет на путь цивилизации.

– Вашей цивилизации с ее зловонными городами, дистрибьюторами кока-колы и эрзац-шампанского, трехсотэтажными небоскребами и абстрактными рекламными афишами? С полунищим пролетариатом, отупевшим от телевидения? С политическими партиями, чаепитиями, поездками за город? С органами социального обеспечения, опекающими вас от колыбели до могилы? Не случайно на Земле уже не производят детей!

– Я признаю, что в нашей цивилизации немало отрицательных черт, но в целом ее нельзя отвергать. Вы и сами – плод этой цивилизации, хотите вы этого или нет.

– Я обязан ей слишком малым!

– Вы так думаете? А ваши книги, ваш атомный генератор, ваш передатчик, ваши лекарства, даже ваше ружье? Все это – продукты земной цивилизации.

– Вот только не принимайте меня за примитивиста! Я счастлив здесь, среди ихамбэ, мне повезло, что я могу жить их простой, здоровой жизнью, не испытывая неудобств варварства, но я не сумасшедший, мечтающий о возврате всего человечества на лоно природы. Но все это не значит, что земная цивилизация может служить образцом для остальных народов Вселенной!

– Чего же вы хотите для Эльдорадо?

– Чтобы его оставили в покое! Чтобы здесь не повторялись старые ошибки, которые дорого обошлись Земле, Теллусу, Новой Земле и еще нескольким десяткам планет. Ваша стадная потребительская цивилизация выхолостила и разграбила их лишь для того, чтобы земляне и впредь могли захламлять свою жизнь бесполезными игрушками.

– Иначе говоря, пусть этих дикарей оставят прозябать в невежестве?

– Они от этого не делаются более несчастными! Но оставить все как есть тоже невозможно. Бюро ксенологии приносит немало пользы, когда ему не мешают корпорации вроде вашего ММБ! Да, мы можем и должны помогать отсталым планетам, при условии, что будем относиться с уважением к их народам, крайне осторожно знакомить их с нашими изобретениями, с нашими обычаями и нравами, стараясь по мере сил не прививать им наши пороки. Неподалеку от Порт-Металла проживают два племени. До прибытия землян они жили не очень сытно, но с достоинством. Теперь мужчины готовы на все ради выпивки, женщины продаются кому попало за ввезенные с Земли безделушки, племена вымирают от алкоголизма и тоскливого безразличия ко всему, потому что жизнь утратила смысл. То же самое едва не произошло с моими полинезийскими предками, когда европейцы вздумали их «цивилизовать». Виски, перно и Библия едва их не прикончили! Вы видели фотографии Таити до возрождения? Все эти ужасные бараки из гофрированного железа, эти утратившие все свое своеобразие танцы для туристов? Все эти отвратительные сувениры из перламутра и кокосовых орехов? Тьфу!

– По-вашему, нужно уступить всю Вселенную людям из Бюро ксенологии?

– Нет, только планеты, населенные разумными существами. К сожалению, другие зачастую менее гостеприимны, и это отражается на стоимости добычи руды или производства растительных продуктов! К тому же обитаемые планеты поставляют дешевую рабочую силу. Здесь, на Эльдорадо – к счастью для ихамбэ и других племен, – у ММБ лишь ограниченная лицензия! Но вы когда-нибудь бывали на Тикхане? Лео, перестань чесаться и иди сюда! – Тераи погрузил пальцы в рыжую гриву, выискивая блох. – Кстати, вот неплохая параллель: исследователи, ученые и некоторые миссионеры – это благородная часть человечества. К несчастью, следом за ними являются торговцы и охраняющие их военные, а также всякого рода дельцы, которых они таскают за собой, как Лео таскает за собой своих блох. Паразиты в гриве льва – вот что такое ваше ММБ и им подобные!

– Неужели вы полагаете, что освоение космоса было бы возможно без участия крупных трестов, государственных или же частных? Кто, по-вашему, оплачивает все эти космические полеты?

– О, разумеется, Земля должна сохранить космический флот! Если мы до сих пор не столкнулись в космосе с враждебными нам разумными существами, это еще не значит, что мы с ними никогда не столкнемся!

– Но минеральные ресурсы нашей планеты иссякают, и…

Тераи расхохотался:

– И вы говорите это геологу! Да-да, я знаю теорию Осборна! Разграбленная планета! Этот древний классик в каком-то смысле был прав. Да, кое-какие ресурсы действительно исчерпаны. А тут как раз изобрели гиперпространственный передатчик материи, который превратил разработки сырья на других планетах из экономической бессмыслицы в весьма прибыльное дело. Стало гораздо проще добывать хром на Эльдорадо, чем закладывать у себя глубокие шахты, в которые могут спускаться лишь роботы! Вот и все объяснение! Когда становится невыгодно вести разработки на Земле, дельцы отправляются к соседям. Но есть одно неудобство. Соседа надо либо ассимилировать, либо уничтожить. К тому же когда сосед, в свою очередь, достигает определенной стадии развития, у него остаются только глубокие месторождения, которые он со своей техникой не способен использовать. Тем хуже для него, пусть выпутывается как знает! В Полинезии был только один вид сырья, представлявший хоть какую-то ценность, – фосфаты на Макатеа. Когда они истощились, европейцы любезно ушли, якобы под нажимом Объединенных Наций, и бросили полинезийцев на произвол судьбы. Если бы не светлый разум моей бабки, Нохораи Оопы…

– Стало быть, основательница Полинезийской федерации была вашей бабушкой?

– Да. Ей удалось разбудить островитян. Кроме того, мы получили техническую помощь от правительств бывших великих колонизаторских держав, но только не от крупных трестов, о нет! Для них мы уже не представляли интереса.

– Вы сказали «мы»?

– Моя юность прошла на островах, и я считаю их своей родиной. Мы сумели выкрутиться – за счет ферм по разведению морских растений и животных, даже, представьте себе, китов, солнечной энергии и тому подобного. Но только потому, что получили передовую технологию.

– И вы опасаетесь, что здесь будет то же самое?

– Вы видели Тикхану? Там ваши драгоценные компании разыграли свою партию как по нотам. Что осталось от художников Кхомары, города тысячи колонн? Что осталось от Голубых островов, настоящего рая, по словам первых исследователей? Что осталось от тикханцев с их тысячелетней, но не индустриальной цивилизацией?

– В конфедеративном парламенте есть делегаты-тикханцы!

– Тикханцы? Или же бледные подобия землян? Они даже говорят не на своем родном языке, а на выродившемся, утратившем все своеобразие английском, который стал этаким межпланетным лингва франка. Лишь немногие филологи в их университетах могут оценить всю красоту «Рубаники» или «Мохантаривы»!

– Да, но население, не превышавшее во времена независимости ста пятидесяти миллионов, сейчас насчитывает три с лишним миллиарда!

– И в один прекрасный день они сядут нам на шею! У них не осталось никакого стимула в жизни, ничего, кроме той ненависти, которую они к нам питают! Нет, я знаю, что говорю. Все эти речи политиканов не изменят их ненависти к нам. Я их понимаю, даже одобряю такое отношение! Но вот крупным трестам на все это наплевать – они уже выкачали из Тикханы миллионы тонн редких или полезных металлов!

– И однако, вы тоже работаете на ММБ.

– Мадемуазель, я работаю на себя самого. Как я уже вам говорил, ММБ никогда не сможет наладить разработку месторождений, на которые я им указываю за приличные деньги, так как никогда не получит неограниченной лицензии. Да и ограниченная, срок которой истекает через двадцать лет, возможно, тоже не будет возобновлена.

– В конце концов, мне до этого нет дела. Я уже никак не связана с ММБ. Скажите лучше, что такое этот ваш праздник Лун.

– Пойдемте, он скоро начнется, объясню все по дороге. – Тераи резко распрямился и помог девушке встать. Уже стемнело, и все ихамбэ, сидя вокруг большого костра на центральной площади, напевали какую-то монотонную песню. – Ихамбэ почитают солнца и луны. Солнце – это муж, три луны – его жены. От них зависит плодородие, позволяющее племени восполнять потери и становиться все более и более сильным. Движение спутников таково, что примерно раз в три года все три луны восходят одновременно над Горами Предков, между вершинами Колонту и Бирэ-Отима. Они считаются священными горами племени…

– Я полагала, это гора Хетио!

– Россе Мозелли? О, это совсем другое дело! Эта гора – табу для всех народов северного континента, и я бы сам хотел знать почему. Как бы то ни было, когда все три луны восходят одновременно, начинается праздник Лун. Раньше каждой луне приносили в жертву по девушке. Но сто с лишним лет тому назад этот жребий пал на Энлиэю, невесту Тлека, самого грозного в те времена воина ихамбэ. Он похитил ее еще до начала церемонии и покинул лагерь вместе со своими соратниками. Ихамбэ до сих пор вспоминают гражданскую войну, которая началась из-за этого! В конце концов какой-то прозорливый шаман догадался по-иному истолковать устную легенду, и с тех пор ихамбэ больше не приносят в жертву девушек, а довольствуются их целомудрием!

– У всех на глазах?

– О нет! В священном гроте, в присутствии только лишь тех, кто удостоился большого посвящения.

– Надеюсь, на сей раз мне ничто не грозит?

Тераи рассмеялся:

– Нет, вам опасаться нечего!

Они сели на указанное им место, между вождем и Лаэле. Теперь все туземцы сидели безмолвно, склонив головы на грудь, и лишь один юноша выкрикивал что-то звонким голосом с верхней площадки очень высокой трехногой вышки.

– Наблюдатель за лунами, – шепнул Тераи. – Возвещает об их появлении между горными пиками.

Стелла подняла голову и взглянула на восток. Ночь была ясной, звезды сверкали, яркая полоса Млечного Пути пересекала небо по диагонали. На востоке было еще темно, однако за горными вершинами уже разливалось слабое сияние.

– Еще несколько минут, – сказал Тераи. – Когда луны взойдут, мне придется вас покинуть. Я – член клана. Оставайтесь с Лаэле, она вам все объяснит и при необходимости защитит вас.

– Вот оно что! Значит, вы тоже участвуете в этом обряде? – насмешливо спросила Стелла.

– Не так, как вы думаете, – сухо произнес Тераи. – Я не удостоился большого посвящения. Пока не удостоился!

Время шло. Мрак в восточной части неба медленно рассеивался, и седловина между двумя вершинами выступала отчетливее на все более светлом фоне.

– Антия! Тсана! Ноба! – прокричал вдруг юноша с высоты своей вышки.

Из-за гор появился ярко-желтый рог, и Антия величественно всплыла в небо.

Ихамбэ вскочили на ноги с долгим, переливчатым завыванием. Тераи последовал их примеру.

– Встаньте же, черт возьми! Вы что, хотите, чтобы нас прикончили?

Одна, две, десять, сто разноцветных ракет с шипением взвились к зениту. Стелла смотрела на них, открыв рот от изумления.

– Вы дали им ракеты?

– Нет, это изобретение кеноитов. Заряд из спор гриба Roquetta Spraguei – обычное для Эльдорадо сочетание серы и селитры. Корпус ракеты сделан из стебля легкого бамбука. Туземцам давным-давно известно, что некоторые минералы могут придавать пламени различные цвета. До скорого!

Он присоединился к группе воинов, сбросив всю одежду и оставшись только в кожаной набедренной повязке. Один из ихамбэ подал ему длинное копье, и Тераи встал в круг рядом с великаном Ээнко.

Бом! Бом! Бом-бом! Тамтам гремел сначала медленно, но ритм его ударов постепенно учащался, и воины, подчиняясь ему, двигались вокруг большого костра, выбрасывавшего синие языки. Все три луны теперь взошли, напоминая тяжелую гроздь почти сливающихся ярких дисков. Воины вскрикивали, потрясая копьями, гладкие тела их лоснились от пота, гигантские тени плясали на земле и на разноцветных шатрах.

Барабан выбивал лихорадочную дробь, и Стелла чувствовала, что невольно поддается его ритму, что голова у нее кружится и она всем телом отвечает на глухой пьянящий призыв, еле удерживаясь на месте.

«Ффушшш!» Огромный столб пурпурного пламени взвился над костром, затопив все вокруг кровавым светом. Земля разверзлась, из глубины ее поднялась площадка, на которой стояли, торжествуя, три обнаженные девушки.

– Моя камера!

Стелла рывком отцепила застежку на поясе, под которой скрывалась одна из миниатюрных кинокамер, быстро включила автоматическую наводку.

– Россе Муту очень сердиться, – произнес рядом с ней чей-то голос. Стелла с удивлением обернулась. Лаэле показывала пальцем на застежку.

– Но я не делаю ничего плохого!

– Это аппарат для картинка. У Россе Муту такой же в пуговица.

– Ну и пусть сердится, плевать я хотела! – бросила в ответ Стелла, вне себя от злости.

– Твоя любить его?

– Я? Конечно нет! Мы только друзья!

– Твоя любить его, может, сама не знать. Твоя здоровый, красивый, давать ему сильные дети. Моя не мочь, – добавила она огорченно.

– Этого еще не хватало! Он что, говорил об этом?

– Нет. Моя сама видеть, как он смотреть на твоя. Он, моя – нет детей. Он брать другой женщина. Если нет – зачем твоя отказать Ээнко?

– Потому что он не моего народа. Другого! И потом, у нас не выходят замуж за незнакомцев!

– Твоя, Россе Муту, дети. Луны сказать. Если Антафаруто позволить.

– Антафаруто?

– Бог смерти!

Лаэле пять раз плюнула на землю справа от себя.

Словно обезумев, стучал тамтам, вереница воинов змеей извивалась вокруг костра; копья были брошены к ногам трех девушек. Подул легкий ветер, синие и красные языки пламени заколыхались, и пляшущие отблески вплелись в хоровод разгоряченных тел, убыстряя его движение. Внезапно, повинуясь резкому крику, воины повернулись лицом к шатрам и замерли.

– Теперь наша танцевать, – сказала Лаэле.

– Только не я! Я здесь чужая!

Молодые женщины быстро выстраивались напротив воинов. Лаэле схватила Стеллу за руку, не грубо, но твердо:

– Твоя – женщина. Хотеть детей? Тогда танцевать!

– Нет!

– Твоя идти!

Рука Лаэле сжалась сильнее. Стелла хотела вырваться, попыталась оттолкнуть ее другой рукой и замерла: Лаэле кольнула ее острием длинного стального ножа.

– Твоя идти!

Ошеломленная, Стелла позволила увлечь себя в круг.

Лаэле резко отодвинула трех женщин и рывком поставила Стеллу перед Тераи. Сначала гигант ее не заметил: он тихо переговаривался с соседом. Пот струился по его телу, в свете костра он походил на бронзовую статую какого-то мифического бога давно забытых времен. Барабан снова глухо зазвучал. Тераи поднял глаза, увидел Стеллу, и его губы раздвинулись в насмешливой улыбке. На этот раз танец был медленным. Мужчины делали три шага вперед и умоляюще протягивали руки, женщины отступали. Затем все повторялось. Но вот барабан зарокотал быстрее. Воины прыгнули вперед, схватили женщин за кисти рук, и Стелла почувствовала, как огромные ладони Тераи сжались вокруг ее пальцев. Он больше не улыбался, лицо его застыло.

– Сопротивляйтесь, – шепнул он.

Она начала неловко отбиваться, не в силах отвести глаз от лица гиганта, нависшего над нею. «Он прекрасен, как фавн!» – пронеслось у нее в голове. В отблесках угасающего костра черты Тераи потеряли свою жесткость, и теперь его лицо с раскосыми глазами, выдающимися скулами, орлиным носом и мощным подбородком казалось древней маской, влекущей и пугающей.

Ритм тамтама убыстрялся. Внезапно Стелла почувствовала, как ее подхватывают и кладут на землю.

– Не бойтесь, это не по-настоящему, только для вида, – шепнул Тераи ей на ухо.

– Все равно, это уж слишком!

– Тут я бессилен! Сейчас все закончится. Зачем вы вышли в круг?

– Ваша… жена меня заставила, угрожая ножом. Она вбила себе в голову, что раз уж сама она не может дать вам детей, их должна нарожать вам я!

Он вздрогнул от удивления, затем пробормотал:

– А ведь неплохая мысль, знаете ли…

– На меня не рассчитывайте!

– Кто знает?

Внезапно в глазах его полыхнуло пламя, и он жадно приник к ее губам. Стелла попыталась оттолкнуть его, но какое-то оцепенение овладело ею, и она перестала сопротивляться.

Барабан умолк. Тераи вскочил на ноги, помог Стелле подняться. Вокруг них, смеясь, вставали другие пары танцоров.

Тераи стряхнул пыль с ее одежды. Девушки, королевы празднества, исчезли, так же как и несколько молодых воинов.

Умирающий костер отбрасывал зыбкие тени.

– Церемония окончена. Сейчас начнется пиршество, на котором вы должны присутствовать, раз уж участвовали в ритуальном танце.

– Я… вы… вы воспользовались тем, что сильнее, грязное животное!

– Непохоже, чтобы это было вам неприятно! Ладно, пойдемте, не будем ссориться, ихамбэ сочтут это за дурное предзнаменование. Но когда я подам вам знак, тотчас же уходите. Когда мои друзья переберут беке, за вашу добродетель я уже не отвечаю!

Глава 7

Воды Ируандики

Тераи отложил весло, сдвинул на затылок соломенную шляпу и, схватив флягу, жадно выпил несколько глотков беке, разбавленного водой. Солнце низвергало потоки зноя на Ируандику, далекий берег расплывался в дрожащем мареве.

Плыть по Эри тяжело,

Отложил я прочь весло —

Думал, что уже не жахнем

До самого Буффало, Буффало, Буффало! —

с насмешливым видом пропела Стелла. Тераи наградил ее сердитым взглядом. Она продолжила:

Много бочек накидали,

Всю дорогу мы бухали,

Капитан сходил с ума,

А нам было все равно!

Он расхохотался:

– Это еще что за песня?

– Песня про канал Эри. Ее пели у меня на родине в девятнадцатом веке. Хотите, спою целиком?

– Охотно послушаю! Но я не знал, что у вас талант фольклориста.

– О, я знаю множество подобных песен! Когда я была помоложе, то входила в группу студентов, специализирующихся на фольклоре.

– Вы учились? И что же изучали?

– Физику, как ни странно. Но отец не пожелал, чтобы я продолжала. В университете я, по его словам, общалась с людьми «не моего круга». То есть с теми, у кого было меньше пятидесяти миллионов долларов!

– Что ж, вы и сейчас общаетесь с такими же. Больше тридцати я не стою!

Она посмотрела на него в изумлении.

– На Земле у меня есть высокопоставленные друзья, которые выгодно вкладывают мои скромные заработки.

– И с таким состоянием вы продолжаете рисковать жизнью на этой богом забытой планете?

– Вы хотите уловить связь? Хорошо. Когда я прибыл на Эльдорадо, у меня не было ничего. Я нашел главное месторождение, то самое, которое разрабатывали горняки Порт-Металла, еще до того, как ММБ получило лицензию. Но когда эти акулы захватили монополию на рудные разработки, они предложили мне выбор: либо я уступаю им свои права, либо сохраняю независимость, но теряю всякую возможность сбывать продукцию своих рудников. Я, в свою очередь, поставил условие: либо они заплатят мне, сколько я запрошу, либо будут иметь дело с туземцами. В общем, я не прогадал. Я не создан для того, чтобы управлять крупным предприятием. По природе я одиночка. И, кроме того, мне претит командовать ближними.

– Что же вообще вас интересует?

– Поиски нового. И еще – исследования. У меня в лаборатории накопилось материалов на сотню статей о геологии Эльдорадо, но я опубликую их только тогда, когда ММБ уже не будет обладать монополией.

– Мне казалось, что на столь богатой планете они могли бы и не соглашаться на ваши условия.

Тераи пожал плечами:

– Эльдорадо действительно богато, дальше некуда. Однако нужно уметь находить самые рентабельные месторождения. Я сэкономил им четыре года разведки, а главное – обеспечил мир. Вы и сами знаете условия ограниченной лицензии: не более сорока тысяч человек и согласие туземцев. Но все это уводит нас в сторону от темы нашего разговора. Где именно вы изучали физику?

– В Чикагском университете, с две тысячи двести двадцать восьмого по две тысячи двести тридцатый год.

– А я – в Парижском, с две тысячи двести восемнадцатого по две тысячи двести двадцатый, потом в Торонто, с две тысячи двести двадцатого по две тысячи двести двадцать третий. Но я часто прилетал в Чикаго повидаться со стариной Маккензи. Скажите, там на кампусе по-прежнему водятся белки? В последний свой приезд я слышал, что какие-то идиоты хотели их перебить – якобы они могут быть бешеными…

– Теперь их еще больше, чем раньше!

– Тем лучше! Было бы жаль, если бы их уничтожили.

Он снова взял весло и начал мощно грести под ритм полинезийского напева.

Стелла оглянулась. В ста метрах позади них шла вторая пирога, где сидела Лаэле со своим братом, а за ними – третья, с четырьмя ихамбэ.

Тераи запротестовал, когда вождь дал ему этих телохранителей. Отношения между степными племенами с северных берегов Ируандики и империей Кено всегда были хорошими, тем более что их разделяли горы Хетио. Геолог не видел необходимости в вооруженном эскорте, однако Охеми был непоколебим:

– У кеноитов большие перемены. Старого императора убили.

За этим последовал долгий спор на туземном языке. Тераи не счел нужным переводить, но Стелла поняла, что под конец решимость его была поколеблена. Сейчас она с невольным восхищением смотрела, как он гребет. Мускулы перекатывались под его бронзовой гладкой кожей, вздуваясь при каждом взмахе весла.

«Ну и силища!» – подумала она.

Ей вспомнился телохранитель отца, Джо, по прозвищу Горилла. Он тоже был гигантом, но с узловатыми, уродливыми мышцами и рудиментарным мозгом. И этот Джо бахвалился, что он самый сильный человек на свете!

«Интересно, что бы он сказал, если бы встретился с Лапрадом? Наверное, попытался бы его убить, доказать, что перед ним никто не устоит… Но я бы поставила на Тераи! Такие, как он, рождаются раз в столетие: светлый ум, львиная сила… Как жаль, что он не с нами!»

До сих пор все шло хорошо. Ее спутник ни о чем не подозревал. Она уже засняла сотню метров микропленки, которая при умелом монтаже покажет туземцев Эльдорадо в самом невыгодном свете и побудит Мировой парламент проголосовать за предоставление ММБ неограниченной лицензии. Стелла представила себе ярость Тераи и содрогнулась.

Да, жаль, что он – их противник! Она могла бы полюбить человека такого размаха, если бы он был настоящим реалистом, а не увлекался бредовыми идеями этих дурачков из Бюро ксенологии. Подумать только – предоставить каждому народу равные шансы! Чтобы потом эти народы объединились против землян? Ну уж нет!

Стелла была представительницей белой расы, самой белой и самой чистой на протяжении многих поколений – нордической расы. Ее отец так и не примирился с унижением, которое перенес в 2210 году, когда Мировой парламент принял закон о свободном въезде в Европу и Америку лиц любой национальности. Она помнила, как он впервые показал ей, тогда еще маленькой девочке, огромные плавильные печи ММБ на тихоокеанском побережье. Они поднялись на самый верх центрального здания, и отец широким жестом обвел бесчисленные крыши заводов, башни электрических плавилен и домен, сложную сеть подъездных путей, по которым прибывала руда, добытая на Земле, или очищенный металл из главного приемника, возвышавшегося в двадцати километрах, куда гиперпространственные передатчики перебрасывали минеральные богатства с сотен планет.

– Вот оно, могущество ММБ, да и всей Земли! Все это создали мы, люди! Ни одна другая раса во всем космосе на такое не способна. Запомни, Стелла: Бог дал Вселенную людям!

Тем не менее, когда ей пошел двадцатый год, у Стеллы возникли сомнения. Одним из ее друзей по университету был молодой физик, талантливый и очаровательный юноша, безоглядно влюбленный в нее. Под его влиянием она тоже решила изучать физику.

– Хм! Для этого у нас есть инженеры, – сказал ей отец. – Впрочем, будет полезно, если кто-нибудь в семье сможет понимать их высокопарные сентенции. Твой брат, как и я, всего лишь бизнесмен.

А затем Поль разбился, глупо погиб в автомобильной катастрофе. И физика потеряла для нее всякое очарование.

Вскоре умерла мать Стеллы, и старый Хендерсон вызвал дочь к себе. Ей пришлось вести дом, устраивать приемы, празднества, балы. Она сблизилась с отцом, начала интересоваться его делами – а их у генерального директора ММБ было множество, – приобрела вкус к закулисным интригам. Однажды, примерно полгода назад, отец вызвал ее в свой личный кабинет на верхнем этаже Стеллар-билдинг в Нью-Йорке.

– У меня неприятности, Стелла. Мы теряем деньги! Наши печи загружены всего на семьдесят процентов от возможного. Я рассчитывал получить неограниченную лицензию на Эльдорадо, но нам крупно не везет: сенатор Дюпон погиб на охоте в Африке, сенатор Уиллис провалился на выборах, а мой старый друг Шмидт, второй секретарь президента, ушел в отставку из-за продолжительной болезни! Бюро ксенологии плетет против нас интриги, и, боюсь, нам не продлят даже ограниченную лицензию. А тут еще Филипс метит на мое место, обвиняя меня в неспособности управлять Бюро… Если в двух словах, картина такова. Похоже, аборигены Эльдорадо мало чем отличаются от людей. Нам это только на руку! Если так и есть, наша цивилизация подходит им как нельзя лучше! Мне нужно, чтобы туда отправился надежный человек, такой, который сможет представить подробный отчет о сложившейся там ситуации. На этой проклятой планете есть один парень, некто Лапрад, он постоянно создает нам проблемы, мы никак не можем от него избавиться!

– Лапрад? Я думала, он работает на нас. Кажется, наш самый богатый рудник на Эльдорадо назван его именем, не так ли?

– Да, на первых порах он нам сильно помог. Но теперь сговорился с туземцами и строит козни.

– Что он собой представляет, этот Лапрад?

– Говорят, он просто здоровенный дикарь, но я в это не верю, слишком уж ловко он вставляет нам палки в колеса! Он метис, кажется, с примесью желтой расы. Подожди, у нас есть на него досье.

Хендерсон произнес несколько слов в интерфон, и секретарь принес ему досье. Оно содержало один-единственный лист.

– Лапрад, Тераи. Родился семнадцатого января две тысячи сто девяносто девятого года в Бержераке, Франция… Рост – метр девяносто девять, волосы черные, глаза черные, олимпийский чемпион по десятиборью… Это все неинтересно. Ага! Доктор естественных наук, специализация «геология», получил степень в Торонтском университете. Сын Поля Лапрада, убитого во время мятежа фундаменталистов в две тысячи двести двадцать третьем году, и Тетуа Сонг… Постой-ка! Ну да, все верно… Тетуа Сонг была дочерью Сонг Тунг Фея и Нохораи Оопы, основательницы Полинезийской федерации. А так как его отец, Поль Лапрад, был сыном француза, Анри Лапрада, профессора Сорбонны, и Мэри Вапано из семьи Вапано, у которых хромовые рудники в Арктике, в его жилах течет кровь четырех рас! Выходит, он у нас европеец, таитянин, китаец и в придачу – индеец кри!

– И ты хочешь, чтобы я отправилась туда и соблазнила его?

– Нет, разумеется! Я бы никогда не поручил тебе подобную миссию. Для этого у нас есть профессионалки. Но мне нужен достоверный, из первых рук, отчет о нем и о туземцах. И пара-тройка фильмов, показывающих их дикость и жестокость. С этим материалом мы сможем повлиять на Мировой парламент. Достаточно будет склонить на нашу сторону с десяток депутатов.

– А Херберт не мог бы туда отправиться? Не знаю, получится ли у меня…

– Херберт мне нужен здесь! Ты – спортсменка, ради собственного удовольствия поднималась на Гималаи, да и потом, там у нас есть кое-кто, кто за тобой присмотрит.

– О, я вовсе не боюсь! Хорошо, я согласна. Но я не могу туда явиться как представительница ММБ.

– Да-да, конечно. И как, по-твоему, нам следует поступить?

– Мы с тобой жутко разругаемся, и я попытаюсь устроиться журналисткой в «Межпланетник». Главный редактор ухлестывал за мной, когда я была в университете.

– Он что, так молод?

– Нет, он читал лекции по журналистике, которые я посещала.

– Что ж, хорошо, делай как знаешь, но только не рискуй понапрасну, Стелла!

На какое-то мгновение бизнесмен уступил место отцу.

– Доченька, я уделяю тебе не слишком много времени, но…

«Бедный папа! – подумала она. – Что бы он сказал, если бы увидел, как я плыву сейчас по реке, здесь, на чужой планете, в компании туземцев и своего врага! Врага, который стал для меня почти что другом…»

Другом? Была ли она в этом так уверена? Пока что она старалась не раздражать гиганта. Часто он обращался с ней сурово, почти грубо. Несколько раз целовал ее и тут же отпускал, словно она была ему безразлична. Стелла и не думала о близости с ним, но это равнодушие злило ее. Бывал он и предупредительным, даже галантным. Он сделал все возможное, чтобы облегчить ей отношения с ихамбэ, и если это не всегда удавалось, то не по его вине. Стеллу привлекало и одновременно отталкивало это полудикое племя. Иногда, слушая их песни, наблюдая их повседневную жизнь, она почти забывала, что это не земляне, не люди. А затем вдруг случайное слово, интонация, жест или обычай сразу напоминали о разделяющей их непреодолимой пропасти, и она вся ощетинивалась, как собака при встрече со своим диким родичем волком.

Стараясь быть объективной, она делала все, чтобы преодолеть это чувство. Тераи приписывал его воспитанию и бессознательному, но явно расистскому влиянию ее среды. Но порой ему казалось, что причины лежат глубже… В этот миг из соседней пироги до нее долетел запах Лаэле и ее брата – не то чтобы неприятный, но какой-то чужой.

Стелла пыталась честно разобраться, – может, она просто подыскивает себе оправдания? Ведь если говорить по совести, она поступала низко, злоупотребляя доверием Тераи. Он помогал ей, защищал ее, а она копила страшный яд, чтоб погубить своего защитника и его друзей. Раз так – его друзья должны быть презренными существами, опасными хищниками, угрожающими всему, что ей близко и дорого. Иначе она потеряла бы всякое уважение к себе. Но со временем выбранная ею позиция становилась все более шаткой. Тщетно пыталась она успокоить свою совесть, повторяя про себя, что в конечном счете ихамбэ и другие племена приспособятся к земной цивилизации, что она приложит все усилия, чтобы владычество ММБ не было слишком жестоким… Это больше не помогало.

– Ну что, Стелла? Уже думаете о том, что напишете в своей ужасной газетенке?

Она вздрогнула и покраснела: неужели он догадался? Под грубой внешностью скрывался проницательный ум, и Тераи не раз уже приводил Стеллу в смущение.

– Не знаю, что меня заставило стать вашим проводником, – продолжил он. – Наверное, то, что вы были готовы на все, лишь бы собрать нужный материал. Похоже, вы пустились бы в этот путь и без меня. А мне было бы жаль, если бы такое прелестное существо погибло от стрел умбуру или было съедено живьем ниамбами! Боюсь только, мне придется дорого заплатить за свое великодушие. С самого начала боялся…

– Тогда зачем же вы это сделали?

– На Эльдорадо есть крылатое существо, Microraptor ferox, по-местному – билрини. Это настоящий маленький демон! Величиной меньше ладони, он разрушает гнезда других псевдоптиц и своим отравленным клювом убивает животных гораздо крупнее его самого. Но если билрини попадается в клейкую ловушку хищного цветка, я всегда освобождаю его и отпускаю. Он слишком красив, чтобы погибать такой жалкой смертью!

– И вы боитесь моего ядовитого клюва?

– Хм! Если бы вы были преисполнены нехороших намерений в отношении этой планеты, то могли бы причинить немало вреда. Но даже если ваши намерения самого доброго свойства, как только ваша статья будет переписана так, чтобы понравиться читателям, ущерб окажется еще бо́льшим!

– По-вашему, все читатели – идиоты?

– Нет. Просто отравленные люди. Чтобы они очнулись, ваши газеты должны для начала говорить правду, на которую сейчас читателям наплевать. А затем читатели должны задуматься, к чему они не приучены. Может быть, если взорвать все радио- и телестанции, если закрыть все рекламные конторы, они сумеют отличить цивилизацию от кучи бесполезных машин…

– Чтобы вернуться к той стадии развития, на которой стоят ваши друзья?

– Нет, конечно же! Но к чему вам спорить с землянином? Через три дня спуска по Ируандике мы прибудем в Кинтан, речной порт империи Кено и одновременно – ее столицу. Там вы увидите – по крайней мере, я на это надеюсь – цивилизацию другого вида. Она находится на том же техническом уровне, что древняя Ассирия, но основана на совсем иных моральных принципах.

– Почему вы сказали: «По крайней мере, я на это надеюсь»?

– Да так, ходят всякого рода слухи…

Он снова взялся за весло. Стеллу утомлял однообразный пейзаж: низкие берега с полосами деревьев или кустарника, которые скрывали от глаз саванну и ее животных. Время от времени воду неподалеку от пироги вспарывала черная спина, и в зависимости от того, кому она принадлежала, Тераи либо продолжал спокойно грести, либо брался за ружье и выжидал, готовый ко всему. Но никто ни разу не напал на них, и геолог, отложив оружие, снова принимался грести, поглядывая по сторонам.

– Могу я взять второе весло? А то везете меня, как принцессу!

– О, пожалуйста!

Время пошло вроде быстрее, но скоро руки Стеллы устали, поясницу начало ломить, и она вынуждена была остановиться. Свинцовое небо давило на реку, сливаясь вдали с ее серыми волнами. Пиро́га, в которой плыла Лаэле с братом, держалась чуть позади, и Стелла бездумно смотрела, как вода мягким веером взлетает из-под их легкого суденышка.

Тераи вполголоса запел печальную песню; мелодия поразила девушку своей красотой. Такое же чувство вызывали у нее на Земле грустные напевы лесорубов или первых переселенцев Запада, которые говорили о быстротечности жизни, о коротких встречах, о едва возникшей и тут же кончившейся любви, о роковой неизбежности разлуки…

– О чем вы поете?

Тераи вздрогнул, словно внезапно пробудившись ото сна.

– О водах Ируандики.

– Красивая песня.

– Мне бы не следовало ее петь – это женская песня! Но ихамбэ уже привыкли к моим чудачествам. Я сделал вольный перевод на французский. Хотите послушать?

– Да, с удовольствием.

Тераи положил весло поперек пироги, и с него начали падать мелкие капли. Он запел:

Воды Ируандики

Несут мою пирогу,

Лтэ, Лтэ, ты от меня далеко!

Ты ушел из моих объятий

В предрассветном тумане.

Дважды уже вставали

Три луны над горами,

Дважды без тебя угасло

Священное пламя.

Ты ушел и растворился

В предрассветном тумане.

Говорят, какая-то девица из Кено, —

Да заберет ее Антафаруто! —

Похитила твою душу.

Ты уплыл от меня,

На весло налегая,

Но однажды вернешься,

Вернешься с печалью на сердце,

Я знаю это, да, знаю!

Но, устав тебя дожидаться,

Я и сама улетаю,

Улетаю, чтобы растаять

В вечном тумане!

– Это песня ихамбэ? – спросила Стелла, когда он умолк.

– Да. У моих друзей поэтическая душа. Кстати, там, где в песне упоминается сердце, в оригинале речь идет о другом органе, скорее близком к нашей селезенке. Но кто знает, где у нас душа? Никому не известно, когда и кто сочинил эту песню. Теперь ее обычно поют покинутые женщины или вдовы. Но она не старше четырехсот лет, потому что до этого ихамбэ жили не у берегов Ируандики, а в бассейне Бетсиханки. Впрочем, название реки легко заменить, и даже ритм не изменится.

– Научите меня этой песне!

– Только не здесь. Вы не имеете права ее петь. Если я, мужчина, пропел ее, это говорит только о моем дурном воспитании, не больше. Но если вы ее запоете, это уже будет святотатством! Я научу вас потом, когда мы вернемся в Порт-Металл.

– Господи, до чего же ваши ихамбэ усложняют жизнь своими обычаями!

– А чем лучше ваши, мадемуазель? Почему, например, ни на одной земной вечеринке нельзя даже заикнуться о серьезном деле? Это, видите ли, табу! Представьте себе, какой выйдет скандал, если я на приеме у вашего отца – допустим, он меня когда-нибудь пригласит! – отведу в уголок одного из ваших инженеров и спрошу, что он думает о таком-то месторождении. «Деревенщина! – зашипят все. – Разве не знает, что об этом можно говорить только в конторе!»

Стелла рассмеялась:

– В ваших словах есть доля правды. Я сама порой чуть не засыпала на таких приемах.

– О, значит, для вас еще не все потеряно! Я не очень жалую вашего папеньку, но, чтобы добраться до того поста, который он занимает, явно нужны были и ум, и энергия, и способность отличать важное от случайного. Он свил для вас теплое гнездышко, а вы его покинули. Теперь вам придется заботиться о своем гнезде.

– Что я и делаю! Вы же знаете, что после ссоры с отцом…

– По закону он в любом случае обязан оставить вам не менее четверти своего состояния. Aurea mediocritas[23], как сказал бы Гораций.

– Простите?..

– Ах да, я забыл. Вы же не знаете латыни. А у меня она сидит как кость в горле со школьных времен – вот я иногда и выплевываю отдельные фразы. Этот древний язык еще преподают кое-где, например в лицеях Папеэ́те. В общем, я хотел сказать, что вам достанется кругленькая сумма!

– Я всегда могу от нее отказаться.

– А у вас хватит мужества? Впрочем, есть в вас какая-то сила. Право, жаль, что вы бесполезно прозябаете в земной сутолоке и тесноте!

– На Земле тоже можно приносить пользу людям.

– Да, но сами люди делают это все реже. Земля обречена, поверьте мне, Стелла! О, закат ее будет великолепен и наступит не скоро. Еще несколько веков Земля, несмотря на всю ее гниль, будет оставаться центром человеческой культуры. Но присмотритесь внимательнее! С каждым годом на других планетах закладываются новые колонии, и туда стремятся все сильные телом и духом!

– А я думала, вы против колонизации!

– Есть подходящие планеты, на которых не обнаружено и следа разумной жизни. Вот эти миры человек и должен завоевывать.

– В таком случае что вы сами делаете здесь, на Эльдорадо?

– Я ничего не завоевываю, я изучаю. К тому же если бы на Эльдорадо вместо коммерческого предприятия была небольшая, чисто научная станция землян, это принесло бы только пользу. Мы могли бы многому научить туземцев и избавить их от слишком дорогостоящих ошибок. Но здесь не должно быть постоянного земного населения. Потому я и борюсь по мере сил против того, чтобы ММБ предоставили неограниченную лицензию. Это означало бы конец местной культуры, конец самобытной цивилизации Эльдорадо. Энгете, Ээнко?

Великан ихамбэ показывал рукой на длинный береговой выступ.

– Имбити иеке!

– Здесь мы заночуем, – объяснил Тераи. – Я всегда предоставляю Ээнко выбирать место для лагеря. Это его планета, он знает ее лучше меня.

Стелла зябко поежилась и закуталась в накидку. Спускалась ночь, с реки дул свежий сырой ветер. Ихамбэ быстро соорудили два шалаша под развесистым деревом с пышными красными цветами. Костер освещал кусты за границей площадки, которую Тераи расчистил своим мачете. Туземцы сразу уснули в своем шалаше, и только Лаэле бодрствовала вместе с землянами. Река текла почти неслышно, с легким журчанием. Антия, самая крупная из лун, зацепилась за острую вершину дерева на другом берегу и отбрасывала на волны зыбкую дорожку, словно усыпанную золотистой чешуей. Тераи потянулся, вскинув над головой могучие руки:

– Вот еще одна вещь, Стелла, которую Земля уже никогда вам не даст. Вечер на берегу неведомой первозданной реки!

– Вы ошибаетесь. Я провела немало похожих вечеров на берегу американских и канадских озер. А что говорить о неосвоенных районах Амазонки или Ориноко!

– Ну да, когда в вашем распоряжении автомобиль, вертолет, радио, а где-нибудь неподалеку – гостиница с рестораном? И вы, как только захотите, возвращаетесь к себе, воображая, что окунулись в живительную атмосферу дикой природы. Однажды, когда мне было восемнадцать лет, я вообразил, что отыскал наконец пустынный островок в архипелаге Тубуаи. Вместе со своей подружкой-одногодкой я добрался до него от Таити на пироге с противовесом. На рассвете третьего дня мы услышали на пляже вой магнитофона! Целая орава туристов – американцев, французов, шведов, и уж не помню кого еще, – высаживалась с гидроплана. Здесь – другое дело. Здесь мы можем исчезнуть, и никто никогда не узнает, что с нами стало. Мы еще на территории ихамбэ, границу пересечем лишь завтра, когда пройдем через ущелья у подножия хребта Хетио… Эй! А это еще что такое?

Огромная черная туша появилась в освещенном кругу. Животное высотой около четырех метров напоминало земного слона, однако у него были маленькие настороженные уши и раздвоенный хобот, из которого вылетали звенящие звуки. Тераи схватил из костра головню и замахал ею перед чудовищем, нависшим над ним, как гора. Внезапно огромный зверь захныкал и с жалобным стоном ринулся в темноту, сокрушая деревца и кусты. Тераи спокойно сел на свое место.

– Неужели вы ничего не боитесь? – спросила Стелла.

– Еще как боюсь – пауков и старых дев, особенно из Армии спасения! Но тут не требовалось особой храбрости: биштары опасны только в период гона.

– Этот зверь называется биштар?

– Да, Bishtar gigas Laprade. Кеноиты используют их, как мы – слонов. Это я дал им это название – вычитал из старого американского романа-предостережения, купленного у одного китайца в Папеэ́те. Там описывалось животное, удивительно похожее на то, которое вы только что видели… Но пора уже спать. А чтобы вы меня не опасались, Лаэле ляжет в одном шалаше с нами.

Часть вторая

Паразиты в гриве льва

Глава 1

Империя Кено

Город открылся сразу за поворотом реки: окруженное красными стенами море домов взбегало волнами к вершинам двух холмов, над которыми возвышались пирамидальные силуэты императорского дворца и храма. Уже с позавчерашнего дня им встречались на реке лодки рыбаков-кеноитов, маленьких темно-коричневых людей с черными, подстриженными щеткой волосами. Тераи несколько раз окликал гребцов, обращаясь к ним на их родном языке, но получал в ответ лишь короткое «да» или «нет». Затем вдоль берегов вместо саванны потянулись возделанные поля.

Они причалили у деревянной пристани, привязали свои пироги. Между портом и воротами в стене, охраняемыми двумя башнями, простиралось широкое оголенное пространство, по которому от реки к городу ползли тяжелые повозки с рыбой, глиной или камнями, влекомые неуклюжими четвероногими животными. Тераи поправил лямки рюкзака, закинул за спину ружье и вместе со Стеллой и ихамбэ двинулся к городу. Рядом с местными жителями, едва доходившими ему до плеча, он казался еще огромнее. Когда они приблизились к деревянным, окованным бронзой двустворчатым воротам, навстречу им высыпали стражники в шлемах и нагрудниках, Тераи направился к ним, знаком велев своим спутникам подождать. Разговор у ворот затянулся, Стелла увидела, как Ээнко и его воины потихоньку вытаскивают из колчанов стрелы, и незаметно сдвинула предохранитель своего ружья. Но тут геолог вернулся.

– Новые осложнения! Похоже, теперь уже нельзя просто так войти в Кинтан. Я потребовал главного стража стен, Офти-Тику, это мой старый друг. Но все подтверждает те сведения, которые мне дал Охеми, и мне это совсем не нравится!

Пока они ждали, Стелла осматривала и тайком фотографировала городскую стену. Высотой до десяти метров, сложенная из грубо отесанных кусков красной лавы, скрепленных розоватым цементом, она опоясывала весь город.

Примерно через каждые тридцать метров над ней возвышались четырехугольные башни.

– Много здесь жителей?

– Насколько я знаю, примерно пятьсот тысяч.

– Пятьсот тысяч!

– Империя Кено крайне обширна и простирается до самого моря. Но столица здесь, и эта странность объясняется только тем, что кеноитские императоры всегда хотели быть поближе к хребту Хетио, к своим священным горам.

– И все-таки – пятьсот тысяч!

– В Вавилоне было еще больше. Но вот и Офти-Тика! Позвольте мне переговорить с ним с глазу на глаз.

Офицер стражи, для кеноитов настоящий великан, шел к ним, сияя широкой улыбкой на костлявом лице и сверкая полированной бронзой панциря. Он приветствовал Тераи взмахом меча. На сей раз разговор был коротким и дружелюбным, и вскоре они прошли под высокий свод в сопровождении отряда солдат, расчищавших перед ними дорогу в толпе.

Город начинался сразу за воротами: одна лишь кольцевая аллея шириной метров в двадцать отделяла крепостные стены от первых домов. От аллеи к центру тянулось множество извилистых улочек, вымощенных круглым скользким булыжником. Двух- и трехэтажные дома из отесанных и неотесанных бревен на каменном фундаменте нависали над улочками, превращая их в узкие сумрачные туннели.

Глубокий желоб посередине мостовой служил стоком для нечистот, однако Стеллу удивило отсутствие зловония. Она поняла причину этого, когда увидела, что по желобу струится быстрый поток, то взбухая, то ослабевая.

– Да-да, – заметил Тераи, – они используют прерывистое течение в качестве муниципального дворника. Естественно, бросать в желоб предметы, которые могут его засорить, строго запрещено.

В открытых сводчатых окнах сидели торговцы. На временных прилавках – откидывающихся досках, прикрепленных петлями к подоконникам, – перед ними громоздились фрукты, пряности, изделия из камня и дерева, украшения из меди или бронзы с великолепными самоцветами или грубо вырезанными геммами. В полумраке из лавчонок, при желтом свете масляных лампад, необходимых здесь даже днем, кипела своя жизнь: женщины хлопотали по хозяйству, дети плакали или смеялись, и всюду вертелись пюши – маленькие четвероногие, заменявшие на Эльдорадо собак. Торговцы зазывали клиентов, покупатели торговались, не жалея глоток, а откуда-то с верхних этажей доносилась варварская музыка и визгливое пение. Солдаты двигались впереди путников, беззлобно, но решительно расталкивая горожан тупыми концами своих пик. Никто не протестовал, и Стелле показалось, что этот примитивный народ, в сущности, очень добродушен. Улица шла вверх, лавки становились все более крупными, а освещение их – все более ярким, и вдруг они очутились на втором, более широком бульваре, за которым было кольцо внутренних стен, чуть пониже внешних. За стенами зеленели кроны высоких деревьев.

– Мы прошли через квартал торговцев и ремесленников, – пояснил Тераи. – Вернее, через пояс таких кварталов. Улицы намеренно сделаны узкими: это облегчит оборону, если врагу удастся проникнуть в город, а такое в истории Кинтана случалось уже пять раз.

– Но должно быть, это благоприятствует и пожарам?

– Дома построены из стволов дерева го, почти несгораемого. Конечно, пожары иногда возникают, но не приносят большого ущерба: у них здесь великолепная пожарная служба!

Они миновали вторую ограду и укрепленный вход. Эскорт остался позади, с ними вошел внутрь только капитан Офти-Тика. Стелла вскрикнула от восхищения: внутренний город был совсем иным! Широкие перпендикулярные аллеи делили его на зеленые квадраты садов, в глубине которых прятались каменные длинные низкие здания с рядами стройных колонн по фасадам. Контраст был столь разительным, что она, не удержавшись, воскликнула:

– Ну наконец-то настоящая цивилизация!

Тераи обернулся к ней с насмешливой улыбкой на губах:

– Да, цивилизация. Но знаете, на чем она основана? На рабстве! Подобную роскошь в этом обществе, не знающем иного источника энергии, кроме мускульной силы, может обеспечить только рабство. Впрочем, с рабами здесь обращаются сравнительно мягко. По крайней мере, так было раньше…

– Что вы хотите этим сказать?

– Потом объясню. А сейчас позвольте мне что-нибудь вытащить из старины Офти.

Тераи снова о чем-то оживленно заговорил с капитаном.

Лаэле подошла к Стелле:

– Плохое место! Повсюду стены…

– Вы никогда не бывали здесь прежде, Лаэле?

– Нет. Тераи – часто. Моя – нет.

– Но почему?

– Потому что у нее не было такой возможности, мадемуазель, – вмешался геолог. – И я уже спрашиваю себя, не сглупил ли я, пригласив сюда вас обеих.

– Вы чего-то опасаетесь?

– Пока сам не знаю. Но с тех пор, как я последний раз был в Кинтане, здесь произошли странные перемены. Поговорим об этом позднее. Вот мой дом.

Он указывал на великолепное здание из красного камня, похожее по стилю на другие дома внутреннего города. Однако оно стояло на возвышении за сплошной оградой. Они прошли в парк через сводчатые ворота, и Стелла удивилась высоте и толщине стен:

– Настоящая крепость!

– Даже не представляете, как вы правы на сей счет!

Они поднялись к дому по длинной аллее, в тени деревьев с широкими темно-зелеными листьям. Группа кеноитов, мужчин и женщин, ожидала их. Завидев Тераи, они упали на колени, возгласами и жестами выражая радость.

– Это ваши рабы?

Он обернулся, глаза его гневно сверкнули.

– У меня нет рабов, мадемуазель! Да, они были рабами, пока я их не выкупил. Теперь они такие же свободные люди, как вы или я!

Он поднялся по семи ступеням на террасу, повернулся к маленькой группе и заговорил, указывая то на Лаэле, то на Стеллу, то на воинов ихамбэ. Стоя чуть поодаль, капитан стражи улыбался во весь рот прелестной молоденькой кеноитке. Когда Тераи умолк, слуги разбежались с радостными возгласами.

– Я представил вас, – объяснил Тераи. – Лаэле – как хозяйку дома, вас – как могущественную принцессу с далекой планеты. Тену-Сика, подойди!

Девушка, которой улыбался капитан стражи, приблизилась.

– Она позаботится о вас, Стелла. Тену-Сика родилась в Порт-Металле и немного говорит по-английски. Она отведет вас в ваши комнаты.

– Пойдемте, ваше высочество! – проговорила девушка звонким голосом.

Стелла последовала за ней по длинному белокаменному коридору с полом из разноцветного мрамора; в стенных нишах здесь стояли удивительные статуи, изображавшие людей или животных. Высокая дверь черного дерева распахнулась перед ней, и она вошла в предназначенную для нее комнату.

Это был просторный квадратный зал, сообщавшийся с внутренним двориком, посередине которого журчал фонтан. Вся меблировка состояла из низкой деревянной кровати с резными ножками в форме тигриных голов, пестрых драпировок на стенах, квадратного стола и двух стульев на толстом ковре. Но рядом находилась маленькая комнатка с бассейном в несколько квадратных метров, большим зеркалом из полированной бронзы и низким туалетным столиком. В углублении стены висели кеноитские одеяния.

– Господин надеется, что в этих покоях вам будет удобно. Если я вам понадоблюсь, ударьте в гонг.

– Останьтесь, Тену-Сика!

– Как вашему высочеству будет угодно.

– Не называйте меня так, мне неловко. Я хотела бы принять ванну. У вас есть мыло?

– Да, его доставляют с Земли. Вот в этой красной коробочке.

Стелла разделась и с наслаждением погрузилась в прохладную воду.

– Вот уже неделю как не испытывала такого блаженства! В Ируандике нельзя купаться…

– Что вы, госпожа! Там столько милу и спиру!

– Скажите, Тену… Могу я вас так называть? Мой народ не любит слишком длинных имен…

– Тогда называйте меня Сика.

– Скажите, Сика, а вы были рабыней?

– Увы, да! Когда я была совсем маленькой, меня захватили богалы, эти бандиты с холмов к западу от Порт-Металла, и продали на рынке в Тембег-Ха. К счастью, хозяин попался добрый, меня наказывали плетью всего два раза…

– Плетью?

– Да, за то, что воровала на кухне варенье из тинды. А потом мой хозяин умер, и меня перепродали торговцу рабами, который привел нас всех в Кинтан. Здесь меня и выкупил Россе Муту. Я боялась, он казался таким большим, таким грозным! Но едва мы пришли в его дом, он даровал мне свободу.

– И вы остались здесь?

– Мои родители умерли, их убили богалы. В Порт-Металле у меня никого не было. А здесь со мной хорошо обращаются, да и платят неплохо.

– Остальные слуги так же свободны, как вы?

– Да. Господин не хочет в доме рабов. Он говорит, что продавать людей – плохо!

– А сами вы что об этом думаете?

– Господин всегда справедлив! Разве на Земле есть рабы?

– Боже упаси! Конечно нет! Когда-то, правда, были, но очень давно.

– Выходит, Земля – хорошая планета, пусть нашему господину она и не нравится… Нет, он не может ошибаться! Должно быть, на Земле немало плохого!

Стелла рассмеялась:

– Да, но есть и немало хорошего. Вы, наверное, восхищаетесь господином Лапрадом?

– Это не простой человек, госпожа! Это полубог. Он может убить любого воина ударом кулака! Он быстрее всех бегает, поднимает вдвое большие тяжести, чем кто-либо другой, и все знает! Он…

– Да, человек он довольно-таки необычный… А что вы думаете о его жене и друзьях?

Сика немного замялась:

– Могу я говорить искренне? Госпожа не расскажет об этом господину?

– Обещаю!

– Я не знаю госпожу Лаэле. Остальные… остальные – просто дикари! О, я не осуждаю господина! В их лице он имеет надежных телохранителей. Здесь все боятся ихамбэ.

– Почему? Разве они нападают на Кено?

– Нет, теперь уже не нападают, с тех пор как господин подружился с ними. Раньше они жгли наши деревни, убивали мужчин, похищали женщин. Но племена кинфу на севере еще хуже! Они никогда не нападают открыто – разве что их в разы больше.

– А кто этот капитан, с которым вы говорили?

Юная кеноитка покраснела:

– Он хочет на мне жениться.

– А вы?

– Я бы согласилась, но не осмеливаюсь.

– Почему же?

– Если я уйду от господина, придется покинуть Кинтан. Здесь стало плохо, опасно, а Тика вынужден оставаться в городе, пока не станет большим начальником. Тогда его назначат наместником провинции на северной границе, и я с радостью последую за ним.

– Несмотря на этих страшных кинфу?

– Здесь сейчас гораздо страшнее. Пока господин здесь, я ничего не боюсь, но без его защиты я не согласилась бы жить в Кинтане. Если господин пожелает, он сам вам расскажет.

– То, что вы были рабыней, не помешает вам выйти за офицера?

– Нет. А почему? Я родилась свободной и сейчас свободна.

– Что ж, пожелаю вам счастья, Сика! Помогите мне вытереться.

– Вы не можете надеть эти одежды, госпожа, они грязные и рваные. Если позволите, я распоряжусь, чтобы вам принесли такие же. Но здесь достаточно всякой одежды, если только вы согласитесь носить наши наряды.

– У меня с собой были и другие! Увы, наверное, в них сейчас щеголяют какие-нибудь женщины-умбуру!

– Вы прошли через страну умбуру? С господином?

– Да, и потеряла там все свои вещи.

– Без него вы потеряли бы там свою жизнь! Вот это наверняка подойдет.

Она показала длинную полосу бледно-зеленой ткани, ловко обернула ею Стеллу несколько раз и закрепила ткань бронзовыми заколками.

– А теперь позвольте мне вас причесать! Ваши волосы – как красное золото! Здесь ни у кого нет ничего подобного. Но почему они такие короткие?

– Такова наша мода.

– Какая жалость! У вас кожа белая-пребелая, вы такая высокая – почему только господин выбрал не вас, а эту дикарку? – Продолжая болтать, она причесала Стеллу, умастила ее лицо нежным кремом с легким запахом горького миндаля. – Ну вот! Теперь вы прекраснее самой жены императора!

Стелла посмотрела в зеркало. Живописные складки подчеркивали стройность ее фигуры, волосы были уложены гордым венцом, и она вынуждена была признать, что в таком виде имела бы успех даже на приеме в Нью-Йорке. Сика надела ей на шею колье из зеленых камней, в которых Стелла с изумлением узнала грубо ограненные, но великолепные изумруды.

– Это подарок господина.

– Я не могу его принять! На Земле эти камни стоят целое состояние!

– И здесь тоже, но господин очень богат.

– Вы готовы, Стелла? – пророкотал за дверью голос Тераи.

– Да, войдите!

Он восхищенно присвистнул и поклонился:

– Приветствую вас, принцесса варварской страны!

– Спасибо, но я не могу принять ваш подарок.

– Вы мне за него ничего не должны…

– Но это безумие…

– Полноте! У меня таких камушков десятки кило. Повезло, что тут скажешь. Три года назад в горах Кхунава наткнулся на фантастическую залежь! Жаль только, что у здешних мастеров нет нужных приспособлений, чтобы как следует их отшлифовать. Но вам это сделают в Нью-Йорке ювелиры фирмы «Леви и Джейкобсон». Ладно, пойдемте обедать. А потом мне нужно будет с вами поговорить. – Тераи разложил на столе карту Кинтана. – Смотрите, Стелла, город поразительно удобен для обороны: между петлей Ируандики и рекой Кома́ра, которая впадает в Ируандику ниже города, имеется округлая возвышенность; на ней и стоит Кинтан. Самую высокую точку занимает императорский дворец. В узком проходе между обеими реками есть и второй холм, вернее, гряда Храту, вытянутая с юго-юго-востока на северо-северо-запад, она почти полностью преграждает подступы к городу. Внешние укрепления идут по берегам рек и по краю этой гряды. Ее вершина выровнена и служит плацем для военных парадов. На южной стороне плаца стоит древний храм богини Беельбы. Мой дом находится здесь, у подножия западного склона гряды.

– Вы сами построили такой пышный дворец?

– Нет, я купил его у принца Софана, племянника старого императора. Как видите, Кинтан легко оборонять. Кеноиты, или кеноабы, как они сами себя называют, парадоксальный народ: у них великолепная армия, хорошо обученная, хорошо вооруженная, с прекрасными офицерами и военными инженерами, но воины они аховые! В основном это нация торговцев, земледельцев и ремесленников.

– Каково их общественное устройство?

– Классическое. Император, затем знать, вернее, вожди, потому что у них нет родовой знати, далее – жрецы, торговцы, солдаты, ремесленники, земледельцы и, наконец, рабы. Я перечисляю всех по нисходящей.

– А религия?

– Умеренный политеизм. Много богов, но только два важных: небесный бог Клон, повелитель молний, ветра, дождя и тому подобного, и Беельба, богиня земли, вод и плодородия, как для животного мира, так и для растительного. Разумеется, жрецы обоих божеств не жалуют друг друга. Я подозреваю, что корни вражды уходят в далекое прошлое, когда происходило слияние древней туземной религии с религией воинственных завоевателей, но это было очень давно. Я в хороших отношениях, вернее, был в хороших отношениях с обоими кланами. Но похоже, среди последователей Беельбы начались волнения. Должно быть, это они убили старого императора, чтобы возвести на трон его племянника Ойготана, брата Софана, построившего дом, в котором мы сейчас находимся. Я знаю Ойготана, и он мне не нравится. Наконец, самое скверное: кажется, эти беельбаисты реформировали свой культ, возродив кровавые жертвоприношения. Я обеспокоен. Это так не вяжется с нынешним кеноитским духом, что я почти уверен: здесь не обошлось без влияния извне!

– Что вы хотите этим сказать?

– В прошлом году после моего отъезда начались первые жертвоприношения – человеческие! Словно нарочно, выбор пал на семьи приверженцев прежней, мирной политики убитого императора. И это реформирование древнего культа сопровождалось чудесами, по словам Офти-Тики. Что до меня, я не верю ни в какие чудеса, кроме тех, которые возможны благодаря прогрессивной технике.

– И кого вы подозреваете?

Он помедлил с ответом, пристально глядя ей в глаза.

– Стелла, вы действительно та, за кого себя выдаете? – наконец спросил он.

– То есть?

– Вы действительно только журналистка?

– А кто же я, по-вашему?

– Глаза и уши ММБ! – резко бросил он.

– Вы просто невыносимы! Я вам уже говорила, что поссорилась с отцом, что он выгнал меня…

– О да! Это было во всех газетах. Но столь могущественный человек, как Хендерсон, может купить любую газету!

– Но как же мне это вам доказать?

Тераи иронично улыбнулся:

– Очень просто! До вашей… ссоры с отцом вы были его правой рукой. Значит, вы можете просветить меня о его планах относительно Эльдорадо.

– Вы требуете от меня предательства?

– Но если он вас выгнал…

– Я не предаю своих друзей, пусть даже и бывших, и уж тем более – своих родственников!

– А как насчет ваших нынешних друзей?

– Друзей я выбираю сама!

– Стало быть, я не из их числа? Что ж, на это мне наплевать! Зато мне далеко не наплевать на эту планету и на моих друзей! В этой внезапной религиозной реформе, в этом жутком переходе – всего за один год! – от приношений плодов к человеческим жертвоприношениям есть нечто необъяснимое. Как будто какая-то мистическая сила стремится превратить мирную империю Кено в кровожадную и экспансионистскую державу ради своих темных целей. Та же тайная сила, которая раздает ружья умбуру! О, не беспокойтесь, я узнаю, кто за всем этим стоит. Вы, наверное, думаете, что ваши люди из Порт-Металла – хозяева этой планеты? Да они контролируют всего несколько квадратных километров! Я бы мог стереть их в порошок за несколько дней, если бы это понадобилось. Я тоже могу раздавать оружие. Но я никогда не дойду до такой низости, чтобы поддерживать фальшивыми чудесами кровавый культ, который здесь, в Кинтане, привлекает с каждым днем сотни новых адептов!

– Уверяю вас, мне ничего об этом не известно!

– Очень хотелось бы в это верить! Но это не означает, что вы ничего не знаете о намерениях ММБ. Хотите, я скажу вам, что они замышляют? Вы меня поправите, если я ошибаюсь. Догадаться нетрудно. Вы знаете все о происхождении ММБ. До объединения в две тысячи первом году Международное металлургическое бюро существовало под эгидой Организации Объединенных Наций для справедливого распределения минеральных ресурсов, точно так же как Бюро зерновых культур и прочие. Когда было создано Всемирное правительство, ММБ, естественно, стало его горнорудным департаментом. Когда были освоены планеты Солнечной системы, ММБ и там возглавило все разработки. В две тысячи семидесятом году отправилась первая межзвездная экспедиция. Дюпон, тогдашний директор ММБ, внес законопроект о распространении деятельности ММБ – теперь уже Межпланетного металлургического бюро – на планеты иных солнечных систем. Кто только над ним не смеялся! Ввозить металлы из других звездных систем! Действительно, до две тысячи сто двадцать третьего года это было глубоко убыточно. Но тут Ларсен изобрел космический передатчик материи. Для освоения далеких планет он был бесполезен: любая организованная материя, будь то человек, животное, растение или машина, прибывала в приемник в виде аморфного порошка. Но он оказался прекрасным орудием колонизации, ибо колонии могли экспортировать сырье по низкой цене, а все необходимое им приходилось импортировать втридорога и везти на грузовых звездолетах, что задерживало создание в колониях конкурирующей промышленности, выпускающей тяжелое оборудование. Знаете вы и то, как ваш дед, Тор Хендерсон, прибрал ММБ к своим рукам, как посредством интриг и подкупа добился назначения сына своим преемником. Как ММБ превратилось в могущественную силу, фактически – в настоящее правительство Земли. Как сейчас оно оправдывает разграбление других планет, даже населенных разумными существами, рассказывая людям, будто бы земные ресурсы полностью истощены. Боже правый, ММБ даже имело наглость возвести статую Осборну! На бумаге ММБ – все еще департамент федерального правительства, тогда как на деле в их руках все шахты, все рудники, все домны и бо́льшая часть всей металлургической промышленности. А что стало с Томом Даскином, химиком, который изобрел пластмассу, способную заменить легкие металлы почти во всех областях их применения? Покончил с собой – после того как сжег все свои записи!

– Если бы народ считал, что ММБ приносит вред, он мог бы…

– Народ? О чем вообще вы говорите? Об этих существах, одуревших от пропаганды, от радио, газет, стереокино, телевидения?.. А зачем им, собственно, беспокоиться? У них есть красивые блестящие цацки, автомобили, облицованные хромом и никому не нужным золотом! Титановые вертолеты! Стиральные машины, отделанные серебром! И потом, заводы ведь должны работать, не так ли? И если для этого необходимо опустошить еще одну планету, велика ли потеря? Надо же нести дикарям земную цивилизацию! К тому же они вовсе не люди!

– Но ведь есть и планеты, находящиеся под защитой!

– Да – под защитой ВБК, Всемирного бюро ксенологии. Но таких планет, быть может, одна на сотню! О, ксенологи делают многое, и я готов снять перед ними шляпу. Но что у них есть? Жалкие пятнадцать кораблей – и это для того, чтобы картографировать всю Галактику, устанавливать контакты с другими разумными расами и не позволять слишком рьяным дельцам бесстыдно разграблять космос! А ваша паршивая газетенка еще смеет вякать, будто они нарочно задерживают распространение земной цивилизации только для того, чтобы сохранить объекты для опытов своих полусумасшедших ученых. О, когда-нибудь мы наверняка столкнемся с могущественной расой – расой, у которой также найдутся межзвездные корабли! Быть может, они уже наблюдают за нами. Вселенная безгранична, и было бы слишком нелепо думать – вам не кажется? – что мы единственная избранная раса, если такие вообще существуют. Хорошо мы будем выглядеть в день первого контакта! Вы только взгляните, какие мы миролюбивые! Посмотрите, что мы натворили!

– И что вы хотите от меня услышать? Что вы правы? А откуда вы знаете, что эта раса, если она существует, миролюбива? Быть может, в тот день мы возблагодарим судьбу за то, что за нами стоит вся мощь ММБ!

– И ни единого союзника? Что, по-вашему, сделают, к примеру, тикханцы? Я-то знаю: с радостью начнут стрелять нам в спину!

– В таком случае нужно их уничтожить, пока есть такая возможность.

– Прелестно! Как индейцев, да? Вот только с индейцами вы просчитались: ни в Мексике, ни в Южной Америке не осталось ни одного чистокровного белого. Но я начал с того, что собирался сказать вам, к чему стремится ММБ – к неограниченной лицензии. Они уже пытались ее получить, но в тот раз дельце сорвалось, всемирный парламент им отказал. И нет никаких надежд на успех, разве что господствующая на Эльдорадо держава сама попросит принять планету в земную федерацию. Но здесь пока нет господствующей державы, есть только ее зародыш, империя Кено. К несчастью, кеноиты и не думают об экспансии. Ну ничего, мы впрыснем им свежей крови! Поможем им пробудиться от мирной дремоты, цивилизуем их, наконец! И провернем это так, чтобы они оказались в наших руках. Что скажет, к примеру, всемирный парламент и как отреагирует дражайшее общественное мнение, когда люди узнают, что здесь приносят людей в жертву богам? В этот раз можно будет сыграть на физическом сходстве туземцев с нами. Орел – проигрываешь ты, решка – выигрываю я! Как ни вертись, тебе не спастись! Согласишься – мы тебя ограбим. Не согласишься – раздавим и все равно ограбим! А если ситуация выйдет из-под контроля, тем хуже: мы тотчас же вмешаемся, чтобы прекратить войну между ихамбэ и умбуру или между дикими охотниками и мирными крестьянами Кено! Я ведь прав, не так ли, мадемуазель Хендерсон?

– Уверяю вас, отец никогда не говорил мне о подобных замыслах! Но если бы даже все обстояло так, чем вы могли бы ему помешать?

Тераи усмехнулся:

– Вот этого я вам не скажу. Родственники, бывает, мирятся. Своих планов я вам не открою!

– Послушайте, Тераи, давайте начистоту. Вы необычайный человек, я готова это признать, но не можете же вы бороться с целой планетой! В ваших словах есть доля правды, и я тоже сожалею об исчезновении примитивных культур, которые могли бы развиться в нечто прекрасное и доброе… или же уродливое и злое. Как знать, возможно, Земля действительно сбилась с пути? Но вы тут ничего не измените. Вы и сам – землянин. И если бы на Землю напала та раса, о возможном существовании которой вы говорили, вы первым встали бы на защиту родной планеты!

– Наверное, так бы оно и было. Все зависело бы от обстоятельств. Но оставим наши гипотезы: просто скажите Хендерсону, если вы его увидите, что я знаю или догадываюсь о его планах и пойду на все, чтобы их сорвать… Ладно, хватит об этом. Не знаю, на кого вы работаете – на ММБ или же на вашу газету, – да мне, в общем-то, и наплевать. Мне вы ничего не сделаете. Если хотите, чтобы я и дальше оставался вашим проводником на этой планете, – что ж, тем лучше. Хотите сейчас же вернуться в Порт-Металл – я отправлю радиограмму, и завтра же вас заберет вертолет. Я сказал все, что хотел.

Он откинулся на спинку деревянного кресла, затрещавшего от его веса, и, полуприкрыв глаза, с насмешливой улыбкой уставился на Стеллу.

– У меня нет выбора! – ответила она раздраженным тоном. – Мне платят за то, чтобы я написала репортаж.

– Прекрасно. Мы приглашены на завтрак к новому императору. Ему не терпится на вас взглянуть.

Прием подходил к концу. В длинном узком зале императорского дворца золотистые лучи падали из высоких окон, пылинки кружились в них, как микроскопические галактики. Со своего места Стелла видела узкий стол из черного мрамора, на котором стояли разноцветные корзины с плодами, и смуглые лица склонившихся друг к другу гостей, переговаривавшихся между собой в общем гаме. К глубочайшей досаде Стеллы, ее посадили очень далеко от Тераи, сидевшего на центральном помосте вместе с другими знатными людьми империи. Ее сосед слева, молодой вождь, без конца расточал ей пьяные комплименты, которые Стелле переводила расположившаяся за ее спиной Сика, явно смягчая слишком откровенные выражения. Сосед справа упорно ее игнорировал.

Стелла уже начала скучать. Вначале варварская церемония трапезы развлекала ее, вкус незнакомых блюд восхищал или удивлял. Но поддерживать беседу с помощью переводчицы было утомительно, да и что, в сущности, она могла сказать своим соседям?

Тераи сидел напротив императора, маленького сухого мужчины с худощавым жестким лицом, и оживленно беседовал с неким почтенным старцем, которым, по словам Сики, являлся Обмии, верховный жрец религии Клона, бога – покровителя империи. Похоже, Лапрада и старика связывала настоящая дружба. Сидевший чуть дальше довольно молодой еще человек аскетической наружности пристально наблюдал за ними. Это был Болор, верховный жрец богини Беельбы.

Император распрямился, и все разговоры прекратились, да столь внезапно, что наступившая вдруг тишина оглушила Стеллу, будто раскат грома. Все гости поднялись и склонили головы. Через минуту, когда приглашенные снова зашевелились, Стелла увидела, что император уже исчез. Тераи еще какое-то время поговорил с Обмии, затем простился и подошел к Стелле.

– Вы понравились его императорскому величеству Ойготану, – сказал Лапрад.

– Но ведь он видел меня только издали!

– Что, возможно, и к лучшему! Ни одна женщина не смеет к нему приближаться, кроме его фавориток. Вы все сумели заснять?

– Да. Что будем делать?

– Вернемся к себе, и как можно скорее! У меня важные новости. Позовите Сику и следуйте за мной.

Стелла направилась к двери, где ее терпеливо дожидалась юная кеноитка. Какой-то человек слегка задел ее по дороге; она узнала Болора, хотя он стоял, склонив голову и надвинув капюшон до бровей. Он выронил свой посох, наклонился за ним, и Стелла почувствовала, как он сунул что-то за голенище ее правого сапога. В тот же миг жрец выпрямился и быстро ушел. Она взглянула вниз и увидела выглядывающий из кожаного сапога белый клочок бумаги. Стелла хотела было нагнуться, чтобы вытащить его, но вовремя одумалась: если Болор прибегнул к такому маневру, значит у него были серьезные причины и он желал, чтобы эту записку прочла только она. Умерив любопытство, Стелла позвала служанку, и они покинули дворец.

Тераи быстро шел впереди них, зорко и настороженно вглядываясь в лица встречных.

Он не был вооружен – на территории дворца носить оружие разрешалось только императорской страже – и выглядел встревоженным. Стелла услышала, как он облегченно вздохнул, когда дежурный капитан за воротами вернул ему револьвер и охотничий нож. Прежде чем вложить револьвер в кобуру, Тераи тщательно проверил барабан.

– Вы чего-то опасаетесь?

– Поговорим позднее! Прибавьте шагу! Нужно как можно скорее добраться до дому!

Глава 2

Жертвоприношение Беельбе

Они спустились с холма по авеню принцессы Теобы, затем свернули на улицу Вечной Победы. Тераи шагал посередине мостовой и женщинам приказал идти так же, подальше от домов. Но никто их не задержал, и они дошли до дома без малейших препятствий. Стелла извинилась и, заявив, что ей нужно переодеться, отослала Сику. Оставшись в спальне одна, она тотчас же запустила пальцы в сапог и вытащила записку. Это был сложенный вчетверо листок туземной бумаги из размельченной древесной коры. Развернув его, она прочла несколько слов, написанных по-английски: «Завтра не выходите из дома ни под каким предлогом. Х::.»

За буквой «Х» стояло пять точек: две – сверху, три – снизу.

Стелла была поражена: откуда жрец с чужой планеты узнал тайный знак, которым они со старшим братом пользовались еще в своих детских играх? Выходит, он связан с ММБ? И что означает это предупреждение? Какие интриги плетет ее отец вместе со жрецами Беельбы? Что общего у него с этими фанатиками, приносящими в жертву туземной богине людей? Неужели Тераи действительно разгадал замыслы ММБ? Следует ли ей предупредить его? Да, он – противник ММБ, но Стелла чувствовала, что теперь она не хочет, чтобы с ним случилось несчастье. С другой стороны, предупредить Тераи означало бы предать отца…

– Вы тут, Стелла? Мне нужно с вами поговорить.

– Да-да, сейчас открою!

Спрятав записку под матрас, она подбежала к двери.

– Еще не переоделись? Хорошо, я подожду.

– О, это не так уж необходимо, если у вас важное дело.

– Дело действительно важное. Пойдемте.

Она последовала за Тераи в комнату, которая служила ему кабинетом. Окно выходило на великолепный парк, и Тераи на миг задержался у него, задумчиво глядя на гигантские деревья. Затем он обернулся, и Стеллу поразило его искаженное тревогой лицо.

– Что случилось, Тераи? – воскликнула она, называя его по имени.

– Что случилось? Под нашими ногами ад, и он может разверзнуться в любую минуту. Кретин! Идиот! И зачем только я привел сюда вас и Лаэле? Охеми был прав. Мне следовало взять с собой настоящий эскорт, а не жалких пять воинов!

– Но чего вы опасаетесь?

– Всего! Пусть это и не самое главное, но адептов Беельбы в Кинтане уже тысячи! Обмии не стал от меня скрывать, что император подумывает сменить бога – покровителя города и переметнуться в другой лагерь. Бедняга Обмии! Он видит, как с каждым днем тает число его приверженцев. Но попробуйте бороться с соперниками, которые практикуют левитацию, совершают чудесные исцеления, мечут молнии в своем храме и за несколько минут выращивают густую траву на голом месте! Что могут против всего этого его собственные жалкие фокусы с зеркалами?

– Но нам-то чем все это грозит?

– Возможно, непосредственной опасности и нет. Но я друг ихамбэ, которые поклоняются Клону и считают Россе Мозелли своей священной горой. Следовательно, я априори враг Беельбы. Если завтра Болор натравит на меня… и тех, кто со мной, своих фанатиков, нам придется жарко! По словам Офти-Тики, многие армейские офицеры уже перешли на сторону беельбаистов. До сих пор армия была миролюбивой, но если ее заразить фанатизмом… Впрочем, гораздо больше меня беспокоят все эти чудеса.

– Полноте, это всего лишь какие-нибудь фокусы!

– Вы так думаете?

Он начал перечислять, загибая пальцы:

– Первое – левитация: это можно сделать с помощью антигравитатора Леви – Томсона, модель номер четыре, которая есть на любом звездолете. Его легко скрыть под широкой одеждой, например под мантией жреца. Второе – чудесные исцеления: антибиотики и биогенетическое облучение. Больных помещают под «око богини». Третье – молнии: проще простого, генератор Ван де Граафа или любого другого типа. Четвертое – мгновенное выращивание трав: активированные стимуляторы и Уильямсония пышная, магическая трава с планеты Бехенор-четыре. Сложив первое, второе, третье и четвертое, мы получаем вмешательство землян! Как видите, я был прав. И Обмии предупредил меня, что завтра хотят что-то устроить. Поэтому я категорически запрещаю выходить в город вам, Лаэле, Сике и вообще всем женщинам. Ах да, забыл сказать: жертвоприношение богине Беельбе заключается в изъятии яичников одной или нескольких женщин. Еще живых.

Он ударил в бронзовый гонг. Появилась Сика.

– Попроси госпожу Лаэле немедленно прийти, – сказал он. – Позови также Тонора, Кетана и Ээнко.

Вскоре девушка вернулась с двумя кеноитами и ихамбэ.

– А где Лаэле?

– В комнате ее нет, господин.

– Разыщи ее!

Повернувшись к мужчинам, он быстро раздал указания. Те бегом бросились исполнять их.

– Принимаю меры предосторожности, – объявил Тераи. – Отныне стены будут охраняться. Пойдемте со мной. – Винтовая лестница, скрытая за колонной, вывела их на плоскую крышу, окруженную толстым зубчатым парапетом. – Это мое добавление к архитектуре дворца.

Он направился к массивному, со сторонами около двух метров, кубическому сооружению, расположенному посреди крыши, вынул вычурный плоский ключ и открыл окованную металлом дверцу. Внутри на стеллаже лежали рядом пять пулеметов, стояли коробки с лентами и другие ящики, в которых, судя по этикеткам, хранились взрывчатка и гранаты.

– Сможете, если что, управиться с этими штуковинами? – спросил он у Стеллы. – Изготовлены в Чикаго на заводах Североамериканской оружейной компании, контролируемой ММБ.

– Да, я научилась пользоваться пулеметом, когда проходила двухмесячную службу в межпланетной милиции.

– Что ж, хоть тут от этих шутов будет какая-то польза! Со мной, Стелла, всякое может случиться. На всякий случай вот вам дубликат ключа. Мои люди исполнят любые ваши указания.

– Но как я смогу приказывать, не зная языка?

– Каждый знает с десяток-другой английских или французских слов. Этого достаточно. – Он вытащил из своего арсенала ящик гранат и запер дверцу. – Пойду попрошу парней спустить это вниз.

Внизу его ожидала испуганная Сика.

– Господин, госпожа Лаэле пошла на базар за тканями!

Тераи побледнел:

– Отправь за ней человек пять, да поскорее!

– Уже сделано, господин!

– Молодец, Сика. Спасибо. Боже правый, не могла дождаться, когда я сам ее отведу! Ох уж эти женщины! Все они одинаковы! И на кой черт ей понадобились сейчас эти ткани! Тонор, там, наверху, ящик с гранатами. Снеси его вниз, вставь взрыватели и раздай гранаты часовым. По три штуки каждому!

Почва под ногами вздрогнула.

– Неужели подземный толчок? – недоверчиво пробормотал Тераи. – Пойдемте!

Он бросился к небольшой низкой постройке в парке, где был установлен его сейсмограф. На бумажной ленте тянулась ровная, чуть волнистая линия, затем следовали два резких зигзага. Тераи сверялся с другими приборами, когда послышался глухой подземный гул. Стрелка сейсмографа заплясала. Тераи не отводил глаз от интегратора.

– Эпицентр в тридцати километрах к северу… – проговорил он. – Постойте, как раз в тридцати километрах к северу находятся два вулкана-близнеца, Кембо и Окембо! Но они же давно погасли! Возможность внезапного пробуждения практически равна нулю. И ничто этого не предвещало…

Они вышли наружу. Далеко на севере, в ярких лучах заката, поднимался в небо черный, с золотыми отсветами столб дыма.

– Еще одно чудо! – саркастично усмехнулся Тераи. – Но на сей раз чудо обошлось дороговато! Две водородные бомбы, чтобы торпедировать кратеры до слоя магмы. И как на грех, древний храм Клона стоит – то есть стоял! – точно между двумя вулканами. Нетрудно объяснить народу, что это гнев богини земли поразил храм ложного бога. Обмии может подсчитывать свои потери!

Почва снова задрожала, на этот раз так сильно, что им пришлось ухватиться за ствол дерева, иначе они не устояли бы на ногах.

Деревья трещали, раскачиваясь, сухие ветки сыпались им на головы. Из-за стены парка слышался грохот обвалов и крики ужаса. Подземный гул прокатился опять и постепенно утих.

Стелла, бледная от страха, смотрела на Тераи.

– От семи до восьми баллов, – произнес он спокойно. – Вероятно, нижнему городу изрядно досталось. Впрочем, этого следовало ожидать. Какому-то придурку вздумалось изобразить из себя ученика чародея!

– Вы полагаете, толчки повторятся?

– Не знаю. Едва ли. Зона, в которой расположен Кинтан, достаточно устойчива: я хочу сказать, землетрясения здесь редко превышают по силе три балла. Но, разбудив вулканы водородными бомбами, все это можно изменить. Черт, лишь бы Лаэле вернулась!

– Вы не пойдете за ней?

– Нет. Я не могу оставить дом, пока не узнаю, что все это значит: у меня здесь больше ста человек – мужчин, женщин, детей, – и все на меня рассчитывают. Я обязан их защитить.

– Вы опасаетесь, что с Лаэле могло что-то случиться?

– Да. Если она не погибла во время землетрясения, которое наверняка унесло немало жизней, ее могли похитить эти негодяи-беельбаисты!

– Тогда, быть может, стоит вызвать на помощь вашего компаньона?

– Я пробовал связаться с ним утром, перед тем как пойти в императорский дворец. Никто не отвечает! И уж конечно, я не стану обращаться за помощью к парням из ММБ. Одному лишь богу известно, что стряслось с Игрищевым! В общем, все это дурно пахнет. Давайте вернемся, посмотрим, уцелел ли дом.

Огромное здание лишь кое-где дало трещины. Они поднялись на террасу. В сгущающихся сумерках к небу поднимались вихри пламени: это пылали гигантские пожары на юге, в нижнем городе.

– В обычное время я повел бы вас посмотреть, как работают пожарные. Это весьма интересно. Кеноиты и здесь проявили свой организаторский талант. Помогите-ка мне вынести парочку пулеметов, – боюсь, вскоре они нам понадобятся.

С наступлением ночи пятеро посланцев вернулись без Лаэле. Тераи не находил себе места. Слуги обошли все рынки, все торговые улочки. Город словно оцепенел от ужаса еще до начала землетрясения, и никто не хотел им ничего говорить. Порой навстречу им попадались угрюмые, высокомерные жрецы Беельбы, но ни одной женщины или девушки на улицах видно не было. Весь город пребывал в напряжении, словно ждал некой катастрофы. Затем, после первого толчка, все высыпали из домов, и началась паника, мешавшая солдатам и пожарным бороться с огнем и расчищать завалы.

– По городу ходят слухи, господин, – пробормотал один из кеноитов, явно не решаясь говорить.

– В самом деле? Какие?

– Будто ты навлек гнев богини, приведя в город дикарей.

– Что ж, все проясняется. Весь этот маневр направлен против меня, против ихамбэ, против сторонников мира. Я слишком долго отсутствовал, и вот меня застали врасплох. Ба! Если бы только нам удалось разыскать Лаэле, я бы с легкостью наплевал на все остальное! Я могу месяц держаться против всего города. А потом, когда они увидят, что покровительство Беельбы не спасает их от моих пуль… Ладно, подождем, ничего другого нам не остается.

Стелла вышла под колоннаду. По парку скользили группами патрули ихамбэ, вооруженные луками, или слуги Тераи с автоматами в руках и гранатами на поясе. Ни одного звука не доносилось из города, и эта тишина при свете рыжеватой луны, название которой она позабыла, казалась Стелле особенно зловещей. Внезапно перед ней выросла чья-то тень.

Стелла выхватила револьвер, но тут же успокоилась: это был Ээнко. Он наклонился к ней и тихо проговорил на ломаном французском языке:

– Ваша плохой женщина! Если бы ваша не здесь, Лаэле не выходить одна. Если она умереть, ваша тоже умереть!

И он исчез, словно тень.

– Это я, Стелла, не стреляйте! – Тераи прислонился к колонне рядом с ней. – Не знаю, что и делать! Я с ума схожу от беспокойства. Разумеется, для вас Лаэле – всего лишь туземка, даже не человек. Но для меня, после смерти моих родителей, она воплощает в себе всю нежность, всю любовь! У меня есть только она да Лео. Игрищев… Игрищев, наверное, тоже погиб, иначе бы ответил на мой вызов. А Лео остался в селении ихамбэ.

– Может, ваш компаньон просто отсутствовал, когда вы пытались с ним связаться?

– Нет, это невозможно. Где бы он ни был, ему бы передали мое послание. Должно быть, его убили. Сейчас решается все, а я не готов к большой игре. Потерял время, пока был вашим проводником. Даже если вы мне не лгали, мы сыграли на руку ММБ одним своим присутствием здесь.

– В любом случае поверьте: я не имею ничего общего с этой кровавой религией, которую кто-то пытается здесь насадить.

– Возможно, вы действительно были лишь игрушкой в их руках… В чем дело, Керон?

– У ворот солдаты, господин.

Стелла последовала за Тераи, но он, казалось, не заметил этого. Ворота в парк были полуоткрыты, снаружи ждал Офти-Тика, освещенный красным пламенем факелов, во главе десятка солдат. Его присутствие, видимо, успокоило Тераи. Разговор их был коротким. Капитан отсалютовал мечом и подал Тераи пергаментный свиток. Тот развернул его, подошел к факелу и быстро прочел. Ни одна черточка его лица не дрогнула.

– Плохие новости? – спросила Стелла.

– Хм… Приказ императора. Завтра, с рассветом, ихамбэ должны покинуть город. Меня он не осмелился выставить. Я бы с радостью ему подчинился, чтобы выбраться из ловушки, в которую так глупо попался, но едва мы окажемся вне этих стен, как нас окружат и перебьют всех до единого. Если бы только я взял с собой Лео! Я бы отправил с ним послание Охеми, и через десять дней под стенами Кинтана стояла бы объединенная армия всех племен ихамбэ, и тогда мы бы смогли поговорить! В данных же обстоятельствах я могу ответить лишь отказом, то есть объявить войну всей империи Кено. Если бы Лаэле была здесь, меня бы и это не испугало!

Он подошел к офицеру и сказал ему несколько слов на кеноабском. Тика отрицательно покачал головой и с силой швырнул свой короткий дротик, который, дрожа, вонзился в ворота. Затем он отдал приказ и быстро удалился во главе своих солдат.

Едва они скрылись за поворотом, Тераи вырвал дротик и внимательно его осмотрел:

– Так я и думал! Официально такой жест означает: отныне мы можем встретиться лишь с оружием в руках. Но смотрите!

Ножом он разрезал бечевку, накрученную плотной спиралью на древко в месте хвата. Под бечевкой обнаружился листок бумаги с выведенными каракулями кеноитскими знаками. Тераи лихорадочно развернул листок и до крови прикусил губу.

– Новости о Лаэле. Плохие. Она схвачена жрецами Беельбы и завтра на рассвете будет принесена в жертву богине вместе с шестью другими молодыми женщинами. Это произойдет в красном храме, на плацу. Сейчас она заперта в подземельях храма.

– Боже мой! Неужели для нее ничего нельзя сделать?

– Почему же? Во всяком случае, можно хотя бы попытаться. До рассвета еще несколько часов.

Тераи в последний раз проверил, надежно ли подвешены гранаты к поясу и удобно ли прилажены револьверы, внимательно осмотрел ружье.

– Ну вот. Здесь я вам все показал. Если не вернусь, принимайте командование. Постарайтесь еще раз связаться с Порт-Металлом. Скажите им, что дочь Хендерсона в опасности. Если уж это не заставит их пошевелиться, даже не знаю, как еще подействовать на них… Но главное – не выходите из дома!

Эта фраза напомнила Стелле о полученном ею предупреждении, и внезапно, даже не подумав как следует, она решилась:

– Подождите! Я должна вам кое-что сказать.

Она быстро рассказала Лапраду о сцене, произошедшей в дворцовом зале, и записке с тайной опознавательной подписью. Тераи нахмурился:

– Могли бы сообщить и раньше! Впрочем, это мало что изменило бы: когда вы прочли это послание, Лаэле уже была пленницей беельбаистов. Ладно… Сейчас у меня все равно нет времени на то, чтобы во всем этом разбираться. До свидания, мисс Хендерсон!

– До свидания, Тераи, – и удачи!

Он развернулся и во главе отряда из пятнадцати вооруженных мужчин исчез в глубине парка, где им предстояло перебраться через стену. Оставшись одна, Стелла поднялась на террасу. На востоке чуть более темной массой на фоне уже бледневшего неба вырисовывался холм, на котором располагался плац. До рассвета оставалось около получаса. Город был погружен в темноту, но она слышала доносившиеся с соседних улиц шаги солдат, которые патрулировали по трое, и поднимавшийся со стороны нижнего города глухой гул приближающейся толпы. Ей на мгновение захотелось побежать за Тераи, оказаться рядом с ним. В глубине парка кто-то приглушенно вскрикнул, и она поняла, что один из часовых только что поплатился жизнью за секундную невнимательность.

Стелла выжидала. Тену-Сика не отходила от нее ни на шаг, готовая переводить ее слова, повторять в микрофоны, соединенные со скрытыми в кронах деревьев громкоговорителями, ее указания.

– Думаешь, ему удастся ее освободить? – спросила Стелла.

– Господин может все! И он будет не одинок. Многие отвергают подобные жертвоприношения, госпожа. Тика – то есть капитан Офти-Тика – говорил мне, что бо́льшая часть армии ненавидит жрецов Беельбы.

– Ты сказала об этом господину Лапраду?

– Естественно! Мой долг – передавать ему все, что может его заинтересовать.

– Ты любишь своего господина, Сика?

– Он не просто господин, он – повелитель! Все склоняется перед ним, когда он того желает. Но он добрый. Если будет нужно, каждый отдаст за него свою жизнь.

Стелла не ответила, поразившись в который уже раз той преданности, которую этот великан, порой брутальный и суровый, порождал в людях. Она вздохнула. Если бы только они могли сражаться на одной стороне! Она уже забыла, как всего несколько минут назад подошла к Тераи, чтобы рассказать ему о тайном послании жреца Беельбы. Она по-прежнему полагала, что он не прав, что он ведет бесплодную борьбу, но, если за приношениями в жертву людей действительно стояло ММБ, она не могла чувствовать себя чем-либо обязанной этой организации.

Небо на востоке уже светлело. С холма докатилась глухая барабанная дробь, затем рев труб. По плацу разнесся протяжный вопль собравшейся там бесчисленной толпы фанатиков, и Стелла поняла, что они приветствуют появление жрецов – или жертв.

Затем все стихло. Даже печальный гул бронзового гонга, доносившийся из храма Клона в нижнем городе, где всю ночь продолжалась искупительная церемония, казалось, лишь усугублял мертвую тишину.

Внезапно Стелла насторожилась: уж не выстрел ли она услышала? За первым последовали другие – целые очереди, прерываемые сухими взрывами гранат, – затем все на миг заглушил дикий рев толпы, в котором смешались страх и ярость.

Она бросилась к восточному парапету, пытаясь что-нибудь рассмотреть. Но дом стоял у самого подножия холма, и Стелла видела отсюда только верхнюю площадку храма, где, едва различимые в бинокль, беспорядочно метались черные фигурки. Теперь выстрелы трещали беспрерывно. Вместе с Тераи ушли десять кеноитов, обученных стрельбе из автоматов, и она содрогнулась при мысли о том, сколько жертв этот град пуль вырывал из густой толпы. Новая серия взрывов, затем вдалеке, среди рева толпы, послышался боевой клич Тераи: «Йохиооохоо!» Поток людей стремглав катился по улице с вершины холма. Иногда она различала отдельные фигуры, потом они снова исчезали за вершинами деревьев. Стрельба усиливалась, приближалась.

– Господин! – крикнула Сика.

Стелла тоже мельком увидела высокий массивный силуэт Тераи: он приостановился, чтобы скосить первые ряды преследователей. Затем деревья снова скрыли его из виду.

– Сика, переводи! Десять человек – на улицу, встречать господина! Все остальные – на стены, на свои посты! – Она вставила ленту в пулемет.

– Праааа!

Где-то совсем близко протрещала очередь. Из глубины парка доносился шум схватки, какой-то человек, задыхаясь, взбежал по лестнице на террасу, прокричал несколько слов и снова исчез.

– Господин ранен, – перевела Сика.

– Я спускаюсь!

Стелла была уже под колоннадой, когда в аллее возникли четверо мужчин, несших на руках Тераи. Остальные шли следом, сжимая оружие: сражение на стенах, судя по всему, закончилось. Стелла склонилась над геологом. Длинный рубец прореза́л правую щеку, а вся макушка головы представляла собой кровавую волосатую губку.

– Камень из пращи… господин как раз перелезал через стену, – пояснил какой-то кеноит, говоривший по-английски.

– Сика, аптечку! Скорее!

Череп, судя по всему, проломлен не был, но Стелла слишком плохо разбиралась в таких вещах. А что, если у него сильное сотрясение мозга? Прибежала Сика с санитарной сумкой. Стелла промыла раны, остригла слипшиеся волосы и с облегчением увидела, что камень из пращи только скользнул по черепу, содрав несколько сантиметров скальпа. От ожога дезинфицирующей жидкости Тераи застонал, затем открыл глаза и попытался сесть.

– Не двигайтесь! Как вы себя чувствуете?

– Моя голова!.. Эта свинья не промахнулась! Но что вы тут стоите? К оружию! Все – на стены!

– Успокойтесь! Нападение отбито.

– Помогите мне встать. – Он поднялся, шатаясь, поддерживаемый двумя кеноитами. – Я потерял всех ихамбэ. Не мог их удержать. Когда Ээнко увидел сестру на жертвенном алтаре, то просто обезумел! Впрочем, и я тоже…

Морщась от боли, он снова покачнулся, затем невероятным усилием воли распрямился во весь рост.

– Где Лаэле?

– Мертва! Мне пришлось ее застрелить! Ничего другого сделать для нее я уже не мог! – Он погрозил огромным кулаком в направлении холма. – Война, теперь война, всеобщая и беспощадная! Я сожгу Кинтан, если понадобится, а вместе с ним – и другие города Кено! Разве что мне отдадут всех жрецов Беельбы, чтобы я бросил их Лео! Помогите мне дойти до моей комнаты. Стелла, займитесь обороной, голова буквально-таки раскалывается, ничего не соображаю. Через час-другой мне станет лучше.

Он исчез в глубине дома, тяжело опираясь на слуг. Между деревьями появилась шатающаяся, вся в крови фигура, в которой Стелла признала Ээнко. Великий воин спотыкался, кровь лилась из его бесчисленных ран. Он медленно приблизился к дому, смерил Стеллу полным ненависти взглядом и рухнул на землю где-то под крытой галереей.

– Позаботься о нем, Сика. Я взгляну, как там господин Лапрад.

Тераи сидел на постели, сжав голову руками, не обращая внимания на кровь, пропитавшую повязку. Когда Стелла вошла, он поднял на нее глаза:

– Хотите знать, как это было, да? Прекрасная статья для вашей газетенки? Что ж, я вам расскажу.

– Не надо ничего говорить!

– Нет, я должен выговориться, иначе все это меня задушит! Проулками и через парки мы беспрепятственно добрались до холма. Там уже собралась огромная толпа, ближе нам подойти не удалось. Мы затаились в кустах, метрах в пятидесяти от храма, справа от него. Тройной кордон солдат отделял толпу от того места, где был воздвигнут их мерзкий алтарь. В бинокль я видел даже ножи для жертвоприношений. Потом, под рев труб, появились жрецы, толпа завопила, привели первую девушку, уложили на камень и – раз! – ей мигом вспороли живот, еще живой. За ней последовала вторая, третья… Я не мог вмешаться, не мог растрачивать впустую и без того мизерные шансы спасти Лаэле! Наконец появилась она. Она не была, как другие, отрешенной или одуревшей от страха! Она отбивалась как могла, и, должно быть, у многих из этих мерзавцев навеки останутся следы от ее ногтей и зубов! Когда ее хотели уложить на алтарь, я начал стрелять, снял всех жрецов с жертвенными ножами, и мы ринулись вперед. Но между нею и нами было слишком много народа! Чем больше людей мы истребляли, тем больше их прибывало. Я убивал, убивал и убивал – мужчин, женщин, детей, с этими мерзкими рожами фанатиков… Я и окружавшие меня ихамбэ пробивались вперед в лужах крови, пока остальные наши парни палили налево и направо. В какой-то момент, после разрыва гранаты, в лицо мне прилетела оторванная женская голова. В конце концов я увидел, что нам не пробиться: Лаэле уже обступили другие жрецы с ножами. И тогда, выкосив все вокруг себя при помощи гранат, я испустил свой боевой клич – пусть Лаэле знает, что я здесь. Потом прицелился ей в голову, выстрелил, и она упала замертво. А затем… затем оставалось лишь выбраться оттуда живым, выбраться для того, чтобы иметь возможность отомстить за нее! Вот и все. Мы вернулись, и я уже перелезал через стену, когда меня настиг этот камень.

Он умолк, потом продолжил:

– Это фанатики, Стелла! Самое отвратительное, самое ужасное и самое опасное на свете! Они убили моих родителей, убили Лаэле, пытались убить меня! Но меня эти сволочи упустили! И я заполучу их шкуру – по крайней мере, на этой планете! Фундаменталисты, эти жалкие недоумки, живущие легендами бронзового века! Беельбаисты, воображающие, что вырезанные у девушек яичники принесут им богатый урожай тле и кулира! Но худшие из всех – это ваши, Стелла, ваши, полагающие, будто технический прогресс – это все, путающие науку и технику с производством блестящих побрякушек, убежденные в том, что, если земляне, благодаря удаче или случаю, оказались первыми в этом уголке космоса, им позволено грабить соседей и навязывать им свою цивилизацию, если это слово вообще уместно. Ради всего этого они готовы воспользоваться фанатизмом полудикарей. И они еще говорят о науке и прогрессе! Будь они трижды прокляты! Даже тот, кто придумал обычное колесо, обладал большей ученостью, чем все ваши инженеры, которые проституируют свой мозг, чтобы придумывать бесполезные или слишком сложные и потому не приносящие пользы машины… – Тераи с отвращением плюнул на пол. – Они еще обо мне услышат, ваши приятели из ММБ! Даже если придется добиться объявления карантина на этой планете, они ее не получат!

Стелла тихонько вышла из комнаты. Тераи спал. Снаружи, под ослепительно-ярким солнцем, парк казался вполне мирным и тихим – но лишь до того момента, как на глаза ей попался какой-то кеноит с ружьем. К ней подошел Мелик, старший слуга.

– Госпожа, как он там? – спросил он по-французски.

– Жить будет, не беспокойтесь. Что происходит в городе?

– Повсюду идут сражения! Те солдаты, что остались верными Клону, отбиваются от сторонников Беельбы. Народ тоже разделился, кровь льется ручьями.

– Что ж, пока они сводят счеты, им не до нас!

Этот день показался ей целой вечностью. Время от времени из нижних кварталов доносился гул разъяренной толпы, в южной и западной частях города бушевали пожары. Разведчики, посланные Меликом, возвращались с противоречивыми сведениями: сторонники Клона берут верх. Нет, они разбиты. Императора убили. Нет, его видели на террасе дворца. Обмии заключил союз с Болором, убил его, подкупил… Словом, город был полон слухами, типичными для гражданской войны.

Сика сходила с ума от беспокойства: никто не знал, что стало с Офти-Тикой. Его нигде не видели с тех пор, как он вручил Тераи повеление императора. Он словно испарился, а ведь он был капитаном стражи внешних стен – очень важная должность, дававшая доступ туда, куда прочим вход был воспрещен: во дворец… Как знать, не стоял ли он во главе сопротивления беельбаистам?

Он появился около пяти вечера, причем совершенно неожиданно. Крупный отряд солдат поднимался по улице, и Стелла приказала бить тревогу. Но солдаты, не став приближаться, рассеялись вокруг парка, словно для отражения атаки из города. Когда все улицы были перекрыты, к воротам в стене подошел офицер, и она узнала Офти-Тику. Тот принес первые достоверные сведения.

В городе царило полнейшее смятение. Сто шестьдесят человек погибли во время попытки спасения Лаэле и как минимум вдвое больше получили ранения. Император приказал арестовать и немедленно казнить Обмии и Тераи. Часть армии отказалась повиноваться. Но на стороне беельбаистов были численное преимущество и исступленный фанатизм. Закидываемые с крыш камнями, солдаты Офти-Тики мало-помалу отступали и теперь попали в окружение у дома Тераи.

– А ты, где ты был все это время? – спросил Лапрад.

– Я с самого начала понял, что дело плохо. Вскочил на бирака, доскакал по северной дороге до первого поста связи и передал срочное сообщение генералу Ситен-Кану, который командует гарнизоном Якуна. Рассказал ему, что происходит, и попросил немедленно выступить маршем на столицу. Кан – ярый последователь бога Клона, он будет здесь через два дня.

– Хорошо. Мои люди помогут твоим, и до тех пор мы продержимся. Но даже с тем подкреплением, которое приведет Кан, нас будет слишком мало, и в конце концов нас перебьют. Если бы я мог послать весточку ихамбэ…

Лицо капитана окаменело.

– Нет! Я твой друг, тебе это известно, но я не хочу видеть здесь ихамбэ!

– Тогда нам конец! Ты не хуже меня знаешь, что большинство наместников по всей империи займут выжидательную позицию и в итоге примкнут к тем, на чьей стороне окажется перевес. Не забывай и то, что император – приверженец Беельбы!

– И что делать? Отдать мой город на милость дикарей? Я не могу на это пойти!

Тераи наклонился вперед, нависнув над кеноитом:

– В этом деле есть две стороны: прежде всего – твоя. Ты не приемлешь ни тиранию жрецов Беельбы, ни их бессмысленную жестокость. С другой стороны, и у меня с ними свои счеты. Сейчас я сделаю тебе предложение, Тика. Если ты примешь его, то станешь следующим императором Кено.

От изумления капитан аж подпрыгнул.

– Ты ведь из рода Офти-Траин, не так ли? – продолжил Тераи. – Значит, ты прямой потомок императора Тибор-Тука. А значит, когда не станет Ойготана и Софана, у тебя будет столько же прав на трон, как и у любого другого претендента.

– Да, полагаю, ты прав. Но эти фанатики-беельбаисты свели народ с ума! Он ни за что не согласится…

– Обезумела только часть народа – здесь, в Кинтане. В остальные города империи новая религия еще не проникла. Те, кто готовил этот зловещий фарс, слишком поторопились, или же их поторопили. Да и потом, у Беельбы сразу станет меньше адептов, когда люди увидят, что богиня, несмотря на все ее чудеса, не способна защитить своих жрецов. А уж об этом я позабочусь!

– И чего же ты просишь взамен?

Тераи не сдержал улыбки.

– Кеноаба, обоаба! Кеноит – значит торговец! Старая поговорка не врет, так ведь? Прошу я немногого – права преследовать на территории всей империи жрецов Беельбы, а особенно тех, кто скрывается за их спинами, и права решать их участь так, как я сам того пожелаю.

– Прольется много крови, Тераи!

– Если мы не остановим их сейчас, прольется гораздо больше! Так или иначе, я жажду этой крови, и я ее получу!

– А если я не соглашусь?

– В таком случае, Тика, ты отправишься к своим солдатам, туда, за стены, а я со своими людьми останусь здесь. Каждый будет сражаться за себя, и, если я отсюда выберусь, я вернусь за этой кровью во главе объединенной армии ихамбэ!

Капитан недовольно поморщился:

– Россе Муту, да? Человек-Гора! Я знаю: ты сделал бы именно так! Я согласен! Но нас это не спасет. Ты сам только что сказал, что даже подкрепления, которое приведет Кан, будет недостаточно.

– Так и есть. Но я сделаю то, Тика, чего предпочел бы не делать! Я раздам твоим солдатам оружие, доставленное с Земли, и, если нам хватит времени, научу им пользоваться. Впрочем, что-то мне подсказывает, что через несколько лет земное оружие все равно будет здесь, на этой планете, буквально у каждого. Бьюсь головой об заклад против зернышка пикука, что если прямо сейчас это оружие и не раздают в храме Беельбы, то это случится в самом скором времени. «Мазетти» миланского производства, – добавил он, поворачиваясь к Стелле. – Однако еще два условия, Тика! Первое: когда ты станешь императором, то возьмешь в жены Тену-Сику.

– Это не условие, а настоящий подарок!

– Тем лучше. Второе: без моего согласия ты не допустишь на территорию империи ни одного другого землянина.

– Тераи, ты сам всегда можешь являться в Кено с друзьями, но других видеть здесь я не желаю!

– Хорошо. Распорядись, чтобы твои люди заходили сюда по десять человек. Им дадут оружие и первый урок того, как следует убивать людей цивилизованным образом.

– Неужели вы надеетесь не только выбраться отсюда живым, но еще и совершить такую вот революцию? – спросила Стелла, когда капитан удалился.

– Почему бы и нет? Все будет зависеть от ближайшей ночи. Наши шансы, возможно, будут не слишком велики даже с двухтысячным войском Тики – это я готов признать, – но у меня еще кое-что припрятано в рукаве, да и враги, судя по всему, пока сбиты с толку, не знают, как им быть, что тоже играет нам на руку. Вероятно, они не ожидали, что все так сложится. Они немного поторопились, а моя утренняя вылазка лишь ускорила развитие ситуации. Я – землянин, и вы тоже. Неизвестное пока еще нам чудовище, которое стоит за всем этим беельбаистским маскарадом, возможно, не сильно жаждет того, чтобы вместе с кеноитами здесь погибли еще и земляне. И уж точно этот некто не хочет, чтобы во всей заварушке сгинула мисс Хендерсон. Нет, похищение и убийство Лаэле были досадной оплошностью, допущенной кем-то из фанатиков-кеноитов в порыве ненависти к ихамбэ или же, быть может, в попытке разыграть собственную партию. Этот кеноит свел на нет, перечеркнул весь Генеральный План. И кто бы ни разработал этот план, должно быть, сейчас он не слишком доволен.

– Вы по-прежнему полагаете, что за всем этим стоят земляне?

– Теперь я в этом более чем уверен! Вспомните полученное вами предупреждение! Думаю, я могу вам сказать, как все должно было быть. Сегодня, выйди я куда-нибудь в город и возникни где-нибудь хоть намек на мятеж, меня бы вырубили, накачали наркотиками, доставили под охраной в Порт-Металл и оттуда переправили на какую-нибудь богом забытую планету. Вас бы, со всеми соответствующими вашей персоне знаками уважения, выслали на родину, и через год или два империя Кено встала бы, как я вам уже говорил, на путь завоеваний.

– Но почему эта ночь должна стать решающей?

– Вам так хочется это узнать?

– Естественно! Я здесь тоже в опасности!

– Может, мне не стоит вам говорить, ну да ладно… Вряд ли вам удастся меня предать, даже если вы этого хотите. Очевидно одно: те, кто стоит во главе этого заговора, укрылись в храме Беельбы, рядом с императорским дворцом. Это двойной храм: на одной его половине владычествует богиня Беельба, на другой – бог Клон. Покойный император решил таким милым способом примирить оба культа, вроде как не отдавая ни одному из них предпочтения. С согласия Обмии мои люди прорыли подземный ход от нашего дома до той половины храма, которая посвящена Клону. Да-да, как в драме Виктора Гюго! Ночью я воспользуюсь этим ходом.

– Но с какой целью была проделана вся эта работа?

– Для дела, в котором меня опередили. Я сам хотел поддержать старика Обмии, устроив уже для него несколько невинных чудес, но кто-то оказался проворнее меня.

– А у вас хватит сил для ночной вылазки? Ваша голова…

– Ерунда. Я выспался. Если ранение в голову сразу же не оказалось смертельным, значит оно пустячное. Меня оно беспокоит даже меньше, чем этот рубец на щеке. Тем не менее я отдохну, пока все тихо. Прошу вас, проследите за раздачей оружия. У меня в сарае шестьсот винтовок. Разбудите меня, когда стемнеет.

– Вы действительно хотите истребить всех жрецов Беельбы?

– А почему я должен колебаться? Если бы у меня хватило на то мужества, я бы вообще передушил все их семя!

С наступлением сумерек Стелла на цыпочках прошла мимо двери Тераи, все еще не желая его будить. Приглушенные рыдания заставили ее остановиться и заглянуть в комнату через приоткрытую дверь. Тераи сидел на кровати, держа в руках колье Лаэле, и плакал.

Глава 3

Ужасная ночь

– Вы поняли, Стелла? Если мы не вернемся через три часа, взрывайте этот подземный ход!

Он уже наполовину спустился в освещаемое одними лишь факелами подземелье, и она видела только его изнуренное лицо под окровавленными бинтами, которыми была обмотана голова.

– Вы больше не боитесь, что я вас предам?

Он устало улыбнулся:

– Нет, не боюсь, хотя и сам не знаю почему. Ну все, парни, пошевеливайтесь!

Один за другим десять кеноитов, вооруженных карабинами, револьверами и рогатинами, исчезли в черной дыре. За ними, как жуткий призрак, проскользнул Ээнко, весь покрытый засохшей кровью, которую он поклялся не смывать до тех пор, пока его сестра не будет отомщена. Тераи чуть замешкался.

– Желаю удачи! – проговорила наконец Стелла.

– Благодарю, она мне понадобится!

И он последовал за своими людьми. Вскоре все они очутились в небольшой ротонде.

– Ээнко, Гидон, Текер, Тохи, вы идете со мной, – приказал Тераи. – Остальные – шагах в десяти позади нас. Не уроните взрывчатку!

Они продвигались по узкому извилистому туннелю, прорубленному в мягком известняке; на стенах отчетливо виднелись следы от ударов кирки. Местами со свода звонко шлепалась в лужицы капель, местами, напротив, стены были сухими и пыльными. Пройдя метров триста, Тераи остановился:

– Мы почти у цели. Следуйте за мной без малейшего звука. Стрелять только в случае крайней необходимости – они нужны мне живыми.

Еще через несколько шагов туннель пошел вверх, и вскоре они уперлись в прикрывавшую его каменную плиту. Тераи нащупал в углу рычаг, и плита с легким скрежетом повернулась. С револьвером в руке он бросился вперед. В низеньком зале сидели пять кеноитов; на их лицах отразился ужас, но он тут же уступил место облегчению, когда они узнали Лапрада.

– Обмии! Что ты тут делаешь?

Старый жрец поднялся:

– Прячусь, Россе Муту! Мы единственные выжили в этой бойне, да и то лишь потому, что находились в храме, когда началось побоище.

– А входная дверь?

– Если бы они ее нашли, нас бы уже не было в живых.

– Как это произошло?

Обмии пожал плечами:

– Очень быстро. Мы услышали выстрелы на плацу. Я знал, что они захватили твою жену, и подумал, что ты намереваешься ее отбить. Тебе это удалось?

– Нет!

– Тогда мне жаль Болора, – проговорил старик с улыбкой, в которой не было и тени сожаления. – Вскоре толпа хлынула к нашему храму, прося убежища. Мы открыли двери. А через несколько минут нас осталось только пятеро!

– Они все еще в храме?

– Не думаю. Мы смотрели через «божье око». Они размолотили там все, что могли, осквернили алтари и ушли.

– Почему ты не пришел по туннелю в мой дом?

– Не знал, кто в нем хозяйничает.

Теперь подземный ход стал еще круче, и постепенно пол превратился в ступени, вырубленные в скале. Наконец Тераи и его спутники остановились в тупике под горизонтальной плитой, но сбоку открывался колодец, из которого свисала веревочная лестница. Тераи вскарабкался по ней до узкой и низкой галереи. Дальше он стал двигаться еще осторожнее, стараясь не шуметь, и остановился над небольшим отверстием в потолке верхнего храма. Оно было проделано как раз на месте зрачка бога Клона, чье изображение парило под сводом центрального зала.

Храм, едва освещенный жалкими огоньками уцелевших лампад, казался безлюдным. Тераи долго вглядывался в темные углы, потом достал из кармана монетку и опустил в отверстие. Монета зазвенела, отскакивая от каменных плит, – до них было метров двадцать… Никакого движения, тишина. Тераи вернулся к своим спутникам:

– Храм пуст. Следуйте за мной!

Вокруг было тихо и пусто, лишь темные пятна на каменных плитах отмечали места, где погибли под ножами фанатиков жрецы Клона. Центральная дверь из черного дерева с золотыми скрепами была полураспахнута; укрывшись за ней, Тераи выглянул наружу. Храмовая площадь, залитая бледным светом одинокой луны, сверкала всеми своими беломраморными плитами, отполированными босыми ногами верующих. Метрах в ста справа, за рощицей высоких колибантонов, черным силуэтом на фоне луны высилась зубчатая стена императорского дворца. По стене, то появляясь между зубцами, то исчезая, медленно прохаживался часовой.

– Черт бы его побрал! – проворчал Тераи. – До теневой стороны отсюда метров двадцать, не меньше…

Он пожалел, что не захватил с собой лук, но потом подумал, что с такого расстояния и при столь неверном свете даже Ээнко не смог бы наверняка поразить цель. Тераи взглянул на небо. Гряда облаков медленно приближалась и через некоторое время должна была заслонить луну.

Они принялись ждать. Когда луна скрылась за облаками, они выскользнули из храма, обогнули угол и затаились в тени контрфорса второй половины храма, посвященной богине Беельбе. Главный вход наверняка охранялся, и, поскольку их успех целиком зависел от внезапности, о штурме нечего было и думать. Тераи припомнил, как выглядел фасад, ощупал стену и скоро нашел ногу статуи Белини, сподвижницы Беельбы. Он подтянулся, вскарабкался на плечи статуи, затем на ее голову и одним рывком поднялся на широкий карниз. Оттуда он скинул вниз конец веревки. Через несколько минут все его спутники были рядом с ним.

Они осторожно прошли по карнизу, скользкому от плесени и помета священных птиц, и взобрались по контрфорсу на плоскую крышу. Никто ее не охранял. Отсюда был виден весь город: пожары все еще бушевали, багровые столбы пламени подсвечивали снизу черные полосы дыма, который стлался над крышами, как низкие грозовые тучи. Тераи пригляделся, определяя очаги пожаров. Дворец принца Икстчи, самого верного сторонника Клона в придворных кругах. Казарма стражи внешних стен. Лабазы купца К’Гонды и рядом – объятые пламенем пять домов его друзей. И еще множество далеких пожаров в разных частях города. Поджоги? Следствие землетрясения? Тераи хмуро смотрел на эти зловещие костры.

– Ничего, они заплатят за все сразу, – наконец проворчал он.

Большая башня в форме головы богини Беельбы возвышалась на северной стороне крыши. Они осторожно приблизились, но входную дверь никто не охранял, и им удалось незаметно спуститься по винтовой лестнице в храм. Тераи здесь никогда не бывал, но Обмии знал каждый уголок благодаря своим осведомителям и давно уже дал геологу точный план. Минуя галереи, отряд Тераи продвигался по темным проходам в толще стен, где не было ни души. Но вот откуда-то сбоку до них донеслись голоса. Тераи жестом остановил своих спутников, подкрался к массивной деревянной двери и припал к скважине. Семь мужчин сидели в низком зале вокруг стола. Тераи сразу узнал Болора и его наперсников, Икто и Килсена, узнал купца из Кинтана и двух честолюбивых аристократов. Только один был ему незнаком – некто, слишком высокий для кеноита. Он говорил, еле сдерживая злость:

– Слишком рано! Мы еще не готовы, положение неопределенное. Вы, Болор, поддались инстинктам дикаря! Вы решили принести в жертву эту девку, и теперь все племена ихамбэ выступят против нас. Как будто нам не хватало этого землянина! Такой промах может вам дорого обойтись!

– Мы уже захватили город! – отрезал Болор. – Кто владеет Кинтаном, тот владеет империей Кено!

Остальные одобрительно закивали.

– Я бы вам поверил, если бы этот проклятый офицер не сумел улизнуть и предупредить Ситен-Кана! Если бы город действительно был целиком в ваших руках – а это не так, и вы это знаете. И главное – если бы этот чертов Лапрад… Слишком много «если»!

Болор встал, морща тонкие губы:

– Завтра я брошу народ на штурм виллы землянина!

– И он сотнями будет косить вас из своих пулеметов!

– У нас они тоже есть!

– Благодаря мне! Так или иначе, ничего другого нам уже не остается. Но помните: та девушка с Земли священна! Если с ней хоть что-то случится, я превращу Кинтан в прах! А что с Обмии? Вы уверены, что он…

– Он мертв!

– Вы видели его труп? Нет? Так я и думал.

Незнакомец пожал плечами, поднялся на ноги:

– Ладно, завтра на рассвете увидим. Я сам раздам оружие и взрывчатку. Дайте мне ключи от крипты.

Болор ощетинился:

– Только верховный жрец может входить в священную крипту!

– Хорошо-хорошо! Но будьте осторожны с тем, что там лежит, – это опасные игрушки.

Он направился к двери. Тераи жестом подозвал своих людей и, когда незнакомец поравнялся с ним, оглушил его ударом кулака и отбросил назад, к одному из кеноитов.

– Свяжи его!

С револьверами в руках Тераи и его люди ворвались в зал. Сидевшие за столом были настолько ошеломлены, что никто даже не пошевелился.

– Подходите по одному! Ты, Болор, первый! Считаю до трех, потом стреляю! Один, два…

Жрец повиновался. Тераи разорвал его тунику, нашел связку ключей и вырубил жреца ударом по затылку.

– Следующий! Вы, жирный торгаш!

Тераи с отвращением посмотрел на семерых мужчин, валявшихся на полу со связанными руками и ногами.

– Ээнко, Тохи, оставайтесь здесь и караульте этих. Если их попытаются освободить, убейте! Гидон, Тольбор, Гду, Пика, встанете у обоих входов в коридор. Остальные – за мной.

Он направился влево, спустился по лестнице, затем по другой галерее дошел до зала, где стояли на страже двое кеноитов. Тераи уложил их двумя выстрелами из револьвера с глушителем.

Деревянная дверь крипты, окованная бронзой, открылась со скрежетом. Огромный сводчатый подвал был забит ружьями, ящиками с патронами, с гранатами и взрывчаткой. Посередине стояло несколько десятков минометов и пулеметов. Тераи присвистнул:

– Черт подери! По сравнению с этим мой арсенал – детские игрушки. Если бы в ВБК знали об этом… Ну ничего, сейчас мы наведем здесь порядок! Клафо, взрывчатку!

Кеноит подошел, осторожно снял со спины рюкзак, и Тераи вынул из него фугасы, детонирующий шнур и детонатор замедленного действия.

– Сейчас у нас ровно два часа. В три начнется фейерверк, какого тут еще никогда не видали! Прямо под башней, рядом с которой – кельи жрецов. Выметать – так дочиста!

Бормоча эти слова, он раскладывал взрывчатку по крипте.

– Ну все, уходим! – приказал он.

– Господин, а ты не боишься гнева богини?

Тераи улыбнулся и мягко ответил:

– Нет, Клафо, нас защитит Клон.

Он тщательно запер дверь крипты, сунул в замочную скважину бронзовый кинжал, сломал его и расплющил выступавший наружу обломок.

– Если даже у них есть запасной ключ, придется им повозиться!

Они стремительно взбежали по лестнице. Сидя на корточках перед связанным, с кляпом во рту Болором, Ээнко забавлялся тем, что вычерчивал круги на обнаженной груди жреца острием своего ножа.

– Довольно, Ээнко! Это может и подождать! Развяжите ноги пленникам, пора уходить. По крышам мы с ними не пройдем, но теперь уже незачем соблюдать тишину. Тохи, Тольбор, свяжите всех одной веревкой, чтобы не разбежались. Остальные – с гранатами за мной!

За маленькой дверью перед ними открылся центральный неф, и Тераи замер как вкопанный.

– Об этом я как-то не подумал, – пробормотал он.

Перед статуей богини Беельбы на плитах из черного камня лежали тела молодых женщин, принесенных в жертву. Здесь они должны были оставаться всю ночь, прежде чем превратиться в мумии, которых затем погребали в подземной усыпальнице храма. На полу, по обе стороны от плит стояли на коленях, склонив голову в священном экстазе, десятка три неофитов. Ослепляющая, дикая ярость захлестнула Тераи. Поставив собачку ружья на автоматическую стрельбу, он нажал на спуск:

– Получай, мерзавец! И ты! И ты!

Пули прошивали плотные ряды будущих жрецов Беельбы.

Словно преследуемые крысы, неофиты в ужасе разбегались кто куда, пытаясь укрыться за колоннами, падая за погребальные плиты. Тераи и его люди настигали их всюду, поливая огнем. Последний неофит подполз к его ногам, и Тераи размозжил ему череп прикладом.

– К двери, скорее!

Тераи взглядом поискал Лаэле среди распростертых на каменных плитах неподвижных тел, но ее там не было.

– Ну конечно, ее они не смогли принести в жертву!

Наконец он нашел ее: они бросили Лаэле в темный угол, как какую-то собаку, – длинные разметавшиеся черные волосы покрывали застывшее лицо. Тераи наклонился, вскинул на плечо окоченевшее тело и бросился к двери, где уже началась стрельба. По пути он не удержался и пнул одного из пленных. Снаружи десятка четыре лучников и копейщиков преграждали выход из храма, и Клафо уже корчился на каменных плитах с длинной стрелой в боку.

– Гранатами! Не щадить этих сучьих выродков-кинфу!

Он осторожно опустил Лаэле на пол, выхватил из рюкзака гранату и швырнул ее в группу солдат, затем еще две, одну за другой… Короткие вспышки взрывов освещали падающие тела. Над его головой просвистела стрела и сломалась о стену.

Тераи заметил лучника и снял его одним выстрелом.

– Путь свободен! Вперед! Подберите Клафо.

Он снова вскинул Лаэле на плечо и побежал. Врата храма Клона поглотили их, и через несколько мгновений они исчезли в подземелье.

Стелла посмотрела на часы. Через двадцать минут истекал срок, назначенный Тераи. Внезапно ночную тишину нарушила стрельба. За выстрелами со стороны дворца докатились разрывы гранат. Стелла приказала Сике вызвать десять человек и направить их в подземный ход, но не успели они туда спуститься, как из черного провала возникла могучая фигура Тераи, тащившего на плече тяжелую ношу. Он медленно приблизился к Стелле и осторожно опустил труп на каменный пол:

– Да, это она. Я нашел ее… там.

Ночной ветер разбросал по сторонам длинные волосы Лаэле. Казалось, молодая женщина спит, но в виске у нее темнела круглая дырка от пули.

– Всем спрятаться в доме! – приказал гигант. – Сейчас храм взлетит на воздух, а у них в крипте столько взрывчатки, что я не удивлюсь, если камни долетят досюда. Приведите пленников, мне есть о чем поговорить с ними!

Он направился к низкой пристройке из тяжелых каменных плит, Стелла последовала за ним. Перед входом Тераи остановился – так неожиданно, что она врезалась в его широкую спину. Он обернулся к ней с мрачной усмешкой на губах:

– Вам действительно хочется это видеть? Как вы понимаете, будет не слишком весело.

– Неужели вы оставите Лаэле на полу? Вы же говорили, что любите ее!

Тучка пробежала по его лицу, и внезапно он показался Стелле бесконечно усталым.

– Так оно и было. Но не судите меня слишком строго, Стелла. У меня несколько иные представления о человеческих ценностях, нежели у вас. Я дикарь, и для меня есть вещи более важные, чем мертвая женщина, даже если это моя жена. Займитесь ею сами, прошу вас. Завтра… завтра будет время ее оплакать. Но не сейчас. Пусть это и прозвучит громко, но, возможно, от этой ночи зависит судьба всей планеты.

Он шагнул в темноту, чиркнул спичку и зажег масляную лампаду; колеблющийся огонек отбросил на стену его тень.

Стелла постояла немного, глядя сквозь открытую дверь, как движется эта огромная зловещая тень, затем мимо нее под усиленной охраной провели пленных. Один из них пристально посмотрел на Стеллу, и глаза его сверкнули. Он потянулся к ней, но один из кеноитов грубо ударил его по руке.

Стелла вернулась в дом, позвала Сику и служанок. Те перенесли Лаэле в комнату Тераи, уложили ее на постель и занялись погребальным туалетом. Левая половина ее лица выглядела почти невредимой, если не считать небольшого входного отверстия от пули в виске, тогда как правая была полностью разворочена, служанки как могли прикрыли ее волосами. Лаэле лежала в той позе, в которой ее застала смерть, ее пальцы застыли в напряжении, словно для последнего удара ногтями.

– Сика, каковы обычаи ее племени?

– Не знаю, госпожа. Будь здесь господин… Кажется, они зажигают три факела и устанавливают их треугольником.

– Ты не могла бы спросить у ее брата?

– Я плохо говорю на их языке, и я боюсь его. Да и потом, он сейчас с господином и, наверное…

Тишину ночи разорвал долгий крик – полный такого ужаса, что у Стеллы мурашки побежали по коже. Он шел из пристройки. Стелла бросилась к окну, но сквозь оставшуюся открытой дверь были видны лишь спины выстроившихся в шеренги стражников-кеноитов. Крик повторился: то был вопль существа, замученного до такой степени, что оно уже утратило всяческую индивидуальность, и теперь невозможно было понять, кричит ли это человек или какое-то животное. Сика с невозмутимым видом зажигала факелы.

– Не ходи туда, госпожа. Это дела мужчин.

– Дай мне пройти! Сейчас же! Что они делают, боже правый, что они делают?

– Не ходи туда. Ты не знаешь господина. У него только что было лицо как у мертвого! Он тебя…

Протяжный вопль повторился снова и разбился на рыдания. Стелле казалось, что он длится уже много часов и никогда не стихнет.

Затем внезапно наступила тишина, нарушенная вскоре зловещим глухим стуком шагов во внутреннем дворике. Еще через несколько мгновений в комнату вошел Тераи. На секунду-другую он замер у двери, обвел взглядом мертвую Лаэле, зажженные факелы, бледную Стеллу и невозмутимую Сику.

– Спасибо, Стелла, – проговорил он наконец.

– Что там происходит? Что вы делаете?

– Ничего. Просто позволил Ээнко немного позабавиться с толстяком-торговцем. Теперь уже все кончено. Для остальных это стало хорошим примером – заговорят как миленькие.

– Вы… вы… до чего же вы бессердечны!

Тераи взорвался:

– Жалеть эту падаль? И вы мне это говорите здесь, при ней? – Он указал на труп Лаэле. – На кону судьба этой планеты, мадемуазель! Не только ныне живущих, но и их потомков!

– Неужели вы не можете просто убить этих несчастных, вместо того чтобы…

– Я должен узнать, что они замышляли, и как можно скорее! О, если бы у меня были все эти аппараты, все эти наркотики, к которым прибегают следователи на Земле, возможно, я не был бы так жесток к ним… Но у меня нет ни того ни другого, а главное – нет времени! Однако пойдемте, уже без пяти три. Такой фейерверк не следует пропускать.

Он увлек Стеллу на террасу. Башня храма четко выделялась на светлом фоне луны, рядом с колоннадами императорского дворца, пробивавшимися сквозь густую листву.

– Постоим здесь, у двери. Через несколько минут, вероятно, пойдет каменный дождь.

Они принялись ждать. Большие пожары уже догорали в нижнем городе, и только слабые отблески указывали места, где недавно бушевал огонь. Шелестя в листве, поднялся свежий ветер. Прямо над их головами тяжело пролетела какая-то ночная птица, и ее протяжный печальный крик зловеще прозвучал в безмолвном парке.

– Три часа! Смотрите внимательно!

Время словно замедлило свой бег. Внезапно башня храма дрогнула и вся целиком поднялась к небу на столбе красного пламени. Второй взрыв бросил обломки храма навстречу падающей башне, затем все смешалось в чудовищном огненном смерче. Императорский дворец осветило, как в праздник, деревья от взрывной волны согнулись черными тенями. Затем до них докатился грохот и беспрерывный треск.

– Давайте-ка вернемся!

Тераи увлек Стеллу в дом. Град обломков сыпался с неба на плац, но некоторые долетали и сюда, и сухой удар или влажный шлепок раздавались то здесь, то там. Затем все стихло. На месте храма, в кольце ярко горящих деревьев и кустов, медленно, тяжело вздымались гигантские рыжие клубы дыма, уносимые ночным ветром.

– Там было тонн пятьдесят взрывчатки, – пробормотал Тераи. – Но спустимся вниз, дело еще не закончено.

Она удержала его за руку:

– Вы будете их пытать?

– Да, если потребуется.

– Не знаю, вынесу ли я эти крики, Тераи! У меня не такие стальные нервы, как у вас, полу…

– Полуазиата, вы хотели сказать? Пойдемте! Сика постелет вам в крипте. Там вы ничего не услышите.

– Но я все равно буду знать, что в это время…

Он раздраженно взмахнул рукой:

– Думаете, мне это приятно? Надо было захватить вас с собой и преподать вам наглядный урок. Вы бы увидели, что скрывается за роскошными особняками вашего отца, за всеми этими приемами и балами, на которых вы танцевали, расточая улыбки, за всей вашей шикарной и безмятежной жизнью! О, наверное, человек испытывает сладостное чувство могущества, когда способен одним росчерком пера определить судьбу планеты, когда решает отдать на разграбление тот или иной мир, – и тем хуже для его обитателей, если они существуют! Но сейчас вы не в Нью-Йорке и не в Сан-Франциско, не в одном из кабинетов всемогущего Хендерсона. Вы – на Эльдорадо, рядом с дикарем Тераи, там, где истекают кровью, страдают, умирают, подвергают людей пыткам! Как бы я хотел, чтобы на вашем месте, мадемуазель, был ваш отец! В общем, оставайтесь здесь или идите в крипту – мне уже все равно!

Масляная лампа слабо освещала сводчатую комнату, и сидевшей на деревянном ложе Стелле казалось, что она вернулась в далекое прошлое Земли, в один из тех жестоких и трагичных периодов, о которых рассказывают варварские предания. Колеблющийся свет выделял неровности на каменных стенах и освещал тонкое лицо Сики, оставляя затемненными лишь впадины глаз. Стелла напряженно прислушивалась, но здесь до нее не долетало никаких шумов – лишь их с Сикой дыхание обозначало ход времени.

– Поспите, госпожа, вы устали!

– Не могу, Сика. Там, наверху, пытают людей.

Кеноитка искренне удивилась:

– А разве на Земле так не делают? Как же вы узнаете замыслы врагов?

– У нас есть другие способы, которые не причиняют боли. У нас те, кто опускается так низко, что мучает других, считаются дикарями.

Сика помолчала.

– Стало быть, вам неприятно, что господин, по-вашему, ведет себя словно дикарь? – тихо спросила она наконец.

– Да, пожалуй.

– Вы любите господина?

– Скажете тоже! Просто он землянин, как и я, и меня касается все, что он делает.

– Почему?

– Потому что… Ох, даже не знаю! Но я бы предпочла, чтобы Тераи не пришлось…

– Вы его любите, госпожа, и стараетесь оправдать. Он в этом не нуждается – он делает то, что должен делать, поступает так для нашего общего блага.

– Я уже не знаю! Возможно, вы и правы…

Дверь распахнулась, и вошел Тераи. Вид у него был свирепым.

– Пойдемте, Стелла! Вы мне нужны, будете свидетельницей. Среди пленников, как я и думал, оказался землянин, вероятнее всего – агент ММБ.

– И вы хотите, чтобы я присутствовала при том, как вы будете допрашивать его вашими способами? Я отказываюсь! Запишите его показания на пленку, если хотите, да не забудьте крики и стоны! Земному суду они покажутся особенно убедительными…

Он пожал плечами:

– Магнитофонная запись ничего не даст. Ее слишком легко подделать. И прежде чем жалеть его, послушайте, что он скажет! Возможно, вы измените свое мнение. Да и вообще, не хотите идти по доброй воле, я поведу вас силой!

Тераи подхватил ее на руки. Стелла тщетно вырывалась, стуча кулаками по его лицу. Один удар пришелся по повязке, скрывавшей рану. Тераи вскрикнул, поставил ее на пол, взял за плечи и повернул к себе. Взгляд его был жестоким.

– Стало быть, мадемуазель боится крови? Крови, которая проливается из-за моих дикарских методов? На эту кровь ей, видите ли, страшно смотреть! Но ее почему-то не смущает кровь вчерашних и сегодняшних жертв, сотен людей, погибших в городе, детей, раздавленных под обломками домов вследствие искусственного землетрясения, вызванного этими господами, молодых женщин, которым вчера на алтаре вскрыли животы, – эта кровь, получается, не в счет, раз она ее не видела? Пойдемте, черт подери, пока я не разозлился! В конце концов, может, я и о вас узнал бы кое-что интересное, если бы раньше применил свои методы к вам!

Он развернул ее и грубо подтолкнул к лестнице.

– Господин! Не бейте ее, она вас любит!

– Не лезь не в свое дело, Сика! Ты сама не знаешь, что говоришь.

У входа в пристройку, сваленные в кучу, лежали пять или шесть трупов. Внутри оставалось лишь двое пленников: смертельно-бледные, они сидели на тяжелых стульях, привязанные к высоким спинкам. Три кеноита, среди которых был Офти-Тика, и великан ихамбэ держались в стороне, у стены.

Помещение освещалось четырьмя масляными лампадами и глухо гудевшим бензиновым фонарем с отражателем, отбрасывавшим слепящий белый свет. Тераи указал на два свободных стула, стоявших напротив пленников:

– Садитесь на тот, что слева, не двигайтесь и молчите.

Сам он устроился на правом стуле. С легким шелестом платья в комнату вошла Сика и расположилась за спиной у Стеллы.

– С которого начнем? Давай-ка, Ээнко, займись вот этим. Что делать, ты знаешь. Начни с известной тебе точки.

Великан-ихамбэ подошел со свирепой улыбкой на устах, долго смотрел на пленника, затем положил указательный палец в ложбинку на затылке у основания черепа и резко нажал. Человек побледнел и сжался, ожидая мучительной боли, но лицо его выразило лишь искреннее изумление, которое в других обстоятельствах показалось бы даже комичным.

– Довольно, Ээнко! Я узнал то, что хотел узнать, – сказал Тераи и продолжал по-английски: – Итак, я не ошибся. Вы – землянин!

– Не понимаю, – проговорил пленник на кеноитском.

– Продолжать эту комедию нет смысла. Будь вы туземцем, вы бы взвыли от боли, когда Ээнко нажал на затылочный нервный узел. Что, вы не знали об этом анатомическом различии между нами и эльдорадцами? Не повезло вам!.. А теперь вы скажете мне, что вы здесь делали и кто вас сюда послал.

– Ничего я вам не скажу!

– Вы так думаете? Другие в итоге заговорили, да еще как!.. И если Ээнко не знает чувствительных точек человеческого тела, то мне они прекрасно известны!

Тераи встал, навис над пленным, словно скала, взял одну из его рук и начал сжимать:

– Ваше имя!

– Карл Боммерс. Больше я ничего не скажу.

Тераи продолжил сжимать. На лбу немца выступил крупный пот, но он молчал. Тогда, не ослабляя хватки, великан вытащил левой рукой свой охотничий нож. Стелла закрыла глаза. Примерно с полминуты она слышала лишь учащенное дыхание пленного, затем кто-то из кеноитов коротко хохотнул, и раздался страшный крик:

– Нет! Нет! Только не это! Я буду говорить…

– Я знал, что ты образумишься. Кто тебя нанял?

– Хендерсон.

– Директор ММБ?

– Да.

– Для какой работы?

– Я должен был помочь жрецам Беельбы захватить власть. Для чего – не знаю, клянусь вам!

– Зато я знаю! А что тебе приказали относительно меня?

– Постараться захватить вас и, по возможности, доставить в Порт-Металл…

– К кому именно – в Порт-Металле?

– К Джону Диксону.

– И этот мерзавец еще прикидывался моим другом! Ну ничего, придет и его черед.

Тераи повернулся к Стелле:

– Вы знакомы с Диксоном?

– Нет, – прошептала она, не открывая глаз.

– Это инженер… А если бы меня не удалось захватить в плен?..

– В таком случае мне пришлось бы отдать приказ о вашей ликвидации.

– Прелестно! Вы слышите, Стелла? Папаша Хендерсон жаждет заполучить мою шкуру! А какую роль ты сам играл во всех этих махинациях? Говори, свинья! И что ты знаешь о роли мисс Хендерсон?

– Ничего, клянусь вам! Я должен был лишь оберегать ее… любой ценой.

– Хм, может, так оно и есть… А вы что на это скажете, Стелла? Не пора ли нам кое-что прояснить? Ну же, посмотрите на меня!

Она открыла глаза, ожидая увидеть на полу лужу крови, но пусть пленник и выглядел смертельно бледным, все же он был цел и невредим.

– Я уже все вам рассказала, Тераи! Почему вы не хотите мне верить? Я ничего не знала о планах отца и могу сказать вам, что, если они таковы, как заявляет этот человек, я бы воспротивилась им всеми силами! Но правду ли он говорит? Под угрозой пыток я бы на его месте сказала все что угодно!

Тераи почесал затылок:

– Да, вероятно. Но признайте, что его показания слишком уж точно совпадают с моими собственными выводами, а ему они известны не были.

– Вы очень умны, Тераи, но напрасно полагаете, что вы один такой! Почему бы и этому человеку не предположить, что…

– Нет! Я слышал его разговор с Болором – там, в храме, еще до фейерверка! Нет, он не солгал и ничего не выдумал. Я понимаю, вам тяжело слышать о том, сколь низкую роль сыграл во всем этом ваш отец, но мне было необходимо, чтобы вы услышали эти признания. Теперь вы знаете, какими методами действует ММБ. Возможно, так вы лучше меня поймете…

– Что будет с этим человеком?

– Даже если кобра не смогла вас ужалить, она не перестает оставаться коброй! Раз уж он дал показания, то умрет быстро и без мучений.

– Но это убийство!

– Нет. Законная самозащита. Он сам вступил в игру, проиграл и теперь должен расплатиться. Никто его не заставлял соглашаться на это задание!

– Прошу вас, пощадите его!

– Сожалею, но вынужден вам отказать.

– А что будет с тем, другим?

– С Болором? Увидите завтра, вернее, уже сегодня утром.

Зловещая заря разгоралась в сером небе, по которому все еще тянулись полосы дыма от пожарищ, гонимые с запада на восток низовым ветром, в то время как облако легчайшего пепла, выбрасываемого вулканами, медленно смещалось на большой высоте с севера на юг, расплываясь грязными пятнами. Стелла проснулась, ее тихонько трясла за плечо чья-то рука.

– Вставайте, госпожа, вас зовет господин.

– Зачем?

– На похороны госпожи Лаэле.

Она поднялась с трудом, поспав всего часа три, и быстро привела себя в порядок. Холодная вода вернула ей немного бодрости. Стелла надела свой земной костюм, выстиранный и отглаженный. Тераи ждал ее под колоннадой. Он был выбрит, умыт, на голове белела свежая повязка, – казалось, он снова стал самим собой, Россе Муту, Человеком-Горой, которого ничто не может сломить; но у губ его залегли горькие складки.

– Я попросил позвать вас, Стелла. Знаю, что для вас Лаэле была лишь псевдочеловеком, но Ээнко не понял бы, если бы вы не пришли на погребальный обряд. А у меня и без того дел по горло – не хватает еще оберегать вас от моих друзей…

– Я не одобряла вашей связи с Лаэле, но это не значит, что я не огорчена ее смертью, – ответила она довольно сухо.

– Простите меня, Стелла. Возможно, у меня сложилось неверное мнение о вас. Хотите ее видеть?

Не дожидаясь ее ответа, Тераи направился к погребальной комнате, и Стелла последовала за ним. При свете трех факелов Лаэле лежала на ложе в той же самой позе, в какой ее оставили там накануне, но сейчас она была облачена в тунику из великолепного переливающегося шелка.

– Я подарил ее Лаэле два года назад, – тихо проговорил Тераи. – Она редко ее надевала – боялась порвать. Напрасно я говорил ей, что всегда смогу найти ей замену – она мне не верила, считала ее такой красивой, что не могла представить, что где-то могут быть другие такие же.

Высокая фигура, словно тень, отделилась от стены, и мимо Стеллы, окинув ее ледяным взглядом, медленно прошел Ээнко.

– Я его боюсь, – прошептала Стелла.

– Да, вы ему не нравитесь. Он полагает, что, не будь вас здесь, я уделял бы его сестре больше внимания и она была бы сейчас жива. Вам нужно убираться отсюда как можно скорее. Не знаю, смогу ли я разубедить Ээнко, объяснить ему, что вы здесь ни при чем и лишь роковая случайность…

– А я вот себя спрашиваю: что, если он прав? Если бы не я, были бы вы сейчас в Кинтане?

– Кто знает? Вероятно, так было предначертано. Должно быть, я приношу несчастье тем, кого люблю. – Он устало провел по лицу ладонью. – Все потому, что нет удачи, как говаривал мой французский дедушка. Как только мы выберемся отсюда, как только подойдет армия Кана и мы раздавим беельбаистов, я отправлю вас в Порт-Металл. Вскоре туда прибудет звездолет. Вы вернетесь на Землю с прекрасным репортажем, в котором будет столько крови, что, надеюсь, ваши читатели останутся довольны!

– А что будете делать вы?

– Я? Продолжу борьбу! Скажите вашему отцу – прямо или еще как, – что эту планету он не получит. Пойдемте, пора.

Он склонился над телом Лаэле, едва коснулся рукой ее холодной щеки, затем распрямился с суровым лицом и приказал:

– Выносите!

Вошли четыре женщины с носилками, положили на них тело. Уже окончательно рассвело, и свет казался даже слишком резким: утреннее солнце поднималось над холмами, четко обрисовывая силуэт восточного храма. Погребальная процессия вышла из дома: впереди четыре плакальщицы с носилками, за ними, в одиночестве, Тераи, потом раскрашенный по-боевому Ээнко, свирепый и безмолвный, затем Стелла, наконец, торжественный караул из тридцати вооруженных солдат под командованием Офти-Тики. Слуги Тераи замыкали шествие, все, даже женщины, – тоже с оружием в руках.

Процессия прошла по центральной аллее к погребальному костру. Стелла с ужасом увидела, что Болор, все еще живой, привязан к толстым поленьям.

Плакальщицы поднялись по дощатому помосту и осторожно опустили носилки на вершину костра. Солдаты выстроились вокруг и замерли с оружием на караул; один из слуг облил поленья бензином. Тераи и Ээнко одновременно подожгли костер факелами с двух сторон. Вспыхнуло пламя, и повалил густой дым, скрывший и Лаэле, и жреца. Затем все потонуло в ярких пляшущих языках, и из огня вырвался протяжный вопль боли и страдания.

– Зачем вы это сделали? Зачем?

– Болор возродил древние обычаи своего народа… Что ж, я распорядился возродить один древний обычай ихамбэ.

– Но это же чистое варварство!

– А разве я когда-то изображал из себя цивилизованного человека? Уж лучше помолчите и вспомните Беленкор! Вспомните, как вы, благородные земляне, подавили там восстание!

Пламя теперь полыхало так жарко, что им пришлось отступить. Крики жреца давно уже смолкли.

– Болор помучился всего пару минут. А сколько времени продолжалась агония тикханцев – мужчин, женщин и детей, – облитых Эс сто двадцать три? А ведь они-то ни в чем не были виноваты…

– Ответственные за их истребление были наказаны!

– Вы так думаете? Как же тогда вышло, что три года тому назад, во время одной из поездок, я повстречал на Экино-два, в тамошнем отделении полиции ММБ, бывшего капитана Горона? Чтобы успокоить публику, над ним для виду устроили процесс, а когда шум поутих, перевели его подальше, на Экино, где он и служит в прежнем звании. Вот и все. ММБ просто-напросто переместило его из своего космического флота в свою же полицию.

– Я не могу в это поверить!

– Что ж, можете не верить – ваше право.

Тераи пожал плечами, отошел от нее и долго стоял молча, глядя на угасающее пламя, затем, не поднимая головы, удалился в направлении своего дома.

Стелла в одиночестве сидела на террасе и смотрела на город. Пожары утихли. На дворцовом холме еще дымились почерневшие руины, там, где прежде был храм Беельбы. Башня смежного храма Клона наполовину обрушилась, как и часть императорского дворца. Стелла чувствовала себя ужасно уставшей и растерянной в этом чужом мире, среди чужого народа. Даже Тераи казался ей непостижимым и отвратительным: ее отталкивала эта смесь высокой цивилизации и вопиющего варварства. И в то же время ей было его жалко. Лапрада буквально-таки по пятам преследовало невезение, превратившее его, который в иных обстоятельствах мог бы претендовать на высшие должности в каком-нибудь университете, в обычного изыскателя, отказывавшего себе даже в той небольшой славе, которую ему могли принести его публикации, и все это для того, чтобы не помогать ММБ. И однако же, она не могла не восхищаться мужеством человека, который в одиночку или почти в одиночку боролся с самой могущественной организацией Земли.

Стелла пребывала в смятении. С раннего детства она жила с мыслью, что ММБ под руководством ее деда, а затем и отца делает нужное для всего человечества дело и что деятельность эта, несмотря на несколько неприятных инцидентов, вроде истребления обитателей Беленкора, благородна. Разумеется, она знала, что ММБ безжалостно расправляется с конкурентами. Но, как говорил Хендерсон, когда входишь в джунгли, нужно быть тигром или как минимум волком.

Она радовалась возможности видеть, как планеты одна за другой приходят к цивилизации, но даже и представить себе не могла, что для этого порой приходится идти по лужам крови принесенных в жертву людей. Если то, что сказал ей Тераи, было правдой – а она в этом уже не сомневалась, – ничто не могло оправдать способов, при помощи которых ММБ намеревалось прибрать к своим рукам Эльдорадо. Стелла все еще цеплялась за мысль, что ее отец тут ни при чем, что по возвращении она сможет открыть ему глаза на гнусные поступки его подчиненных, но верилось в это с трудом.

Тераи нигде не было видно. Минут десять назад он прошел по главной аллее, беседуя с Офти-Тикой, и куда-то исчез. Судя по всему, он работал над тем, как сделать из капитана нового, преданного ему императора, который поможет сорвать планы землян. Стелла поймала себя на мысли, что желает ему удачи.

Какой-то шум привлек ее внимание – низкий гул, доносившийся с неба. С юго-востока, на небольшой высоте, приближался электрический вертолет, выписывая зигзаги. На фюзеляже четко вырисовывалась эмблема ММБ: две скрещенные шахтерские кирки на фоне спиралеобразной туманности. Над парком вертолет на мгновение завис, затем плавно опустился на главную аллею. Кустарники и цветы вокруг пригнулись от вихря, поднятого его роторами. Но вот лопасти замерли, и аппарат мгновенно окружили солдаты. Пилот соскочил на землю и резко остановился перед остриями пик.

– Эй, кто-нибудь! Что здесь творится? – громко спросил он по-английски.

Стелла сбежала вниз, перепрыгивая через две ступеньки, но Тераи опередил ее и уже отодвинул солдат.

– Зачем вы здесь? Хотите узнать, почему ваши сообщники не отвечают?

Пилот выглядел искренне удивленным.

– Что вы хотите сказать?

– Вы сами прекрасно знаете!

– Что случилось с городом?

– О, сущие пустяки: искусственное землетрясение, пожары, приношения в жертву богам людей, убийства, погромы, мятежи и гражданская война. Не говоря уже о взрывах.

– Я не знал, что…

– Тогда зачем вы явились?

– Мы потеряли связь с одним из наших служащих. Возможно, вы что-нибудь слышали о нем? Его зовут Боммерс, Карл Боммерс.

Тераи зловеще улыбнулся:

– Могу дать вам самые точные сведения. Этой ночью его казнили по моему приказу!

– Но это же убийство!

– Вы так полагаете? Что ж, либо вы наглец, каких свет не видывал, либо один из тех многочисленных простаков, которых использует и эксплуатирует ММБ. Я приказал его расстрелять, потому что именно он, повинуясь приказам свыше, стал причиной того беспорядка, который вы могли наблюдать, прежде чем приземлились. Он во всем признался, у меня есть запись допроса.

– Запись легко подделать!

– Вот как? Что ж, у меня есть еще и свидетель.

– Testis unus…

Тераи ухмыльнулся:

– Глядите-ка, вас, оказывается, тоже пичкали латынью! Если не ошибаюсь, это означает «свидетель, не внушающий доверия». Даже если это мисс Хендерсон, дочь вашего патрона?

Он кивком указал на Стеллу. Молодой человек повернулся к ней:

– Это правда, мисс?

– Увы, похоже, что да!

На мгновение пилот, казалось, растерялся, но быстро взял себя в руки и снова обратился к Тераи:

– А кто мне докажет, что это действительно мисс Хендерсон?

– Стелла, у вас есть документы? Месье у нас скептик! Давайте покажите ему. А затем он мне покажет свои, потому что я хочу знать, кому доверяю заботу о вас.

– То есть как это?

– На этом вертолете вы доберетесь до Порт-Металла за несколько часов. Иначе, боюсь, я не успею доставить вас в город до отправления почтового звездолета. Уже через месяц вы будете на Земле.

– Спешите поскорее от меня избавиться?

Тераи грустно улыбнулся:

– Поверьте, я предпочел бы… Но здесь все неустойчиво, продлится это долго, и мне теперь будет уже не до вас… Полноте, Стелла, давайте расстанемся добрыми друзьями… если вы на это способны. Быть может, позднее…

– Хорошо. Я вернусь на Землю с превеликим удовольствием.

– Возможно, вскоре я тоже прилечу туда. Заскочу за вами в редакцию вашей газетенки, и мы пообедаем вместе. Я знаю один ресторанчик на юго-западе Франции, где до сих пор готовят как в двадцатом веке и подают восхитительное вино. Ну так что, мы друзья?

Стелла протянула ему руку, и он задержал ее в своей.

– Наверное, мне нужно собрать мои скромные пожитки. Отпустите мою руку, иначе я решу, что вы не хотите, чтобы я улетала!

Она исчезла в доме. Тераи снова обратил свое внимание на пилота, окинув того оценивающим взглядом. Молодой, высокий, худощавый, немного неуклюжий, пилот вызывал симпатию.

– Как вас зовут?

– Джон Маклин.

– Шотландец?

– Нет, канадец. Геолог-разведчик.

– Давно здесь?

– С месяц.

– Вкалываете на ММБ?

– Да. Вот уже третий год. До Эльдорадо работал на Офире-два. А вы ведь Тераи Лапрад?

– Неужели меня можно с кем-то спутать?

– Да, это нелегко. Мне поручено передать вам привет от Лоуренса Дугласа и Жюля Тибо. Я встречал их там, на Офире. Семь месяцев провели в одной экспедиции.

– Где?

– В горах Судьбы.

– Паршивое место. Составляли карту?

– Да.

– Это я когда-то ее начинал, – мечтательно проговорил Тераи. – Давненько же это было… А вот и мисс Хендерсон! Доставьте ее в целости и сохранности в Порт-Металл, и вот вам добрый совет: не задерживайтесь на Эльдорадо! Скоро здесь будет сущий ад. Где вы сейчас ведете разведку?

– На восточном склоне Карамелоле.

– На землях бихуто? Если вдруг ваша жизнь окажется в опасности и вы успеете вступить в переговоры, скажите, что знакомы со мной, и потребуйте отвести вас к вождю Обото. Кто знает, быть может, это даст вам шанс на спасение.

– Но что мне доложить относительно ситуации в Кинтане?

– Что я расстрелял Боммерса, что у меня в руках все доказательства и что так же будет со всеми, кто сюда явится. До свидания, Маклин, и – удачи!

Тераи помог Стелле подняться в кабину вертолета. Дверца скользнула в пазах, скрыв девушку, и теперь он видел только ее лицо. Губы Стеллы шевелились, словно она пыталась что-то сказать, но шум винтов заглушил ее голос. Вертолет изящно поднялся, набрал высоту, растворился в синеве неба, и Тераи вдруг почувствовал себя безумно одиноким.

Глава 4

Далила

Тераи меланхолично опустил в конверт те немногие фотографии, которые обнаружил в столе Игрищева, запечатал и от руки написал адрес. Из всей родни у Станислава осталась одна лишь сестра, инженер-металлург, где-то на Украине. В свои сорок пять лет она все еще была не замужем… Эта ветвь рода Игрищевых угасала. Жаль, Стан был настоящим человеком, Человеком с большой буквы, – таких из года в год становилось все меньше и меньше.

В дверь конторы позвонили. Тераи вынул из кобуры револьвер и положил на стол, за книги. Со дня возвращения в Порт-Металл он все время был настороже. Его друзья-изыскатели разъехались и теперь вели разведку где-то в отрогах гор Франклина или Карамелоле, а городская полиция – полиция ММБ – пальцем бы не пошевелила, если бы кому-то вздумалось его убить. Хорошо еще, что они сами не проявляли такой инициативы!

– Лео, взгляни-ка, кто там!

Паралев поднял рыжую голову, посмотрел на хозяина, лениво зевнул и, потянувшись, направился к двери. Тераи нажал кнопку механизма, отпиравшего замок. Молодой человек в синей униформе отскочил назад, увидев огромного зверя.

– Спокойно, Лео! Входите, не бойтесь.

– Месье Лапрад? У меня для вас официальное письмо, приказано вручить вам лично. Я воспользовался случаем и захватил всю вашу почту. Разрешите представиться: Луи Баррьер, каптенармус с «Юлия Цезаря».

– Вы уже здесь? Но ведь «Юлия» ждали только послезавтра.

– Мы не стали залетать на Тинхо. Там сейчас небольшая заварушка между шахтерами и туземцами. Три корабля ММБ перебрасывают подкрепление. Планета временно закрыта.

– А что делает ВБК? – живо спросил Тераи.

– А что они могут сделать? Как всегда, их предупредили слишком поздно. Когда их крейсер доберется до Тинхо, там все уже закончится, «порядок будет восстановлен», как у нас говорят.

– Ну да! Еще бы!

Пожав плечами, Тераи взял из рук молодого человека конверты и толстую кипу газет.

– Что ж, спасибо. И куда вы теперь?

– На Субур-пять. Оттуда – прямо на Землю.

– Тогда захватите это письмо и сдайте в первую же контору ВБК – они перешлют его дальше.

– Письмо официальное?

– Да, недавно здесь убили одного из их агентов. Он был моим другом.

Посыльный удалился, и Тераи принялся за почту. Несколько писем из Полинезии, напомнивших о друзьях детства, одно из Канады, два из Франции, еще одно от Рамакришны – по словам последнего, все шло к скорому возрождению породы сверхльвов.

– Терпение, Лео! Глядишь, года через три или четыре у тебя появится подружка!

Наконец он взял запечатанный пакет с грифом Бюро ксенологии, сунул его в щель дезактиватора и настроил аппарат. Через десять минут можно будет вскрыть пакет без того, чтобы тот вспыхнул у него в руках.

А пока Тераи, немного разочарованный – он-то надеялся найти среди прочих письмо от Стеллы, – подтянул к себе комплект «Нью-Йорк геральд» за последний месяц и просмотрел все номера один за другим. О Стелле и ее путешествии на Эльдорадо не было ни единой строки. Тераи взял вторую пачку, комплект «Межпланетника», на который он подписался перед самым отбытием из Порт-Металла, уже предвкушая, как на досуге с удовольствием ознакомится с рассказом Стеллы об их приключениях.

Но тщетно он искал обещанные статьи. Лишь когда он раскрыл последний номер, вышедший накануне отлета «Юлия Цезаря», в глаза ему бросился кричащий заголовок: «Правда об Эльдорадо». Тераи жадно погрузился в чтение.

Наши читатели знают, что специальный корреспондент «Межпланетного обозрения» мисс Стелла Хендерсон недавно провела три месяца на Эльдорадо. Измученная трудным и опасным путешествием, мисс Хендерсон сейчас проходит курс лечения сном. Но, как истинный журналист – что делает ей честь, – она предварительно написала эту статью. Вот вся правда об Эльдорадо, вышедшая из-под пера человека, который знает, о чем говорит, так как изучал вопрос на месте.

Тераи продолжил читать. Сначала он нахмурился, потом разразился проклятьями, бросил газету на пол, но затем, успокоившись, все же дочитал до конца. Статья была превосходной, правда, он ни на секунду не поверил в то, что Стелла писала ее одна: при всем ее уме и образованности, это было ей не под силу. За каждой фразой чувствовались годы профессионального мастерства.

Ни один факт не был перевран, но… но они были поданы так, что любому здравомыслящему человеку Эльдорадо показалось бы сущим адом, где горняки ММБ ценой неслыханных жертв ведут героическую борьбу за обеспечение Земли редкими металлами!

В статье подробно рассказывалось о путешествии Стеллы и вскользь упоминалось об «отважном изыскателе», который служил ей проводником и спас ей жизнь, но имя его не было названо. Читатель мог с полным основанием заключить, что речь идет об одном из верных служащих Бюро. О пребывании у ихамбэ рассказывалось в общих чертах, зато гражданская война в Кено была описана во всех жестоких подробностях – как столкновение поклонников двух соперничающих богов, одинаково свирепых и кровожадных. Все завершалось призывом к Всемирному правительству послать на Эльдорадо могучий флот для защиты горняков. В противном случае следовало ожидать, что Межпланетное металлургическое бюро будет вынуждено действовать собственными силами, как ему недавно пришлось действовать на Тинхо из-за некомпетентности других органов государственной власти.

Тераи аж присвистнул сквозь зубы. Стало быть, ситуация осложнилась настолько, что ММБ уже противопоставляет себя правительству! Плохи дела, очень плохи. Когда Стелла попросила его стать ее проводником, он полагал, что она напишет классический репортаж, полный всякой экзотики. И в таком виде он, конечно же, не принес бы особой пользы… Но теперь сомневаться не приходилось: она обвела его вокруг пальца, – как он и подозревал, она была агентом ММБ! «И я еще относился к ней с уважением, хотя мог бы…» Впрочем, что сделано, то сделано… Теперь следовало подумать о том, как отразить удар, если это вообще было возможно. После убийства Игрищева он оказался отрезанным от ВБК… Внезапно Тераи вспомнил о письме: дезактиватор выплюнул его, и оно валялось на полу.

Он поднял конверт, вскрыл, бросил взгляд на подпись: «Жан Нокомбэ» – сам патрон! Нокомбэ требовал от Тераи немедленного и подробного отчета о ситуации на Эльдорадо и предлагал ему стать из независимого агента штатным, наделенным неограниченными полномочиями на Эльдорадо. Ввиду срочности дела ему сообщали имена оперативных работников ВБК, не дожидаясь его ответа. Все они, за исключением трех заводских инженеров, были изыскателями.

Тераи встал, задумчиво прошелся по кабинету, заложив руки за спину.

– Ничего не поделаешь, Лео, – проговорил он наконец, – придется нам опять на время расстаться. Пора пустить в ход наше первое секретное оружие. Им нужен отчет? Что ж, я доставлю им его сам!

«Таароа» вынырнул из гиперпространства неподалеку от орбиты Марса. Тераи шел на определенный риск, просчитывая этот скачок, зато выигрывал время. Но и отсюда Земля все еще казалась маленькой зеленой точкой, располагавшейся слева от Солнца. Тераи устремился к ней на полном ходу.

Никакого плана у него не было. Смерть Игрищева застала его врасплох. Во всех делах, связанных с ВБК, Тераи целиком и полностью полагался на Станислава; сам он слишком дорожил своей независимостью, чтобы войти в штат той или иной организации, и предпочитал действовать самостоятельно, ни перед кем не отчитываясь, а потому оказался отрезан от центра, после того как помог Офти-Тике занять кеноитский трон. Лапрад был уверен, что ВБК так и не получило ни вещественных доказательств, ни даже его рапорта. Во время короткой вылазки в лагерь ихамбэ он раздал кое-какое оружие и научил местных воинов пользоваться им, после чего вернулся в Порт-Металл и принялся ждать развития событий. Письмо Нокомбэ подсказало ему, что делать. Снова взяв вертолет, он переправил Лео к ихамбэ, где оставил его на попечение Ээнко, а сам полетел прямо на запад, к Россе Мозелли, где в просторном гроте был спрятан его частный звездолет, надежно защищенный от всех суеверным страхом туземцев перед духами священных гор.

Мало у кого имелись собственные звездолеты. «Таароа», сошедший с верфей французской Луары, был небольшим кораблем, рассчитанным максимум на трех человек, но зато новейшей модели. Его собратья составляли эскадру быстрых разведчиков ВБК. Официально «Таароа» был построен для Объединенной океанической республики и летал под ее флагом, поскольку Тераи являлся офицером запаса космического флота Океании. В действительности же Лапрад покрыл половину расходов из собственного кармана, так как республика была для этого недостаточно богата.

Выйдя на расстояние прямой связи с Землей, Тераи послал радиозапрос на посадку на техасском космодроме «Астра», где находилась главная база Бюро ксенологии. Он знал, что там его звездолет будет в безопасности. Разрешение он получил без проблем и, приземлившись уже через час, тотчас же вылетел в Нью-Йорк, резиденцию Всемирного правительства, на рейсовом стратоплане.

За время его отсутствия город еще больше разросся и простирался теперь от Хартфорда на севере до Филадельфии на юге. Это был настоящий мегаполис, город-гигант, гордившийся своим пятидесятимиллионным населением – к этой цифре во всем мире приближались лишь Токио и Москва.

Из аэропорта гелитакси доставило Тераи на крышу Джонстон-билдинг, где располагалось Бюро ксенологии. Это был один из последних небоскребов – вскоре после его строительства пришла мода на более низкие здания, основная часть которых располагалась под землей: сто двадцать этажей кабинетов, лабораторий, залов заседаний, ресторанов и так далее. Едва вертолет опустился на посадочную площадку, как к нему подошли двое вооруженных охранников в серой униформе.

– Цель вашего визита? – спросил тот, что был повыше.

– Прибыл по вызову шефа.

– Вам назначено?

– Нет. Просто скажите ему, что здесь Тераи Лапрад.

Охранник снял с пояса радиофон, произнес несколько слов, выслушал ответ.

– Хорошо. Пройдите для идентификации на пост номер три, второй коридор. Сюда, пожалуйста!

Тераи спустился на пару пролетов по лестнице, нашел указанную ему комнату. Ожидавший его чиновник, внимательно сравнив Тераи с фотографией в досье, покачал головой:

– Похоже, все в порядке. Впрочем, непросто было бы найти кого-то, кто мог бы выдать себя за вас. Тем не менее приложите ладони к вот этой вот пластине. А теперь посмотрите в объектив. Прекрасно, все совпадает. Последняя формальность: пройдите перед этим экраном. О, нож придется оставить здесь!

Пожав плечами, Тераи вытащил из кармана складной нож и положил его на стол.

– Что делать теперь?

– У дверей вас ждет один из наших служащих – следуйте за ним.

Проводник оказался широкоплечим парнем, вооруженным до зубов, и он оказался не один – с ним были три астронавта из флота ВБК, также при оружии.

– Черт подери, вижу, тут у вас царит полное доверие! – не удержавшись, громко произнес Тераи.

Командир эскорта повернулся к нему:

– Не далее как вчера патрона снова пытались убить!

– Неужели все так плохо?

– Увы! Следуйте за мной.

Лифт доставил их на сотый этаж. У кабинета Нокомбэ тоже стояла охрана, три пулемета держали под прицелом прилегающие коридоры.

Нокомбэ поднялся навстречу гостю. Это был самый что ни на есть чернокожий африканец, почти такой же высокий, как и Тераи, но более худощавый. Курчавые седые волосы топорщились на его голове, словно гребень какаду. Улыбнувшись, он указал на кресло.

– Рад вас видеть, Лапрад, – проговорил он глубоким басом. – Надеюсь, вы выйдете отсюда уже полноправным членом нашей организации. Нам отчаянно нужны люди вашего размаха!

– Вы знаете мою точку зрения, господин директор, она не…

– Никаких «господин директор» между нами, Лапрад. Здесь это не принято. Перед тем как сесть в это кресло, я сам был агентом, и мне тоже довелось повидать всякого! – Он жестом отвел возражение Тераи. – Я знаю, что вы хотите сказать! Не будем терять время. Я прочел ваш рапорт – тот, последний, который переслал Игрищев, – но с тех пор наверняка произошло немало нового. Рассказывайте.

Тераи говорил долго, отвечая на точные вопросы пожилого африканца.

– Итак, вы считаете обстановку на Эльдорадо крайне напряженной?

– Напряженной – не то слово, Нокомбэ! Эльдорадо – это бочка с порохом и подожженным фитилем, и до взрыва осталось совсем немного!

– Вероятнее всего, вы правы, но что мы можем сделать? Мы еще не готовы к открытой конфронтации с ММБ. Боюсь, придется на какое-то время пожертвовать этой планетой.

– Действительно – что такое одна планета? Галактика ведь буквально кишит ими! Но дело в том, Нокомбэ, что мне эта планета дорога. И ее можно спасти!

– Вы давно не бывали на Земле и не в курсе дела. Постараюсь все объяснить в нескольких словах: сегодня настоящее правительство, то, которое располагает реальной силой, – это ММБ! Именно они, и ничто другое. Единственное, что мы можем сейчас сделать, – тайно подрывать их могущество, наращивая собственное. Вот, взгляните.

Он протянул Тераи металлический ящичек, в котором лежали два сильно изъеденных ржавчиной, но бесспорно идентичных предмета. Тераи прочел прикрепленные к ним этикетки: на одной было написано «G C 18-765-IV», на другой – «G C 21-203-VIII».

– Два одинаковых предмета с двух планет из различных секторов Галактики? Но ведь это означает, что…

– …Что, помимо нашей, есть и другая разумная раса, блуждающая среди звезд? И да и нет. Это подделки, Тераи! Подделки, сфабрикованные нами, плод бессонных ночей наших экспертов по ксенологии. Они были оставлены нашими разведчиками на двух неизвестных и необитаемых планетах. Мы соорудили там довольно убедительные руины. Труднее всего было воссоздать другие предметы, уже из органической материи, чтобы радиоуглеродный анализ показал их почтенный возраст: около полутора тысяч лет. Это была изумительная работа по разделению изотопов и управляемому синтезу. Тюро, Гробер и Сугихара провозились два года, играя с атомами, прежде чем добились своего!

– Но для чего все это?

– Один из этих предметов был… «найден» одной из наших экспедиций. Второй обнаружили археологи, прирученные ММБ. Как вы знаете, они могут позволить себе такую роскошь – финансировать собственные научные институты. Вы спрашиваете, для чего все это? Так вот, с такими «доказательствами» в руках я добился от правительства кредитов на постройку мощного космического флота без участия ММБ! Но вся беда в том, что флот будет готов лишь через год!

– И правда не вышла наружу?

– Не вышла. Я умею выбирать людей! И если я рассказываю вам это сейчас, Тераи, то лишь потому, что доверяю вам… пока что.

– Но меня могут похитить, накачать наркотиками…

– Только не после той обработки, которой вы подвергнетесь перед выходом из этого здания! Ничто на свете не сможет преодолеть ментальную блокаду, которую мы создадим в вашем мозгу! Даже если ваша воля случайно пошатнется – все, конец, ничего не останется!

Тераи резко вскочил на ноги:

– Вы заманили меня в ловушку, вы…

– Садитесь! Этому есть альтернатива – пройти сквозь стиратель памяти.

– Ну да! И вы воображаете, что я отдамся в руки ваших гипнотизеров, чтобы очнуться покорным штатным агентом, рабски преданным ВБК до самой смерти и к тому же довольным своей участью! Нет, я предпочитаю рискнуть и подвергнуться ментальной блокаде!

– Она тоже постгипнотическая. Но могу дать вам слово, что она ничуть не повлияет на свободу вашего выбора.

– Ваше слово! После этой западни!

Лицо пожилого африканца сразу осунулось.

– Послушайте, Тераи! На карту поставлено все, понимаете? Все! Будущее Земли, ее союзников, новых, еще не открытых нами миров! Много ли значит по сравнению с этим то, что может произойти за год на Эльдорадо, раз уж эта планета все равно не избежит общей участи! Так и быть… Если вы согласитесь сотрудничать с нами, я дам вам полный карт-бланш на это Эльдорадо, дорогое вашему сердцу. Если вы найдете способ остановить ММБ, не вызвав преждевременного взрыва, что ж, считайте, у вас есть мое благословение! Но это будет нелегко. Народ болезненно относится к таким вещам. Правда, если он наконец очнется от сытой спячки на своих и позолоченных ложах, это даже пойдет нам на пользу, вот только не сразу, а немного позднее. Пока же, после статей и фильмов мисс Хендерсон, Эльдорадо и его обитатели имеют здесь плохую репутацию, и с этим я ничего не могу поделать. Поездка малышки Хендерсон была мастерским ходом: даже не сомневаюсь, что парламент теперь выдаст ММБ неограниченную лицензию на эту планету!

– Маленькая стерва! Поимела меня как последнего лоха! Но ведь можно бороться, восстановить истину…

– Попробуйте, а потом расскажете, что у вас получилось. А что до того, как она вас поимела… В этой истории Стеллы Хендерсон есть одна странность. После приема, который отец устроил в честь ее приезда, ее никто больше не видел – как в воду канула. У нас есть в ММБ свой агент, но даже он ничего не сумел выяснить. Официальная версия такова, что она проходит курс лечения и отдыха в каком-нибудь сомнарии. Повторю – официальная…

– Что вы хотите этим сказать?

– Как знать? Может, ее саму одурачили? А может, на обратном пути взгляды ее изменились и в конце концов она отказалась сотрудничать с ММБ?

– И они использовали привезенные ею документы сами, без ее участия? Что ж, вполне возможно. Действительно странно, что с тех пор никто ее больше не видел… Разве что…

Предположив, что Стелла мертва, Тераи побледнел.

– Не думаю, что они пошли на это, – сказал Нокомбэ, разгадав его мысли. – Случись такое, мы бы узнали. Скорее всего, ее держат взаперти в какой-нибудь позолоченной клетке, или она просто-напросто предпочла забыть о сыгранной ею роли, тем более что, судя по вашим словам, роль эта была не из самых достойных. Впрочем, нас в ВБК это мало волнует.

– Меня, по правде сказать, тоже… Ну да ладно. Что, по-вашему, я должен делать?

– Ничего. Просто позвольте ММБ вести собственную игру – до тех пор, пока мы не станем сильнее! Думаю, больше года нам на это и не потребуется.

– Вы отдаете себе отчет в том, какой ущерб они могут причинить этой планете за год? Получив неограниченную лицензию, они станут полноправными хозяевами Эльдорадо… А у меня там масса друзей.

Нокомбэ бессильно развел руками:

– Что же вы предлагаете?

– Драться! Если это возможно, то на Земле! Если невозможно – там, на Эльдорадо! Я смогу продержаться против них более года.

– Против всего их космического флота?

– Есть седьмой параграф межзвездного кодекса. Если идет открытая война между туземцами той или иной планеты и земной компанией, частной или правительственной, на планете объявляется карантин, и все чужаки должны покинуть ее до завершения расследования. Даже если ММБ заручится поддержкой правительства, для них ничто не изменится.

– Данный параграф не был применен в случае…

– Там все обстояло иначе, и вам прекрасно это известно! Тикхана уже шестьдесят с лишним лет состоит в федерации. На ней мы, как говорится, всего лишь восстанавливали порядок и законность! Несчастные тикханцы!

– И сколько жизней будет стоить этот ваш план, Тераи? В разы больше, чем наш!

– Возможно. Хотя и не обязательно. Вы не знаете эльдорадцев. ММБ никогда не удастся подчинить себе ни ихамбэ, ни тем более кеноитов! Бюро может разве что уничтожить их. Но это будет не так-то просто. Я раздал туземцам оружие.

Директор ВБК рывком вскочил на ноги:

– Вы раздали им оружие? Да за одно это мне следовало бы приказать арестовать вас!

– Почему же вы не арестовали тех, кто раздал оружие племенам умбуру и поклонникам Беельбы? Ничего уже не поправишь. Я не мог оставить моих друзей без защиты.

Нокомбэ снова опустился в кресло, пальцы его забарабанили по столу, инстинктивно воспроизводя ритм дедовских тамтамов.

– Да, действительно. А я-то надеялся, что мы сможем отсрочить кризис!..

– Пожертвовав еще одной планетой?

– Да, еще одной, но лишь для того, чтобы спасти остальные! Но теперь это уже невозможно. Возвращайтесь на Эльдорадо, Тераи. Постарайтесь минимизировать ущерб. Обещаю: через три месяца к вам прибудет наш крейсер.

Великан ухмыльнулся:

– Один крейсер… через три месяца! Слишком мало и слишком поздно – все как обычно!

– Если на Эльдорадо действительно придется объявить карантин, даже ММБ ничего не сможет поделать. Общественное мнение обернется против него. Оно и так, как вы знаете, решительно настроено против любой колониальной войны, хотя и допускает «полицейские операции». Но это опасная игра, Тераи! Никто не поручится, что карантин затем будет снят. А вы знаете, что это означает для вас: если вы останетесь на Эльдорадо, то уже не сможете его покинуть. Вокруг планеты будет установлен кордон из космических мин.

– Мне там нравится. Да и по закону карантин не может продолжаться более десяти лет. Я подожду.

– Что ж, будь по-вашему. Я мог бы приказать арестовать вас, и, наверное, мне так и следовало бы сделать. Ваш план опасен, но, черт возьми, я и сам уже начинаю думать, что это единственно возможный выход. Когда вы улетаете?

Тераи на мгновение задумался.

– Через три дня. Сначала попытаюсь повидаться с мисс Хендерсон.

– Удачи, и держите нас в курсе. Но прежде не забудьте зайти к нашим психологам. Вас туда проводят.

Стодесятиэтажное здание ММБ возвышалось над Тихим океаном неподалеку от пляжа Сан-Грегорио, расположенного в южной части Сан-Франциско. Тераи посадил небольшой спортивный самолет, одолженный у друга, на поляну рядом с виллой этого самого друга, в паре километров от офиса ММБ, но в ангар заводить не стал.

– Господин Лапрад! – воскликнул коренастый привратник-мексиканец. – Давно же вас не было видно!

– Десять лет, Тонио! Господин Елинек черкнул тут для вас пару слов.

Тонио внимательно прочитал записку.

– Мне приказано во всем вам содействовать. Прекрасно. Какие будут распоряжения?

– Наполните баки и держите самолет наготове. А пока что выведите из ангара вертолет.

Девушка-администратор оказалась очень хорошенькой.

– Я хотел бы видеть господина Хендерсона.

– Вам назначено? Нет? В таком случае это невозможно. Совершенно невозможно! Господин Хендерсон чрезвычайно занятой человек.

– Для меня, думаю, возможно. Извольте сообщить ему, что его срочно желает видеть Тераи Лапрад.

Девушка инстинктивно отпрянула. Тераи усмехнулся:

– А, понимаю! Я здесь своего рода страшилище – моим именем пугают людей. И все же позвоните, будьте любезны!

Девушка с некоторым сомнением наклонилась к микрофону, прошептала несколько слов, и на лице ее отразилось удивление.

– Присядьте, пожалуйста. Сейчас за вами придут.

Лапрад опустился в кресло и принялся ждать, находя коварное удовольствие в том, чтобы изредка бросать на красотку столь откровенные взгляды, что она вся залилась краской.

Тераи сразу же узнал явившегося за ним человека, хотя никогда прежде не видел его: облаченный в черную униформу (почему, черт возьми, все диктаторы или подручные диктаторов выбирают темные цвета?), он был немного ниже геолога, но, пожалуй, чуть шире в плечах, с бочкообразной грудью и свисающими до коленей узловатыми руками: Горилла Джо, любимый телохранитель Хендерсона, точно такой, как его не раз описывала Стелла.

– Лапрад?

– Да.

– Следуйте за мной.

Его ввели в маленькую комнату, где за столом, положив перед собой револьвер, сидел другой охранник в черной униформе.

– Нам придется вас обыскать.

– Пожалуйста! У меня нет с собой оружия. Или вы думаете, что я настолько наивен?

Кабина лифта, в которую они затем вошли, была слишком мала для двух мужчин их сложения. Воспользовавшись этой теснотой, Горилла Джо шепнул Тераи:

– Ты смотри тут, без фокусов, иначе я тебя вмиг ухайдакаю. Откровенно говоря, давно об этом мечтаю!

– В самом деле? И почему же?

Горилла Джо не ответил.

У кабинета Хендерсона дежурили двое вооруженных охранников. Сам он, стоя спиной к двери, задумчиво смотрел в окно.

– Спасибо, Джо, – сказал он, оборачиваясь. – Оставь нас наедине.

– Но, патрон…

– С каких это пор я должен повторять приказы?

Горилла Джо поник и вышел.

Хендерсону было пятьдесят с небольшим, волосы его поседели, голубые глаза смотрели жестко и холодно. Высокий и худощавый, он уже слегка сутулился. Внезапно черты его лица смягчились, и он улыбнулся широко и открыто: эта обаятельная улыбка сразу напомнила Тераи Стеллу.

– Присаживайтесь, месье Лапрад. Я как раз собирался послать в вашу гостиницу записку и пригласить вас сюда. Вы курите? Возьмите одну из этих сигар: настоящий гаванский табак, а не продукция гидропонной фермы!

Тераи погрузился в кожаное кресло и скрестил ноги.

– Мы с вами враги, Лапрад, или, скорее, вы – мой враг, так как это вы объявили войну. Это печально и, быть может, бессмысленно. Чем обязан вашему визиту?

– Полагаю, вы знаете, что я был проводником вашей дочери на Эльдорадо.

– Да, и за это я вам благодарен. Без вас она не сумела бы собрать такой ценный материал, да и вообще вряд ли вернулась бы оттуда живой. Я ведь даже не догадывался об истинном положении дел, когда отправлял ее туда.

– Стало быть, вы признаете, что это вы ее туда послали?

Хендерсон улыбнулся:

– Послушайте, Лапрад, зачем нам с вами лгать друг другу?

– Она обвела меня вокруг пальца. Впрочем, все было честно. Я хотел бы узнать, что с нею стало, и, если можно, увидеть ее.

Хендерсон резко наклонился вперед:

– Вы ее любите?

– Я? Боже правый, конечно же нет! Мы были всего лишь добрыми друзьями, и я беспокоюсь о ее здоровье…

– С ней все в порядке, точнее, будет в порядке, как только она пройдет курс лечения и отдыха. Мне не следовало отправлять ее на это задание, но, как я уже сказал, я даже не догадывался… Когда она вернулась… после всей этой резни в Кинтане… у нее случился нервный срыв…

Тераи вспомнил, с каким хладнокровием Стелла держалась в ту ужасную ночь. Судя по всему, Нокомбэ был прав. Ее упрятали подальше и использовали собранный материал без ее согласия.

– Она выйдет из клиники примерно через неделю. А сейчас, я надеюсь, вы доставите нам удовольствие и пообедаете с нами.

– Я не могу оставаться здесь так долго. Назовите адрес клиники. Пошлю ей хотя бы цветы.

Хендерсон замялся всего на долю секунды.

– Это клиника доктора Юкавы… А что, прекрасная идея: цветам, уверен, она будет рада. Но пока что к ней не допускают посетителей, даже меня.

Тераи мысленно усмехнулся. Настаивать не имело смысла. Клиника ММБ была настоящей крепостью.

– Очень жаль, что вам приходится улетать так скоро. Но быть может, мы сможем все уладить? У меня есть предложение. Как я уже говорил, вы – мой враг, но я вам – отнюдь не враг. Я убежден, что все идет от прискорбного недоразумения и мы оба лишь выиграем, если покончим с этой враждой. Вы нанесли мне немало сильных ударов, но до сих пор я вас щадил. Вы сорвали мои планы, убили одного из моих лучших агентов…

– Карла Боммерса?

– Да.

– А вы приказали убить моего лучшего друга. Когда я приказал расстрелять Боммерса, я еще не знал этого наверняка – лишь мог об этом догадываться, – но, впрочем, это ничего не меняет…

– К убийству Игрищева я не причастен! Один из моих подчиненных перестарался… Он был за это наказан.

– Неужели? Наверное, как Горон?

– Глядите-ка, вам и это известно? Нет, на сей раз наказание было реальным. Ваш компаньон мог бы мне пригодиться в той же мере, что и вы сами. О, разумеется, я вполне могу обойтись без вашей помощи, а если потребуется, запросто вас уничтожу, но я предпочел бы договориться с вами. Что скажете, если я предложу вам пост генерального директора ММБ на Эльдорадо? Изыскатели вас уважают, мои люди боятся, вы уже побратались с вождями многих туземных племен, да и новый император Кено, насколько я понимаю, тоже ваш ставленник.

– Мой друг, мистер Хендерсон!

– Тем лучше! Ну так как, вы согласны?

– А какую политику я должен буду там проводить?

– Нашу, естественно. Но благодаря вам она станет более гибкой и мягкой.

– Зачем я буду предавать все то, что мне дорого? Ради денег? У меня их столько, что хватило бы на несколько жизней.

– Потому-то я даже и не заикался о деньгах. Послушайте, Лапрад. Вы – человек, землянин. Земле нужны металлы. Когда-нибудь, вероятно, мы наткнемся в космосе на других, наша развивающаяся империя встретится с их империей. И быть может, это произойдет даже раньше, чем вы полагаете!

– Ха!.. Стало быть, вы тоже задумывались об этом будущем контакте?

– Я только о нем и думаю! К тому времени мы должны быть сильны как никогда, независимо от того, выйдет ли эта встреча мирной или же нет. Особенно если она таковой не будет!

– С той земной империей, какой вы ее создаете, она и не может быть мирной. «Покоритесь или будете уничтожены» – вот ваш девиз!

– А почему бы и нет! Survival of the fittest![24] Кто может поручиться, что у тех, других, другой девиз?

– Предположим. Но зачем ради этого разорять беззащитные планеты? Зачем пробуждать к себе ненависть туземцев? Что вам мешает разрабатывать глубокие месторождения на Земле? Ведь технически это вполне возможно.

Хендерсон воздел руки к небу:

– Типичная точка зрения простого технаря! Сразу видно, что вы не представляете всей сложности проблемы. Доставлять металлы с планет, расположенных за сотни световых лет от нас, с помощью передатчиков материи в три раза выгоднее, чем добывать их здесь, на глубине в три или четыре километра! Для добычи их здесь пришлось бы значительно понизить уровень жизни землян, и хотя, по совести говоря, они и так уже порядком обленились, если мы покусимся на их жизненный уровень, начнутся бунты, а то, глядишь, и революции!

– Вот вы сказали, что выживает наиболее приспособленный. Надеюсь, что встреча с теми, другими, когда она произойдет, все же будет мирной. В противном случае, если Земля настолько деградировала, нас прихлопнут, как назойливых мух!

– У нас есть колонии, Лапрад. Они поставят армию. Земля теперь – всего лишь арсенал империи, пусть и на ней еще остается гораздо больше настоящих мужчин, чем мне казалось. Однако даже их не хватит, чтобы осуществить ваш проект глубоких разработок.

Тераи почесал затылок. Хендерсон решил, что геолог колеблется.

– Ну как, вы согласны?

– Нет. Меня враждебно встретят ваши люди и станут презирать мои. Уж лучше предоставьте это ВБК и…

– Этому сборищу мечтателей?

– …И через четыре или пять поколений Земля превратится в центр великой конфедерации равных народов, настолько мощной, что нам не будет страшна никакая встреча в космосе. А пока, почему бы вам не ограничиться эксплуатацией безлюдных планет, таких как Хэлл или Густавия?

– Там нет необходимой рабочей силы, и вам это прекрасно известно! И туда нельзя доставить на звездолетах тяжелое оборудование – слишком дорого. Да и потом, Лапрад, эти равные народы, как вы их называете, вскоре подомнут нас под себя. Вспомните Рим!

Тераи поднялся:

– Сожалею, Хендерсон, но нам больше не о чем говорить.

Рука Хендерсона легла на красную кнопку в уголке стола:

– Сто́ит мне позвонить, как сюда войдут пятеро вооруженных охранников – и Тераи Лапрада еще долго никто не увидит!

– Звоните! Перед тем как идти сюда, я заскочил в ВБК. Они знают, где я, и, если я не доложу им, – он взглянул на свои часы, – через десять минут, что жив и здоров, они поджарят вас заживо! Правительство еще не полностью в ваших руках, не забывайте.

– Хорошо, Лапрад, расстанемся по-хорошему, без взаимных угроз. У нас разные взгляды на будущее человечества, но это не значит, что мы не можем относиться друг к другу с уважением.

– Послушайте, Хендерсон, какой смысл нам с вами лгать друг другу? Берегись, а уж я за себя постою, как говорили древние корсиканцы.

Хендерсон пожал плечами:

– Что ж, будь по-вашему! Но вы об этом еще пожалеете!

Горилла Джо ожидал его в коридоре с недовольным видом. Он повел Тераи к лифту, держа руку на рукоятке револьвера. За поворотом на них буквально налетел какой-то человек.

– Что с тобой, Тэд? – проворчал Джо, хватая его за рукав.

– Девчонка! Она сбежала!

– Заткнись!

– Но патрон должен узнать немедленно…

– А этот тоже должен все знать, идиот? – оборвал его Джо, кивнув на геолога. – Это наш смертельный враг! Убирайся! – добавил он, вынимая из кобуры револьвер. – Боюсь, как бы с вами не произошел несчастный случай, – продолжил он с кривой улыбкой. – Теперь вы знаете слишком много!

– Даже если бы я ничего и не понял, ваши последние слова все объяснили, – спокойно ответил Лапрад. – Итак, мисс Хендерсон держали в заключении? Я подозревал это, теперь знаю точно.

– Вот только это тебе уже ничего не даст, потому что…

Ребром левой ладони Тераи ударил его по руке, сжимавшей револьвер. Раздался выстрел, пуля отрикошетировала от металлических стен. В тот же миг правый кулак Лапрада со всего размаха въехал Джо в солнечное сплетение. Охранник согнулся пополам, вновь разогнулся после левого апперкота в подбородок и рухнул на пол. Тераи подобрал револьвер, вырубил громилу ударом рукоятки по голове и прислушался. Все было тихо. Ни торопливых шагов, ни звонков сигнализации.

«Отличное изобретение – эти звуконепроницаемые перегородки!» – подумал Лапрад.

Из здания он вышел без малейших препятствий.

Поймав на улице такси, Тераи попросил довезти его до гостиницы. Что делать дальше, он не знал. Созвать журналистов и рассказать правду об Эльдорадо? Теперь, когда Стелла сбежала, он мог бросить Хендерсону вызов, потребовав показать ее представителям прессы, и… Нет. Единственное, чего он добьется, – это начала открытой войны на территории врага, тогда как ни ВБК, ни здравомыслящие члены правительства к этому еще не готовы. Собрав вещи, он отправился в аэропорт и первым же самолетом вылетел в Техас, на космодром «Астра», немного удивленный тем, что никто его не преследует.

«Таароа» высился на взлетной площадке. Подписав бумаги, Тераи направился к звездолету. У входного трапа стоял человек в униформе капитана космического флота Конфедерации, с любопытством разглядывая изображенную на корпусе эмблему: атолл с пальмами, герб Океанической республики. Заслышав шаги, он обернулся:

– Тераи Лапрад! А я все не мог понять, что здесь понадобилось кораблю Океании! У вас что, мало своих астропортов и вы загромождаете наши?

Лукавая улыбка никак не вязалась с агрессивностью его слов.

– Джек Сильвер! Сколько же мы не виделись?

– Лет десять? Двенадцать? Последний раз это было у тебя, в Торонто, еще до того…

– …До того, как эти свиньи все там сожгли! Да, прошло уж двенадцать лет.

– И чем ты занимался с тех пор?

– Геологической разведкой. Попутно сколотил состояние.

– Где именно?

– На Эльдорадо.

– Так ты работаешь на ММБ?

– Нет.

– И ты сумел сколотить состояние на Эльдорадо, не работая на ММБ? Ну, знаешь ли, старина, снимаю шляпу! Возвращаешься туда?

– Да, но не сразу.

– В таком случае мы, возможно, встретимся. Я только что получил приказ. Через три месяца, после исследований в том секторе, мы сделаем там остановку. Что это за планета? Красивая? А как туземцы?

– Очень красивая. Туземцы – почти такие же люди, как мы. У тебя есть пара минут? Давай-ка поднимемся на борт.

В каюте Сильвер восхищенно присвистнул:

– Неплохо вы там, в Океании, поживаете! Последняя модель, как я вижу.

– Скажи, что ты думаешь об ММБ?

Сильвер поморщился:

– Ты действительно не работаешь на них?

– Я уже сказал, что нет!

– Ну да, ты не из тех, кто способен сыграть злую шутку со старым другом, или же ты сильно изменился. Что я думаю о ММБ? Что его давно пора раздавить, пока Бюро не уничтожило весь мир! Тебе известно, что один из их политиканов год назад едва не протащил в парламенте, застав всех врасплох, закон о роспуске конфедеративного флота? Не хватило всего трех голосов! Но фокус не удался, и теперь уже поздно – мы начеку. С тех пор как мы узнали, что где-то там, среди звезд, есть другая империя, или республика, называй ее как хочешь…

– Я веду войну с ММБ, Джек! Когда через три месяца твой крейсер опустится на Эльдорадо, будьте во всеоружии и удвойте караулы!

– Что ты хочешь этим сказать?

– У меня нет времени все объяснять. Через три месяца увидишь сам, но воздержись от принятия каких-либо решений до тех пор, пока не встретишься со мной.

– Все настолько серьезно?

– Более чем.

Сильвер приподнял фуражку, взъерошил волосы.

– Хорошо, постараюсь не забыть. Что касается оружия, то с тех пор, как мы знаем о существовании тех, других, оно у нас всегда наготове.

Тераи подавил улыбку. Стало быть, Сильвер не посвящен в тайну. Он протянул ему руку:

– До свидания, Джек. Мне повезло, что я тебя встретил.

Англия была одной из редких планет земного типа, лишенных разумной туземной жизни. Заселенная около ста лет назад колонистами, преимущественно англосаксонского происхождения, она оставалась также одной из немногих богатых металлами планет, которые ММБ еще не успело прибрать к своим рукам. Расположенная рядом с несколькими другими колониями, Англия создала собственный торговый флот и специализировалась на экспорте машин и производстве оружия.

Тераи провел на ней несколько месяцев после того, как покинул Землю. Это был еще не обжитый суровый мир, хотя численность его населения достигла уже двухсот с лишним миллионов. Колонисты Англии славились по всей галактике тем, что рьяно отстаивали свою независимость, и ММБ оставило их в покое, слишком поздно осознав могущество планеты. Народ инженеров, горняков и скотоводов, разводивших стада на обширных равнинах северного континента, они всегда были готовы при необходимости взяться за оружие. Тераи надеялся обрести в их лице союзников.

Он сел ранним утром в астропорту Нью-Шеффилда, столицы планеты. Город состоял из двух частей. На севере, на склонах холмов и в зелени парков, белели здания жилых массивов; на юге прижимался к земле комплекс металлургических заводов, мастерских и складов, уродливый и мрачный. Между двумя частями города, на полосе длиной километров в сорок, имелась сложная сеть железных дорог и шоссе, ежедневно доставлявших потоки людей к местам их работы и обратно. Как и на всех недавно освоенных планетах, промышленность Англии была высокоавтоматизирована, так как колонистов было мало и каждый ценился на вес золота, но промышленный комплекс Нью-Шеффилда был настолько обширным и сложным, что его обслуживало до пятидесяти тысяч человек.

«Теперь понятно, почему ММБ делает все возможное, чтобы задержать их развитие, – подумал Тераи. – Если я потерплю неудачу, если и план Нокомбэ провалится, этот свободный мир останется, наверное, единственной надеждой всего человечества!»

В девять утра у него состоялась короткая встреча с Т. Г. Рамстедом, президентом Нью-Шеффилдской оружейной корпорации, аскетическим старцем с горящими глазами. Тот и глазом не моргнул, когда Тераи изложил ему свои пожелания: десять тысяч автоматов, пулеметы, ракеты для поражения воздушных и наземных целей, тонны боеприпасов. Рамстед только спросил:

– Для чего вам все это? Как мне кажется, пирату не нужно столько оружия, даже если предположить, что космическое пиратство – дело выгодное.

– Для защиты одной планеты!

Рамстед улыбнулся:

– Эльдорадо? И от кого же?

– А, так вы уже знаете?

– Да, мы получили от ММБ послание, в котором нас просят ни за какие деньги не продавать вам оружие.

– И вы… подчинитесь? – спросил Тераи, выделив последнее слово.

– Не старайтесь меня задеть, это ни к чему. Нам никто не смеет приказывать, и меньше всех – ММБ. Вы получите ваше оружие по заводской цене. И дай вам бог свернуть им шею! Поверьте, мы не питаем неприязни к Земле, нашей планете-матери, но, если земляне позволят тирании ММБ распространяться по галактике, однажды мы и сами встанем у них на пути с оружием в руках, если потребуется.

– Полагаю, я не выдам никаких секретов, если скажу вам, что такой же точки зрения придерживается и ВБК.

– Которое ничего не делает для того, чтобы остановить их!

– Которое долго ничего не могло сделать. Но если вы действительно думаете так же, как люди из ВБК, вам следовало бы с ними связаться.

– Мы это обсудим. Вы получите оружие через два дня.

– Так скоро?

– Я поговорю с моим старым другом Диком Кристофером, президентом Республики, и мы возьмем все, что нужно, из наших арсеналов. Только вот что. Доставку мы обеспечить не сможем. Это стало бы открытым объявлением войны, а нам хотелось бы этого избежать. Во всяком случае, сейчас.

– Благодарю вас. Доставку я возьму на себя.

Тераи встал, чтобы попрощаться. Рамстед проводил его до двери, протянул ему сухую, холодную руку и сказал:

– Если вы потерпите поражение, Англия станет для вас надежным убежищем. Помните об этом. Нам нужны такие люди, как вы.

О том, чтобы переправить все оружие на «Таароа», даже за несколько рейсов, нечего было даже и думать. Оставалось только одно – найти независимого капитана, собрата по духу, которого не испугала бы доставка такого груза на планету из списка «Б». Тераи решил, что знает, где его искать. Он направился к кварталу, прилегающему к астропорту, зашел в кабак, который когда-то часто посещал. Внутри ничего не изменилось. Зал был длинным и низким, с почерневшими балками потолка, под которыми тянулись два ряда столиков, вплоть до маленькой танцевальной площадки перед закрытой занавесом сценой. В этот час кабак был почти пуст. Тераи облокотился о барную стойку, и к нему тут же подошел незнакомый официант с грубым лицом.

– Скотч.

– Местный или импортный?

– Я сказал «скотч», а не ослиную мочу с купоросом, которую вы тут гоните.

– Тогда десять долларов – и плата вперед. Здесь не дают в кредит незнакомцам, даже на две минуты!

Тераи через стойку схватил официанта за отворот куртки, притянул к себе. Тот задергался, норовя ударить великана по лицу. Взмахом руки гигант отшвырнул его к стене. Официант выхватил из-под стойки дубинку и замер, уставившись на два револьвера, внезапно возникшие в руках Тераи.

– Ну так что, нальешь ты мне или нет?

– Это еще что тут такое? – раздался сзади голос. – А… Все в порядке, Том! Опустите ваши пушки, Тераи, здесь они ни к чему!

Гигант повернулся:

– Я знал, что вы явитесь, если я затею маленькую потасовку. Как дела, Тейлор?

– Да так, ни шатко ни валко. Каким добрым ветром вас занесло к нам после стольких лет?

– Понадобилось кое-что прикупить.

– Шахтное оборудование?

– Хм… Где бы нам поговорить спокойно?

– В моем кабинете. Пойдемте.

Тейлор направился к двери в другом конце бара, кивком головы предложив Тераи следовать за ним. Глухая комната была весьма уютной.

– С чего это вы подняли такой шум? На вас это не похоже, или вы сильно изменились. Скотч? Здесь у меня родной, не волнуйтесь.

– С удовольствием. Да, я изменился, Джейк. Постарел. Мне нужно было вас увидеть, а я не знал нового пароля.

– Я чем-нибудь могу вам помочь?

– Думаю, да.

– Старина Джейк всегда платит долги. Особенно такие, как этот. Рассказывайте.

Тераи жестом отмахнулся от этого напоминания о прошлом. Одиннадцать лет назад благодаря его показаниям Тейлору удалось выпутаться из грязной истории – все это подстроил главарь конкурирующей банды. Тераи не испугался угроз и выступил на суде. После вынесения оправдательного приговора все завершилось десятиминутным сведением счетов, результатом стали семь трупов.

– Так вот, мне нужен не слишком щепетильный, но достаточно храбрый капитан, который сможет переправить на Эльдорадо оружие.

Тейлор присвистнул:

– Черт возьми! Похоже, здесь не обошлось без ММБ.

– Так и есть.

– Я и сам бы с радостью помог утереть им нос. Но у них свои патрульные крейсера, и если вашего человека схватят… Доставка оружия на планету типа Б… Это попахивает виселицей или как минимум промывкой мозга!

– У меня есть свой дозорный корабль, я сам буду его сопровождать.

– Независимый капитан, не слишком щепетильный, но храбрый? Такого здесь можно, конечно, найти, но это обойдется недешево.

– Цена меня не волнует. Деньги у меня имеются.

– Столько, сколько нужно?

– Раз в десять больше, чем нужно!

– В таком случае я умолкаю. Лишних вопросов задавать не буду, ваши дела – это ваши дела, и, если вам вздумалось устроить там большую охоту на крупного зверя, меня это не касается. Так, давайте-ка прикинем… Ред Джонс? Нет, он сейчас у черта на куличках. Тед Ларкинс? Его лоханка недостаточно быстроходна. Казимир Круковский? По последним сведениям, его сцапали на Логало. Надеюсь, правда, это ложные слухи… Ага, Дом Фландри. Его «Молния» когда-то вполне оправдывала свое название, и я знаю, что он содержит ее в полном порядке. Он здесь не так давно, но, думаю, положиться на него можно.

– Француз?

– Да. Или, быть может, канадец. А есть разница?

– Да, в общем-то, нет. Когда я могу застать его тут?

Тейлор посмотрел на свои часы:

– Сейчас половина девятого. Он будет в баре около половины одиннадцатого. Можете подождать его, заодно и поужинаете. У нас сейчас неплохая эстрадная программа, уверен, что Фландри явится ее посмотреть. Разумеется, ужин и напитки – за счет заведения!

Тераи в который уже раз окинул сцену рассеянным взглядом. Вслед за стриптизершами, вызвавшими в зале настоящий переполох, выступили довольно-таки профессиональные жонглеры, которых, в свою очередь, сменили весьма посредственные эквилибристы. Но вот занавес снова закрылся, и появился конферансье.

– Дамы и господа… – Тераи улыбнулся. «Дамы и господа», в большинстве своем, таковыми отнюдь не являлись… – Теперь я имею честь вам представить нашего соловья, Джейн Партридж, любимицу астронавтов, шахтеров, торговцев – да всей Вселенной! Джейн, только что вернувшаяся из триумфального турне по Телону, Барре, Сульфуру и Бруншвигу, унесет вас в мир космических дорог и девственных планет! Встречайте – Джейн Партридж и ее «Песни о космосе»!

Конферансье исчез. Занавес раздвинулся, явив зрителям декорации астропорта, на фоне которого возвышались гротескные, самых необычных форм звездолеты. Появилась певица. Невидимое фортепьяно заиграло аккомпанемент.

Кружили мы как-то, дед мой и я,

На звездолете «Джон Тля»

Над Нью-Шеффилдом, Шеффилдом

День ото дня…

Тераи вздрогнул. Он знал эту песню – ее пела ему Стелла! Вернее – нет, то была другая версия, пусть и на тот же мотив, да и слова были немного другими. Кто-то переделал старый текст, заменив «шлюп» на «звездолет», «Буффало» на «Нью-Шеффилд» и так далее.

«Вот же наглецы!» – подумал Тераи, усмехнувшись.

Голос был приятный, да и потом, неизвестные барды, сочинявшие фольклорные песни, зачастую всего-то и делали, что немного видоизменяли мотивы и слова более древних песен.

Знай я, что выйдет такая фигня,

Дома б остался, ей-богу, друзья!..

Зал взорвался аплодисментами, певица раскланялась и запела следующую песню. В резком свете прожектора она выглядела хрупкой, молодой, прелестной, с этими ее распущенными длинными черными волосами, ниспадающими на плотно облегающий костюм астронавта, служивший ей сценическим.

…И от Сириуса до Альбирео

Деньгами сорил я, словно бумагой,

И вот теперь сижу на мели,

Не зная, куда и к кому мне податься…

Убаюкиваемый мелодией, звонким и в то же время глухим голосом, Тераи сам не заметил, как предался меланхолии. Как-то вечером на Ируандике – сейчас ему казалось, что с тех пор прошла целая вечность, – Стелла тоже пела эту песню, правда, там говорилось о железной дороге. У него, Тераи Лапрада, деньги были – куча денег, – но, как и бродяга из песни, он не знал, куда ему податься, теперь, когда Лаэле была мертва, а Эльдорадо могло в любую минуту превратиться в сущий ад.

Джейн Партридж продолжала распевать перед своими наивными и суровыми слушателями старые песни первооткрывателей одного из континентов другой планеты, которую многие из присутствовавших в зале никогда не видели. Тераи узнал почти все песни, пусть теперь, в двадцать третьем веке, они и звучали иначе. Чаще всего изменения были совсем незначительными, но иногда от прежнего варианта оставался только мотив, а то и один лишь ритм. Если мисс Партридж изменила их не сама – это представлялось вполне возможным, – то она точно обладала как минимум поэтическим чутьем и прекрасным пониманием музыки. Внезапно Тераи захотелось с ней познакомиться. Песенный номер подходил к концу. Он жестом подозвал к себе официанта:

– Могу ли я встретиться тет-а-тет с девушкой, которая сейчас на сцене?

Официант многозначительно ухмыльнулся:

– Это будет не так-то просто, месье. Возьмите лучше Перл Саншайн.

– Стриптизершу? Ну уж нет!

– Месье не нравятся блондинки? Как месье будет угодно. Сейчас я провожу вас в приватную гостиную, а потом пойду и спрошу. Но до сих пор мисс Партридж всегда отвечала на подобные приглашения отказом.

– Вот как? Тогда скажите ей, что сюда я добирался на шлюпе «Джон Тля», а затем на поезде «Ред Булл». Если уж это не сыграет мне на руку, придется мне остаться ни с чем.

Тераи опустился в мягкое кресло. Вошел Тейлор:

– Рисковый вы парень, Лапрад.

– Вы это о чем?

– Она работает на Большеротого Стивена.

– Неужели? И кто этот джентльмен?

Тейлор чувствовал себя явно не в своей тарелке.

– Тут, в Нью-Шеффилде, под ним все увеселительные заведения. Бандит, одним словом. Строит из себя крутого парня.

– Это его любовница?

– Нет, не думаю. Большеротый Стивен западает, скорее, на пышногрудых блондинок. Но он не любит, когда подкатывают к его работникам, которых, поговаривают, держит в черном теле.

– Да плевать я на него хотел, старина! Мне всего-то и надо, что перекинуться парой слов с этой девушкой. Завтра, максимум послезавтра я отсюда отчалю.

– Что ж… Так или иначе, я вас предупредил.

– Вы что, боитесь его, этого Стивена?

– Я-то? Да я и не таких перемалывал. Просто не хотелось бы мараться понапрасну. Я хватаюсь за револьвер только тогда, когда ничего другого не остается.

– Не волнуйтесь, все будет в порядке… Но ступайте, вот и она!

Джейн Партридж, переоблачившаяся в черное платье, нерешительно застыла в дверях.

– Вы хотели меня видеть?

В глазах ее стоял страх.

– Входите, присаживайтесь. И чтобы вы почувствовали себя более непринужденно, позвольте мне заверить вас, что я не имею в отношении вас никаких дурных намерений, что мне понравился ваш песенный номер и что я всего лишь хочу задать вам несколько вопросов.

Ее изящные черты лица, казалось, еще более напряглись.

– А, так вы из полиции?

Тераи рассмеялся:

– Нет-нет, уверяю вас! Я хотел всего-навсего сделать вам комплимент – у вас настоящий талант к адаптации этих старых земных песен. Вы ведь и сами с Земли, не так ли?

– Да, из Филадельфии.

– И вам сейчас… года двадцать два, двадцать три?

– Двадцать четыре. А что?

– А то, что у вас тот же репертуар, какой был у одной моей подруги, – она тоже с Земли, из Северной Америки, и ей тоже двадцать четыре года. Вот я и спросил себя: а не могли вы заниматься фольклором в одном и том же студенческом кружке, к примеру в Чикаго?

Джейн Партридж густо покраснела.

– Возможно, – пробормотала она наконец. – Только прошу вас, никому не говорите! Мой патрон считает, что я сама сочиняю эти песни! Они, знаете ли, нравятся публике, и потому мне платят чуть больше, чем всем остальным, а это позволяет мне чувствовать себя чуть более свободно!

– Так это правда, что Стивен, как поговаривают, держит вас в черном теле?

Она прикусила губу:

– И да и нет. Он не пытается извлечь из этого выгоду в том смысле… в каком вы могли бы подумать. Но у меня семилетний контракт, и истекает он лишь через шесть лет.

– Хороший контракт?

– На кров и еду хватает, но и только.

– Зачем же вы его подписали?

– До чего вы любопытны!.. Впрочем, я вам отвечу: чтобы не умереть с голоду. Я прилетела сюда туристкой в составе студенческой группы – тур оплачивало правительство, – а потом опоздала на звездолет и зависла тут без единого цента в кармане. Вы ведь знаете, какие нравы здесь, на Англии?

– Да, это суровая планета для тех, у кого нет денег. Родные-то у вас есть?

– Нет, я сирота. Занялась поисками работы и нашла это место. Выбор был невелик: или это, или панель. Правда, в какой-то момент я даже испугалась, что придется работать и здесь, и на панели.

– И организаторы тура вас не искали?

– О, они мне писали, даже выслали немного денег со следующей по счету планеты, но было поздно – я уже подписала контракт!

– А какой была ваша специализация в университете?

– Социология.

Тераи тяжело вздохнул. В этом безжалостном космосе есть ли кому-нибудь дело до исчезнувшей бедной студентки, специализировавшейся в социологии?

– Но вы вполне могли бы выйти замуж.

– Контрактом это запрещено. Неустойка просто огромная.

– А вы не устали? Мне сейчас нужно будет решить один вопрос – это займет всего несколько минут, – а затем я хотел бы поговорить с вами, без всяких задних мыслей. Как насчет небольшой прогулки по дорогим бутикам?

Она едва заметно улыбнулась:

– Контрактом это запрещено.

– Да уж, держат вас действительно в черном теле – чуть ли не за рабов! А «огромная неустойка» – это сколько?

– Десять тысяч долларов!

Тераи пренебрежительно щелкнул пальцами.

– Огромная – для вас, пустячная – для меня. Вот, держите! – Вытащив из кармана чековую книжку, он быстро подписал два чека. – Один – на десять тысяч долларов; бросите его в лицо Большеротому Стивену. Второй – на сорок тысяч; это позволит вам вернуться на Землю и завершить обучение.

Девушка смотрела на него округлившимися глазами.

– Берите же! – настаивал он. – Я знаю, что завтра на Землю, с остановками на Теллусе и Скане, улетает «Вега» – на ней еще есть свободные места.

– Но я не могу!

– Вы боитесь, что они окажутся без покрытия? Я мог бы выписать еще с десяток, на такие же крупные суммы, и даже не заметить. Спросите у Тейлора, если не верите мне. Он подтвердит вам, что подпись Тераи Лапрада стоит гораздо больше, чем это!

– Но почему вы даете мне все эти деньги? И что потребуете взамен?

– Потому, что, спев эти песни, вы пробудили во мне мучительные и в то же время приятные воспоминания; потому, что, пусть я и не знаком с Большеротым Стивеном, я уверен, что он – скотина, каких мало; потому, что деньги мне вскоре вовсе не будут нужны; но прежде всего потому, что я – Тераи Лапрад. Насчет того, что я мог бы потребовать взамен… Скажу так: вы, конечно, красивы, мисс Партридж, но неужели вы и в самом деле думаете, что стоите пятьдесят тысяч долларов?

– Не знаю, должна ли я принять эту милостыню, – проговорила она глухим голосом.

– Это вовсе не милостыня, мисс. Когда мне было столько лет, сколько вам сейчас, я был еще беднее, но я был мужчиной. Мне повезло, я сколотил состояние, причем такое огромное, что мне не потратить его за всю жизнь. Берите, и если вам тоже улыбнется удача… что ж, вы сами сможете помочь какому-нибудь обездоленному. Как только освобожусь, я за вами зайду. Договорились?

Едва она вышла из комнаты, как Тейлор ввел туда высокого худощавого брюнета, одетого с элегантностью и даже с изысканностью. Его тонкое, пожалуй, даже слишком правильное лицо сохраняло рассеянно-мечтательное выражение, с которым никак не вязался холодный блеск проницательных серых глаз.

– Тераи, это капитан Фландри. Думаю, он подойдет для вашего дела лучше, чем кто бы то ни было.

Тейлор вышел. Несколько секунд Тераи и Фландри приглядывались друг к другу – так тигр порой оценивает встретившегося ему носорога.

– У вас есть звездолет? Какого класса?

– Типа «Альтаир».

– Такое старье?

– Вы будете поражены той скоростью, которую я из него выжимаю. Ничто не запрещает ставить новые двигатели на старый корпус… Потом, если модель и устарела, сам корпус в прекрасном состоянии. «Молния» была последним кораблем этого типа и, до того как я ее купил, успела сделать всего два рейса. В нашем деле иногда полезно иметь невинный с виду грузовоз, развивающий скорость крейсера.

– Команда надежная?

Фландри хитро улыбнулся:

– Банкиру или девице из церковного хора, возможно, было бы опасно путешествовать на нашем корабле. Но для ваших целей, если я правильно их понял, команда подойдет.

– Вы готовы рискнуть, зная, что за это вас ждет стирание памяти или даже виселица?

– Все зависит от цены.

– Триста тысяч долларов.

– Давайте уж четыреста!

Тераи пожал плечами:

– Пусть будет четыреста, мне наплевать на цену. Договорились.

– Эх, надо было просить полмиллиона! Ну да ладно, деньги – лишь способ сделать жизнь комфортной.

– Сможете купить другой звездолет или уйти на покой.

– Как недавно пела мисс Партридж: «Когда забурлит кровь бродяги да ветер странствий подует…»

– Вы так любите приключения?

– Да, братишка, в них вся моя жизнь.

– Не могу сказать, что мне это не по душе… Ладно, будьте готовы начать погрузку послезавтра с рассветом. Взлетный квадрат номер сорок один.

– Я там буду. Пойдемте, что ли, пропустим по рюмашке, чтобы закрепить наш уговор?

Они прошли в бар, где Тераи на минутку задержался у стойки, чтобы обменяться приветствиями с тремя старыми товарищами, после чего направился к угловому столу, за которым уже расположился Фландри. Чей-то раздраженный голос перекрыл общий шум. Лапрад обернулся. Сопровождаемая крупным, пышущим яростью мужчиной, в зал вошла Джейн Партридж.

– И вы думаете, я позволю вам уйти вот так просто, получив в качестве гарантии какой-то жалкий клочок бумаги? Кто мне подтвердит, что он вообще чего-нибудь стоит?

Тераи подошел к девушке и ее спутнику:

– Я.

– А, так это вы хотите увести ее у меня? Нет уж, со мной этот номер не прокатит!

Вынув чек из кармана, Большеротый Стивен разорвал его надвое. Джейн Партридж с хриплым криком набросилась на него, пытаясь вырвать клочки бумаги из его рук. Схватив девушку за запястье, громила грубо оттолкнул ее от себя, и она, отлетев метра на два, упала под стол. Тогда Тераи, подойдя вплотную к бандиту, отвесил ему две легкие пощечины.

– Вижу, с женщиной ты чувствуешь себя очень сильным, скотина, – спокойно произнес он. – Давай, вытаскивай свой револьвер, если ты такой смелый, я подожду.

Два амбала, державшиеся позади Большеротого, синхронно пришли в движение, но успели сделать лишь пару шагов.

– Стойте, где стоите!

Справа от Тераи, с револьвером в руке, возник Тейлор. Слева от себя Лапрад краем глаза заметил Фландри, поигрывавшего длинным пистолетом.

– Играем открыто! Трупы мне здесь не нужны! – тихо, но твердо проговорил Тейлор. – Вы допускаете ошибку, Стивен. Если вам дорога жизнь, я бы на вашем месте не стал поднимать руку на Лапрада или его протеже.

Не теряя самообладания, Большеротый Стивен пожал плечами:

– Может, он потому и бахвалится, что у него такая поддержка?

– Я же сказал: вытаскивай свой револьвер, – повторил Тераи. – Ну что, решился? Или ты – не только скотина, но и трус?

Грязно выругавшись, Стивен развернулся, якобы для того, чтобы направиться к выходу, и с быстротой молнии выхватил револьвер из кобуры. Выстрелить он не успел. Прогрохотали три выстрела, он пошатнулся и обрушился на пол, накрыв своим мощным телом труп одного из телохранителей. Другой, схватившись левой рукой за раздробленное запястье правой, ошеломленно взирал на мертвого босса.

– Надо же, разок промазал. Видать, старею. Впрочем, десять кусков я все равно сэкономил. Давай, парень, вали отсюда, держи рот на замке и благодари судьбу. А этих неплохо бы отсюда убрать.

Тераи по разу пнул каждый из трупов.

– Джейк, налей всем за мой счет. – Он бросил на стойку несколько банкнот. – Полноте, мисс, бояться больше нечего! Все кончено, вы свободны.

Бледная как мел, Джейн Партридж подошла к Тераи:

– Так кто же вы все-таки? Убийца? Или сэр Галахад?[25]

Лапрад рассмеялся:

– И тот и другой, если хотите.

– Но… двух человек… из-за меня, девушки, которую вы даже не знаете.

– Что ж, вот и повод узнать поближе! С тем образом жизни, который я веду, двумя мерзавцами больше или меньше… Ладно, пойдемте, я обещал вам приятное завершение вечера. До свидания, Фландри, и спасибо за помощь. Не забудьте – послезавтра, как рассветет! До свидания, Джейк, или прощайте, кто знает?

– Вы даже не дали мне возможности выстрелить, Тераи. Я бы выплатил вам долг!

– Выплатите, если договоритесь с полицией о том, чтобы подзамять дело хотя бы до тех пор, пока я отчалю отсюда. А потом мне уже будет без разницы. В конце концов, это была законная самозащита. Удачи вам всем!

Вечер затянулся на добрую половину ночи. Они пили, танцевали, флиртовали, говорили то о нем, то о ней, снова пили. Ближе к утру Тераи проводил девушку до ее квартиры.

– Ну ладно, может, еще и свидимся, – сказал он.

Джейн посмотрела ему прямо в глаза – в бледном свете зари она была необычайно красива. Медленно и нежно он обнял ее и привлек к себе. Она не сопротивлялась.

Проснувшись, Тераи с удивлением обнаружил, что находится в незнакомой комнате. День давно уже вступил в свои права. Рядом с ним, с растрепанными волосами, прикрывавшими голые плечи, все еще спала Джейн. Какое-то время он смотрел на нее, злясь на себя самого.

– Она подумает, что именно этого я и хотел. Однако же…

Он ни о чем не жалел. Ночью они о чем только не болтали – алкоголь, как известно, развязывает языки, – но он точно не сказал ничего такого, что могло бы поставить под угрозу его планы. Естественно, он рассказал о своей жизни, не забыв подробно описать ту экспедицию, где он был проводником Стеллы Хендерсон. Услышав это имя, Джейн вскрикнула от удивления. Когда-то она знала мисс Хендерсон – они вместе посещали один и тот же фольклорный кружок, – знала ровно настолько, насколько бедная студентка может знать богатую сокурсницу, – и потому, придя в восторг от странного совпадения, ловко, как ей, вероятно, казалось, расспросила Тераи о его отношениях со Стеллой. Впрочем, все это было уже не важно. Джейн намеревалась вернуться на Землю и зажить там относительно безоблачной – благодаря ему – жизнью. Возможно, когда-нибудь она расскажет о нем своим детям – сам он, вероятно, будет давно уже мертв или навсегда выслан на богом забытую планету. Эта мысль немного позабавила Тераи, вернув ему меланхоличное настроение.

«Наверное, она думает обо мне куда лучше, чем я того заслуживаю. А мне больше некуда девать все эти деньги, вот я и разыгрывал из себя доброго гения».

Он потянулся, встал, разбудил Джейн. Остаток дня они провели вместе. Тераи помог ей собрать скромные пожитки, после чего отвез в астропорт на взятой напрокат машине. Она всю дорогу молчала, думая о чем-то своем. «Вега» вылетала лишь через час, и Джейн робко спросила, можно ли подняться на борт «Таароа». Он оказал ей эту честь, уже ощущая некоторую неловкость, не находя больше тем для разговора. Когда настало время уходить, она сняла с шеи колье из искусственных камней и повесила на штурвал.

– Мне его дала одна старая колдунья-негритянка, сказав, что оно приносит удачу, – пояснила она. – Так все и вышло. Пусть теперь оно принесет удачу и вам!

Тераи проводил ее до наружного трапа «Веги». Над их головами изгибался длинный корпус корабля, слегка вибрируя под напором двигателей, работавших на малых оборотах. Прозвучала сирена. Джейн подняла на него свои большие глаза.

– Жаль, что у нас был всего один день, – прошептала она.

– Будьте счастливы, Джейн.

– И вы тоже, Тераи.

Он смотрел ей вслед, пока она поднималась по трапу. У входной дверцы она остановилась, обернулась, наградила его широкой улыбкой и стремительно сбежала вниз.

– Если увижу Стеллу, скажу ей, что вы ее любите.

Она крутанулась, словно юла, и навсегда исчезла из его жизни.

«Таароа» снова парил в пространстве. Впереди, довольно далеко, величественно вращался гигантский голубоватый диск Эльдорадо, кое-где закрытый белыми пятнами облаков. Чуть правее маячила маленькая звездочка – грузовоз «Молния». Тераи не сводил глаз с экрана радара. Еще одна сверкающая точка стремительно приближалась к первой.

– Похоже, нужно готовиться к бою.

Он методично привел «Таароа» в полную боевую готовность, проверил аппараты, затем настроил приемник на нужную волну.

– Алло, неизвестный корабль! Алло, неизвестный корабль! Говорит патрульный корвет «Сэмюэл Лимэн», капитан Джонсон. Остановитесь для досмотра!

Тераи придвинул к себе ежегодный справочник космических флотов. «Сэмюэл Лимэн», корвет новейшей постройки, триста тонн, пять человек экипажа, две пушки, магнитные захваты, частный флот ММБ.

– Если они ударят по «Молнии», ей кранты! – проворчал Тераи.

«Таароа» приближался со стороны солнца, и благодаря антирадарному покрытию, предназначенному только для кораблей государственного флота, оставался незаметным для корвета. Тераи увеличил скорость и прицелился.

– Алло, неизвестный корабль! Остановитесь, или мы откроем огонь!

«Молния» продолжала идти своим курсом. Раздался первый предупредительный выстрел; снаряд разорвался примерно в километре перед кораблем.

– Последнее предупреждение!

Тераи повернул прицел, выпустил две торпеды и принялся ждать. За мгновение до взрыва на «Лимэне» заметили опасность и попытались уйти в сторону, но было уже поздно. В небе полыхнула ослепительная искра.

– Ну вот, война началась. Пятеро бедняг, которые, вероятно, были не такими уж мерзавцами. Семьи, куда уже никогда не вернутся отцы…

Тераи выругался. «Молния» вошла в верхние слои атмосферы, замедляя ход. Он задержался сзади, вглядываясь в небо, а затем тоже устремился вниз.

Глава 5

…Как ломается это копье

– Ну вот, разгрузку закончили. Теперь у вас тут хватит оружия, чтобы завоевать всю планету. Ведь именно этого вы хотите?

Тераи раздраженно обернулся:

– Нет. И вообще, то, чего я хочу…

– …Меня не касается.

Тераи повел плечами:

– О, я вполне могу вам сказать. ММБ наверняка уже предупреждено о гибели своего корвета. Там сидят достаточно умные люди, они заключат, что я вернулся – и не с пустыми руками. Моя цель – помешать им опустошить эту планету, как они уже опустошили десятки других.

– И для этого вы намерены вступить с ними в войну. Знаете, войны тоже иногда неплохо опустошают планеты.

– Черт возьми! Я знаю, что будут трупы, возможно, и сам я погибну. Но при возникновении конфликта между ММБ и туземцами федеральное правительство будет вынуждено применить закон о карантине, и лет на десять эта планета будет спасена. А за десять лет многое может случиться.

– Но почему вы хотите защитить именно Эльдорадо?

Тераи устало провел ладонью по лицу:

– Сложно объяснить. Видите ли, я сам частично происхожу от колонизированных земных народов, я не верю в то, что человек достаточно мудр и бескорыстен и способен не претендовать на ведущую роль в космосе, у меня есть друзья среди здешних туземцев, а ММБ представляет здесь то, что я ненавижу больше всего на свете… Наконец, черт побери, я такой, какой есть, и не могу поступить по-другому! А почему вы сами ушли из Звездной гвардии, капитан Фландри?

– Глядите-ка, да вы все знаете!

– Я всегда навожу справки о тех, кого нанимаю. У меня есть кое-какие связи в конторах, на Англии.

– В основном от скуки. Звездная гвардия вовсе не такая, как думают простаки. Никаких тебе космических пиратов, эти ожидания не оправдались, только в фантастических романах берут на абордаж летящий звездолет. Остается картография, но это однообразно. Я просил перевести меня в исследовательский корпус, но мне отказали, и я подал в отставку. С тех пор веду исследования на свой страх и риск. А ради заработка иногда перебрасываю грузы, законные или незаконные, как на сей раз. – Он помолчал. – Вы мне нравитесь, Лапрад. Я думаю, ваш замысел может сработать, но, возможно, кое-какая помощь вам не помешает. Что скажете, если я предложу вам союз? Может, у меня с ММБ свои счеты…

– А ваша «Молния»?

– Мой помощник пару месяцев справится с ней и без меня.

– Если мы проиграем, на Земле вас объявят вне закона.

– Я и так уже вне закона.

Тераи смерил его долгим взглядом:

– Простите мою подозрительность, но я недавно обжегся. Откуда мне знать, что вы не шпион Хендерсона?

Фландри громко расхохотался:

– Раз так, неужели я доставил бы вам целый арсенал, с помощью которого вы намерены свернуть им всем шею?

– Хендерсон вполне способен рискнуть по-крупному, лишь бы узнать мои планы. Что значат для него несколько десятков или даже сотен трупов? Нет, если вы хотите остаться со мной, то должны найти вескую причину, чтобы я принял вас в союзники.

– Я уже сказал: у меня с ММБ свои счеты…

– Слишком туманно!

Фландри глубоко вздохнул:

– Ладно. Я расскажу вам, хотя это может показаться самой нелепой мелодрамой. Вы согласились стать проводником для мисс Хендерсон, так ведь? В каких вы были с ней отношениях?

– Я полагал, что в дружеских. Она обвела меня вокруг пальца.

– Возможно. Она рассказывала вам о своих студенческих годах?

– Да.

– О своей первой любви?

– Да.

– А имя назвала?

– Нет.

– Поль был моим младшим братом, Лапрад. Молодой физик с блестящим будущим, как принято выражаться. Но будущее оказалось коротким и закончилось в груде железа: его машина сорвалась с шоссе на скорости сто восемьдесят километров в час. Меня не было на Земле, когда это произошло, но я отыскал остов его автомобиля на свалке металлолома прежде, чем его успели отправить под пресс. Так вот, рулевое управление было намеренно повреждено. У меня нет доказательств, но несложно представить, что идиллическая связь между нищим Полем Фландри и Стеллой Хендерсон нравилась далеко не всем. Разумеется, расследования как такового не было. Еще один молодой безумец разбился – эка важность! Теперь вы понимаете, почему я ненавижу ММБ и его хозяина? И я не думаю, Лапрад, что мисс Хендерсон хотела вас предать. Поль был сама честность и никогда не полюбил бы девушку, которая не была бы в этом похожа на него. Вероятно, ее обманули, так же как и вас.

– Она могла измениться. Богатство растлевает души.

– Вы и сами богаты.

– Деньги у меня действительно есть, но на богатство, на имущественное положение мне настолько наплевать, что я предоставляю другим возможность приумножать мой капитал и до этого года не тратил на себя и двадцатой части моих доходов.

– Вы ведь ее любите, не так ли?

– А вас это как касается?

– Да, никак, тут вы правы. Ну что, вы принимаете мое предложение?

– Я только приветствую любую искреннюю помощь, Фландри!

Солнце золотило саванну, красные палатки второй армии Кено ярко горели в его лучах позади лагеря ихамбэ. Тераи потянулся. Вдали, на травяной равнине, маневрировали, рассредоточившись, черные фигурки – смешанные отряды ихамбэ и кеноитов под командованием Фландри.

– Наконец-то я применю знания, – сказал накануне Фландри Лапраду, – которые считал совершенно бесполезными: мне их вдолбили еще в кадетской школе. Продвижение перебежками под огнем противника, маневры сближения, расстановка пулеметов и так далее и тому подобное!

Справа ветер доносил трескотню выстрелов: там тренировались отборные солдаты. Клон-Сифо, кеноитский генерал, подошел к Тераи:

– Скоро, господин Лапрад, мы будем готовы.

– Ага, к тому, чтобы разгромить несколько вооруженных отрядов горожан. Если бы пришлось иметь дело с регулярной армией… В общем, постараемся справиться и будем надеяться, что нам не придется сражаться по-настоящему.

Он поднялся со стула и направился к штабной палатке. Навстречу ему гигантскими прыжками устремился Лео и упал у его ног с тяжелой грацией хищника, радостно хлеща траву хвостом.

– Да, я вернулся, дружище! Нет, больше я тебя не покину, никогда не покину, обещаю. Ты – это все, что у меня осталось.

Родители… Лаэле… Стелла…

Тераи вздрогнул. Почему вообще в его мыслях Стелла стоит рядом с его родителями и женой? Она обманула его, обвела вокруг пальца, воспользовалась им в своей борьбе против того, что ему было дорого. И однако, он не мог ее ненавидеть. У него перед глазами вновь и вновь вставал ее образ: Стелла в лагере ихамбэ, на Ируандике, той ужасной ночью в Кено, но особенно во время танца Трех Лун, когда он прижимал ее к себе, а она отвечала на его поцелуи…

Он тряхнул головой:

– Ну уж нет. Я не стану играть в Ромео и Джульетту, слишком уж я стар для этого! Да и ничто не говорит в пользу того, что Джульетта согласится.

Тем не менее он не мог больше обманывать себя. Зачастую, прокручивая в голове события этих последних месяцев, он искал для нее оправдания: несомненно, она поступала искренне, когда прилетела на Эльдорадо, ослепленная пропагандой ММБ, а затем была оскорблена, как земная женщина со своими предрассудками, его связью с Лаэле. И все же ему неоднократно казалось, что она готова понять, что она сможет перейти на его сторону, окажись он чуть более умелым, чуть менее брутальным. Когда она улетала, то сказала, что будет рада увидеться с ним снова, и быть может… Но нет, все их разделяет: кровь, происхождение, социальная среда. Возможно, это и к лучшему.

Не отдавая себе отчета, Тераи незаметно дошел до стрельбища. Офицеры-инструкторы, три бывших геологоразведчика, отобранных им среди тех, кто был ему наиболее фанатично предан, подошли к нему с отчетом.

– До совершенства им далеко, но стреляют они хорошо и знают свое оружие от и до, – доложил самый старший, Нед Соммерсфилд, который в молодости был унтер-офицером. – Надеюсь, ты знаешь, что делаешь, Тераи. Если когда-нибудь они повернутся против нас…

– Это нам не грозит, Нед. Сейчас семь вечера. Как только части вернутся с маневров, скажи Фландри, чтобы собрал командиров отделений. Мне нужно с ними поговорить. Что с тобой, Лео?

Ритмично порыкивая, сверхлев с тревогой поглядывал на восток.

– Самолет? Там? Всем рассредоточиться по саванне!

Прислушавшись, он уловил глухой гул, который усиливался с каждой секундой, пока не превратился в пронзительный вой.

– Нет, это не самолет. Звездолет. Но только сумасшедший может входить в атмосферу на такой скорости! Сумасшедший или тот, кто спасается от погони…

Высоко в небе, над грядой облаков, появилась сверкающая точка, которая росла на глазах, приближаясь к земле. Внезапно впереди нее возникло сияние, характерное для антигравитационного поля.

– Слишком поздно! Он свернет себе шею! И совсем близко отсюда!

Тераи уже бежал к возможному месту падения корабля. Фландри пустился за ним. Звездолет ударился о поверхность по касательной, взрыл почву, брызнувшую из-под его носа двумя волнами, и замер под скрежет рвущегося металла.

– Космическая яхта! Нашли время для прогулок, придурки!

Корпус был сильно помят, но уцелел, только в середине зияло неправильной формы отверстие с оплавленными краями. Неудачная посадка была тут явно ни при чем.

– Термическая торпеда, – заметил Фландри. – По яхте стреляли.

Тераи напрягся, пытаясь открыть смятую дверцу шлюза, но даже его титанической силы было недостаточно для этого. Он простучал по корпусу морзянкой: «Ждите, иду за помощью», приложил ухо к металлу, прислушался. Ничего. Тишина.

– Вероятно, их оглушило, – сказал капитан. – У вас есть газовый резак?

– Да, в моей пещере. Робертс, Нед, бегите за резаком. А вы все отойдите подальше! – добавил он на языке ихамбэ, обращаясь к сбежавшимся воинам. – Эта штука в любой момент может взорваться! Вы тоже, Фландри.

Капитан спокойно закурил сигарету.

– Я останусь. Звездолеты – моя специальность.

– Как вам угодно. Ваша жизнь – вы ею и распоряжаетесь.

В ожидании резака они обошли аппарат. Возле носа, там, где должны были быть указаны название и порт приписки, корпус был зачищен – совсем недавно.

– Пират? – удивился Тераи.

– Едва ли. Никакого вооружения. А вот и ваши люди с резаком.

Они вырезали по внешней дверце шлюза отверстие, такое, чтобы можно было вползти, и охладили раскаленные края водой. Внутренняя дверца оказалась открытой, за ней начинался узкий коридор. Тераи и Фландри прошли через помещение, опустошенное взрывом торпеды, открывая уцелевшие герметичные двери и срезая петли на поврежденных. Нигде не было ни души. Наконец они добрались до штурманской рубки. Она тоже казалась пустой, но потом Тераи разглядел в красном тревожном свете сигнальной лампочки темную массу, зажатую между креслом пилота и пультом управления. Он приблизился и включил фонарик:

– Стелла!

Дрожащими руками он попытался высвободить ее – не вышло, – и он заставил себя успокоиться. Газовый резак!

Он вернулся, таща за собой аппарат, и при помощи Фландри отрегулировал пламя, после чего, накрыв девушку собственной кожаной курткой, чтобы защитить ее от попадания расплавленного металла, принялся разрезать ножку сиденья.

– Ну вот, приступайте. Только осторожно.

Они потянули и сломали наполовину разрезанную ножку.

– Фландри, давайте к машинному оборудованию! Выключите все, что еще не выключено! Нед, помоги мне.

Потихоньку, опасаясь вызвать внутренние кровоизлияния, он уложил Стеллу на металлический пол и осмотрел. Она казалась невредимой, лишь тонкая струйка крови текла из ноздри. Что это, простой разрыв сосуда после удара или перелом носовой кости черепа? Вошел Робертс в сопровождении двух кеноитов с носилками.

– Подсунь руку под ноги и поднимай, я буду поддерживать спину и голову. Осторожно, черт побери, не то я спущу на тебя Лео! В мою пещеру! Быстрее!

Тераи взялся за задние ручки носилок. Ветер играл в растрепанных золотистых волосах, приятно щекотавших ему руку.

– Дьявол! Но что она здесь забыла? И ведь они в нее стреляли, мерзавцы!

Голова Стеллы тихонько покачивалась из стороны в сторону, и в закатном свете ее лицо казалось смертельно бледным.

– Они стреляли в нее! В дочь своего босса! Что же происходит? Революция? А эти болваны из ВБК поручают мне самую грязную работу и молчат, даже на связь не выходят!

– Вскоре она сама все расскажет вам, – сказал Фландри. – Не думаю, что она серьезно пострадала.

– Не знаю, я уже ничего не знаю!

«Если увижу Стеллу, скажу ей, что вы ее любите…» Тераи тогда пожал плечами. Но теперь, на пороге смерти, он отчетливо понимал, что именно чувствует. Да, он ее любит, даже несмотря на предательство. И если она умрет… Если она умрет, он отправится на Землю на своем «Таароа» и забросает офис ММБ атомными бомбами! Но почему они в нее стреляли?

– Тлонг, подержи носилки, пока я открою дверь! Положите ее на постель, осторожнее. А теперь уйдите все – кроме вас, Фландри.

Тераи включил переносной радиоскоп, осмотрел руки и ноги девушки, косточку за косточкой. Переломов не было. Спинной хребет тоже оказался в порядке. С бьющимся сердцем он направил лучи на голову и шумно с облегчением вздохнул. Ни переломов, ни трещин!

– Черт, куда подевалась эта проклятая сумка с медикаментами?

– Вот она, Тераи.

– Вы сможете сделать укол? Стимулол-двенадцать. У меня слишком сильно дрожат руки…

Он рухнул без сил в кресло и закрыл лицо руками. Послышался слабый стон, и он бросился к Стелле. Она открыла глаза.

– О, как же больно! Где я? Ох, Тераи, вы здесь! Будьте осторожны, они хотят вас убить. Скоро здесь будет армия… И кофе, кофе! Главное, пусть они не пьют кофе! О, как же больно! Тераи, неужели я умру?

– Нет-нет, с вами все в порядке! Не шевелитесь! Завтра вам станет лучше. Вы просто вся в синяках. Вот, проглотите это и спите!

Он осторожно приподнял ее голову, вложил в рот таблетку и поднес к ее губам стакан воды. Она пила медленно, с трудом, наконец откинулась на подушку и заснула.

Тераи долго смотрел на нее, затем знаком предложил Фландри следовать за ним.

– Не волнуйтесь, – сказал ему капитан. – Через несколько дней от ушибов не останется и следа. Красивая девушка. Вы счастливчик, Тераи.

– Это дочь Хендерсона, Фландри.

– Что же она хотела сказать? Вот-вот подойдет армия, как я понимаю. Но что за история с кофе?

– Может, она бредила?

– У нее нет жара. Ладно, узнаем завтра утром.

Тераи внезапно проснулся на своей походной кровати и прислушался. Заря уже занялась, и сквозь зарешеченное оконце бронированной двери в пещеру просачивался бледный свет.

– Тераи!

– Я здесь. Как вы себя чувствуете?

– Лучше. Ощущение такое, будто по мне как следует прошлись дубинкой! – Она попробовала усмехнуться, но тут же сморщилась от боли. – Подойдите ближе. Мне трудно говорить громко, а я должна сказать вам кое-что важное. Последние новости с Земли я получила шесть дней назад, на Клобо. ММБ высылает сюда свои части, скоро они будут здесь. Избавившись от вас, они намерены претворить в жизнь дьявольский план…

– Время у нас еще есть. Спите, вам нужно набраться сил.

– Нет, я не хочу больше спать. Я должна вам все рассказать.

– Хорошо, говорите.

– Их план ужасен, Тераи! Вы были правы. Их нужно остановить любой ценой. Моего отца и моего брата! Как они дошли до такого? До геноцида! И я, как последняя дура игравшая в их игру, стала их оружием в борьбе с вами! Никогда себе этого не прощу! Короче говоря, их план таков. Вы слышали о гипноне-восемь?

– Слышал. Это успокаивающее средство от нервов, если не ошибаюсь.

– Именно. Но их биологи обнаружили, что у эльдорадцев гипнон-восемь не только убивает дух инициативы, но и вызывает привыкание, как морфин у нас, а главное – в девяноста случаях из ста делает их бесплодными. Они провели опыты на нескольких десятках туземцев, перевезенных на Тикхану в обход всех законов.

– Что ж, есть повод их прижать, и тогда…

– Все они умерли, разумеется! Не осталось ни малейших следов!

– И ММБ полагает, что ему удастся превратить в наркоманов население целой планеты? Не знаю, не знаю. Зачем туземцам принимать гипнон-восемь?

– В чистом виде им его давать и не будут. Но эльдорадцы обожают кофе, не так ли?

– Ну да! Это единственное, что у меня здесь когда-либо крали, будь то у ихамбэ или в Кено.

– Так вот, избавившись от вас тем или иным способом, ММБ объявит крутую перемену курса и, чтобы подчеркнуть свою благожелательность по отношению к туземцам, начнет щедро раздавать кофе во всех доступных уголках планеты. Они убьют одним выстрелом двух зайцев: с одной стороны, туземцы, для того чтобы заполучить кофе с добавкой гипнона-восемь, пойдут на любые унижения, с другой стороны, население начнет резко сокращаться в результате «неизвестной эпидемии», освобождая место для земных колонистов.

– Но общественное мнение на Земле никогда не допустит такого преступления!

– До чего же вы наивны, Тераи! Откуда люди узнают об этом? Кто им скажет? Кто сможет все это доказать? ВБК будет по горло занято своими делами, защищаясь от тщательно подготовленных и, конечно, ложных обвинений, поддержанных вескими доказательствами, тоже, разумеется, фальшивыми. А для нескольких следователей, которые сюда доберутся, будут приготовлены мешки с великолепным чистым кофе.

– Ну да, этот дьявольский план удался бы, если бы вы не предупредили меня или если бы я исчез. Но как вы сами узнали об этом?

– Это долгая история, Тераи, я расскажу вкратце. Когда я прибыла на Эльдорадо, я вас ненавидела. Вы были для меня помехой на пути грандиозной мечты моего отца – подарить Вселенную человечеству! Из глупого идеализма вы вставляли палки в колеса ММБ, которое трудилось на благо всех землян…

– А вы никогда не задумывались, трудилось ли оно также на благо обитателей тех планет, которые эксплуатировало?

– Я в этом даже не сомневалась, Тераи. На Земле, со всеми ее недостатками, колониализм в конечном счете принес пользу колонизированным народам, пробудив их к современной жизни, сломав, пусть даже лишь после восстаний двадцатого века, устаревшие структуры…

Тераи иронично улыбнулся:

– И безжалостно уничтожив все те ценности, которые не были полезны для него! Ну да ладно, проехали… В колонизации действительно были свои плюсы. Но я готов это признать лишь потому, что в моих жилах течет кровь как самих колонизаторов, так и колонизированных народов.

– Словом, я прилетела на Эльдорадо с предубеждением против вас. Первая встреча не изменила моего мнения: грубый, наглый, надменный, тщеславный, циничный и смертельно опасный…

– Настоящий метис, не так ли?

– Дайте мне закончить, Тераи. Но также безумно отважный, великодушный и чувствительный, который ведет себя с вами куда более порядочно, чем простой главарь шайки. К тому же очень умный и необычайно сведущий в своем деле…

– И вы решили, что эти положительные черты дала четверть белой крови…

– Замолчите! Вы совершенно невыносимы. Нет, я так не подумала. Я была сбита с толку. Мне не удавалось подогнать вас ни под одну категорию. Затем мы отправились к ихамбэ, и по дороге вы не раз спасали мне жизнь, хотя и подозревали, что я пришла к вам с недобрыми намерениями.

– Вспомните Microraptor ferox. Не мог же я позволить умереть такой красотке!

– Мало-помалу мое мнение о вас изменилось. Я попыталась понять вашу точку зрения. Мне становилось все труднее и труднее бороться с растущей симпатией к вам. Переломным моментом была слеза, тайком пролитая вами над могилой Гропа. Кстати, это вы – тот аноним, который отправил его матери тридцать тысяч долларов, чтобы она могла поставить на ноги его братьев и сестер? Я долгое время полагала, что это дело рук ММБ, но затем получила доказательства обратного: они выплатили семье лишь его полугодичный заработок!

– Да, это был я. Бедняга не заслуживал такой вот смерти, ради этих мерзавцев. Из него могло что-то выйти, пусть он меня и ненавидел.

– Затем – наше пребывание здесь, у ихамбэ, ваша схватка с тигром, вечер танцев на празднике Лун. Я уже не знала, что и думать. Чего вы хотели? Какие чувства питали ко мне? Порой я ощущала только ваше бесконечное презрение, но иногда мне казалось, что вы… относитесь ко мне по-дружески.

– Я и сам тогда еще не разобрался в своих чувствах, Стелла.

– И все это время я колебалась. ММБ, которым управлял мой отец, не мог быть тем отвратительным чудовищем, каким вы его представили, но в то же время я чувствовала вашу искренность и краснела каждый раз, когда тайком снимала те фильмы, которым предстояло стать оружием против вас самого и тех, кого вы защищали. И еще была Лаэле…

– Не говорите о ней, Стелла, прошу вас. Этого вам никогда не понять!

– Возможно… Я уже почти перешла на вашу сторону, но потом, когда увидела, как вы, в Кинтане, пытаете пленных, приказываете их расстрелять…

– А что, по-вашему, я должен был сделать? Возможно, я был не прав, но я один, совсем один против ММБ с его неисчерпаемыми ресурсами! Один против всей, или почти всей, Земли, потому что ВБК пока бессильно, а правительство не вмешивается в такие дела. О, я знаю, что совершил немало тактических ошибок, но я не полководец, Стелла, и не политик! В этой коварной войне я – всего лишь любитель, который парирует и наносит удары как умеет, пусть и ниже пояса! Я не бог и не политический гений! Я часто ошибался и, возможно, ошибаюсь и сейчас. Если все обстоит именно так, я еще за это поплачусь, и мои друзья тоже, но иного выхода я не вижу!

– Так или иначе, возвращаясь на Землю, я была полна решимости выполнить задание, ради которого явилась сюда под видом журналистки. У меня были документальные фильмы, которые при должной обработке и монтаже выставили бы туземцев в довольно неприглядном свете. Однако я собиралась использовать все свое влияние на отца, чтобы после получения неограниченной лицензии он отнесся к этим аборигенам гуманно. Я бы попыталась убедить его назначить вас нашим резидентом на Эльдорадо, если вы согласитесь проводить нашу политику. А если откажетесь – пощадить вас.

– Значит, вот почему он предложил мне… Фактически в тот самый день, когда вы сбежали! Но почему они посадили вас под замок, если уж вы взялись им помочь?

– Дня через три после возвращения я совершенно случайно заметила, что отец не запер свой секретный сейф. Сам он тогда находился в Австралии. В сейфе я нашла неопровержимые доказательства его намерения захватить власть, свергнув правительство, отчеты об экспериментах над эльдорадцами и план, который касался их планеты. Потрясенная, я все сфотографировала и положила на место. Мой старший брат был в курсе всех этих замыслов и едва не поймал меня с поличным. Я нашла там и кое-что другое – доказательство того, что несчастный случай с Полем, молодым физиком, который любил меня, когда мне было девятнадцать лет, вовсе не был несчастным случаем. У отца были другие намерения относительно меня!

– Мир тесен, Стелла. Знаете, кто доставил сюда оружие для моих людей? Брат Поля, бывший капитан Звездной гвардии, Доминик Фландри!

– Бывший капитан? Два года назад он командовал целой флотилией!

– Ну и дела! А мне он сказал, что вышел в отставку пять лет назад! Придется поговорить с ним. Но что вы сделали с документами, Стелла?

– Я могла переслать их правительству, но это было опасно. У ММБ всюду свои люди, но кто и где – я не знаю. Поэтому я отправила фотопленку заказным письмом моей старой подруге, которая живет на Клобо, и попросила ее придержать конверт у себя до тех пор, пока я сама за ним не приеду. По пути сюда я забрала их. Сейчас документы здесь, в сейфе моей яхты. Короче говоря, прикрыв, как мне казалось, свои тылы, я дождалась возвращения отца, и у нас состоялся неприятный разговор. Он пришел в такую ярость, что приказал своим телохранителям арестовать меня и держать под замком.

– В клинике?

– В клинике? Ничего подобного! В нашем загородном домике, в Колорадо. О, это была золотая клетка! У меня были книги, телевизор, все что угодно, кроме права выходить или как-либо общаться с внешним миром. Именно так я увидела телепрограмму с моими фильмами, очень ловко смонтированными, именно так я узнала из последних новостей, что вы прибыли на Землю. Тогда-то я и решила бежать, чтобы найти вас и предупредить.

– Как же вам удалось?

Она устало улыбнулась:

– О, благодаря древнейшей в мире уловке. Я соблазнила своего тюремщика!

Тераи вздрогнул, и улыбка на ее лице сделалась более искренней.

– На это у меня ушло всего четыре дня! На пятый, потеряв всяческую осторожность, он подошел ко мне слишком близко, и я оглушила его вазой для цветов. Остальное было проще простого. Я взяла у него ключи, добежала до ангара, где стояла моя космическая яхта – у меня давно уже есть диплом межзвездного пилота, – и поскольку я знала, что вы улетели, то устремилась к Эльдорадо, завернув по пути на Клобо, чтобы взять документы. Там я узнала, что Всемирное правительство большинством голосов выдало неограниченную лицензию на эксплуатацию Эльдорадо – с двумя самыми ярыми оппонентами ММБ накануне голосования произошел «небольшой несчастный случай» – и что меня уже разыскивает полиция как сбежавшую из дому «вследствие временного помешательства». Тогда я приступила к маскировке яхты, но успела только счистить старое название и номер: пришлось срочно улетать. Уже здесь, на орбите, меня хотел остановить для досмотра патрульный корвет, но я никак не отреагировала на их сигналы, и тогда они выпустили по мне термическую торпеду. Остальное вы знаете.

Какое-то время Тераи пребывал в раздумье.

– Вы попали в сложное положение, Стелла. От всего сердца благодарю за то, что вы сделали, это с лихвой компенсирует тот вред, который причинили ваши фильмы. Сейчас я заберу документы из вашего сейфа и постараюсь переправить их в ВБК. Как это сделать, пока не знаю. Конечно, я мог бы доставить их и сам, но если ММБ получило неограниченную лицензию, одна из их флотилий наверняка уже направляется к Эльдорадо, поэтому покинуть планету я сейчас не могу. А, придумал!.. Вот как мы поступим: через несколько дней сюда прибудет крейсер ВБК. Я передам документы капитану, это один из моих старых друзей. Какая комбинация у вашего сейфа?

Стелла покраснела:

– Там звуковой замок. Произнесите отчетливо: Стелла и Тераи. Да, я подумала, что никто… Но я пойду с вами!

– Нет. Вам надо еще отдохнуть. И потом, я не знаю, будете ли вы в безопасности снаружи. После возвращения с Земли я имел глупость рассказать, кто вы такая. Большинство ихамбэ поверят мне, когда я признаюсь, что ошибался на ваш счет, но вот другие… Ээнко, к примеру. Он ненавидит вас как личного врага, потому что считает, будто вы виноваты в гибели Лаэле.

– Уж не думаете ли вы, что он…

– Хм, вот этого я не знаю наверняка! Мне кажется, я понимаю ихамбэ настолько хорошо, насколько вообще можно понимать представителей другой разумной расы. Лаэле – да, ее я понимал. Но ее брата? Иногда мне удается пробить его панцирь гордой невозмутимости, но иной раз… Лишь в романах автор, сам создающий своих героев, может заглядывать к ним в душу, когда захочет. В жизни мы знаем людей лишь по их наружности. Ваши отец и брат годами скрывали от вас свою истинную сущность, а вы ведь совсем не дура. Ждите меня здесь, я закрою вас на ключ, и вы будете в безопасности. В любом случае вот револьвер, держите его под рукой.

Ээнко ожидал его, сидя на уступе скалы, в окружении пяти молодых воинов. Он встал при виде Тераи, прошествовал к нему и поднял руку в церемониальном приветствии:

– Мне сказали, что плохая женщина была здесь, Россе Муту.

– Все верно, Ээнко Тене. Но она не плохая.

– Должно быть, власть женщин твоего народа весьма велика, Человек-Гора, если ты так быстро изменил свое мнение о ней.

– Мудрый человек меняет свое мнение, когда видит, что ошибся, только глупец упрямится. Вечером на совете я объясню, почему теперь отношусь к ней по-другому, и расскажу о новой опасности, которая нам угрожает. Эта женщина прилетела, чтобы предупредить нас о ней, рискуя жизнью!

Ээнко злорадно ухмыльнулся:

– Плохая женщина всегда находит слова, которые превращают черное в белое, но наивен тот, кто им верит.

– У меня есть доказательства, воин!

– Доказательства для тебя, принадлежащего к ее народу. Но что сто́ят эти доказательства для ихамбэ?

– Я представлю их сегодня вечером. Совет рассудит.

– Ты должен прогнать эту женщину, Россе Муту! Вспомни, мы были братьями. Мы долго шли по одной тропе, но разойдемся, если ты пойдешь по этой лунной дорожке. Она заведет тебя в болото, в зыбучие пески, и ты станешь тонуть, и никто не протянет тебе руку, и ты погибнешь. Ты должен прогнать эту плохую женщину, иначе она умрет!

– Это угроза, Ээнко?

– Предупреждение, Россе Муту!

Тераи почувствовал, как в нем закипает страшная ярость человека, все планы которого рушатся из-за тупого фанатизма.

– Хорошенько подумай над тем, что ты говоришь, Ээнко! Стелла под моей защитой. Кто покушается на нее, покушается на меня!

– Ты потерял разум, Россе Муту! Эта женщина опоила тебя зельем из волшебных трав. Ты встал на сторону нашего врага! На сторону той, которая погубила твою жену, мою сестру! Той, которая принадлежит к проклятому народу, прилетевшему с неба!

– Я тоже принадлежу к нему, не напоминай мне об этом слишком часто! На Обале есть и другие народы, помимо ихамбэ. Но я все же уверен, что Совет меня выслушает, и ты сам поймешь…

– Никогда! И раз уж ты стоишь на своем, да переломится наша дружба, как ломается это копье!

Он схватил тонкое древко, сломал его посередине и бросил обломки к ногам Тераи:

– Око Сакуру! Именами Тинаи, Тана и Антафаруто, я, Ээнко Тене, клянусь, что отныне между нами разрублены узы крови и охотничьей тропы!

С бесконечной печалью Тераи нагнулся, подобрал обломок с наконечником и воткнул его перед собой в землю.

– Да будет так. Око Сакуру! Да падет кровь тех, кто погибнет, на твою голову, о безумец, внимающий только своей ненависти! Если мы с тобой все еще будем живы, когда война завершится, то сразимся перед старейшинами! Но пусть твои боги задушат тебя, если ты тронешь Стеллу. Если хоть волос упадет с ее головы, я прикажу всем воинам взять хлысты и гнать тебя, как собаку! А теперь прочь отсюда, и если я увижу тебя менее чем в двадцати метрах от этих ворот, то спущу на тебя Лео!

Завернувшись в одеяло, Тераи спал перед входом в грот, где отдыхала Стелла. Лео тихонько заворчал. В тот же миг Тераи был уже на ногах, с пистолетом в руке.

– А, это вы, Фландри? Что случилось?

– Ничего, просто проходил мимо. Ночь слишком хороша, чтобы спать.

Он указал жестом на долину, где при свете трех лун по морю трав перекатывались волны зыбких теней.

– Раз уж вы здесь, садитесь рядом. Нужно поговорить.

– Что случилось вечером? Похоже, вы серьезно поспорили с тем высоким дикарем.

– Он был моим шурином, Фландри, а теперь он мой враг.

Тераи объяснил, что произошло.

– Дело скверно. Он, кажется, вождь?

– Да, но это не имеет никакого значения. У нас с ним личные счеты, которые мы сведем позднее. Почему вы мне солгали, Фландри? Какую игру вы ведете?

– Я? Солгал?

– Да, вы заверили меня, что ушли из Звездной гвардии пять лет назад и были объявлены на Земле вне закона, а Стелла видела вас всего два года назад, когда вы командовали флотилией!

Фландри поморщился, затем расхохотался:

– Ай-ай-ай! А я так старательно заметал следы на Англии! Откуда же мне было знать, что сюда явится землянин, который меня знает, тем более – мисс Хендерсон? Ладно, долой маски!

Порывшись в кармане, он вытащил удостоверение:

– Вот. Полковник Фландри, секретная служба Звездной гвардии! Нас тоже давно беспокоят непомерные амбиции ММБ. Поэтому два года назад – действительно два года назад, а не пять – меня объявили вне закона «за дезертирство с кассой флотилии». То, чего не могла совершать Звездная гвардия – уничтожать время от времени автоматические грузовые корабли ММБ, – вполне могли делать пираты. Правда, на свой страх и риск. Но признаюсь, ваш план мне нравится больше.

– Похоже, вам нравится изображать конспиратора!

– И да и нет. Видите ли, Тераи, в армии всегда был какой-нибудь Фландри. Один из моих предков сражался при Креси, правда, не знаю, на чьей стороне – моя семья долго колебалась между Францией и Англией, прежде чем в девятнадцатом веке часть ее обосновалась в Канаде. Были Фландри и в экипаже Жана Бара, парочка участвовала в битве при Ватерлоо, на сей раз на стороне англичан. Один, солдат французской армии, погиб в Дюнкерке, прикрывая эвакуацию другого Фландри – канадского. Все это у нас в крови. И я полагаю, что в будущем, когда Земле и вправду удастся основать свою галактическую империю, в армии или во флоте будут новые Фландри, могу даже поспорить, что одного из них будут звать Домиником – в том, что касается выбора имен для наших отпрысков, нам всегда недоставало воображения! И все мы были циниками, забияками и бабниками, причем ужасно сентиментальными. В этом мы с вами схожи!

Тераи рассмеялся:

– И какова же ваша цель здесь и сейчас?

– Я уже говорил: помогать вам. Из личных соображений, чтобы отомстить за брата, или в качестве полковника секретной службы – какая вам разница? Один вопрос, если позволите. Кажется, вы не собираетесь использовать в этой войне свой звездолет. Почему?

– С ним я, конечно же, мог бы разрушить Порт-Металл за десять минут. Но на Земле это сочли бы обыкновенным пиратским нападением, и никто бы не поверил, что меня поддерживают туземцы. Поэтому предпочитаю придержать его про запас. Если уж дела пойдут совсем плохо, тогда…

Глава 6

Последнее сражение

Армия гигантской змеей ползла по саванне: впереди – разведчики из числа ихамбэ, с длинными луками или короткими карабинами, за ними – вооруженные ружьями кеноиты, позади – домашние биштары Кено, которые, трубя, тащили повозки с тяжелым оружием. Каждая десятая повозка была превращена в зенитную платформу: и они щетинились пулеметами или ракетами, за пультами аппаратов радионаведения сидели изыскатели. В арьергарде двигалась основные силы ихамбэ и обозы с продовольствием.

Тераи, Фландри и Стелла, окруженные десятью телохранителями-кеноитами, наблюдали за проходом войска с вершины холма.

– Мы пересечем саванну по стране михо, которые не станут чинить нам препятствий, пройдем к востоку от гор Тумбу и спустимся в долину Нианги, которая выведет нас прямиком на Порт-Металл. Я предпочел бы оставить вас в лагере, Стелла, но не осмеливаюсь. Ээнко и десятка два воинов исчезли. Первый раз вижу, чтобы ихамбэ нарушал законы Око Сакуру, и мне это не нравится. Когда все наши десять тысяч воинов дойдут до пещер Боро-Орок, я пойду в разведку с небольшой группой.

– Но почему? Разве это не опасно?

– Мне нужно узнать, прибыл ли крейсер ВБК. Если да, может, мы обойдемся без кровопролития. Я приведу капитана в пещеры, покажу, что мы готовы к настоящей войне, и тогда – ограниченная лицензия или неограниченная – он объявит планету закрытой на карантин, и ММБ ничего не сможет поделать с земным общественным мнением, которое больше не желает колониальных войн! Мы окажемся изолированными от всего остального мира лет на десять, не больше. А за это время ВБК… короче говоря, за это время может случиться многое.

– А если крейсера еще нет?

– В этом случае мне придется самому разведать оборону противника, узнать, прибыли ли его транспортные суда с войсками. И потом, у меня есть друзья в городе, на заводе, среди технического персонала. Это может оказаться полезным, но нужно установить с ними связь. Все это импровизация, Стелла. Я уже говорил вам, я не Наполеон, и к тому же все мои планы нарушены! Мне отчаянно не хватает хорошей разведки! Я не знаю, что замышляют в Порт-Металле. К счастью, они, похоже, осведомлены не лучше нас и, возможно, даже не подозревают, что у меня есть армия и что она уже выступила!

– Но… если вас арестуют?

Тераи вызывающе повел плечами:

– Не сунусь же я туда в одиночку!

Тераи раздвинул кустарник и оглядел город в бинокль.

С высоты нависавшего над ним холма Порт-Металл казался совершенно спокойным. Дымили трубы заводов, по мосту через Ниангу с грохотом проезжал поезд, по улицам катили автомашины, которых было не больше и не меньше, чем в обычные дни. Но в астропорту высилась громада «Херманна Швабе», крейсера ВБК, а на другом краю поля стояли два больших грузовых корабля ММБ, из чрева которых лился поток людей и грузов.

– Я как раз вовремя! Робертс, возвращайся обратно и прикажи войскам обложить Порт-Металл, но остановиться не ближе чем в километре от городской черты. Сразу же поставь на этом холме две ракетные установки и держи астропорт под прицелом. И никаких шуточек: когда получишь приказ, не вздумай пальнуть по крейсеру! Жди моих распоряжений около батареи. Если услышишь в городе стрельбу, начинай штурм! Понял?

– Да, Тераи. Но скажи, неужели придется стрелять в товарищей? Ведь они там ничего не знают!

– Именно для этого я туда и иду. Чтобы предупредить их.

Робертс исчез в густых зарослях.

– Так! Стелла, ждите меня здесь вместе с охраной. Надеюсь, я вернусь часа через три. Пойдем, Лео! И вы, остальные, за мной!

– Тераи!

– Да?

– Возвращайтесь!

– Не бойтесь, Стелла. Крейсер здесь, они не посмеют ничего сделать.

Он спустился по склону в сопровождении десяти отборных стрелков, пяти изыскателей и пяти кеноитов, прошел сквозь заросли кустарника и выбрался на шоссе, шедшее параллельно железной дороге к ущелью Кхабар. Мимо проскочила машина с вооруженными людьми, которые, похоже, не обратили на них внимания.

– Вот и первый знак, – проговорил Тераи, пожимая плечами. – Ты узнал кого-нибудь на борту, Джон?

– Мне показалось, что за рулем был молодой Макгуин. А вот трое других мне незнакомы.

Они дошли до периферийных домов: ставни опущены, двери закрыты, – вероятно, все из них уже ушли.

– Судя по всему, они сосредоточили оборону вокруг заводов. Что меня удивляет, так это отсутствие наблюдательных постов. Ага, вот и дозорный!

За одним из заграждений промелькнул чей-то силуэт. Лео вопрошающе рыкнул.

– Нет, старина! Еще рано! Пускай себе уходит, мы его отловим позднее, вместе с другими.

По мере приближения к центру города улицы становились оживленнее: куда-то спешили мужчины и женщины, проехало несколько машин, в маленьких садах играли дети. Затем Тераи со спутниками натолкнулись на импровизированную баррикаду: два грузовика, поставленных впритык, загораживали улицу, а за ними стояло шесть или семь вооруженных ружьями человек. Тераи подошел к ним один.

– Стой!

– В чем дело? Уже нельзя пройти к себе домой!

– А, это вы, Лапрад! Что вам здесь нужно?

Тераи узнал мастера с завода.

– Возвращаюсь к себе, это мое право.

– С оружием?

– А почему бы и нет? Я всегда хожу с оружием.

– В городе осадное положение.

– Отличная новость! Но почему?

– Опасаются нападения враждебных племен. Но вы должны знать об этом гораздо больше меня!

– Я? Там, где я был, все спокойно. Впрочем, мне на это начхать, я лишь хочу вернуться домой, и вы не имеете права меня задерживать, это незаконно. Вы не полиция…

– В соответствии с параграфом четвертым неограниченной лицензии…

Тераи прикинулся изумленным:

– А, так вы, значит, получили неограниченную лицензию? Черт возьми! Будут неприятности! Лишний повод для того, чтобы поскорее добраться домой и уложить чемоданы. Так что позвольте пройти.

Пока он говорил, его люди с оружием наготове подошли ближе.

– Да хватит уже придуриваться, Джонс! – проговорил один из них. – Ты же не хочешь умереть за ММБ? Все, что нам нужно, так это вернуться домой!

– А это еще кто такие? – спросил другой горожанин, показывая на кеноитов.

– Наши слуги! Они имеют право оставаться в городе три дня.

– Ладно, проходите.

Командир заградительного отряда задумчиво почесал затылок:

– Послушайте, Лапрад! На вашем месте я не подходил бы близко к заводу. Там на постах только что прибывшие новички, которые, как я слышал, охотятся именно за вами. То же самое на подступах к астропорту.

– Спасибо, Джонс, я этого не забуду. А на вашем месте я бы перестал играть в солдатиков. Это опасно! Иногда ружья стреляют сами по себе…

Они прошли через центр города и направились к астропорту. Перед большими воротами, преграждая дорогу, стояла цепь солдат в черной униформе – частная охрана ММБ. Два пулемета в гнездах из мешков с песком держали под прицелом всю площадь. Тераи резко остановился, нырнул в ближайший подъезд и оттуда внимательно оглядел в бинокль вражеские позиции. Около сотни человек. Позади них, у одного из пулеметных гнезд, держался крайне высокий тип, которого он узнал: Горилла Джо. Но по бокам, у входа для пассажиров, как и у более широких ворот для автомашин, виднелись другие фигуры в синем – то была форма Звездной гвардии.

– Оставайтесь все здесь! Я пойду один. Они не имеют права меня арестовать. Но если вдруг что-то пойдет не так, ты, Том, пальнешь по их пулеметам из гранатомета. Все ясно?

Отмахнувшись от возражений, Тераи двинулся к воротам астропорта. Лео следовал по пятам крадущейся походкой льва, который приближается к своей жертве.

Увидев Тераи, Горилла Джо наклонился к одному из своих лейтенантов:

– Прекрасно. Этот недоумок сам лезет в волчью пасть! Оставьте его мне, я с ним разберусь.

– Но, шеф, чем же тогда займется космический флот?

– Как обычно, ничем. К тому же будет уже поздно. В любом случае командую здесь я, именно я представляю Хендерсона!

Он небрежно направился навстречу Тераи, но затем решил подождать посреди площади.

– Что вы здесь забыли, Лапрад? Ваша карта бита, мы получили неограниченную лицензию. Мотайте отсюда, да поживее! Вместе со своим вшивым львом!

Тераи продолжал медленно идти и остановился в двух метрах от него.

– Неограниченная у вас лицензия или еще какая, вы не имеете права запретить мне переговорить с капитаном крейсера ВБК, который стоит здесь, – и вы это знаете. Прикажите вашим людям пропустить меня.

– А если не прикажу?

– Тогда вы об этом пожалеете. Всемирный закон, принятый в ноябре две тысячи семьдесят седьмого года, предписывает каждому капитану Космического флота поддерживать закон и порядок, где бы он ни находился. Все ваши транспортные суда – ничто по сравнению с боевым кораблем.

– А кто вам сказал, что он встанет на вашу сторону?

– Я требую только того, что мне положено по закону: возможности побеседовать с капитаном и изложить ему нашу точку зрения. Позвольте пройти.

В дверях астропорта появился человек в синем мундире и широкими шагами направился к ним. Тераи узнал Джека Сильвера, Горилла Джо тоже его увидел. Пожав плечами, он принял безразличный вид.

– Так и быть, валяйте… Эй, пропустите его!

Стволы автоматов опустились. Тераи двинулся навстречу офицеру, прошел мимо Джо. Тот вытащил из-за пояса револьвер с быстротой молнии. Но все же недостаточно быстро.

Огромная лапа с острыми когтями обрушилась на его руку, вырывая оружие, раздирая мышцы предплечья. В следующую секунду вторая лапа сломала ему шею.

На какой-то миг воцарилась мертвая тишина. Охранники ММБ, оцепенев, смотрели на своего поверженного начальника, лежавшего с пробитой головой в луже крови, которая все увеличивалась в размерах. Тераи неподвижно стоял с револьверами в обеих руках, Лео, прижавшись к земле, казалось, был готов к новому прыжку, бледный как смерть офицер держал на изготовку фульгуратор. Затем, почти одновременно, раздались короткая пулеметная очередь и глухой взрыв гранат. Тераи бросился на землю, увидел, что Сильвер упал как подкошенный, услышал рядом захлебывающийся львиный рев и начал стрелять по цепи черных фигур, что бежали прочь от бледных лучей фульгураторов. Легкий танк прорвал заграждение, ударил по охранникам ММБ с фланга, и тут же оглушительно заревел мегафон:

– Прекратить огонь! Прекратить огонь, иначе мы пустим газ!

Стрельба прекратилась.

Тераи поднялся на ноги. Двое в синей форме поднимали Сильвера, раненного в обе ноги. Чуть поодаль, у развороченных мешков с песком и искореженных пулеметов, земля была усеяна трупами – их было с дюжину, не меньше.

Тут Тераи вспомнил о Лео. Тот лежал с закрытыми глазами, уронив голову на вытянутые передние лапы, и лужица крови растекалась из-под его живота. Тераи бросился к нему:

– Лео, дружище! Они убили тебя!

Он наклонился. Лев еще дышал, но на его правом боку виднелось несколько красных точек – входные пулевые отверстия.

– Лео! Богом клянусь, они мне за это заплатят!

Он присел, подсунул руку под морду льва. Большие желтые глаза с трудом открылись, уже стекленея, и закрылись навсегда. Тераи осторожно опустил тяжелую голову и в прощальной ласке запустил пальцы в жесткую гриву:

– Спи, Лео, мой старый друг! Вместе мы прошли через десятки жестоких сражений… Спи с миром, старина, ты будешь отомщен. Джон, Патрик, возвращайтесь к армии, пусть переходят в атаку! Впрочем, вероятно, они слышали выстрелы и, должно быть, уже наступают. Я только кое с кем сведу счеты. Дай-ка мне свой автомат!

Чуть поодаль космонавты разоружали наемников ММБ и сгоняли их в кучу под охрану двух солдат. Тераи направился к ним, в глазах его пылал смертоносный огонь.

– Тераи! Куда ты?

Сильвер сидел на ящике, обе его ноги были перевязаны.

– Нужно кое с кем поквитаться.

– По безоружным не стреляют! У нас сегодня и так полно трупов.

– Когда давишь гадину, это не преступление!

– Ты не вправе вершить правосудие. Если здесь есть гадина, давить ее должен я! Не усложняй мне задачу, не вынуждай считать и тебя нарушителем порядка!

– Это угроза, Джек?

– Нет, Тераи. Между нами – никаких угроз, ты же знаешь.

– Тебе следовало вмешаться раньше!

– Ха! Что ж ты не отвечал? Я вот уже два дня пытаюсь связаться с тобой по радио!

Тераи пожал плечами:

– Я был в пути. Они получили неограниченную лицензию. Ты сам знаешь, что́ мне остается сделать, если я хочу вырвать эту планету из их когтей. Показать, что неограниченная лицензия означает войну!

– Нет! Довольно крови! Через год мы уже будем достаточно сильны, чтобы покончить с ММБ раз и навсегда. Тебе это известно.

– А, так ты в курсе этого великого плана? А что останется через год от Эльдорадо? Но вот чего ты не знаешь, так это их плана. Он очень прост – геноцид! Вы, как всегда, прибудете слишком поздно.

– Откуда у тебя эта информация?

– От Стеллы Хендерсон, дочери генерального директора ММБ! Именно она раскрыла мне их замыслы и привезла доказательства. Она там, с моей армией. Можешь взять ее под свою защиту до конца сражения?

– Да, конечно. Но если сказанное тобой – правда, мы можем сейчас же отозвать неограниченную лицензию и…

Оглушительный взрыв не дал ему договорить.

Из-под танка брызнули осколки бетона, взлетев к небу. Затем где-то у астропорта взмыли вверх два столба дыма.

– Вот тебе и ответ, Джек! Ступай, прячься за уставами и регламентами! Они стреляют из-за ворот своих заводов, а я буду сражаться вместе с моей армией! Пришлю тебе Стеллу с эскортом! До свидания, Джек, или прощай, кто знает! За мной, парни, вперед!

Стелла не сводила глаз с высокого силуэта Тераи так долго, как только могла, затем он исчез между деревьями. Началось долгое ожидание.

Армия, с разведчиками во главе, уже прибыла и установила батареи неподалеку от своего наблюдательного поста. Ихамбэ расположились у подножия холма, готовые ринуться на штурм города, пехотинцы-кеноиты развертывались на склонах. В бинокль все внизу выглядело обычным, кроме нескольких человек у ворот астропорта, наваливших у редутов кучу мешков с песком. Один великан привлек внимание Стеллы; она узнала Гориллу Джо и тотчас же поняла, что трагедия неизбежна.

– Мы не можем здесь торчать. Тераи идет на верную смерть, – сказала девушка Лорану, изыскателю, оставшемуся вместе с ней. Тот беспомощно развел руками:

– Командир приказал ждать до первых выстрелов.

– Но он рискует своей жизнью!

– Разве мы все не рискуем жизнью?

Из города прибыли женщины и дети в сопровождении нескольких безоружных мужчин – изыскателей, которых смогли застать дома гонцы Тераи. От беженцев Стелла узнала последние новости: вокруг заводов возведены укрепления, развернута артиллерия, улицы заминированы.

Не находя себе места от волнения, она мысленно прокляла Тераи за его беспечность, отца за его жажду власти, себя за свое поведение.

– Если он погибнет… Я даже не сказала ему, что люблю его!

Затем на площади, перед астропортом, возникла высокая фигура Тераи. Стелла видела, как он, а за ним и лев подошли к Горилле Джо. С такого расстояния, даже глядя в мощный бинокль, она не смогла отследить все детали драмы, лишь увидела, как Тераи упал, и решила, что его убили.

Спустя пару секунд до них донесся шум взрывов. Она закрыла лицо руками.

– Он жив, мадемуазель! Жив! – Лоран тряс ее за плечо. – Все кончено! Вмешался Космический флот! Что будем делать? Пойдем на штурм?

Она всмотрелась в даль, вытерла слезы:

– Нет, подождите! Если там не стреляют, то, возможно…

Новый взрыв не дал ей договорить: жахнула одна из заводских пушек.

– Полноте, это была всего лишь передышка! Делаем, как он сказал! Спускаемся к городу!

Легкие орудия уже приступили к обстрелу того уголка астропорта, в котором находились транспортные корабли ММБ.

Они встретились на перекрестке одной из улиц после короткой, но ожесточенной схватки изыскателей и кеноитов с защитниками очередной баррикады. Лицо Тераи, как в самые тяжкие дни, было непроницаемым и суровым.

– Они убили Лео, Стелла. Я потерял своего лучшего друга! Он погиб, защищая меня. Но я отомщу за него, клянусь!

– Тераи!

– Что?

Она заговорила по-французски:

– Не будьте слишком жестоки! Многие из них – совсем не плохие люди, они лишь подчиняются приказу…

Он горько улыбнулся:

– Постараюсь об этом помнить. Перед тем как штурмовать заводы, я пошлю к ним парламентера, чтобы доставить вам удовольствие. А сейчас я дам вам эскорт, который сопроводит вас до крейсера, как только здесь прекратится бой. Там вы будете в безопасности, сможете улететь с ними, вернуться на Землю. Не знаю, чем закончится вся эта авантюра: меня могут убить, мы можем потерпеть поражение…

– Но зачем продолжать, Тераи?! Капитан крейсера…

– …Прежде всего должен позаботиться о безопасности своего корабля. Он не может раз за разом вмешиваться во все это. А люди ММБ на перемирие не пойдут!

– Я не хочу возвращаться на Землю, Тераи! Я хочу остаться здесь, с вами!

– Вы сошли с ума! На Эльдорадо будет введен карантин, планета, быть может, лет на десять окажется отрезанной от всего цивилизованного мира!

– Да мне все равно, что тут будет! Я хочу остаться с вами, потому что люблю вас!

Тераи буквально остолбенел от изумления:

– Что вы сказали?

– Не вынуждайте меня повторять это, так как я не знаю, как вы…

– Стелла!

Он заключил ее в объятия, оторвал от земли, словно соломинку:

– Стелла! Вы бы остались со мной? Ну тогда я обязательно выиграю эту битву! Вдвоем мы поведем эльдорадцев по пути цивилизации – настоящей цивилизации! Мы превратим эту планету в рай, и, когда эти придурки-земляне вернутся, мы будем смеяться им прямо в лицо! Сначала мы с вами, Стелла, вдвоем, затем наши дети! И дети тех разведчиков, которые останутся с нами!

Резко опустив ее на землю, он завопил:

– Иено! Патрик! Афорате кна! Вперед! Стелла, где бы вас укрыть? В моем доме есть бронированный подвал! Там вы будете в безопасности! Только никуда не выходите! Жозеф, отведи мисс Хендерсон ко мне! Вот ключ. Стелла, если что, там есть оружие. Ну, до скорого!

Он схватил ее и страстно поцеловал:

– Поспешите, сейчас пойдет дождь, и вы промокнете! Я буду звонить время от времени!

И он исчез за углом, прежде чем она успела произнести хотя бы одно слово.

Яростное сражение продолжалось уже пять часов. В стене вокруг заводов зияли широкие бреши, пробитые орудиями Тераи, но защитники держались упорно, и на соседних улицах лежало уже немало трупов – людей, кеноитов и ихамбэ. Густой столб дыма поднимался над горящими цехами, где разлился расплавленный металл из поврежденных домен. Рядом с астропортом, на небольшой высоте, над расплавленными остовами транспортных судов ММБ парил крейсер, бледный луч тяжелого фульгуратора время от времени прорезал вечерние сумерки. Тераи, стоявший на террасе астропорта, где он устроил свой командный пункт, оторвался от бинокля.

– Подкрепление налево, Оокну! – сказал он державшемуся рядом офицеру-кеноиту. – Наша линия там слишком слаба, с наступлением ночи враг может организовать вылазку, прорвать ее и сокрушить весь фронт. Ах, если бы у меня была хотя бы парочка танков! Что там еще?

Прибыл посыльный.

– Командир крейсера хочет с тобой говорить, господин! Да, и вот еще что: в городе видели Ээнко с несколькими его последователями.

Тераи нахмурился. Что понадобилось здесь мстительному ихамбэ?

– Хорошо, передай капитану, что я спущусь к нему. И пошли патруль, чтобы выследить Ээнко. Но помни, он – мой и только мой!

Сильвер ждал его на первом этаже, лежа на носилках, которые внесли четыре астронавта. Его сопровождали двенадцать человек вооруженного эскорта. Он приподнялся на локте:

– Ты выиграл, Тераи. Я обязан объявить карантин! Эльдорадо потеряно для ММБ. Надеюсь, оно не будет потеряно для Федерации Человечеств.

– Федерация Человечеств?

– Мы надеемся, что через несколько лет она придет на смену империи. Возможно, ты был прав и такой жестокий конфликт действительно был необходим. Фландри, которого я только что видел, уверяет, что это был единственный выход. Я тоже думаю, что на Земле у многих откроются глаза, когда там узнают правду об Эльдорадо! А теперь прекрати эту битву, она больше ни к чему. Ты уже доказал, что туземцы на твоей стороне. И дай мне документы, о которых ты говорил. Благодаря им карантин, быть может, не продлится целых десять лет!

– Подлинные микрофильмы хранятся в моей пещере, в деревушке ихамбэ, но копии – со мной. Вот они! Что касается Федерации Человечеств… возможно, это выход. Но как остановить сражение? Я бы с удовольствием, но нужно, чтобы и другие согласились!

– Они согласятся, если ты пообещаешь сохранить им жизнь и если я им это гарантирую.

– Хорошо. Я отдам приказ о прекращении огня. До свидания, Джек, и спасибо!

Он поднялся на верхний этаж, где к нему присоединился Фландри. Постепенно, сектор за сектором, стрельба утихла.

Спустилась ночь, пламя пожаров освещало снизу стлавшуюся над городом завесу дыма.

Машина с включенными фарами, под белым флагом, в которой сидел Сильвер, проехала через уцелевшие заводские ворота и исчезла из вида.

– Ну как, Тераи-победитель? Что испытывает человек, изменивший судьбу планеты? – поинтересовался Фландри. – И что вы собираетесь делать дальше?

– Ничего, кроме усталости! Что я буду делать дальше? – Тераи горько усмехнулся. – Постараюсь избежать ошибок, совершенных на Земле, хотя это и будет непросто. На этой планете великое множество самых разных племен и зачаточных империй, которые никогда не соприкасались с землянами, дорожат своей независимостью, люто ненавидят друг друга и так далее и тому подобное! Я попытаюсь объединить их до того, как они приобщатся к техническому прогрессу и их войны станут по-настоящему кровопролитными. К счастью, здесь уже есть неплохое ядро – империя Кено, сильная и миролюбивая.

– И вы начнете с того, что попытаетесь завоевать весь континент?

– Боже упаси! Старый китайский метод, культурный империализм, – вот что нам нужно! Но придется потрудиться. – Тераи вздохнул. – Понадобится не десять лет карантина, а двести или триста! Если бы только нас оставили в покое! Но едва карантин снимут… Впрочем, посмотрим. Ну а вы что будете делать?

– Вероятно, вернусь в Звездную гвардию. Не очень увлекательно, но, как говорят американцы, это единственное развлечение в городе. Буду навещать вас время от времени, и если вам понадобится помощь…

– Спасибо, буду об этом помнить. Пойду позвоню Стелле, сообщу ей добрую весть. А вы займитесь, пожалуйста, восстановлением освещения улиц, если не трудно.

Он попробовал связаться со Стеллой, но на другом конце никто не отвечал. Охваченный безотчетной тревогой, Тераи выбежал из здания и под проливным дождем бросился к своему дому.

Стелла нетерпеливо ждала, сидя в бронированном подвале. Жозеф, охранник, которого оставил с ней Тераи, держался у входа и время от времени сообщал ей новости о битве, которые узнавал у проходивших мимо бойцов. Самой ей – вежливо, но твердо – он выходить запретил.

– Подождите здесь, мисс. Наверху слишком опасно, и, если с вами что-то случится, Тераи живьем меня освежует! Снаряды вокруг так и рвутся!

Дважды звонил Тераи, бросал несколько обнадеживающих коротких слов и вешал трубку. Затем телефон умолк на несколько часов. Уже потеряв терпение, она попыталась дозвониться до Тераи сама, но все было тщетно. Он не оставался подолгу на одном и том же месте, и дежурный у телефона не знал, где его искать. Стелла принялась листать книги, но поняла, что читать не может. Еще более мощный взрыв сотряс дом, и она услышала над головой шум обвала. Она бросилась к лестнице, позвала Жозефа, но никто не ответил.

Снаряд разорвался на втором этаже, и обломки загромождали коридор. Жозеф лежал на пороге с пробитой головой. Стелла на мгновение замерла в нерешительности, прислушиваясь: все было тихо, стрельба прекратилась. Она снова спустилась в подвал, попыталась еще раз дозвониться до Тераи. Теперь на том конце провода вообще никого не было. И тогда, потеряв голову от беспокойства, она взяла с оружейной полки пистолет-автомат, проверила магазин и вышла.

Удар отбросил ее назад. Ощутив острую боль, она посмотрела непонимающим взглядом на длинное оперение стрелы, вонзившейся под левую грудь, и рухнула на землю. Она успела увидеть ухмылку склонившегося над ней Ээнко, но затем провалилась во мрак.

Здесь, на пороге своего дома, и нашел ее через несколько минут Тераи. Она лежала скорчившись, лицом к небу; редкие капли дождя медленно текли по ее щекам, будто слезы.

Эпилог

Армия возвращалась в страну ихамбэ: длинная вереница людей и повозок с оружием, припасами и добычей, с женщинами и детьми изыскателей, рабочих и нескольких инженеров, которые предпочли остаться на Эльдорадо, пока не кончится каратин. Конвой огромной гусеницей извивался между рощицами, иногда исчезая в высокой траве; то тут, то там вырастал высокий силуэт навьюченного, недовольно трубящего биштара. Тераи шагал впереди, ничего не замечая, в суровом молчании, прерывая его при необходимости одними лишь короткими резкими приказами. Он шел, внутренне неподвижный – с тех самых пор, как Стелла упокоилась в золотом гробу, на вершине холма, нависавшего над Порт-Металлом, рядом с могилой Лео. Люди и бульдозеры работали целыми днями, принося камни, утрамбовывая землю, и теперь оба лежали под огромным курганом, неизмеримо более высоким, чем те, которые во мраке забытых времен Земли варварские племена насыпали над погребениями своих вождей.

Тераи шел, глухой ко всему, что его окружало. Сильвер и Фландри навестили его перед отлетом, о чем-то говорили с ним, но он уже не помнил о чем. Был объявлен карантин, ММБ проиграло войну… Теперь ему было все безразлично, даже жажда возмездия уснула в нем на какое-то время. Ничто его не подгоняло. Позднее, когда вернутся силы, он выследит Ээнко и его воинов, – позднее. Они поставили себя вне закона, нарушив законы Око Сакуру, и теперь не найдут поддержки на этой планете, будут изгоняться отовсюду, словно собаки, своими же соплеменниками, пока он, Тераи, не найдет их и не убьет. Он шел. Боль жила глубоко внутри – глухая, отупляющая. Позднее, возможно, он даже поплачет. Позднее он снова сможет ненавидеть, что-то планировать, заботиться о будущем этой планеты, которая стала ему противна, но которую он был не вправе оставить. Позднее он сможет вернуться к жизни, возможно, даже смеяться.

Армия пересекла лес и углубилась в саванну. Под тяжелым небом уходящей осени, прикрытая облаками, которые неотступно преследовал ветер, та простиралась до бесконечности, рыжеватая и прекрасная. Набежавшие с горизонта тучи обрушили на землю дождь. Тераи не видел их, не чувствовал хлеставших по лицу капель. Он шел.

Лаэле… Лео… Стелла… Что ему до всего остального? Лаэле, дикарка чужого мира, бывшая для него воплощением всей нежности жизни. Лео, неподкупный и надежный товарищ. И наконец, Стелла, обретенная слишком поздно и слишком быстро утраченная, Стелла, которая была одной с ним крови и могла бы стать матерью его детей. Все погибли, всех унесла кровавая буря, которую он сам и вызвал… Уж не ошибся ли он? Стоило ли Эльдорадо всего этого? Тераи уже не знал. Он вспоминал все свои промашки и тактические просчеты. Ему следовало лучше охранять Стеллу, он не должен был недооценивать фанатичную ненависть Ээнко. Он должен был… К чему теперь это? Что сделано, то сделано, он наказан за то, что восстал против целой планеты, что счел себя способным спасти целый мир. И вот теперь он идет один, в окружении своих спутников, хранящих глубокое молчание, наполовину из уважения к его скорби, наполовину из страха перед его неистовыми вспышками гнева. Один. И останется таким до самой смерти. Один, без Лаэле, без Лео, без Стеллы. Без Ээнко. Он обернулся. Армия продвигалась беспорядочным строем; не хватало пушки – вероятно, увязшей в грязи при переходе реки вброд. Он пришел в ярость. Шеренги сомкнулись, отстающие прибавили шагу. Устало махнув рукой, он снова погрузился в себя.

Однажды вечером он испытал новый удар. Армия случайно остановилась на ночлег в том месте, где они бросили свои вещи, уходя от умбуру. Затоптанные копытами животных, мокрые, грязные и уже наполовину истлевшие, на земле валялись клочки одежды Стеллы. Он наклонился, благоговейно собрал их, развел большой костер и сжег. И ему показалось, словно что-то оборвалось в нем, словно он во второй раз похоронил Стеллу и свое прошлое.

Пробегали дни. Боль не утихала, но становилась все более и более глухой. Постепенно Тераи снова начал воспринимать окружающий мир таким, каков он есть. И когда они дошли до берегов Ируандики и стали собирать лодки, на которых можно было бы доплыть до Кинтана, он заметил девушку с тяжелыми русыми косами, полоскавшую в реке белье.

– Как тебя зовут?

– Сигрид Нильсен, месье Лапрад.

– Замужем?

– Нет.

– Хорошо. Будешь моей женой. Мне нужен сын. Но знай: я тебя не люблю и вряд ли когда-либо полюблю!

Отец девушки, старый изыскатель, хотел было возразить, но, поймав на себе предостерегающий взгляд гиганта, лишь пожал плечами. В конце концов, с Тераи его дочь не будет несчастлива. А время, как известно, многое меняет…

Тераи запрыгнул в лодку последним и остался стоять на корме. После дождя Ируандика смеялась всеми своими волнами, и в омытом небе, над страной ихамбэ, разворачивала свои цвета радуга. И Тераи отчаянно, всем сердцем захотел увидеть в этом счастливое предзнаменование.

Рассказы

Штриховка[26]

Это ж надо быть таким дураком!

Прожил на свете я достаточно долго, и мой несносный характер не раз меня подводил, но никогда еще я так не жалел о собственной вспышке гнева. Подумать только: в моих руках был секрет межпланетного общения, быть может, даже межпланетных путешествий… а я все разрушил, тупо, в порыве дурного настроения…

Случилось это уже довольно давно. Три года тому назад, если быть точным. И все эти три года я каждое утро встаю перед зеркалом и с горечью повторяю: «Жак Бернар, ты – осел!»

Ладно! «К чему плакать над пролитым молоком?» – как любила повторять моя старая тетушка. Вот как все было.

Шестого апреля 1955 года – будь проклят тот день! – я пришел в институт и сразу же отправился в чертежный зал. Накануне я оставил там множество чертежей крупных геологических профилей, которые нужно было скопировать и покрыть штриховкой. Чертежником у нас тогда работал – да и сейчас работает – весьма своеобразный тип, молодой кретин, напрочь лишенный инициативы, но превосходно выполнявший необходимые чертежи… когда правильно все понимал. Это было бесцветное, мечтательное, вечно сонное существо, преисполненное болезненной раздражительности. Не берусь объяснить, как ему вообще удается провести прямую линию, тем не менее факт есть факт: он вычерчивал линии, совершенные по прямизне, с размеренностью автомата. Когда я вошел в зал, он как раз заканчивал заштриховывать последний профиль: с одной стороны приоткрытого рта болтался высунутый от усердия язык, с другой – торчал вечный, уже погасший окурок.

– Вот, патрон, готово. Пришлось полночи просидеть, чтобы успеть к утру.

Он гордо протянул мне рулон чертежей. Я схватил его, развернул – и не сдержался:

– Кретин! Неандерталец! Питекантроп! Я же сказал: «Непрерывная штриховка», диплодок вы безмозглый! А вы мне что сделали? Штриховку прерывистыми линиями! Да еще неравномерно расположенными! Точки, тире – и все это абы как! Точка, точка, черточка, точка, черточка! Черт бы вас побрал! Когда поручаешь вам что-нибудь, никогда не знаешь, что из этого выйдет! Боже правый, вы все переделаете, и немедленно!

Я в ярости скомкал рулон и наклонился, чтобы бросить его в погасшую печку.

– Подождите, патрон! Похоже, я потерял один оригинал!

– Только этого не хватало!.. И какой же?

– Профиль большого карьера Дельпон!

Разгладив листки, я вытащил нужный профиль.

– Хорошо. Сделаете вот с этого. Только на сей раз без фокусов, или вылетите с работы к чертям собачьим!.. Да и вообще, – добавил я, смягчившись, – как вы могли додуматься до такого?

– Не знаю, патрон. Работал поздно и, похоже, задремал. Я очень устал, но знал, что это срочно, и…

Мне стало жаль его, ведь он старался как можно лучше выполнить порученную ему работу, но в результате получил нагоняй.

– А этот? – Я показал на последний. – Вы же заканчивали его, когда я вошел.

– Ну вот, когда я утром увидел, что остальные чертежи покрыты нестандартной штриховкой, то решил и его сделать таким же, чтобы все было одинаково.

Обезоруженный его простодушной искренностью, я расхохотался.

– Ладно, ничего страшного. Сделайте заново по черновым наброскам. А что касается профиля карьера Дельпон, я занесу вам его после обеда. На утро вам хватит работы и с другими.

Я снова смял рулон и отправил его в печку.

В тот день я был очень занят и совершенно забыл про скомканную чертежную кальку, оставшуюся в моем кармане. В половине двенадцатого я покинул институт и отправился домой обедать. Я был весь на взводе – все утро пришлось принимать докучливых посетителей – и сердился из-за того, что не мог, за неимением иллюстраций, немедленно передать для печати уже готовую статью. Обед прошел в хмуром молчании, и наконец жена поинтересовалась:

– В чем дело, Жак?

– В чем дело?.. Да в том, что этот идиот-чертежник снова принялся за свое! Вчера я отдал ему на штриховку несколько геологических профилей, и знаешь, что он учудил? Покрыл их черточками и точками, даже не упорядоченными! Вот, взгляни! Настоящая азбука Морзе, иначе и не скажешь!

Морзе? Меня словно обухом огрели! Неужели этот болван издевается надо мной? Сложив салфетку, я поднялся в свой кабинет, взял «Малый Ларусс»[27] – я уже давным-давно забыл азбуку Морзе, – сел за стол и, вооружившись карандашом и листом бумаги, принялся изучать штриховку.

Мысль сама по себе была абсурдной, я даже разозлился на себя за то, что напрасно трачу время, хотел было встать и уйти. И почему только я этого не сделал? Сейчас бы я так себя не изводил!.. Но до трех часов особых дел в институте у меня не было, и мне пришла в голову забавная идея… Арман – чертежник – когда-то был скаутом и наверняка изучал азбуку Морзе. Вдруг подсознательно, в полусне, он написал нечто такое, что заинтересует моего старого друга Лебера, психиатра?

Но с какого конца подступиться к этой штриховке? В азбуке Морзе буква «B», черточка и три точки, прочитанная наоборот – три точки и черточка, – дает «V». Но я знал, в каком направлении этот тип обычно рисует, и помнил, что реверсивные знаки в азбуке Морзе бывают не так уж часто. Похоже, в последовательности знаков не было ни пробелов, ни разделительных символов, что упрощало задачу. Штриховка начиналась с группы из трех точек. Я предположил, что речь идет о букве «S», и приступил к работе дешифровщика-любителя. Мое предположение оказалось верным, и я довольно-таки быстро записал первую осмысленную фразу. По мере расшифровки мое изумление росло. Вот полученный мной текст:

«…Невероятное облегчение. Теперь, передав самые важные формулы, мы можем кое-что объяснить. Если контакт вдруг прервется, сделать ничего нельзя. С помощью уже переданной информации любая цивилизация, достигшая третьей стадии – каковой, несомненно, может считаться и ваша, раз вы используете для связи электромагнитные волны, – будет в состоянии построить аппараты, которые позволят вам добраться до нас.

Мы давно уже знаем, что вы существуете, что мы не являемся единственной разумной расой во Вселенной. Мы слушаем ваши радиопередачи. Мы умеем говорить как минимум на трех из ваших языков, но долго не понимали ни единого слова. Наши филологи выявили их механизм, и мы могли строить сложные – и, безусловно, правильные – фразы, не понимая, однако же, их смысла! Как-то раз мы поймали ваши изображения. До чего же мы были удивлены! Оказалось, внешне вы почти не отличаетесь от нас. С этими изображениями пришло и значение многих слов: нам открылся совершенно новый мир.

С этого момента мы безуспешно пытались вступить в контакт с вами. Реальный полет к вам возможен в теории, но на практике недоступен для нас. Наша маленькая планета совершенно лишена тех элементов, о которых мы говорили и которые, похоже, в избытке присутствуют у вас. И хотя мы знаем, также теоретически, что трансмутация элементов возможна, мы не смогли реализовать ее на практике за неимением того, что вы называете ядерной энергией.

Мы пытались, пусть и без особой надежды, вызвать вас посредством электромагнитных волн, но энергии у нас мало, а ваши радиоприемники, похоже, весьма примитивны. Однако теперь, после открытия Псирта, ситуация изменилась. Психические волны Псирта распространяются не в пространстве, а в брииле, причем едва ли не мгновенно. Для генерации этих волн требуются относительно маломощные источники энергии, но мы не надеемся, что вы уже сейчас сможете пользоваться ими, хотя мы и передали вам всю необходимую информацию: похоже, ваша техника еще не достигла нужного уровня развития. Впрочем, это не имеет значения. Мы с нетерпением – да еще с каким! – ждем вашего визита.

В течение многих месяцев мы пытались связаться с вами на волнах Псирта. Вы очень похожи на нас, и казалось невероятным, что и у вас не найдется тех, кто окажется восприимчив к этим волнам и поддается контролю, хотя такие люди встречаются крайне редко. Мы пока не умеем передавать с помощью этих волн звуки и мысли и поэтому транслируем через длинные и короткие импульсы вашу азбуку Морзе. Да будет благословен тот из вас, кому пришла в голову мысль обучать этой азбуке детей по телевидению.

Проходили месяцы, мы начали терять надежду на то, что вы прилетите. И вдруг, сегодня вечером, контакт был установлен! Это не вызывало сомнений. Контактная стрелка на циферблате переместилась: сначала она дрожала, затем стала двигаться твердо. О, мой незнакомый брат, с которым я сейчас говорю! Если бы вы могли видеть нашу лабораторию! В ней царит восторженное ликование! Вот и пришел конец нашей многотысячелетней изоляции! Мы незамедлительно передали все формулы, которые необходимы для строительства звездолета – разработанные еще несколько веков назад, но так и не нашедшие у нас практического применения. Затем мы передали информацию о волнах Псирта. Теперь, когда мы трижды продублировали эти формулы, у нас еще есть время – раз уж контакт продолжается, – чтобы все объяснить вам, поговорить с вами. О наши далекие братья, мы ждем вас без малейшей боязни! Ваша раса все еще воинственна, но мы ее не опасаемся – ведь на нашей древней планете почти нечего расхищать! У нас есть только знания, которыми мы с радостью поделимся.

Контакт по-прежнему продолжается. На всякий случай я еще раз повторю все теоретические данные, относящиеся к звездолетам. Пусть G – это гравитационное поле, выраженное в…»

Я машинально поискал рядом с собой продолжение послания, но рука нащупала лишь полированную поверхность письменного стола. Вернувшись в реальность, я вскочил, стремительно сбежал по лестнице, прыгнул в автомобиль.

Я трижды проехал на красный свет, взлетел по каменным ступенькам института, позвонил. Дверь открыл вахтер – как всегда, медленный. Я оттолкнул его, бросился в чертежный зал, приподнял крышку печки… Черная обуглившаяся масса, разваливающаяся при малейшем прикосновении, – вот все, что осталось от чертежей…

– А! Ищете чертежи, патрон? Я бросил в печку окурок – они и загорелись. Пошел дым, я все затушил, разворошив пепел.

Идиот, кретин, моллюск! Я готов был его убить!

Совершенно подавленный, я осел на стуле.

– Вот ваши профили, патрон! Ну как, теперь все в порядке?

В порядке?.. Теперь-то, конечно, все было в порядке.

Мне все же удалось спасти небольшой фрагмент чертежа, не успевший обгореть. Я дешифровал его, показал Дюран-Эрону, известному физику-теоретику. Это оказались преобразования Лоренца!

С тех пор я терзаюсь сожалениями. Напрасно я повторяю себе, что моей вины здесь нет: откуда мне было знать, что неизвестная цивилизация с неведомой планеты, из системы какой-то другой звезды, взяла себе в посредники этого жалкого тупицу? Но все равно продолжаю корить себя изо дня в день и, вероятно, не успокоюсь до самой смерти. Мне следовало сразу рассмотреть их получше, эти профили, заштрихованные так необычно, и сохранить в качестве дубликатов!

Так нет же – я вел себя как последний баран!

Армана мы выгонять не стали. Кто знает, вдруг это чудо повторится? Я заваливаю его работой, чтобы он занимался ею и дома, засиживаясь допоздна.

Мне пришлось даже вдвое поднять жалованье этой обезьяне! Но идиот из кожи вон лезет, лишь бы не ошибиться: каждое утро он приносит мне идеально вычерченные, прекрасно заштрихованные, просто-таки безукоризненные профили!

Генезис[28]

Корабль облетел планету в седьмой раз: обширные опустошенные пространства, пугающе неподвижные цепи гор, пустые равнины. Планета была безжизненной и, похоже, абсолютно бесплодной, как и единственный ее спутник, который они уже осмотрели. Оставались моря.

Корабль приземлился, и исследовательский зонд исчез в неутомимых волнах, омывавших серый пляжный песок. Через несколько часов командир корабля занес в протокол собранную приборами информацию: ни малейших признаков жизни, даже самой примитивной, в пронизываемой ветрами водяной массе обнаружить не удалось. Однако океан содержал, и в больших количествах, сложные углеродистые соединения, продукт фотосинтеза, который шел под воздействием лучей молодого солнца.

В судовом журнале астронавт отметил: «Звезда Z-221 – 44-767. Планета III. Следы жизни отсутствуют. Спектральный анализ солнца позволяет с уверенностью заключить, что стадия, на которой жизнь еще могла бы возникнуть, давно уже миновала. Что касается других планет, то они либо слишком удалены от солнца, либо слишком к нему приближены. Запасы минералов ограниченны. Какого-либо интереса система не представляет. Дальнейшие посещения нецелесообразны».

Астронавт тщательно подчеркнул последние слова.

«Великий Фиофан! – тяжело вздохнул он. – Эти самодовольные придурки из Центрального галактического комитета должны бы уже наконец понять, что еще ни одна экспедиция не встречала жизни так далеко от Центра. Не иначе как этим периферийным солнцам чего-то не хватает. А мы, бедняги из Исследовательской службы, вынуждены месяцами и даже годами скитаться по дальним далям, выполняя работу биологов!»

И тут автоматический анализатор отметил на пляже, в бурунах волн, какое-то шевеление. Прибор ошибся?

Астронавт – без скафандра, бесполезного в этой нетоксичной атмосфере, с обычным респиратором, да и то сдвинутым на лоб, – вышел проверить. В любом случае воздух стерилен.

Абсолютно стерилен. Он сделал несколько шагов по песку и подумал: «Вот они, первые и последние следы на этом песке».

В пене плавала какая-то органическая слизь, детектор не выявил в ней признаков жизни. И тогда, с чистой совестью и вполне равнодушно, он плюнул в море.

Человек, который говорил с марсианами[29]

Жан Малетра́, знаменитый репортер, поудобнее устроился в кресле, вытянул ноги и не торопясь разжег трубку.

– Итак, вы хотите знать, доводилось ли мне, что называется, лажаться по полной? Что ж, буду с вами честен: еще как доводилось! Возьмем, к примеру, мой первый репортаж о марсианах…

В ответ раздался хор возражений:

– Полноте, не смешите!..

– Никто не писал так здорово со времен убийства президента США персидским шахом!..

– Если это вы называете «лажаться по полной», то…

– Да у меня таких лажаний каждый день – хоть отбавляй!.. – Малетра поднял руку. – Тишина! Дайте мне рассказать, и вы сами поймете, что я действительно облажался. Не по своей вине, это да – всего лишь невезение. Но тотальное!

Началось это двадцатого сентября тысяча девятьсот шестьдесят третьего года. Так уж получилось, что мне следовало оказаться – причем по чистейшей случайности – в том самом месте, где через три дня впервые приземлились наши симпатичные шестирукие друзья. Я как раз собирал вещи – вечером мне нужно было вылетать в город Нделе, во Французской Экваториальной Африке[30]. Этот регион я знаю прекрасно. Мне предстояло сделать репортаж о белом носороге. Вам ведь известна политика нашего патрона: побольше криминала, публика это любит, но и о назидательности забывать не стоит. Все почему-то полагали, что это животное – не патрон, конечно, а белый носорог – уже исчезло с лица Земли, по крайней мере во Французской Африке. Мне предстояло убедить человечество в обратном. Черкнуть парочку обзорных статей, толкнуть речь в защиту природы и редких видов животных, сделать несколько классических нападок на некомпетентное правительство, взять интервью у профессора Дюбернара, главного зоолога музея, и так далее и тому подобное.

Итак, я паковал чемоданы и решил взять с собой небольшой металлический сундучок, стоявший на этажерке. Забираюсь я, значит, на стул, он ломается, я падаю, и сундучок прилетает мне прямо в репу. У меня и сейчас еще есть, как вы можете видеть, шрам на левом виске. Какое-то время я пребываю в отключке, через несколько часов прихожу в себя и вижу, что лежу в постели, голова раскалывается от жуткой боли, а рядом сидит костоправ. Сидит и несет что-то про рентген, деликатно намекает на возможную трещину в черепе – словом, успокаивает как может.

Самолет давно уже улетел, чувствовал я себя неважно, да и вещи все еще не были собраны, так что я решил перенести вылет на завтра.

Наутро первым делом – рентген. Ни малейшей трещины, разумеется. Все в порядке. Я возвращаюсь домой и начинаю набивать пресловутый сундучок. Звонок в дверь: паническая телеграмма от сестры – исчез ее муж, вот уже два дня, как не появлялся.

Семья – это святое! Запрыгиваю в машину, лечу через пол-Франции, забегаю в дом и нахожу своего придурка-зятя в постели со сломанной ногой. Пошел, оказывается, по грибы и упал в овраг. Идиотское происшествие! Естественно, выдаю сестре все, что о ней думаю, – могла ведь заранее сообщить, что муженек нашелся. Она говорит, что послала вторую телеграмму, – так и было, и я нашел ее дома, когда вернулся. Короче, день уходит коту под хвост. Но семья – это святое!

На следующее утро, с рассветом, выезжаю в Париж, убеждая себя, что спешить некуда: носороги могут и подождать. Не успеваю войти в редакцию, как все налетают на меня: «Слышал новость?» – «Нет». – «Паломарская обсерватория засекла приближающийся к Земле объект». Перелопачиваем архивы в поисках историй о летающих тарелках, шарах и прочих НЛО… В тот же вечер – ну, вы знаете, словно гром среди ясного неба – новое сообщение: «Сомнений больше нет: это летательный аппарат, звездолет». Какие уж тут носороги! Получаю задание: оставаться на месте и быть готовым в любой момент отправиться туда, куда будет сказано.

Проходит ночь. В обсерваториях говорят, что объект в небе не обнаружен. Куда же он делся? Русские обвиняют американцев в его присвоении, американцы обвиняют русских. В десять утра приходит телеграмма из Банги: ночью в национальном парке Нделе приземлилась светящаяся сфера. Меня тут же пинками загоняют в кабинет патрона.

«Не понял, Малетра, вы еще здесь? Это же ваш регион! Вы и так должны уже быть там! Боже правый, я уверен, что все газеты и агентства направили туда своих людей! Берите Дюрана, фотографа, он в курсе. Пошевеливайтесь, Малетра, пошевеливайтесь… Да, и вот что: попутно займитесь носорогами!..»

В шестнадцать ноль-ноль мы с Дюраном уже в Банги. Запрыгиваем в вертушку, летим в Нделе. Погода мерзкая, в любой момент может подняться торнадо. В Нделе прибываем уже затемно. К счастью, с недавних пор там есть приличная посадочная площадка с радиомаяком. На этой площадке – уйма военных вертолетов и несколько самолетов. Бросаюсь к управляющему! Бац! Территория уже часа два находится под контролем военных. Дальше прохода нет!

Проводим невеселую ночку в бунгало для туристов, вместе с Тироном из «Монд», Макадамом из «Нью-Йорк геральд», Ямамото из «Аяси синбун» и так далее. Военные выставили по часовому у каждой двери, на всякий случай. Единственное развлечение – радио, которое сообщает, что в Париже (как-никак звездолет сел на французской территории) в эти минуты проходит международная конференция и что собирается группа бомбардировщиков и истребителей, опять же международная, готовая ко всяким случайностям.

К счастью, обошлось без случайностей. А то неизвестно, каким был бы результат.

Часов в пять утра, воспользовавшись непродолжительным, но мощным тропическим ливнем, я ускользаю. Местность мне хорошо знакома – пару раз я там уже бывал, – так что я бегу прямо к хижине Мохаммеда, темнокожего мусульманина, моего бывшего проводника. Неописуемая радость Мохаммеда сменяется мрачным унынием, когда я открываю ему свой план: нехорошо ходить туда, где злые джинны, спустившиеся с неба, и все такое… Но в прошлый раз я вытащил его из-под ног разъяренного слона – в конце концов он соглашается, и мы отчаливаем.

Шлепаем по грязи в африканской глухомани под крики хищных животных. Нормально, дело привычное. К чему я не привык, так это к сиреневому свету, который сгущался перед нами. Свет странного оттенка, слегка мерцающий. Мы переваливаем через горный хребет – и натыкаемся на сторожевой пост. Опять непруха! Бравый сенегальский стрелок хочет насадить меня на пику, я ору во всю глотку, прибегает офицер. Следует обычная лекция о губительном влиянии прессы, затем офицер смягчается. Раз уж вы здесь… Если желаете видеть… Еще бы я не желал! Я устремляюсь вслед за офицером. Мы преодолеваем очередной хребет. Там, в долине, сверкая в лучах восходящего солнца, стоит марсианский звездолет. Забавно, скажу я вам, что никто даже не усомнился в его происхождении – а ведь следовало бы!..

– Но обо всем этом вы рассказали в своем репортаже, пока что ничего нового…

– Подождите, все еще будет… Я медленно иду дальше. Офицер какое-то время следует за мной, затем останавливается и исподтишка смеется. «С чего он так веселится?» – спрашиваю я себя, но продолжаю путь. Один шаг, другой, третий. Бух! Падаю в грязь, на спину. Дьявольщина, ну и удар!

Подходит офицер и объясняет: марсиане окружили место приземления невидимой электрической стеной, способной отбросить, но не убить любое крупное животное. Я, конечно, взбешен – мог бы и предупредить, – но смягчаюсь, когда он протягивает мне бинокль.

Смотрю: марсиане! Четверо, у каждого шесть рук-щупалец, круглая голова, две ноги. Но вы и сами все видели, по крайней мере в кино.

В высшей степени раздосадованный, провожу там все утро. Со стороны Нделе доносится громкий свист реактивных самолетов, но ни один не решается пролететь над пришельцами. Из летательного аппарата выбираются три марсианина, а вслед за ним – нет, глаза меня не обманывают! – черный как смоль туземец. И о чем-то с ними болтает, мерзавец! Определенно болтает: кивки, взмахи руками, ответные взмахи щупальцами показывают какое-то направление… Я стою, беснуюсь, неистовствую. Не случись этой подлянки, возможно, я бы сейчас разговаривал с марсианами!

Проходит день. Я не схожу с места, делю ужин с дежурным, который в глубине души очень гордится знакомством с «военным корреспондентом». К утру ничего не меняется, кроме моего лица, распухшего от укусов москитов. Я возвращаюсь на свой наблюдательный пост. Марсиане – снаружи, у звездолета, и разговаривают, без конца разговаривают с проклятым туземцем! Он делает жест рукой, отступает почти до самой невидимой преграды и ложится в траву. Марсиане возвращаются на корабль. Проходит несколько секунд, затем – пфюйить! Звездолет поднимается в небо и исчезает.

– И вы не поговорили с этим туземцем? Но почему?

– Да потому… Ладно, потерпите немного! Я уже подхожу к концу.

Устремляюсь я, значит, к преграде, теперь уже несуществующей, бегу со всех ног, желая быть первым и, возможно, единственным в тот день, кому удастся взять интервью у человека, который общался с марсианами. Нахожу его без труда, обращаюсь к нему на местном диалекте и – увы и ах! Опять мимо кассы! Марсиане-то были телепатами! Туземец, который говорил с ними, оказался глухонемым!

Мертвые пески[31]

Внезапно звук турбины двигателя из высокого стал низким, затем вообще умолк, и газы, с шипением, едва уловимым в герметичной кабине, белым пером ушли в разреженную атмосферу Марса. Каррер резко ударил по тормозам. «Песчанка», проскрежетав по земле всеми двенадцатью катками, остановилась у подножия плоской дюны, на которую должна была взобраться. Водитель без промедления надел на лицо кислородную маску, не обращая внимания на потерю воздуха, открыл главную дверь, в один прыжок перескочил через шлюз и бросился в задний отсек, где находился клапан, перекрывавший поступление сжатого кислорода в турбину. Там он быстро схватил маленькое колесо и повернул – сначала слегка, затем посильнее. После утечки давление немного понизилось, но белое перо все еще было длиной в добрых два метра, и стрелка манометра медленно, но верно скользила к нулю. Осторожно, контролируя себя усилием воли, Каррер полностью открыл клапан и снова стал закрывать. Клапан застопорился незадолго до полного закрытия. Лихорадочно сорвав с пояса геологический молоток, Каррер вставил обитую железом рукоять в спицы и надавил со всех сил: ось рулевого колеса с сухим треском сломалась. Встревожившись, он вытащил из ящика с инструментами широкую полоску клейкого пластика и попытался заделать протечку, рискуя отморозить руки, даже несмотря на толстые изолирующие перчатки. Утечка усиливалась под напором газа, который теперь вырывался с меньшей силой. С запозданием Каррер вспомнил о кране самого́ резервуара и, открыв люк, кое-как протиснулся между металлическими распорками. Выброс газа прекратился.

Успокоившись, он смог оценить свое положение. Из трех резервуаров с кислородом, которые имелись на «Песчанке», лишь один был полон. Первый он опустошил во время поездки, другой на момент поломки был заполнен чуть более чем наполовину. Теперь кислорода в нем оставалось совсем немного, да и давление было низким. Каррер находился неподалеку от озера Зея, в самом сердце Эллады, примерно в пяти тысячах километров от базы – в точке пересечения нулевого меридиана и экватора, между двумя рукавами Срединного залива. На обратный путь до базы окислителя топлива уже не хватало, хотя он, пожалуй, мог бы преодолеть около тысячи семисот километров. В этой точке его бы встретила вторая экспедиционная «Песчанка» с необходимым запасом кислорода. Ситуация была далеко не безнадежной, и он даже смог бы продолжить движение к озеру Зея, где во время подлета Кертис, астроном, якобы заметил какие-то руины.

Тем не менее нужно было устранить утечку и заменить клапан. В наборе инструментов имелось все необходимое, и Каррер принялся за работу. Связаться с базой до завершения ремонта ему не позволила гордость.

Много времени ремонт не занял. Все участники экспедиции умели пользоваться горелкой, или аргонным сварочным аппаратом. Прежде всего Каррер выяснил причину аварии. Как он и предполагал, клапан был забит песком, неосязаемым песком Марса, который покрывал планету тонкой пленкой различной толщины. Слабым марсианским ветрам удавалось поднять лишь мельчайшую кварцевую пыль.

Каррер еще раз запустил турбинный двигатель – тот тихо заурчал. Тогда он вызвал по радио базу:

– Алло, база. Это «Песчанка-один».

– Это база. Слушаем.

«У аппарата Макадам, – подумал Каррер. – Узнаю́ его шотландский акцент».

– У меня поломка, не слишком серьезная. Утечка в трубе подачи горючего, еще и клапан заблокирован. Я потерял почти весь газ из второго резервуара. Первый пустой, остается третий. Думаю, смогу добраться до страны Девкалиона, к вершине мыса Дион, а может, приближусь к нам еще больше. Доставьте мне сменные баллоны. Я намерен доехать до озера Зея, как и планировалось, а затем вернуться…

– Это Харрингтон. Я бы предпочел, Каррер, чтобы вы вернулись сейчас же.

– Но, командир, я всего в двухстах километрах от цели! В любом случае я не смогу достичь базы самостоятельно. Четырьмястами километрами больше или меньше…

– Ладно, но будьте осторожны. Отправляю к вам «Песчанку-два» с Баллини и Григорьевым. Выходите на связь каждый вечер и помните: после отбытия звездолета у нас осталось только две «Песчанки», ваша и Баллини!

– Хорошо. До скорой встречи!

«Песчанка» устремилась к дюне. Турбина тихо урчала, работая на средней скорости. Рифленые катки поднимали мелкую охристую пыль и вгрызались в кору. Феномен ее образования Каррер выяснил совсем недавно: весной тонкое покрытие ледяного полюса испарялось, и в более низких широтах водяной пар конденсировался, растворяя минеральные соли. Летом вода снова улетучивалась, и соли, смешанные с илом, образовывали твердый слой. Корки накладывались друг на друга по воле ветров, наносивших на них все больше и больше ила, из-за чего возникли новые корки. Каррер смутно надеялся на то, что сможет пересчитать все эти слои и набросать хронологию, пусть и крайне относительную.

Пейзаж всегда был один и тот же, утомительно-однообразный: длинные, очень низкие холмы, слегка волнистые, цвет – от красновато-желтого до ярко-розового. Изредка встречались пологие овраги. Ближе к базе, в стране Девкалиона, рельеф был более выраженным.

Одни плоские дюны медленно сменялись другими, затем перед Каррером предстала довольно глубокая впадина – озеро Зея.

«Забавно, – подумал Каррер. – На этот раз наши обозначения соответствуют топографии, пусть в этом озере и нет воды. Взглянем-ка на эти знаменитые руины».

Они были замечены во время подлета и выглядели как вереница теней. Каррер нашел их не сразу. Руины того же цвета, что и земля, были неразличимы на фоне противоположного склона впадины. Они представляли собой последовательность насыпей, разъедаемых ветром, а иногда отполированных под постоянным воздействием мелких частиц кварца – почти как стекло. На первый взгляд они казались не искусственными сооружениями, а останцами-свидетелями, изгрызенными временем. Каррер прошелся среди них, пытаясь выявить хоть какой-то план, но они были разбросаны как попало. На участке, расположенном между двумя другими и поэтому защищенном от ветра, виднелись линии, которые, при богатом воображении, можно было счесть остатками скульптуры или надписи; но вероятнее всего, то была обычная игра природы.

«Одно и то же, – сказал он себе. – Мы на Марсе уже полгода, и пока ничто – ровным счетом ничто – не указывает на существование разумной расы, пусть даже в далеком прошлом. Прощай, Барсум![32] По правде говоря, вообще ничто не указывает на какую-либо жизнь, а то, что глядевшие в телескоп приняли за растительность, является лишь смесью гигроскопических солей, меняющей цвет в зависимости от влажности. Что ж, ничего не поделаешь!..»

Для очистки совести он направился задним ходом к одной из «развалин» и пустил в ход ковш. Песок разлетелся по сторонам и медленно осел, окутав все желтой пеленой, знаменитой желтой пеленой, часто наблюдаемой в Элладе. Когда яма достигла четырехметровой глубины и в ней ничего не обнаружилось, Каррер остановил вездеход. Оседающий песок затруднял изучение профиля, но все же он смог увидеть, что на глубине слои гораздо толще.

– Раньше влажность была выше. Марс продолжает высыхать…

Опускались сумерки, быстро наступавшие в разреженной атмосфере, которая слабо рассеивала солнечные лучи. Все ярче сияли звезды, те самые, которые, за исключением небольшой области вокруг солнца, были видны и средь бела дня. Каррер вернулся к «Песчанке», снял кислородную маску, тщательно ее почистил. Песок забивался во все щели.

– Песок – вот главный враг в этих краях, – произнес он вслух. – Песок, а не несуществующие марсиане!

Прежде чем растянуться на узкой кушетке в герметичной кабине, Каррер связался с базой. Все шло как обычно, никто не нашел ни малейших следов жизни, свежих или давних. Он предупредил базу, что утром отправится обратно, и уснул.

Каррер выехал еще до рассвета, впервые после поломки ощутив смутное беспокойство. Он находился более чем в пяти тысячах километров от базы и в лучшем случае смог бы приблизиться к ней на четыре тысячи. Случись что с «Песчанкой» номер два, ему почти наверняка крышка. Раньше, вопреки здравому смыслу, он надеялся обнаружить что-либо у озера Зея, его поддерживал дух открытия. Теперь же не оставалось ничего, кроме долгого монотонного пути обратно, который он не осмеливался перемежать остановками для геологического наблюдения. Поскольку его путь до озера не представлял абсолютно прямой линии, он решил проехать немного южнее, через пролив Яо, чтобы путешествие не оказалось совершенно бесполезным.

То была впадина на темной, очень ровной, почти лишенной песка земле, по которой «Песчанка» могла катиться на максимальной скорости – сорок пять километров в час. Каррер достиг впадины на пятый день и двигался по ней до темноты. Спалось ему плохо. Поднялся ветер, перед машиной заклубились тучи песка, пришедшие из гористых областей. Взошло солнце в желтой дымке, и Каррер не решился продолжить путь. Он смог бы продвигаться только на пониженной скорости, и кварц мог бы забиться в механизмы, пусть и хорошо защищенные. Шарикоподшипники уже начинали расшатываться.

Связавшись с базой, он сказал, что сделает все возможное. Базу также накрыло бурей, растянувшейся почти на пять тысяч километров, и хотя «Песчанка» номер два была готова, Харрингтон пока не хотел отправлять ее навстречу первой.

Ориентируясь по гироскопическому компасу, Каррер в конце концов отправился в путь. Тогда-то он и нашел город.

Но город ли? Сначала это были мелькнувшие между двумя завесами из желтого ила ржавые красноватые колонны, плохо видные, осыпающиеся. Затем – части стен с арками, поврежденными временем, перекинутыми над улицами, которые усеивали обломки. Он остановился, надел маску и вышел.

В полумраке было невозможно определить, являются эти структуры естественными или искусственными. На первый взгляд казалось, что они созданы некой разумной расой, но все было столь древним, что утверждать наверняка Каррер бы не решился. На Земле, в районах сильной ветровой эрозии, он видел множество невероятных фигур: вдруг эти имели такое же происхождение? Он тщательно отметил это место в записной книжке.

Вечером он объявил о своем открытии по радио и столкнулся с явным недоверием. Сперва и сам не слишком убежденный, Каррер завелся – столь очевидным было противоречие.

– Да я ведь видел все это собственными глазами! И, будучи геологом, уж я-то могу распознать естественную структуру! Конечно, эта может быть и естественной, как я уже говорил вам, но… Но тогда она – самая необычная из всех, что мне известны!

– Полноте, Каррер! Вы же и сами знаете, что Марс мертв и на нем, вероятно, никогда не было жизни!

– Вы были в этом куда менее уверены, когда отправляли меня исследовать… руины озера Зея!

– Вы же сами нам сказали, что это природные образования.

– На Зее – да. Здесь же все не так очевидно…

– Ладно, будет видно. «Песчанка-два» завтра выезжает вам навстречу – будет буря или нет, без разницы. Скорее всего, вы повстречаетесь с ней у оконечности мыса Дион. Доброй ночи!

Доброй ночь не выдалась: Каррер находился во власти кошмаров. Ему казалось, что он ездит по улицам города во времена его расцвета. Полупрозрачные, отдаленно похожие на людей жители расхаживали среди высоких строений, легких и изящных. Они проходили мимо, не замечая Каррера, словно он был призраком. Затем, мало-помалу, дома рушились, очертания размывались, существа становились все более и более прозрачными. Каррер очутился наедине с одним из них на широкой площади, посреди руин. Лишь тогда марсианин, казалось, заметил его, подошел и, размахивая хрупкими ручонками, прошептал ему на ухо тем бесцветным голосом, какой можно услышать только во сне:

– Так ушел Марс! Так уйдет и Земля. Вас ждет та же участь, что и нас, варвары!

Каррер внезапно проснулся и зажег фонарик. Все было спокойно. Металлическая обшивка «Песчанки» выглядела вполне надежной. Но иллюминатор за спиной Каррера, казалось, пристально смотрел на него мертвым взглядом, и он стыдливо опустил затворку.

«Через это окно уходит слишком много тепла», – солгал он себе.

Снова уснуть он уже не смог. Сон был слишком реальным, слишком ярким. Каждый раз, как он закрывал глаза, он снова оказывался среди руин, на площади, рядом с прозрачным марсианином, превращавшимся в дым сразу же после брошенного им предупреждения.

– Черт! Нужно было меньше читать Брэдбери!

Он подумал о читаном-перечитаном экземпляре «Марсианских хроник», имевшемся в библиотеке базы, – единственной настоящей книге, по ошибке захваченной ими с Земли вместе с более легкими микрофильмами. За исключением нескольких отрывков, этот толстенный том ему не очень нравился, но его проще было брать в постель, чем устройство для чтения микрофильмов. На основе этой книги они изобрели игру «Анти-Брэдбери»: надо было представить себе, так сказать, «негатив» каждой истории, нечто такое, что мог бы написать другой автор, с иным взглядом на мир.

Утром изменился лишь цвет пелены, застилавшей стекло кабины. Видимость была практически нулевой, не более четырех-пяти метров, и Каррер всерьез встревожился. В такой пыли две «Песчанки» могли часами искать друг друга. В любом случае он продвигался так медленно, что рисковал израсходовать весь кислород до прибытия помощи.

На этот раз Харрингтон отнесся к его положению крайне серьезно.

– Да, они уехали, и я почти сожалею о том, что отдал им такой приказ. Если к завтрашнему дню ситуация не улучшится, остановитесь, выключите все, кроме электродвигателей, системы кондиционирования воздуха и отопления. Экономьте кислород. Его должно хватить на месяц, а за это время буря наверняка утихнет.

Он не сказал, что они уже пережили бурю, длившуюся больше месяца. Да этого и не требовалось – Каррер уже знал о ней.

Он целый день ехал со скоростью улитки, резко тормозя перед препятствиями, которые, казалось, внезапно возникали из земли в нескольких метрах перед ним. В полдень он остановился, чтобы перекусить, и вышел на связь с базой. Вторая «Песчанка» испытывала те же трудности. Каррер продолжил путь, предприняв кучу предосторожностей, что, впрочем, не помешало ему соскользнуть на дно оврага, замеченного слишком поздно. Склон оврага оказался на удивление крутым для Марса, и Каррер потратил два часа на то, чтобы выбраться. К вечеру он едва преодолел шестьдесят километров.

В ту ночь кошмар вернулся. Каррер снова оказался на площади. На сей раз марсиане смотрели на него пристально, приподнимая уголки тонких губ в ухмылке. Как и в прошлый раз, один из них подошел к нему и прошептал:

– Марс убил марсиан! У землян нет ни единого шанса!

Он проснулся. Ветер – ветер Марса – кричал и улюлюкал, принося не только мелкий ил, но даже песок, хрустевший на корпусе «Песчанки». Должно быть, бушевала неистовая буря. Такого еще не было ни разу за полгода их пребывания на этой планете.

Каррера терзала тревога. Он уже не был уверен в том, что сможет встретиться с номером вторым и вернуться на базу. И попытался связаться со вспомогательной экспедицией:

– Алло, «Песчанка-два». Алло, «Песчанка-два». Это «Песчанка-один»…

Через четверть часа его наконец услышали.

– Это «Песчанка-два». У аппарата Григорьев. Как дела?

– Плохо. Жуткая буря. Повсюду кружит песок, настоящий песок! Видимость нулевая.

– Здесь тоже. Каковы ваши примерные координаты?

– Думаю, не ошибусь, если скажу, что, вероятнее всего, нахожусь в стране Яо, близ триста пятнадцатого градуса долготы или, если так вам будет удобнее, у сорок пятого градуса восточной долготы и тридцать второго градуса южной широты по нашему, земному обозначению. Точнее определить не возьмусь. А вы?

– У границ Срединного и Сабейского заливов! Воздух полон песка, быстро двигаться не получается! С момента выезда мы преодолели менее шестисот километров…

Весь день «Песчанка» едва тащилась, и Каррер с беспокойством наблюдал за тем, как наступает вечер. Атмосфера становилась все более непроницаемой, рыжеватая пыль сделалась серой, затем – черной. Истощенный постоянным напряжением, он наскоро поужинал и лег спать. Сон вернулся. На сей раз марсиане прикасались к нему. Они толкали его, ухмыляясь, перебрасывали между собой, словно мячик. И хотя он отчетливо чувствовал на своем теле твердые и сухие руки марсиан, те обращались в дым, как только он пытался их ударить. Глухой удар сотряс корпус, окончательно разбудив Каррера. Он был весь в поту.

«Камень, принесенный ветром со склона… Должно быть, задувает дай боже!»

Но такое объяснение успокоило его лишь наполовину. Он взглянул на часы. Солнце должно было взойти через час, и, поскольку видимость все равно была бы нулевой, он решил двигаться дальше. Он проскользнул на сиденье, ухватился за руль, включил фары. Два желтоватых световых конуса, усеченные почти у самого основания, попытались пробить песчаную завесу, которая исходила тяжелыми волнами, словно бархатные занавески. Каррер включил сцепление. «Песчанка» чуть побуксовала и поехала. И тут в желтой пыли, проносившейся перед стеклом, образовалась пустота, странная пустота, шевелившаяся, словно невидимая человеческая фигура. Это длилось всего миг, не больше. Он резко взял влево, до предела вдавил педаль газа. Рванувшись вперед, «Песчанка» разрушила тонкий столб мягкого песчаника. Удар вернул Каррера к реальности.

«Должно быть, я снова уснул! Небольшое затишье, и от ветра, поднятого этой колонной, в песчаной завесе образовалась дыра – дыра, которую мое воображение наделило формой! Пора, давно уже пора вернуться на базу!»

К середине дня буря, казалось, утихла, видимость чуть улучшилась. Теперь он мог различать препятствия метрах в двадцати перед собой. Вернулась надежда. Он связался со второй «Песчанкой»:

– Говорит номер первый. Похоже, буря стихает. На борту все в порядке, разве что я начинаю уставать.

– Это номер второй. До нас затишье еще не дошло! Все хуже, чем когда-либо! Поверхность, если говорить простым языком, поднимается и становится хаотичной. Мы не видим, куда направляемся, и выну…

Наступила продолжительная тишина. Каррер лихорадочно перебрал все длины волн. Ничего. Затем вдруг послышался громкий голос базы:

– Алло, номер второй… Алло, номер второй… Почему прервали передачу? Алло, номер второй… Немедленно ответьте. Немедленно ответьте…

Тишина.

– Алло, это номер первый. Это номер первый. Связь с «Песчанкой-два» внезапно прервалась. Они только успели сказать, что поверхность поднимается и что…

– Знаю. Мы слышали. Помолчите. Быть может, вышло из строя радио? Алло, номер второй… Алло, номер второй…

Голос неутомимо бросал призывы в эфир до самой ночи, но напрасно. Когда Каррер, выбившись из сил, провалился в сон, номер второй так и не ответил.

В эту ночь марсиане неистово плясали вокруг него, один из них бросил к его ногам отрубленные головы Баллини и Григорьева.

Утром база вышла на связь:

– Алло, номер первый. Алло, номер первый. Это база. Говорит Харрингтон. Боюсь, придется считать номер второй и его экипаж погибшими. У них было все необходимое для починки радио, и они наверняка починили бы его, если бы все еще были живы. Но не пугайтесь. Мы сделаем все возможное и даже невозможное, чтобы помочь вам. Езжайте прямо к базе на самой экономичной скорости так долго, как только сможете. Сколько кислорода осталось у вас в резервуарах, помимо того что съедает турбинный двигатель?

– Есть сколько-то во втором резервуаре, в том, который поврежден. Думаю, хватит, чтобы наполнить с помощью компрессора несколько пустых баллонов. Кроме того, есть вспомогательный запас, также в баллонах.

– Вспомогательный запас – это двадцать баллонов. Еще десять вы извлечете из резервуара, это уже тридцать, то есть пригодного для дыхания воздуха будет дней на пятнадцать. Как думаете, ваша «Песчанка» сможет добраться до мыса Дион?

– Если не случится никаких происшествий, то да. Вероятно, даже дальше. Возможно, до пересечения десятой параллели и триста сорокового меридиана.

– Отлично. Вы окажетесь в тысяче двухстах – тысяче трехстах километрах от базы. С ручным санями вы, вероятно, сможете преодолевать без чрезмерной усталости около шестидесяти километров в день. За пятнадцать дней выйдет порядка девятисот. Нам придется проехать километров триста-четыреста, чтобы добраться до вас. Постараемся проделать даже побольше, захватив необходимый вам кислород. С вечера двенадцатого дня выпускайте ракеты. Мы поступим так же. Итак, вы едете на «Песчанке», пока у вас не закончится топливо, затем идете пешком, а мы выходим вам навстречу. Мужайтесь. Будет трудно, но у нас все получится. Все поняли?

– Да. Это может сработать – при условии, что буря стихнет!

– Если верить метеосводке, должна стихнуть еще до завтра.

– Можно ли вообще строить прогнозы погоды на Марсе? Нам так мало об этом известно…

– Ну почему же – очень даже можно! Искусственный спутник передает великолепные снимки поверхности, и нет никаких сомнений, что буря подходит к концу. Удачи, и до скорой встречи.

Возможно, буря действительно должна была вот-вот утихнуть, но пока что она свирепствовала еще яростнее, чем прежде. Каррер ехал очень медленно. Той ночью в его сне марсиане напали на базу, захватили ее, разбили машины, позволявшие сжижать разреженный местный воздух, и опорожнили все резервуары.

Один за другим шли дни, с их однообразием красноватых или зеленоватых пейзажей, шли ночи с их ужасом. Буря действительно стихла; тем не менее корпус «Песчанки» дважды сотрясли глухие удары, которые нельзя было объяснить никакими камнями. Каррер поговорил об этом со Свеном Саломонссоном, биологом и врачом с базы.

– Думаю, это просто галлюцинации, – ответил тот. – Ваша нервная система истощена, и во сне вы полагаете, что слышите несуществующие шумы или же слабые шумы, которые кажутся вам более громкими. Так бывает. Могу заверить вас, что марсиан не существует и, скорее всего, никогда не существовало. Вам попадались какие-нибудь окаменелости?

– Нет.

– Вот видите, нет смысла пугаться. Единственная реальная опасность, какая вам может грозить, – вам откажут нервы. Попытайтесь думать о чем-то другом, а не об этих ваших мифических марсианах.

Каррер попытался. Приближался день, когда ему предстояло покинуть «Песчанку», и он думал обо всем, что следовало загрузить в легкие сани: естественно, все кислородные трубки, две запасные маски, продуктовые концентраты, воду, лопату – чтобы вечером вырывать яму для защиты от холода, – поролоновый матрас, чтобы не соприкасаться с землей (пневматические матрасы имеют неприятное свойство взрываться в разреженной атмосфере), одеяла, палатку, защищающую от утренней росы (пусть ее, этой росы, не много, но человек вполне может продрогнуть), запасную обувь, небольшую химическую печь (костер не разведешь – ни дров, ни кислорода, а если он есть, то совсем мало!), сигнальные ракеты и два пистолета, револьвер и сколько-то патронов (вроде и ни к чему, но как знать?), карты районов, по которым придется идти, компас, небольшой приемник-передатчик, работающий на малых расстояниях, и так далее. Всего выходило около трехсот килограммов – земных, что соответствовало примерно ста двадцати марсианским. Небольшие сани на Марсе весили тридцать килограммов, но были оснащены легким вспомогательным электродвигателем с солнечными батареями. Каррер решил, что без особого труда сможет преодолевать за день необходимые шестьдесят километров.

Настало время выходить. Давление в третьем резервуаре упало почти до нуля. Каррер давно уже наполнил баллоны кислородом – настолько, насколько позволяло благоразумие. Турбинный двигатель кашлянул, перестал работать, снова запустился. Каррер использовал последние толчки двигателя для того, чтобы взобраться на вершину склона. Начался затяжной спуск, позволивший машине преодолеть почти четыре километра. И вот «Песчанка» медленно остановилась – теперь уже окончательно.

Каррер вышел, открыл подвижную панель, вытащил сани, окрашенные в зеленый цвет, установил их. Методично сложил в сани все необходимое, удостоверился, что батареи полностью заряжены, убедился, что сигнальные пистолеты работают. Затем в последний раз перекусил на борту «Песчанки». Только-только рассвело: чем раньше он выйдет, тем лучше. Он в последний раз воспользовался бортовым передатчиком:

– Алло, база? Это Каррер. Готово. Резервуары пусты, выхожу через пару минут. «Песчанка» стоит у подножия склона, но я думаю, что ее вряд ли занесет песком. Слышать вас я по-прежнему смогу, но надолго выходить на связь не удастся. Что там со вспомогательной экспедицией?

– Выехала вчера утром. Будем связываться с вами по радио каждый вечер, в шесть часов. От имени всех наших парней говорю вам: мужайтесь!

– До встречи. Приготовьте чего-нибудь поесть и пару бутылок спиртного, если еще осталось! До скорого!

Каррер осторожно заблокировал тормоза, отключил все контакты, вышел через шлюзовую камеру и прикрепил к верхней части антенны белый флаг бедствия. Сани ждали, уже нагруженные. Каррер взялся за оглобли и двинулся в долгий путь.

Сначала он шагал весело. Сани катились хорошо, земля была твердой и ровной, и теперь он видел далеко перед собой – не то что внутри «Песчанки». Справа и слева колыхались небольшие розовые холмы, но прямо перед ним, в нужном ему направлении, простиралась обширная долина. Хотя он находился почти на экваторе и солнце стояло уже высоко, разреженный воздух был холодным, но одежда была теплой и удобной, а лицо защищала маска. В фиолетово-синем небе можно было разглядеть основные звезды; высоко-высоко плавало небольшое белое перистое облачко, почти прозрачное – таким тонким оно было.

Вечером Каррер разбил свой первый лагерь. Он вырыл яму у саней, с подветренной стороны, и удобно устроился: сначала – матрас, потом – одеяла, затем – натянутый тент, прикрепленный к борту саней. Каррер включил маленькую плиту, и тесная брезентовая хижина достаточно быстро прогрелась. Он давно уже привык спать в кислородной маске, что поначалу было нелегко. Но когда с наступлением темноты он захотел взглянуть на часы, то с досадой заметил, что захватил все, кроме фонарика! Несмотря на это, спал он хорошо, без кошмаров, проснулся рано утром, разомлев в тепле, и лишь усилием воли заставил себя встать. Следующий день прошел без происшествий. Ближе к вечеру Каррер поднялся по склону, достиг вершины, сел в передней части саней и позволил себе, не напрягаясь, скатиться на дно долины. Задул ветерок, которого едва хватало на то, чтобы разгонять поднимаемый санями песок на метр-другой.

Очередная ночь выдалась беспокойной. Ближе к полуночи Карреру показалось – он едва уснул, – что марсиане объявили его королем, что нечто пытается войти в палатку и что к нему прикоснулась чья-то холодная рука. В панике он сбросил с себя одеяла, попытался нащупать забытый в «Песчанке» фонарик, схватил револьвер, привстал с оружием в руке и принялся ждать. Тент затрещал, что-то упало ему на ноги. Каррер рассмеялся нервным смехом, затрудненным из-за маски: ветер растряс тент и протолкнул через образовавшуюся в нем небольшую щель холодный песок Марса!

Весь следующий день он боролся с ветром и к вечеру едва преодолел сорок пять километров. Уставший, он спал без снов. День шел за днем. Ему пришлось ускорить темп, чтобы нагнать время, потерянное из-за постоянного ветра с песком, отчего усталость усилилась. Марсиане уже не казались ему грозными: они просто выжидали – терпеливо, как кот, подстерегающий мышь. Каждый вечер база передавала все новые слова ободрения, которые порой позволяли ему чувствовать себя менее одиноким, но чаще всего раздражали. Каждый подъем после очередной беспокойной ночи был мучительнее предыдущего – из-за утомления, а не от лености. Кожа под маской чесалась из-за бороды, и ему пришлось посвятить два часа бритью: приподнимая маску, он проводил бритвой по небольшому участку кожи и снова опускал маску на лицо, чтобы сделать пару глотков воздуха. То было чрезвычайно утомительное и раздражающее занятие, к тому же таившее в себе коварную угрозу кислородного голодания. В конечном счете он заставил себя снова надеть маску.

Он задыхался в разреженной, почти лишенной кислорода атмосфере, но чувствовал себя хорошо.

Такое же испытание ждало его каждый раз, когда приходилось есть. В итоге он начал есть реже и терял силы, почти не осознавая этого.

В один из дней, когда ветер был слабым, ему пришлось на некоторое время покинуть сани и вернуться по своим следам. Куда-то запропастилась химическая печь, а он чувствовал, что с каждым вечером будет нуждаться в ней все больше и больше. Должно быть, он забыл ее в яме, где спал. В тот момент, когда Каррер заметил ее отсутствие, он прошел не более двух километров и поэтому вернулся, чтобы поискать ее. Он нашел печь, пройдя по санному следу. И внезапно содрогнулся: на некотором расстоянии от его собственных следов имелись другие – параллельные борозды, которые мог оставить некто, волочивший ноги. Борозд было две, чуть дальше тянулся гладкий, неповрежденный песок. Через несколько метров полосы слегка расходились, затем исчезали, словно существа, следовавшие за Каррером, улетели.

Припустив со всех ног обратно, он вернулся к саням, схватился за оглобли и бежал до тех пор, пока мучительная боль в боку не заставила его остановиться. Держа в руке револьвер, он обвел взглядом красноватую равнину: ничто не двигалось, на мертвых песках Марса не было никаких невероятных следов рядом с его собственными.

– Ветер? – пробормотал он с сомнением. Жуткая усталость – как умственная, так и физическая – охватила его, и он, пожав плечами, продолжил путь.

В тот вечер Каррер уснул на вершине дюны. Прослушав сообщение с базы, он впервые попытался связаться со вспомогательной экспедицией. Ему показалось, что он услышал несколько едва различимых слов, но затем связь, если она вообще была, прервалась.

Пришли марсиане, как делали почти каждую ночь. Они были все такими же прозрачными и скользили по земле, волоча ноги, оставляя на песке длинные параллельные следы.

На следующий день ему повстречался невероятный пейзаж. Река, что текла в давно забытые времена, прорыла титанический каньон – заполнить или выровнять его не смогла даже многотысячелетняя эрозия. Далеко слева высились багровые стены, а справа, отбрасывая под солнцем причудливые тени, по холму поднимались гигантские земляные пирамиды. Целый день он шел в этом дантовском проходе, с беспокойством спрашивая себя: верно ли он поступил, выбрав этот путь, не выйдет ли он к тупику, к стене, которую не сможет преодолеть?

Он разбил лагерь в пещере или, вернее, под укрытием и в ту ночь видел или думал, что видит, марсиан. Те бесшумно, словно тени, перемещались в тусклом свете Фобоса, между каменными колоннами. Он чувствовал себя более одиноким, чем когда-либо, будучи не в состоянии уловить сообщения с базы из-за рельефа местности.

Утром он обнаружил вторую «Песчанку». Та лежала у подножия утеса с разодранным корпусом – взорвались кислородные баллоны. Баллини по-прежнему сидел за рулем, вцепившись правой рукой в рычаг тормоза. Григорьева рядом с ним не оказалось. Наконец Каррер заметил его на некотором удалении – поза показалась ему странной. Григорьев лежал на спине, между двумя валунами: вероятно, его выбросило из «Песчанки» с такой силой, что он перелетел через один из обломков скалы, или же нечто подтащило его. Заставив себя порыться среди обломков вездехода, Каррер обнаружил неповрежденный кислородный баллон.

Он покинул каньон еще до вечера и приметил на краю горизонта холмик, чуть возвышавшийся над Сабейским заливом. Оттуда он наконец-то смог связаться со вспомогательной экспедицией. Сколь бурным было его ликование, когда он услышал в наушниках отдаленный голос Смита!

– Алло, Каррер! Вы меня слышите?

– Алло! Слышу, но слабо.

– Как вы там?

– Кислорода осталось еще на несколько дней. Обнаружил «Песчанку-два», разбитую, у подножия какой-то скалы. Но мне кажется, что меня что-то преследует!

– Полноте, вы же прекрасно знаете, что, кроме нас, на Марсе нет живых существ.

– Очень на это надеюсь. Но повторю, мне кажется, что меня преследуют. Как-то раз я видел следы, а вчера…

– Вы устали, только и всего. Думаю, послезавтра мы выйдем к вам. Не забывайте о сигнальных ракетах.

На следующий вечер Каррер увидел далеко за горизонтом три медленно поднимавшиеся звездочки: синюю, белую и красную. Он пустил ответную ракету и обустроил свой последний, как он полагал, одиночный лагерь.

В этот вечер он не смог уснуть – был слишком взволнован. Ночь тянулась целую вечность. Вокруг лагеря, в неясном свете слабых лун, преследовавших одна другую, простиралась бесконечная, как ему казалось, равнина. Прислонившись к саням, он ждал рассвета. Что-то двигалось – не очень далеко, – почти невидимое, прозрачное, поднимавшее небольшое облако пыли. Изнуренный мозг Каррера сначала отказывался анализировать то, что воспринимали или полагали, что воспринимают, его органы чувств. Потом появилось еще кое-что. Эти приближались осторожно, продвигались, отступали, меняли направление, и свет Фобоса проходил сквозь них! Каррер попытался найти рациональное объяснение:

– Песчаные вихри…

Но похоже, ветра вовсе не было. Он отполз к другой стороне саней, подключил микрофон к передатчику.

– Это Каррер, – сказал он тихим голосом. – Вы меня слышите? Вы меня слышите?

Ответа не последовало. Призраки приближались. Теперь они надвигались прямо на него, и ему показалось, что он видит ухмыляющиеся лица. Тогда он начал палить по пляшущим теням и, ослепленный огнем собственных выстрелов, опорожнил всю обойму. Затем лихорадочно перезарядил револьвер. Из микрофона вырвался чей-то голос:

– Каррер! Каррер! Что вы делаете, бога ради?

– Я атакован! Они здесь! Окружают меня!

– Кто – они?

– Марсиане!

– Послушайте, черт возьми! Повторяю еще раз: никаких марсиан не существует! Это все ваше воображение, Каррер! Ваше воображение, ваше истощение и, возможно, песчаные вихри!

– Тут нет никакого ветра!

– Вы этого не чувствуете, но он есть, и достаточно сильный, чтобы поднять песок…

– Аааааа!

Что-то прикоснулось к его плечу, твердое и гибкое, словно щупальце. Он обернулся, выстрелил и, казалось, увидел фигуру, что убегала, припрыгивая. Обезумевший Каррер не разглядел, как хлопает на ветру развязавшаяся нейлоновая веревка. Он наугад подхватил кислородный баллон и побежал, совершенно потеряв голову, с одной лишь мыслью – присоединиться к остальным, больше не оставаться один на один, лицом к лицу с Марсом. Позади него, слабея, звучал умоляющий голос:

– Остановитесь! Мы скоро будем! Уверяю вас, тут ничего нет!

Он бежал всю ночь, задыхаясь, оборачиваясь время от времени. С рассветом он заметил ракеты, которые одну за другой выпускали его товарищи. Затем дышать стало трудно, и он решил обновить запас воздуха. И с ужасом увидел, что в панике прихватил с собой пустой кислородный баллон!

Они нашли его через несколько часов у подножия плоской марсианской дюны: руки утопали в красном песке, кислородная маска была сорвана в отчаянной борьбе с удушьем. В нескольких шагах от него прерывалась вереница прочерченных в тонкозернистом песке параллельных борозд, которые, конечно же, мог проре́зать только ветер…

Поцелуй жизни[33]

Посвящается Полу Андерсону

О возможные, которые представляются нам невозможными!

Поцелуй жизни здесь вселяет в нас ужас.

Виктор Гюго. Magnitudo parvi

– И все же мы должны попытаться еще раз! В случае очередной неудачи придется вернуться на Землю. Запасы продовольствия тают на глазах, – утомленно объявил Купер.

Пусть он немного сутулился, словно от веса гнетущей усталости, его широкие плечи едва не разрывали темно-синюю форму Космического флота Панамериканской конфедерации.

– Мы посетили уже сто тридцать два солнца, – мягко добавила Ирен Легран. – Сто тридцать два! По насмешке судьбы каждое из них сопровождает целый кортеж планет, но ни одну нельзя колонизировать, ни на одной нельзя дышать из-за углекислого газа или метана, ни на одной мы не нашли одноклеточных водорослей, хотя бы в единственном числе! Боже, неужели мы одни во всей Вселенной? Неужели мы так никогда и не удостоимся поцелуя жизни на какой-нибудь другой планете, помимо нашей?

– Да что такое сто тридцать две звезды, Ирен? – спросил энергичный молодой мужчина, черную форму которого украшали звезда и компас Европейской службы космических исследований. – В одной только нашей Галактике их миллиарды! Как только твоим коллегам удастся усовершенствовать двигатель Мартена – Смита – Нильсона – а они над этим усердно работают, – нам откроется доступ в другие галактики!

Бернар Ривьер был биологом в Седьмой звездной экспедиции, снаряженной тремя годами ранее совместными усилиями Панамериканской конфедерации, растянувшейся от Аляски до Огненной Земли, Западноевропейского союза и Социалистического союза, который простирался от России до Китая. Слово «коммунистический» давно уже вышло из употребления, что в значительной мере способствовало объединению этих трех крупных блоков.

– А вы что об этом думаете, Ергушов? – продолжал он, поворачиваясь к великану средних лет. – Будучи астрономом, вы должны иметь на этот счет какие-то мысли…

– Наши социалистические теоретики неоднократно доказывали, что жизнь не может существовать в каком-то одном, изолированном месте. Помимо Земли, обязательно есть и другие планеты, где она должна была развиться. Что же касается М. С. Н., то, по правде говоря, я полагаю…

– Что сюда следовало бы добавить четвертую фамилию, самую распространенную в вашем Союзе? Знаю-знаю. Однако именно ваш делегат на Конгрессе две тысячи восемьдесят третьего года потребовал, чтобы для обозначения двигателя, позволившего нам выйти в межзвездное пространство, были использованы самые распространенные фамилии в странах, внесших главный вклад в его разработку, – Франции, США и Швеции. С тех пор не прошло и десяти лет. О, мне известно, что генератор был доведен до ума в лабораториях Атомграда. Но основные теоретические вычисления выполнил индус Кришнасвами, а сплав создал японец Тагаваси. Как правильно заметил ваш делегат, фамилию все равно пришлось бы выбирать.

– Быть может, Ергушов, – прервал Ривьера Купер, – вместо обсуждения достоинств вашей державы, которых у нее, разумеется, хватает, вы укажете нам, у какой из ближайших звезд мы можем, на ваш взгляд, надеяться обнаружить планеты.

Русский сверился с толстым журналом:

– G C триста двенадцать семьсот шесть. Примерно в девяти парсеках. Те, которые расположены ближе, столь огромны, что шансов на обнаружение вокруг них пригодных для жизни планет крайне мало, хотя и не могу сказать, что их нет вовсе.

– Что ж, пусть будет триста двенадцать семьсот шесть. Прыжок – через полчаса. Ергушов, задайте координаты автопилоту.

Русский уже стучал по клавишам пульта управления, загружая в электронный мозг необходимые данные. Кол, как фамильярно звали финна Колехайнена, медика, заранее приготовил инъекцию, благодаря которой они не повредились бы рассудком за тридцать с небольшим секунд полета в гиперпространстве.

Бернар облокотился на выступающий край большого наклонного экрана. Перед «Арго», снизу, сверху, справа, слева от него в космической мгле сверкали яркие точки звезд.

Покинутая ими система осталась далеко позади, в нескольких миллионах километров, и уже не была видна, вследствие чего звездный крейсер казался потерявшимся, одиноким, осиротелым. К Ривьеру подошла молодая женщина-физик:

– Кругом столько миров, Бернар, и, быть может, ни один нам не подходит! Я часто думаю о безудержном воображении людей прошлого века, когда авторы фантастических рассказов населяли вселенную различными монстрами. С какой бы радостью я повстречалась со всеми этими космическими чудовищами! Так нет же – ничего! Одни лишь голые, пустынные, враждебные планеты. Солнца, растрачивающие свою энергию впустую! Солнца, освещающие одну лишь смерть. И даже не смерть – не-жизнь. Безразличная, слепая Вселенная. И мы, потерявшиеся посреди нее, безнадежно ищущие спутников! Три года, целых три года тщетных поисков!

Он не ответил, хотя мог бы сказать, что для его спутников путешествие оказалось не совсем уж тщетным, что они собрали сведения о физическом состоянии других миров и космоса, даже о времени. Но для него самого, кроме некоторых наблюдений о поведении людей вне Земли, которые он вел вместе с молчаливым маленьким доктором и которые принесли не слишком много нового, – для него самого научный итог был нулевым. Три года жизни растрачены впустую или почти впустую.

Дребезжание звонка вырвало его из задумчивости.

Он покорно прошел к своей кушетке и растянулся на ней во весь рост. Гиперпространственный «прыжок» не предполагал ускорения, но сопровождался невыносимым головокружением, вызванным крайне быстрой и беспорядочной сменой внутренних ощущений, – сменой, которую пока еще никому не удалось объяснить. Это порождало в человеческом мозгу леденящий, не поддающийся никакому разумному толкованию ужас, и неоднократно – с тех пор как люди начали совершать межзвездные полеты – приводило к случаям помешательства в экипажах. Удостоверившись в том, что автоматический шприц наполнен необходимым снотворным, он защелкнул браслет на своем правом предплечье.

Затрещал закрепленный над кушеткой интерком, затем раздался голос Купера:

– Внимание, отсчет пошел!.. Десять, девять, восемь, семь, шесть, пять, четыре, три, два, один…

Он ощутил легкий укол и потерял сознание.

В себя он пришел спустя минуту: найти эффективное снотворное, действие которого длилось бы ровно тридцать секунд, те самые тридцать секунд, что требовались для «прыжка», они так и не смогли. Расстояние, преодолеваемое за это время вне пространства, было пропорционально отнюдь не длительности полета, всегда равной тридцати секундам, но прилагаемой энергии. Дополнительные тридцать секунд между концом «прыжка» и пробуждением экипажа едва не стали – даже несмотря на наличие автопилотов – фатальными для экипажа «Ориона», когда во время Третьей звездной экспедиции метеорит пробил обшивку корабля.

Он поднялся на ноги и направился в командную рубку.

Уже находившийся там Купер по интеркому отдавал распоряжения всем восьми членам экипажа. Затем пришла Ирен. Григорий Ергушов, как обычно, задерживался. Снотворное вызывало у него сильнейшую мигрень, и Колехайнену каждый раз приходилось устраивать ему сеанс электроцеребротерапии.

Купер указал на экран:

– Вот. Мы уже менее чем в миллионе километров. У Григория, этого старого варвара, со счетом все в порядке!

На экране вырисовывалась, увеличенная благодаря аппаратуре, пятая планета системы. Зеленая, закрытая облаками, с большими пятнами, темными и посветлее, она напоминала Землю. Отчетливо были видны два спутника.

– Поправьте меня, если я ошибаюсь, – проговорила Ирен, – но ведь никогда прежде…

– …Мы не видели ничего столь похожего на наш собственный мир? Да, так и есть. И у меня уже имеются первые результаты спектрального анализа: кислород, азот, водяной пар… Похоже, мы наконец нашли то, что искали.

– Наши теоретики, как всегда, оказались правы, – пророкотал чей-то бас. Сопровождаемый щуплым финном, в командную рубку вошел Григорий Ергушов.

– Но есть ли на этой планете жизнь, – заметил Купер, – нам пока неизвестно.

– Скорее всего, есть, Купер, – возразил Ривьер. – Свободный кислород – верный ее признак, по крайней мере жизни растительной. Взгляните туда, на спектральные линии – в них определенно присутствует хлорофилл!

– Стало быть, планета пригодна для жизни…

– Да, здесь есть жизнь! Вы только подумайте: жизнь! Пусть и чисто растительная! Какое чудо! Но насколько эта планета подходит нам, я пока что не знаю. Некоторые формы растительной жизни, скорее, даже опасны, например бактерии. Не говоря уже о вирусах! В общем, одно из двух: либо жизнь здесь по своей химической основе значительно отличается от нашей, и в этом случае местные бактерии, и даже вирусы, не принесут нам серьезных неприятностей – правда, если мы пожелаем колонизировать эту планету, то будем вынуждены полностью изменить ее экологию, – либо, что кажется более вероятным, учитывая наличие хлорофилла или его ближайшего эквивалента, жизнь здесь аналогична нашей, и тогда нам нужно остерегаться болезней!

– Но панвакцина, которая имеется у всех нас…

– Эффективна против земных заболеваний, Ирен, – подал голос Колехайнен, – но не факт, что против здешних! Хватит малейшего психохимического различия на базовом уровне, достаточно слабого для того, чтобы мы оставались возможной жертвой, и достаточно сильного для того, чтобы нашего иммунитета не хватило!

– К чему спорить впустую? – вопросил Купер. – Идем на посадку!

Звездолет мягко опустился на поляну, на некотором отдалении от реки, примерно на сорок пятом градусе северной широты. Все тотчас же приступили к многочисленным анализам, которые они уже не надеялись провести: вычисление процентной доли кислорода, азота, углекислого газа, инертных газов, пыли и бактерий в воздухе. Внезапно выскочивший из корпуса судна зонд погрузился в гумус, забирая образцы. Воздух на планете был пригодным для дыхания, хотя, быть может, содержал маловато кислорода; бактерии, в подавляющем большинстве, оказались знакомыми: все указывало на то, что панвакцина будет эффективной. Выйдя в спасиандре, Ривьер вернулся с кое-какими образчиками растений, которые по своему химическому составу, похоже, мало чем отличались от земных. Ирен и Григорий тем временем определили физические константы: ускорение свободного падения оказалось равным девяносто девять процентов от земного, атмосферное давление – чуть более сильным, температура и влажность – вполне терпимыми. Грунт если и был радиоактивным, то в незначительной степени.

Затем они принялись изучать снимки, сделанные на различных широтах во время приближения, пока «Арго» трижды облетал планету. Пять огромных континентов были разделены не слишком глубокими морями со множеством архипелагов. На севере и юге – два ледниковых щита небольшой длины. Виднелись обширные равнины, саванны, степи, редкие горные хребты, широкие ленивые реки. На самом крупном из континентов разноцветные геометрические фигуры наводили на мысль о возделываемых землях, а чуть дальше возвышались забавные строения в форме лунного цирка, которые вполне могли оказаться городами или деревнями.

Наконец они решили совершить первую вылазку. День уже клонился к закату, косые лучи солнца заливали только часть поляны, на которую отбрасывал тень звездолет, словно некий обелиск. Спрятав лица под фильтрующими масками, надетыми во избежание ненужного риска, четверо ученых принялись обследовать ближайшие окрестности, тогда как Купер и экипаж занялись установкой временного лагеря. Деревья, несмотря на длинные стволы, из которых в двух местах – пониже и повыше – выбивалась густая раскидистая крона, имели вполне земной вид, но кора была вся в трещинах (как у пробковых дубов на Земле), а листья – зелеными и нежными, словно ранняя весенняя листва. В складках коры бегали небольшие животные, напоминавшие насекомых, но с четырьмя ножками. Лес не был безмолвным: он дрожал от далеких, странных призывов, пения птиц или им подобных существ, беспрестанного скрежета четвероногих насекомых.

– Смотрите, смотрите!..

Ирен указывала рукой на дерево: из-за разветвленного ствола на землян смотрели блестящие и испуганные глаза небольшого мохнатого создания.

– Почти что белка, – восхищенно произнес Бернар. – По крайней мере, если судить по внешнему виду. Что же касается внутренней организации, то…

Он вытащил парализатор и прицелился. В последний момент Ирен отвела его руку в сторону, и выстрел не достиг цели – лишь безобидная синяя вспышка мелькнула между ветвями.

– Черт возьми, Ирен! Позволь мне делать мою работу!

– Но, Бернар, это ведь первое настоящее животное, попавшееся нам на глаза с тех пор, как мы покинули Землю!

– Хорошо! Но следующее я буду вынужден препарировать! Везет вам, физикам, – это не вы должны их убивать!

Искомый образец – обросшего волосами зверька, походившего на короткоухого кролика, – в конечном счете добыл Колехайнен. Вскоре к ним присоединился Купер, которому, вместе с Ергушовым, и принадлежала честь главной находки: в лесной чаще они обнаружили скелет, побелевший и иссохший, но практически целый. Округлый череп с развитым лбом, обращенными вперед глазницами, небольшой лицевой частью, мелкими, хотя и острыми, зубами, смутно напоминал человеческий. Сам скелет свидетельствовал о невысоком – не более полутора метров – росте; верхние, четырехпалые конечности были приспособлены к хватанию, тогда как нижние, тонкие и длинные, похоже, использовались для ходьбы. Посреди лба обнаружилась дырочка в форме треугольника с округлыми сторонами, которую они сначала приняли за третью глазницу. Ривьер подверг скелет долгому и тщательному осмотру.

– Человек или же обезьяна? – не выдержал наконец Ергушов.

– Судя по развитой черепной коробке, я бы сказал, что человек. Разумеется, мне ничего не известно о степени сложности мозга, но все же, полагаю, – человек…

Степенно, почти благоговейно, Ирен продекламировала по-французски:

И если б могли мы видеть людей,

Зачатки, эмбрионы,

Которые здесь являются тем,

Чем сами мы являемся в другом месте,

То и они, и мы содрогнулись бы,

Столь мрачной и невыразимой была бы эта встреча!

Мы смотрели бы друг на друга во тьме,

Монстр на монстра, сыновья вечности и уходящего времени,

И, если б могли мы понимать друг друга,

Мы бы спросили: «Кто вы, сумерки?» —

А они бы ответили: «Откуда явились вы, ночь?»

– А он был прорицателем, этот ваш древний поэт! Что меня немного беспокоит, Ирен, так это дырочка посреди лба – отнюдь не дополнительная глазница, как можно было бы подумать. Возможно, она означает, что этим существам ведомы войны – что не должно нас чрезмерно тревожить, учитывая наши собственные навыки в области разрушения и уничтожения, – но, быть может, еще и то, что у них есть некий естественный враг, от которого они так и не научились защищаться. Присмотритесь к этой дырочке повнимательнее: похоже, кость просверлена, как бывает при трепанации.

– А что, если это действительно трепанация? На Земле некоторые первобытные народы иногда производили посмертную трепанацию в магических целях, и даже при жизни индивидуума…

– Да, Григорий, возможно и такое. И тем не менее… – Он пожал плечами. – Лучше быть начеку, а там посмотрим.

На следующее утро небольшой разведывательный аппарат отправился на рекогносцировку местности. На борту были трое: Купер, занявший кресло пилота, Ривьер и Ирен. Ергушов слег с сильным жаром, что немного беспокоило доктора. Машина быстро поднялась и устремилась прямо на запад, в направлении ближайшего цирка.

Всего за пару минут они оставили позади опушку леса и широкую травянистую степь, после чего оказались над плоскостью, разделенной на равные разноцветные квадраты – вне всякого сомнения, возделанных полей. Они опустились ниже. Около десятка человекоподобных существ с красноватой кожей, склонившись над землей, пересаживали какие-то ростки, однако ни один даже не поднял головы. Летательный аппарат практически не производил шума, но подобное отсутствие любопытства все же казалось очень странным.

– Ну что, приземляемся? – спросил Купер.

– Нет. Вероятно, это необразованные крестьяне. В городе, если эти цирки действительно представляют собой города, легче установить контакт, – ответил Ривьер и, полуобернувшись, добавил: – Помнится, Ирен, ты хотела ощутить поцелуй жизни. Похоже, такая возможность у тебя будет, причем, судя по всему, мы имеем дело даже с разумной жизнью, на что не смели и надеяться…

– Да, мы больше не одни в этой безжалостной Вселенной…

– А вот и город, – отрезал неизменно практичный Купер.

Город выглядел как огромная круговая стена, шириной в несколько десятков метров у основания и значительно более узкая у вершины, метров в тридцать высотой. Внешняя поверхность, напоминавшая крутой склон, была совершенно гладкой, без единого отверстия или проема. Стена была сооружена из тусклого темно-коричневого материала. На огромной центральной площади располагалось несколько невысоких строений, похожих на длинные хижины. Нигде не наблюдалось какой-либо заметной активности или движения.

– Их цивилизация кажется не слишком развитой, – заметил Купер.

– Не будем спешить с выводами! Где сядем?

– Да хотя бы на главной площади!

– Хорошо. Меры предосторожности – самые обычные: у каждого при себе автомат, парализатор и несколько гранат. Вы, Купер, остаетесь на месте пилота, двигатель не глушите. Ты, Ирен, прикрываешь меня. Я спущусь и попытаюсь установить контакт. Жаль, что электронный переводчик или шлем, передающий мысли, существуют лишь в научно-фантастических романах! Они бы нам не помешали!

Они зависли в нескольких десятках метров от лачуг и не успели открыть дверь, как ощутили ужасный запах.

– Начинаю полагать, что вы были правы, Купер. Ну ладно, я пошел!

Он спрыгнул на утрамбованную почву и уже направился к хижинам, когда внезапный окрик Ирен заставил его обернуться.

– Вон они, Бернар! Идут!

Огромная стена, которая окружала площадь, с внутренней стороны не была «слепой»: в ней на различной высоте были пробиты окна. Прямо напротив носа летательного аппарата отворились две узкие двери. Одна втянулась в стену; в открывшейся тенистой дыре что-то двигалось. Прикрыв глаза ладонью от солнца, Ривьер попытался всмотреться в этот мрак. Там колыхались беловатые формы, тотчас же вызвавшие в памяти морлоков из уэллсовской «Машины времени». Его палец лег на спусковой крючок автомата, но неизвестные существа, продвигаясь, уже вышли на яркое солнце, и тягостное впечатление испарилось, сменившись полнейшим ошеломлением. Не менее изумленный, чем сам Ривьер, Купер вскрикнул с пилотского сиденья:

– My God! They are angels![34]

В своем волнении он даже перешел с интерлингвы на родной английский.

Три существа, приближавшиеся к Бернару, были невероятно красивы: худощавые и волнообразные, они отливали тысячью различных цветов и оттенков. В целом они выглядели человекоподобными; изящная голова, обрамленная длинными золотистыми волосами, выражала благородную величественность и в то же время безграничную нежность. Глаза были большими и голубыми, кожа – поразительно-белой, рот – маленьким и очень красным. Переливчатость им сообщала одежда – грациозно развевавшаяся на ветру длинная туника, под которой иногда проглядывали небольшие, хорошо развитые ноги. По всей видимости, два мужчины и одна женщина.

Она-то и подошла к Бернару и, улыбнувшись, мягким и плавным, словно птичья трель, голосом произнесла несколько слов. Наплевав на все правила, оставив оружие в салоне летательного аппарата, Ирен и Купер тоже спустились на землю. От этих существ исходило такое ощущение приветливости, доброй воли, что сама мысль об опасности или вероломстве казалась совершенно нелепой. В глубине сознания Бернара слабый голос заговорил было о капитане Куке, которого съели аборигены, но, быстро отчаявшись, умолк.

«Ангелы» жестом предложили проследовать за ними. Все вместе вошли в длинный голый коридор с гладкими белыми стенами, по широкой винтовой лестнице поднялись на верхний этаж, и наконец оказались в просторной комнате: свет проникал в нее через окно, выходившее на огромный внутренний двор. Обстановка состояла из низеньких диванов, длинного стола с короткими, но пропорциональными ножками, гобеленами из восхитительной красновато-коричневой, с золотистым отливом ткани и пейзажами – увидев самый невыразительный из них, любой земной художник обезумел бы от зависти. Один из их хозяев бросил длинный заливистый призыв. Появилось существо с подносом, на котором стояли кубки, полные красной жидкости.

– Что ж, я ошибался. Назвать это человеком нельзя! Самое большее – выдрессированной обезьяной.

Вошедшее создание (как им показалось на первый взгляд, принадлежавшее к той же расе, что и то, чей скелет они обнаружили), с покрытой шерстью кожей, выгнутыми дугой ногами, прогнатическим лицом, потухшими глазами, действительно больше походило на человекообразную обезьяну, нежели на человека.

– Я бы поставил их ниже шимпанзе! Даже не знаю, как я мог настолько заблуждаться! Наверное, лицо мне показалось не таким большим и широким.

– А вдруг обнаруженный нами скелет принадлежал одному из «ангелов», а, Бернар? Мне кажется, это больше соответствовало бы общему виду…

– А что, вполне возможно. Правда, в голове у меня сейчас такой беспорядок, что я не могу даже вспомнить, какие у нашего скелета были ноги – прямые или выгнутые дугой… Впрочем, это не так уж важно. Он сейчас в звездолете, и теперь я в любой момент смогу рассмотреть его как следует. Быть может, он даже принадлежал к той же расе, что и крестьяне, мимо которых мы пролетали?.. Тогда мы имеем три совершенно разные расы…

– Я мог бы поклясться, – перебил его Купер, – что, когда этот… индивидуум вошел, он выглядел менее обезьяноподобным, чем сейчас.

Человек-обезьяна кружил по комнате с подносом. «Ангелы» взяли себе по кубку, жестами предложив землянам последовать их примеру. Ривьер посмотрел на свой с недоверием:

– Безопасен ли для нас этот напиток? Вот в чем вопрос.

– Полноте! Раз уж они его предлагают, значит уверены в том, что он не может нам навредить!

И Купер промочил горло.

– Восхитительно! Напоминает старый портвейн. Разве что плотность побольше…

Убежденные, хотя и непонятно как, двое других землян также сделали по небольшому глотку. Затем последовали долгие попытки начать разговор: сначала – на языке жестов, потом – посредством слов. Земляне быстро осознали, что им никогда не удастся правильно произнести переливистые слоги, которые выдавали хозяева жилища. Последние тоже удостоверились в этом и, приступив к изучению интерлингвы, на удивление быстро добились успехов. Но по прошествии трех часов они прервали урок, чтобы предложить землянам прогулку по городу.

Город показался гостям крайне примитивным и в то же время высокоцивилизованным. Техника, имевшаяся в распоряжении его обитателей, выглядела отсталой: минимум машин, причем самых простейших. Но внутренние помещения освещались мягким белым светом, источник которого земляне так и не смогли обнаружить. Несколько раз они проходили мимо закрытых дверей, из-за которых порой доносилось легкое гудение или скрежет. На все вопросы «ангелы» отвечали:

– Там, за дверьми, ничего нету.

«Это нормально, – подумал Ривьер. – Они нас не знают и не имеют ни малейшей причины открывать нам свои секреты, даже если таковые действительно есть».

Экскурсия не отличалась разнообразием. Все части города походили одна на другую: чудесные жилые помещения, битком набитые бесценными произведениями искусства, длинные коридоры, где они лишь изредка сталкивались с местными жителями, которые грациозно сторонились, уступая дорогу. Когда солнце начало опускаться, Ривьер – наполовину жестами, наполовину словами – попросил проводить его к летательному аппарату, чтобы отправить сообщение на звездолет. Ответил ему Колехайнен.

– На борту все спокойно. Ергушову уже лучше, хотя я пока держу его в медпункте – в случае рецидива возможно что угодно. Помощник капитана и экипаж, в соответствии с указаниями, остаются на корабле либо в непосредственной близости от него. Я поймал парочку птиц, которых решил придержать для вас, хотя и сгораю от желания взяться за скальпель! А что там у вас?

– Мы обнаружили необычную цивилизацию! Похоже, она целиком основана на художественном творчестве, а ее технический уровень довольно-таки низок. Что до обитателей, то они восхитительно красивы – и чрезвычайно любезны. И однако… моментами у меня возникает неприятное ощущение, что все это – лишь фасад, ширма. Не ослабляйте бдительности. Буду выходить на связь каждый вечер в это же время.

Так прошли три недели. «Ангелы» уже спокойно общались на интерлингве, а земляне получили общее представление о цивилизации своих хозяев.

– А ты не знаешь, Бернар, что именно хотел сказать Тлииит, противопоставляя непосредственное сознание сознанию намеренному?

– Я не уверен, Ирен. Тогда я, как мне казалось, понял, но сейчас… Они не только поразительные художники, но и глубокие философы, до которых мне ой как далеко!.. Я очень рад, что Тлииит и Уэуэна попросили взять их на Землю. Обе наши цивилизации лишь выиграют от этих контактов.

– Уэуэна божественна!

– Вы в нее влюблены, Купер?

– В каком-то смысле – да. Даже жаль, что межвидовые браки пока что невозможны. Согласитесь, ни одна земная женщина – не в обиду вам, Ирен, будет сказано – не сравнится с ней с точки зрения возвышенной красоты. Нет, я ею просто любуюсь, словно восхитительной статуей, не испытывая ни малейшего сексуального влечения. Вот только, когда она здесь, я не могу отвести от нее глаз.

– Умопомрачительная красотка, согласны?

– Заткнитесь, Ривьер, не то я поверю во все эти мифы о циниках-французах!

– Да будет вам, не сердитесь! Тем более мне пора выходить на связь со звездолетом. До скорого!

Он вернулся через двадцать минут, озабоченный и подавленный.

– Плохие новости: Кол мертв! Отправился поохотиться на небольших зверьков и отбился от остальных… только сейчас нашли. Выглядел целым и невредимым, как мне сказал Ергушов, кроме одной небольшой детали: мозг высосан через небольшое, треугольной формы отверстие посреди лба! Его оружие валялось рядом, заряженное. Он не стрелял, а значит, был застигнут врасплох. Ергушов скоро прибудет сюда на втором летательном аппарате и, по его словам, привезет ужасные новости. Какие именно, он не пожелал сказать по радио, заявив, что я все равно не поверю, пока не увижу доказательств.

– Кол мертв? Малыш Колехайнен? Как это ужасно! Да еще и мозг высосали!

– К счастью, здесь, среди друзей, ты ничем не рискуешь, Ирен! И я захватил с собой оружие.

– Поцелуй! Поцелуй жизни! В самую середину лба! Это глупо, я знаю… – Ее голос дрогнул. – Для меня, человека умственного труда, мозг – в какой-то мере табу… Съели мозг! Какой ужас!

– Пойду предупрежу Тлииита, – прервал ее излияния Купер. – Быть может, он знает… Да нет же: он точно должен знать! Это наша оплошность: нам следовало расспросить его об опасностях этой планеты! Все, я пошел!

– Нет, Купер! Дождемся Ергушова. Мы и так наделали немало глупостей… Он должен прибыть с минуты на минуту. Я встречу его и приведу сюда. Не разделяйтесь, держитесь друг друга!

– Ты чего-то боишься?

– По правде сказать, ничего конкретного, – по крайней мере, пока мы в городе. Но все же стоит проявить осмотрительность…

Он исчез в коридоре, спустился по лестнице и вышел на площадь. Вокруг хижин, среди омерзительного зловония, сновали туда-сюда люди-обезьяны. И как только, спросил он себя, «ангелы», столь деликатные, переносят эту вонь в самом центре своего города? Но затем вспомнил, что в разговорах они не касались обонятельных ощущений. Уже опустились сумерки.

Между звездами промелькнула тень, спустилась пониже и приземлилась неподалеку от него. Из летательного аппарата выбрался Ергушов. В тусклом свете луны Ривьер увидел, что он вооружен до зубов: помимо уставного оружия, на поясе у него висели два фульгуратора, обычно вынимавшихся из арсенала звездолета лишь в случае серьезной опасности.

– Где остальные? В городе? Лучше бы все ждали меня здесь. Впрочем, не будем терять времени даром. Проводите меня!

Его лоб едва заметно блестел, и француз заметил, что на голове у него – своего рода сеточка, сплетенная из серебряных нитей. Они вошли в коридор, где их ждала Уэуэна.

– Куда ходить, Человек с Земли? А, приводить новый друг? Мы, в Городе, быть очень рады.

Могучая рука Ергушова вдруг пришла в движение, и в следующую секунду «ангел» рухнул на пол, раздался приглушенный звук раздробленных костей. Ривьер выхватил свой револьвер:

– Убийца! Азиатская скотина!

Резким движением тыльной части руки русский выбил у него оружие, а затем протянул ему такую же серебряную сеточку, какую носил сам.

– Наденьте это, и мы снова поговорим об убийстве!

– Но вы только что лишили жизни ангела!

– А, так и для вас тоже они – «ангелы»? Забавно! Для меня они – лошади!

– Да вы сошли с ума, Ергушов!

– До чего же вы, французы, болтливы! Берите и надевайте на голову. Вот так! А теперь – смотрите!

На полу, с черепом, проломленным гигантским кулаком русского, распростерлось существо, в котором не было ничего ни человекоподобного, ни ангельского. Лицо ее теперь состояло лишь из двух огромных глаз без ресниц да округлого рта с роговидными губами, расположенного на самом краю выпуклого конуса.

– Вот она – раса убийц Колехайнена!

И Ергушов, наклонившись, подхватил тело на руки.

– И все же это была Уэуэна!

– Я объясню вам все, когда мы присоединимся к остальным. Пойдемте! Теперь на счету каждая секунда. Не знаю, защитят ли нас серебряные сеточки, если все они направят против нас свою волю!

Перескакивая через две ступеньки, они взбежали по лестнице: впереди – растерянный Ривьер, следом за ним – задыхавшийся под весом трупа – несмотря на всю свою силу – русский.

– Войдите первым и раздайте им сеточки! Это избавит нас от лишних криков.

Увидев побелевшее лицо Ривьера, Ирен и американец молча напялили сеточки на голову.

– Что за отвратительную штуковину вы притащили, Ергушов? – воскликнул Купер.

– Похоже, старина, это была Уэуэна, – ответил Ривьер. – Григорий, может, вы наконец объясните, в чем дело?

– О, все очень просто. Вас загипнотизировали. Эти существа обладают странной способностью представать перед каждым в виде воплощения того, что ему кажется самым лучшим и прекрасным на свете, идеала добра и красоты! Боюсь даже представить, что случилось бы, не будь я казаком… Как вы знаете, я слегка занемог, но как только почувствовал себя лучше, взял второй летательный аппарат и тоже отправился в разведку. Как-то раз я приземлился в поле, рядом с каким-то земледельцем. Эти существа почти человекообразны, но на деле они – всего лишь рабы, вьючные животные и убойный скот. Затем, в то же утро, я слетал в другой город и встретил там ваших «ангелов»! По крайней мере, такими их увидел Беллини, которого я взял собой! У нас, в России, об «ангелах» никто даже не слышал, но все-таки, как вы знаете, я – казак, и пусть дни казачьей славы давно канули в Лету, мы сохранили любовь к лошадям. Для меня, Ергушова, астронома Социалистического союза, нет ничего лучше и прекраснее здоровой и норовистой кобылы! И тут я вижу, как ко мне приближается восхитительный жеребец! Но в тот же самый момент мой спутник-итальянец воскликнул, что видит ангела, я счел это странным и тотчас же поднялся в воздух. Сверху, глядя в бинокль, я увидел этих существ такими, каковы они на самом деле, – монстрами!.. Тогда я вернулся на звездолет, и вместе с Колом мы попытались придумать, что можно противопоставить этой гипнотической силе. Мы изготовили несколько сеточек из различных металлов, и я отправился их испытывать. Защищает лишь вот эта – серебряная. Я вернулся в лагерь, собираясь отправиться к вам, узнал, что Колехайнена обнаружили мертвым, и вышел с вами на связь. Вот и весь рассказ.

Ергушов склонился над трупом и лезвием кинжала раздвинул рогообразные губы, обнажив сложный биологический механизм: три пилы, состоявшие из трех дугообразных рядов мелких зубов, образовывали треугольник с изогнутыми краями. Стальным кончиком лезвия Ергушов привел зубы в действие.

– Вот вам и естественный трепан[35] этих вампиров! Им они пробивают лоб птиц… или же людей! Затем высасывают мозг. Я сам видел, как они это делают, во время второго визита в их город – тогда на мне уже была серебряная сеточка!

– Но значит, когда Тлииит и Уэуэна просили нас взять их с собой на Землю…

– А, так они обращались к вам с этой просьбой? Похоже, они еще более опасны, чем я думал. Они захватили бы звездолет или же потом, на Земле… Они уже грезят завоеваниями! Если бы они смогли соединить наши технические достижения со своими познаниями в области психотехники, то быстро стали бы властителями Вселенной! Нам нужно немедленно вернуться на Землю, собрать флотилию космических кораблей и, возвратившись, уничтожить их раз и навсегда! Наш звездолет будет здесь через несколько минут. Я бы прилетел на нем, если бы главный механик не счел необходимым демонтировать один из вспомогательных моторов. Вполне возможно, придется вступить в бой: в этом случае, Ривьер, вам во что бы то ни стало нужно улететь, забрав с собой этот труп или любой другой. Без доклада биолога и доказательств нам никогда не поверят! В один прекрасный день существа из менее удачливой расы, в которой нет казаков, прилетят на эту планету, и тогда… Как только звездолет будет здесь, все спускаемся. А пока нам лучше оставаться здесь, чтобы не встревожить их раньше времени. К тому же неизвестно, каким оружием они располагают…

Потянулись долгие минуты ожидания. Ергушов и Купер несли вахту у дверей, в то время как Ривьер пытался успокоить Ирен, сделавшуюся мертвенно-бледной от страха.

– Не волнуйся, дорогая! Мы выкрутимся, благодаря Ергушову и его предкам-казакам. Вернемся на Землю и больше никуда не полетим. У нас будет маленький домик в твоих Альпах, а во дворе мы поставим большую статую Тараса Бульбы!

– Очень надеюсь, но мне так страшно! О, какой ужасный сон! И эти картины, эти картины, которые казались нам такими чудесными!..

На стенах теперь виднелись лишь пятна неистовых цветов.

– Внимание, прибывает «Арго»! Готовы? – крикнул Ергушов.

В воздухе, несмотря на толстые стены, ощущалась вибрация силовых полей.

– Он должен сесть рядом с разведывательными аппаратами! Вперед!

Они ринулись в коридор. В конце его, столпившись, ждали существа; белый свет изобличил все их уродство.

– Давайте-ка расчистим проход! – прокричал астроном.

К трескотне автоматов добавилось сухое щелканье фульгураторов. Воздух наполнился зловонным запахом озона и сгоревшей плоти. Они пробежали по трупам и агонизирующим телам.

Когда они выскочили во двор, в небе уже обрисовалась темная масса медленно опускавшегося звездолета, но в полумраке толпились целые полчища рабов, вооруженных луками и стрелами.

– Тем хуже для них! Нужно пробиваться! Стреляйте!

Огонь автоматов выкашивал рабов десятками, но те не отступали, отвечая градом стрел. Одна из них вонзилась в грудь Куперу, и он упал.

– Мне конец! Уходите!

– Ирен, возьмите образец! Ривьер, прикройте!

Могучий казак наклонился, подхватил американца на руки и бегом припустил к звездолету, который теперь поддерживал их огнем легких орудий. Просвистела очередная партия стрел, Купер вскрикнул и обмяк на руках Ергушова.

– Черт, на сей раз – прямо в сердце! Тем хуже! Ривьер, берите образец и бегите вместе с Ирен! Я вас прикрою!

Они бросились вперед, но были разделены нахлынувшей волной гуманоидов. Сам не понимая как, биолог очутился под фюзеляжем звездолета. Его схватили и потянули вверх чьи-то руки.

– Оставьте меня! Отпустите! Ирен! Ирен!

Шум битвы перекрыл громовой голос русского:

– Я позабочусь о ней, я ее вижу!.. Сейчас!..

И почти тут же, с внезапной яростью и неистовой злобой, Ергушов завопил:

– Отстаньте от меня! Прочь!.. Снова этот гипноз!

Внезапно Ривьеру показалось, что все это – безумный сон, что этого сражения никогда не было, что все идет к лучшему. Он бросил последний взгляд на заварушку. Прижатый к стене Ергушов метал гранату за гранатой, вопя:

– Отвалите от меня, именем Ленина! Я вижу лошадей!

Ирен исчезла. Дверь шлюза завертелась вокруг оси; прежде чем она закрылась, звездолет набрал высоту и, с каждой секундой увеличивая скорость, устремился к Земле, такой далекой. Стоя на четвереньках в шлюзовой камере и тупо взирая на лежавший рядом с ним негуманоидный труп Уэуэны, Ривьер повторял:

– Ирен! Ирен! Мы вернемся, Богом клянусь! Мы вернемся с бомбами!

Она лежала на спине, на диване, в одной из комнат города.

Голова раскалывалась от боли; в том месте, куда пришелся удар, выросла небольшая шишка. Из раны в левой ноге медленно вытекала кровь. Картины на стенах казались обычными цветными пятнами.

Вошло какое-то безобразное существо, медленно приблизилось, склонилось над ней. Она попыталась пошевелиться и только тут заметила, что связана. Сквозь стены в комнату пробивался шум ружейной пальбы, сменившийся затем вибрацией силовых полей.

«Арго»! «Арго» улетает!

Ее охватило отчаяние – и ужас. Но все же она подумала: «Они правы. Опасность для Земли слишком велика. Они не могут рисковать звездолетом и всей информацией, которая есть на нем, ради моего освобождения. Кто знает, сколько секретов они, эти существа, уже украли у нас без нашего ведома?»

Относительно будущего у нее не было ни малейших сомнений. Когда-нибудь, очень скоро, в небе планеты появится флот и систематически, один за другим, расчистит континенты – без ненависти, но и без жалости.

Существо по-прежнему находилось в комнате. Изо рта его теперь исходило какое-то гипнотическое гудение, и, несмотря на серебряную сеточку, все еще защищавшую голову, Ирен почувствовала, что цепенеет. «Мой мозг! Мой мозг физика, в котором была заключена вся Вселенная!»

Оцепенение становилось все более и более глубоким… Монстр сорвал с нее сеточку. Теперь на нее смотрело лицо ангела, – лицо, от которого не могло исходить ничего плохого.

Она вновь увидела себя маленькой девочкой, к которой по вечерам заходила мать – поцеловать, пожелать спокойной ночи.

– Спасибо, мамочка, – прошептала она.

Рогообразные губы нежно прикоснулись к ее лбу, словно для поцелуя…

Первая империя[36]

На поляне неровным полукругом выстроились бараки из синтетических материалов: справа – энергогенератор, затем помещение для роботов, склады, жилые модули, лаборатория, ангар для вертолета. Чуть дальше, под сенью листвы, высились бесформенные развалины безымянного города. Они громоздились друг на друга – неправильные пирамиды, на вершинах которых росли деревья с узловатыми корнями, обвивавшими стены подобно спрутам. После гибели Города прошло столько веков, столько дождей отстучало по каменным стенам, провалившимся крышам и зияющим окнам, столько собралось мертвых листьев, медленно превращающихся в гумус, что лишь изредка там и сям виднелись очертания фигур с идеальными углами, напоминавшие о геометрическом порядке, который некогда создал Человек.

Поляна была искусственной. На противоположной от Города стороне, вперемешку, так, как их раскидали гигантские челюсти машин, валялись огромные кругляки – разрезанные на части вековые деревья. Тихо шелестели на ветру чуть пожелтевшие листья.

В большом котловане, обнажившем развалины, работали другие машины – не столь мощные, как те, что корчевали деревья, но гораздо более деликатные. Их длинные гибкие щупальца проникали под обломки, осторожно поднимали их и грузили в небольшие вагонетки. Вскоре и эти чудесные роботы станут слишком грубыми, и на смену им придут люди, археологи – ведь здесь ведутся раскопки.

В лаборатории, за столом, заваленным бумагами и кусками ржавого железа, сидели трое мужчин: Ян Дюпон, археолог и глава миссии, лингвист Уилл Льюис и инженер Стан Ковальски, который небрежно пробегал пальцами по клавишам пульта, управляя механизмами в котловане. Не отводя взгляда от экрана, он спросил:

– Ну что?

– В седьмом секторе по-прежнему пусто. Я только что связывался с Астуриасом. Ничего интересного для нас. Как и прежде, лишь отдельные жизнеописания; история какого-то там Доминика на французском языке. Нам она определенно ни к чему: явно написана в догалактическую эпоху, ни малейшего намека даже на простейшие межпланетные перелеты. Потом отрывки из романа, довольно-таки грязного, об одной женщине по фамилии Бовари, тоже на французском. Ума не приложу, что наши предки находили в подобных летописях. Нам, естественно, они дают определенное представление о тогдашней жизни, но для самих предков это была современность. Я не настолько самонадеян, чтобы полагать, будто они писали для будущих археологов. Вы только представьте: разрозненные фрагменты хроники жизни некой Скарлетт, обладавшей невыносимым характером, были обнаружены при раскопках в семидесяти одном месте и не менее чем на семи языках – что, к слову, помогло дешифровать некоторые из них, – и в результате, за вычетом нескольких еще не найденных эпизодов, нам сегодня известно почти все об этом догалактическом существе. К счастью, хронист время от времени вводил сведения о тогдашней цивилизации и войне, о которой в противном случае мы бы ничего не узнали.

Лингвист недоуменно пожал плечами и продолжил:

– Впрочем, пока ничего такого, что могло бы действительно нас заинтересовать. После находки Ориса – ничего стоящего. Ты ведь, конечно, помнишь, что чуть более ста лет назад в руинах Ч’каго были обнаружены первые доказательства существования галактической империи задолго до Адской войны; тогда нашли небольшой фрагмент хроники, посвященной колонизации планет Бетельгейзе, всего три страницы. Иногда попадалась и другая информация: к примеру, ценнейшие отрывки из трудов историка Азимова – судя по всему, французского происхождения, так как он порой подписывался «Поль-француз», – в которых упоминалось о гибели планеты Флорина в результате космического катаклизма. Описание самой катастрофы, правда, отсутствует. В других фрагментах книги того же историка приводятся сведения о некой Транторской империи. Еще один историк, по-видимому более ранний, чье имя до нас не дошло, частично сохранил фольклор первых астронавтов и прежде всего чудесную поэму о зеленых холмах Земли. Затем, при раскопках во Фриско – прошло уже лет тридцать – Орис отыскал сто двадцать шесть фрагментов, но, к сожалению, ни одного полного текста: они неопровержимо доказывают, что человек достиг многих звезд и заселил все пригодные для жизни планеты. В одном из этих отрывков рассказывалось о начале Адской войны; именно из него мы узнали, что в нее были вовлечены все миры, покоренные человеком. Если разрушения везде были столь же катастрофическими, как здесь, неудивительно, что к нам никто не прилетал. Нам даже неизвестно, сколько веков прошло со времен той войны. Веков… или, скорее, тысячелетий. Изотопный метод дал неодинаковые результаты для разных образцов: от двух до семнадцати тысяч лет. Порой, глядя вечером на звезды, я думаю о наших утраченных братьях – ведь должен кто-то был выжить! – пребывающих в заточении в далеких мирах, думаю о том, почему наши находки так и не помогли нам выйти в космос, – как назло, пока нам попадаются одни лишь туманные намеки, которые наши ведущие физики считают сущей нелепицей. Стоит мне только вспомнить о нашем потерянном достоянии, промотанном нашими предками из-за их страсти к убийству, как меня переполняют досада и сожаление. Да, я понимаю, это почти кощунство, но мы, археологи, знакомые с их хрониками, судим более строго. Подумать только! Вся мощь, которая могла послужить добру, принести победу над природой, сведена на нет, растрачена впустую. Ты только представь себе, Стан, межзвездный космический корабль! А мы еще не добрались даже до Марса! Прошло уже восемнадцать веков с тех пор, как возобновился ход времен, мы с трудом взбираемся по ступенькам, высеченным еще нашими предками, и все так же далеки, ужасно далеки от вершин, которых достигли они!..

– Ты прав, – признал Уилл, – технически мы пока еще не слишком сильны, но в социальном отношении уже превзошли их: теперь мы имеем единый мир вместо древних наций, единый язык, и ни следа столь труднообъяснимых для нас умственных отклонений, которыми изобилуют их хроники… Эй, Стан!

Инженер резко хлопнул по клавише. Роботы замерли.

В конце траншеи, под металлической стеной, зияла дыра.

– Наша очередь, Уилл. Вот бы еще Ван вернулся. Стан, оставайся здесь и, если что, вызволяй не раздумывая.

Надев каски и прихватив инструменты, они направились к дыре, которая при свете фонарей оказалась входом в полуразрушенную, перерезанную корнями деревьев галерею.

– Стан, медведку, – бросил в микрофон Ян.

Механизм приблизился. Шесть коротких металлических ножек – передняя пара предназначалась для рытья – поддерживали выпуклый панцирь. Медведка вползла в галерею, и сзади, из множества отверстий, ударили струи клейкой жидкости, которая тут же высыхала, образуя на сводах тонкую, прочную корку. Следом осторожно двинулись люди. Через сотню метров галерея повернула, и они уперлись в металлическую дверь.

– В древности здесь была поверхность земли, – сказал Уилл.

– Да, но как глубоко! Еще и дверь нужно открыть.

Работа оказалась долгой и нелегкой. Давно, в незапамятные времена, дверь заперли и приварили к металлической раме. Ее удалось вскрыть только с помощью газового резака. Изнутри пахнуло затхлостью, так сильно, что археологи чуть не задохнулись. Пришлось надеть изолирующие противогазы.

Они вошли в прямоугольный зал со стенами из нержавеющего металла, свод которого поддерживали огромные каменные колонны. В центре стоял большой стол, тут же было несколько кресел и шкафов, а в углу, на просторном диване, покоились два человеческих скелета. Вошедшие инстинктивно поздоровались.

Ян, разбиравшийся в антропологии, внимательно осмотрел черепа:

– Представители белой расы. Молодые, – вероятно, им не было и двадцати. Должно быть, в начале Войны это помещение служило убежищем. Когда дома обрушились, они оказались заблокированы и умерли от голода либо от недостатка воздуха. Галерея, по которой мы пришли, судя по всему, являлась запасным выходом, но была заперта. Вопрос: почему? Этого мы никогда не узнаем… Гляди-ка, еще одна дверь!

Эта вела в комнату поменьше. Луч фонаря выхватывал из забвения один предмет за другим. Внезапно Уилл вскрикнул: вдоль стены, до самого потолка, тянулись полки с книгами! Он бросился туда.

– Не прикасайся к ним, несчастный! Они рассыплются! Это уж дело Вана!

– Да знаю я, знаю!.. Но ты взгляни: их же больше тысячи! Даже интересно, что мы в них найдем? Быть может, тайну межзвездного пути?

Осторожно, дабы не создавать завихрений воздуха, они приблизились к полкам. На некоторых сохранившихся корешках можно было прочесть названия.

– «Трактат по палеонтологии», – пробормотал Уилл. – Так, это на французском. «Руководство по…» Конец отсутствует. На английском, который, похоже, был наиболее распространенным языком. Третье название разобрать не могу, уже стерлось, но скопление согласных указывает на один из языков славянской группы. А, черт!..

Он слегка задел рукавом тонкий журнал, лежавший плашмя, и тот рассыпался в прах.

– Пойдем, Уилл. Для нас тут пока ничего нет. А то еще уничтожим лучшее археологическое открытие всех времен и народов. Когда Ван закрепит эти книги, ты сможешь несколько лет развлекаться, переводя их!

– Ты прав. Но, как я понял, это библиотека какого-то геолога или палеонтолога. Похоже, мы нашли первую научную библиотеку. Если где-то и обнаружатся следы Великой Тайны, то только здесь! Думаю, ученые этой эпохи, как и наши, интересовались разными вещами за пределами своей специальности.

Когда они выбрались из галереи, уже темнело. Машины прекратили работу и вернулись в ангары. Увидев коллег, Стан порывисто вскочил на ноги:

– Я уж было начал волноваться – два часа не подавали признаков жизни! Трижды вызывал вас по радио, и, хотя приборы не отметили ничего необычного, я собирался искать вас.

– Мы были в металлическом зале, древнем убежище, – потому-то радио и молчало. Немедленно вызывай Вана!

– Но его конгресс заканчивается лишь послезавтра, и ты сам разрешил ему…

– Сейчас же вызывай Вана! Я что, непонятно выражаюсь? Мы нашли библиотеку.

– Сообщить в Центр?

– Пока не нужно. Возможно, книги не удастся спасти. Если не выйдет, я бы предпочел, чтобы там узнали об этом лишь в следующем месяце, уже после того, как мы получим кредиты!

Ван, маленький желтый человечек, управлявший вертолетом с осторожностью искусного гравера, прибыл рано утром. Сразу же по прибытии он приступил к работе. Перед ним стояла весьма щепетильная задача, которую Ван, будучи человеком крайне скрупулезным, начал выполнять неспешно и тщательно – пожалуй, даже слишком неспешно и тщательно.

Ван долго не мог решить, стоит ли применять только что разработанный способ консервации, который как раз обсуждался на конгрессе. В итоге, учитывая важность находки, он остановился на старых способах, менее эффектных, но испытанных. Одна за другой, осторожно пропитанные консервантом, книги превращались из хрупкого скопления молекул, рассыпавшегося от малейшего прикосновения, в твердую массу. О том, чтобы их листать, речи пока не шло, но, сохранив обложку, можно было хотя бы прочесть название.

Тут оказалось множество трудов по геологии и палеонтологии, несколько книг по истории – самая поздняя датировалась 1998 годом древней эры (а значит, была издана задолго до Адской войны, отметил про себя Ян), парочка книг по элементарной математике и, наконец, огромное количество летописей – стопки несшитых листов, почти всегда без обложек.

По мере того как укрепленные книги укладывались в стопки на лабораторном столе – в ожидании вторичной обработки, после которой их можно было бы открыть, – Ян чувствовал себя все более разочарованным. Казалось, здесь было достаточно материалов для многолетних споров в Академии истории, но ничего такого, что приблизило бы их к моменту, когда человек, устремившись по следам предков, найдет в межзвездных пространствах остатки своей Первой империи.

Наконец последняя книга улеглась на столе, и Ван заявил, что завтра же приступит ко второй стадии реставрации.

Энтузиазм, который породила в Яне его находка, полностью улетучился. Некий причудливый атавизм сделал его, представителя цивилизации, основанной на холодном разуме, мечтательным и неудовлетворенным. За опостылевшими горизонтами Земли, заурядной планеты, которую обыкновенный самолет облетал за десять часов, он грезил о бесконечных пространствах, об упоительном счастье открытий. Ах! Порыться бы в руинах построек, не возведенных людьми! Увидеть, как солнце – другое солнце! – встает над другим, незнакомым миром! Изучить влияние этого мира на человеческую цивилизацию… Когда небо было ясным, он часто смотрел на далекие звезды, пока еще недоступные. И однако же, когда-то Человек преодолел эти бездны! Должна же среди разбросанных остатков Империи найтись хоть одна планета, обитатели которой придерживаются не столь строгих правил, не столь суровы в борьбе за жизнь, как земляне! Предки…

Они были так велики, так слабы, так ничтожны! Разоренная последней войной, Земля едва могла прокормить несколько сотен миллионов человек. Не далее как вчера вечером по радио объявили о новых мерах по ограничению рождаемости. В этом отчаянном поиске следов Первой империи было нечто большее, чем обычное научное любопытство. Мир, по необходимости ставший мальтузианским, и Вселенная неограниченных возможностей имели так мало общего. Чего же недоставало современным людям для разгадки Великой Тайны? Какого качества, некогда присущего Предкам и затем утраченного? Быть может, безрассудства, безудержной веры в будущее расы, веры, которую так подорвала последняя война?

Ян пожал плечами. Если он хочет дальше руководить раскопками и избежать обвинения в неосуществимости своих планов – наихудшего из всех возможных! – лучше держать подобные мысли при себе.

Обработка завершилась. Книги открыли. Да, среди них действительно обнаружилось бесценное сокровище – большой английский словарь. Но ничего такого, что указало бы человечеству дорогу к звездам.

Раскопки продолжились. Были написаны и отосланы в Центр рапорты. Всех вновь поглотила каждодневная рутина. Радио сообщало невеселые новости. После мутации в зараженной радиацией зоне какой-то сорняк, не искоренимый никакими средствами, заполонил все возделанные земли в Северной Америке. Следовало еще больше сократить рождаемость. Двадцать лет назад, после того как великий математик Тавернир доказал существование гиперпространства, подтвердив данные галактических хроник, Совет в порыве энтузиазма разрешил людям размножаться слишком интенсивно. Однако с тех пор, напоминалось в правительственном коммюнике, дела в этой области не продвинулись ни на шаг.

В тот день у археологов гостил Нильсон, друг детства Вана, молодой физик из команды Тавернира.

– Не понимаю, – хмыкнул Ян, – как это вам, физикам, не удается подобрать ключ к пространству. Если верить хроникам – а нет никаких оснований им не верить, не станут же люди писать заведомую неправду! – предки совершали межзвездные путешествия сразу несколькими способами: через искривление пространства, с использованием ускоряющей передачи, через С-максимум и так далее. Разумеется, это могли быть разные названия для одного и того же, но мне так не кажется. Во всяком случае, наши сведения, хотя и скудные, говорят об обратном. Все эти способы должны основываться на использовании гиперпространства.

– Да, мы знаем, что гиперпространство существует, как доказал мой учитель, профессор Тавернир. Но пока что мы не имеем ни малейшего представления о том, как подступиться к этой проблеме. Я бы мог возразить, что не понимаю, почему вам, археологам, не удается найти ни единой хроники, где приводились бы технические подробности!

– Когда вы летите на своем вертолете, вы всякий раз думаете о принципе Уилсона – Сухигары, по которому работает двигатель?

– Да, понимаю… Но вернемся к гиперпространству. Когда я сказал, что мы понятия не имеем, как подступиться к проблеме, то немного слукавил. Недавно у нас с Альваресом возникла одна идея, слишком сложная с технической точки зрения, чтобы излагать ее вам…

– Премного благодарен!

– Да к тому же и времени не хватит. Мы задумали один очень важный эксперимент. И провели его три дня назад.

– Ну и что?

– Да ничего. Не получилось. Металлический брусок, который должен был исчезнуть, не исчез. Нельзя, правда, сказать, что это полная неудача, мы обнаружили совершенно новое явление – ничего общего с ожидаемым. Поэтому кто знает…

Когда физик уехал, Ян направился к месту раскопок. Он обследовал, без особой надежды, один из разрушенных домов. Руины ушли глубоко под землю, дерево сгнило, железо обратилось в ржавчину. Но когда уже начинало темнеть, он наткнулся на металлическую дверь. Вскрыв ее газовым резаком, он оказался в убежище, точно таком же, как первое.

Книг в этот раз было мало, но на самом видном месте, на столе из нержавеющей стали, лежал том, раскрытый на странице с картинкой: человек в шлеме, сжимая в руке диковинный пистолет, отбивался от множества наседавших на него чудовищ.

Другие тома валялись в беспорядке на полу. На первой же обложке Ян смог разобрать: «As…Science…on». Никаких сомнений: судя по формату и эмблеме, то была одна из самых известных серийных хроник времен Первой империи, которую редактировал историк Кэмпбелл. Шансов было не много, но в этой груде могло найтись несколько полных летописей. Вдруг на сей раз летописец не умолчал о технических деталях?

Ван с воодушевлением принялся за работу, даже не став дожидаться рассвета. Первая книга сразу же после реставрации перешла к Уиллу, который заперся у себя и взялся за перевод.

Однако, не пробыв взаперти и десяти минут, он вышел – бледный, с нераскрытым томом в руке. Над рисунком, изображавшим астронавта в веретенообразном скафандре, стояло полное название на английском языке: «Блестящие образцы научной фантастики». Лингвист швырнул книгу на стол.

– Осторожно! Испортишь!

– Испорчу! Невелика беда! Ты знаешь, что такое фантастика?

– Вроде бы. На двух-трех мертвых языках, на английском и французском, например, «фантастика» означает хронику. Помню фразу в одной из старых книг: «Освоение космоса, описанное в фантастических произведениях».

– Так вот, в первой партии книг был словарь, и в нем я нашел настоящее значение слова «фантастика»: вымысел, придуманные истории!

Повисла тишина.

– Но тогда…

– Да, Ян. Мало того что предки разорили Землю, они еще и были лгунами! Лгунами, понимаешь? Не было Первой империи, никогда не было, и люди никогда не покидали своей планеты!

– А как же следы на Луне?

– На Луне, возможно. Насколько нам известно, еще и на Марсе, но ведь это мертвые миры, на что они нам? – И Уилл с чувством подытожил: – Сволочи!

Ян бродил по лесу. Открытие не укладывалось в голове: целая цивилизация, построенная на лжи! Тем не менее сомневаться не приходилось. Все эти хроники, как земные, так и галактические, – сплошные выдумки и ложь. Как теперь полагаться хоть на что-то, связанное с предками? На их историю, науки? Нет уж! Цивилизация, способная на такую ложь, вообще не заслуживает доверия. Цивилизация, прогнившая до мозга костей. Неудивительно, что предки кончили кровавой оргией! Он вспомнил Первое Наставление, которое дети заучивали наизусть, едва достигнув сознательного возраста: «Есть вещь хуже воровства, хуже убийства – это ложь. Все, что не соответствует действительности, – ложь. Ложь – источник всякого зла». Мечтать дозволено, но нельзя выдавать свои мечты за реальность!

Обстоятельная ложь, для правдоподобия напичканная подробностями, ложь без малейшего намека на то, что это ложь, намека, который напомнил бы рассеянному читателю, что речь идет о вымысле («О фантастике», – пронеслось в голове). Какая развращенность! И его собственные мечты, и надежды человечества – все пошло коту под хвост. Столько труда, столько поисков, столько надежд – и только для того, чтобы добраться до простой истины: предки, те самые, которыми они так восхищались, которым прощали разорение планеты, – всего лишь жалкие лгуны! Вероятно, правительство, или правительства, раз уж книги выходили на нескольких языках, безжалостные и тиранические, заставляли печатать эти лживые хроники, чтобы отвлечь подданных, влачивших жизнь в рабстве, от их бед. Должно быть, даже устраивались инсценировки запуска космических кораблей – под ликование обманутой толпы! У Яна пошел мороз по коже при мысли о том, какое впечатление это открытие произведет на других. Нет, нельзя допустить, чтобы все стало известно, надо скрыть правду, солгать. Солгать? Но ведь все зло идет от лжи. Выхода не было…

Быстро опускалась ночь. На востоке уже мерцали звезды. Ян бросил на них полный отчаяния взгляд. Прощайте, утраченные братья – братья, которых никогда не было!

Завтра ему придется доложить печальную правду на Высшем совете планеты…

Ужин прошел в мрачном молчании, только долдонило, как обычно, радио. Никто его не слушал. Снаружи веяло холодом. Луна, до смешного близкая, бесполезно торчала в небе, заливая поляну желтым светом. Вдруг по радио прозвучала барабанная дробь, всегда предварявшая важные новости. Ван машинально добавил звук.

– Люди, сегодня великий день! До нас дошли две важнейшие новости. Во-первых, экспедиция профессора Яна Дюпона обнаружила при раскопках полное, находящееся в хорошем состоянии собрание галактических хроник…

В воздухе повисло молчание. Глава экспедиции обвел всех разгневанным взглядом. Стан опустил глаза и сдавленно произнес:

– Я решил, что нужно сообщить…

Ян устало махнул рукой. Радио между тем продолжало:

– Вторая новость, еще более важная, пришла из Гандии, из лаборатории профессора Тавернира…

Все так и застыли.

– Сегодня утром, в десять часов тридцать минут, двум ученикам профессора Тавернира, докторам Альваресу и Нильсону, удалось переместить металлический куб в гиперпространство, а затем вернуть его обратно. Братья, первый шаг по пути предков сделан!

Было уже поздно. Поляну озаряло яркое пламя костра.

Завернувшись в одеяла, четверо археологов смотрели в небо. В ночи, прозрачной как хрусталь, мерцали звезды, такие близкие, – казалось, до них можно дотянуться рукой. Ян вдруг подумал, что нужно быть снисходительнее к предкам. Быть может, его предположение о жестоких правительствах, обманывавших народ, неверно? Быть может, эти хроники на самом деле отражали мечту? Мечту человечества, которое постоянно находится в пути… Он уставился на огонь; такой же огонь освещал лесную поляну перед входом в пещеры, в те далекие времена, когда Земля была Вселенной, которую только предстояло завоевать. Ян задумчиво прошептал:

– В конечном счете так даже лучше. Первой империей будем мы!

Голос волка[37]

I

Красная сигнальная лампочка замигала, погасла и снова зажглась. Вырванный из полусна, в который его погрузило монотонное наблюдение за экраном гиперрадара, Жан Мишо тряхнул головой, разгоняя легкий туман оцепенения. На флуоресцентном фоне, между небольшими пятнами, отражениями космической пыли, проявилась более четкая точка. Щелчком пальца Мишо опустил тумблер переговорного устройства:

– Контакт, капитан!

– Уже иду!

Спустя минуту в комнату связи вошел капитан Оливарес. Небольшого роста, черноволосый и смуглый, с худым и продолговатым лицом, перегороженным линией густых усов, которую никогда не удавалось стереть бритве, он являл собой разительный контраст с широкоплечим и статным (метр девяносто сантиметров) молодым энсином, под весом которого прогибался даже металлический стул.

– Как давно он у вас, этот контакт?

– Я сообщил вам сразу же, как увидел его, капитан. Сейчас мы на максимальном расстоянии от него.

– В ста миллионах километров! Еще есть время, если речь идет о чем-то ином, нежели астероид или комета. Телескоп тут ничем не поможет. Разумеется, ни малейшего представления о курсе этой штуковины у нас нет?

– Физоскоп пока ничего не дает.

– Ладно. Следите за ней.

После секундного колебания Мишо спросил:

– Так мы начинаем преследование, капитан?

Оливарес не имел привычки обсуждать свои решения с подчиненными. На сей раз он сделал исключение.

– Пока не знаю, энсин. Сейчас мы в таком секторе, где нет ни колоний, ни какой-либо известной нам негуманоидной расы. Разведчик? В этом легко можно удостовериться, отослав сообщение, но, если мы имеем дело с новой расой, я предпочел бы от этого воздержаться. Если их радары окажутся хуже наших, мы сможем приблизиться ровно настолько, чтобы воспользоваться телескопом, прежде чем нас самих обнаружат…

– В таком случае почему бы не использовать закодированную волну Службы? Если они не из наших, шансы на то, что они будут на этой частоте, мизерны.

– Полноте, Мишо! Наш монитор прослушивает все используемые волны! Быть может, у них такой же.

– Вас понял, капитан… Если позволите, спрошу еще вот что: много ли негуманоидных рас встречалось нашим экспедициям до сих пор?

– Семнадцать, энсин. Но в этом квадранте – ни одной.

Оставшись один, молодой лейтенант сосредоточил все свое внимание на аппаратуре. Светящаяся точка выглядела неподвижной. Мишо активировал просмотровый экран. Заметить чужеземный звездолет, даже при условии, что это именно звездолет, он не надеялся: тот находился слишком далеко. В нижнем левом углу, полускрытая автоматическим регулятором яркости, сверкала звезда, планетную систему которой они прилетели изучать, а ровно посередине величественно плыла в космосе четвертая планета, их следующая цель, – круглое зеленоватое пятнышко.

– И что они только забыли в этом континууме, так близко от одного из миров? Если это наши, то, считай, половины полагающейся за открытие премии нам уже не видать!.. Если же это чужаки, то вопрос в том, направляются ли они туда с исследовательской миссией, как и мы, или это их дом?

Стрелка физоскопа вздрогнула, слегка отклонившись вправо.

– Черт возьми! Движутся прямо на нас!.. Капитан, это звездолет!

Длинный дребезжащий звонок, призывающий всех занять свои посты, разорвал фоновый шум, вызванный гудением машин. Спустя минуту на левое сиденье упал высокий молодой человек, рыжеволосый и худощавый, – Джерри Даль, телеметрист-радиолокаторщик. Еще через десять секунд, закрыв за собой герметическую дверь и до предела прокрутив запорное колесо, на правый стул опустился Борис Иванов, наводчик-оператор. Команда поста номер один была в полном составе.

– Ну что, Жан, кого ты там откопал? Чужак? Или кто-то из наших хочет лишить нас премии?

Длинные, худые, усеянные веснушками руки начали перебегать от одного рычага к другому с такой ловкостью, которая самому Мишо могла только сниться.

– А вот это уж ты мне скажи!

Разговор прервал металлический голос Оливареса, донесшийся из переговорного устройства:

– Мы подали опознавательный сигнал. Полагаю, можно не сомневаться в том, что нас обнаружили. Ответа – если он, конечно, вообще будет – следует ждать минут через десять. Вероятность того, что мы имеем дело с другими, с чужеземцами, достаточно велика. Я только что перечитал инструкции, полученные при вылете: наш ближайший товарищ, «Антарес», сейчас как минимум в сотне световых лет отсюда. Мало кто из вас участвовал в первом контакте. Напоминаю: главное – соблюдать хладнокровие и дисциплину. От ближайших минут зависят все будущие отношения между людьми и другими. Без приказа никто не должен стрелять, даже если по нам самим откроют огонь, даже если в нас попадут. С этого момента, когда прозвучит сигнал опасности или же сигнал боевой тревоги, все должны быть во внутренних спасиандрах. Это, надеюсь, понятно? И давайте без глупостей! Движений они не стесняют, создавались специально для подобных случаев, да и вообще, потом у вас хотя бы будет время на то, чтобы надеть настоящие спасиандры, если, к несчастью, они понадобятся. Я закончил. Телеметрист, доложите!

– Направление ноль-ноль-ноль, расстояние девяносто восемь миллионов километров. Радиальная скорость – пять тысяч километров в секунду. Тангенциальная скорость неизвестна, – нараспев проговорил Джерри Даль.

– Наводчик-оператор, доложите!

– Орудия один и два заряжены, боеголовки термоядерные, орудия три и четыре заряжены, боеголовки атомные, орудия пять и шесть заряжены, боеголовки химические, – ответил Иванов.

– Орудия семь и восемь заряжены, боеголовки термоядерные, орудия девять и десять заряжены… – Один за другим проговорили свою смертельную литанию все шесть стрелковых постов.

– Направление ноль-ноль-ноль, расстояние девяносто семь миллионов девятьсот тысяч километров, радиальная скорость – шесть тысяч километров в секунду…

– Кто бы сомневался, что они нас увидели… – пробормотал Мишо.

– Твое первое сражение? – поинтересовался русский.

– Да, а твое?

– Участвовал уже в трех, против кцлилей…

Раздраженным жестом Даль призвал их к молчанию. Внезапное давление пригвоздило всех троих к спинкам сидений: «Искрометный» начал двигаться с ускорением в 2g. Так, в полной тишине, прошло несколько минут, затем прерывистый звонок заставил всех вздрогнуть. То был сигнал опасности, за которым последовал другой – боевая тревога.

Мишо вскочил на ноги, но Иванов опередил его. Он вытащил из металлического шкафа три мягких комбинезона, которые позволили бы им перенести декомпрессию, окажись она слишком тяжелой, в течение того времени, которое требовалось для надевания внутренних спасиандров. Закрепив на лицах кислородные маски, они вернулись на свои места. Даль все еще одевался.

Громкоговоритель возвестил:

– Ответ получен. Нет соответствия ни одному из известных нам языков – как гуманоидных, так и негуманоидных. Нам будет принадлежать честь установления первого контакта, дети мои! Энсин Мишо, вас подменит лейтенант Каччини. Немедленно явитесь в командную рубку…

– Вот же счастливчик! Сможешь увидеть все с начала до конца!

– …И захватите с собой ваш спасиандр.

Это уточнение капитана было встречено смехом, пронесшимся по всему звездолету. Никакой другой энсину бы не подошел.

– Направление – три градуса к востоку. Расстояние – девяносто пять миллионов километров. Скорость – семь тысяч километров в секунду.

Вполголоса Даль добавил:

– Он маневрирует. Вот только зачем – чтобы зайти сбоку или чтобы избежать встречи с нами? Удачи, Жан, и, надеюсь, до скорого!

Когда Мишо вошел в командную рубку, Оливарес уже ждал его вместе с группой старших офицеров: старшим помощником Али Кемалем, вторым помощником Тераи, за полинезийской вялостью которого проглядывали энергия и сила, главным механиком Хоркарнаком, коренастым и смешливым эскимосом, и двумя гражданскими, доктором Мюллером, лингвистом, и Умбопой, астрономом-кафром, единственным человеком на борту «Искрометного», который – если не по ширине плеч, то хотя бы по телосложению – мог сравниться с энсином Мишо.

– Я вызвал вас, Жан, потому, что, судя по досье, вашей специализацией была лингвистика. Теперь вы, до тех пор пока в этом не отпадет необходимость, подчиняетесь доктору Мюллеру.

– Итак, мой юный друг, где именно и у кого вы учились? – поинтересовался немец.

– В космической академии Реггана, месье, у профессора Ванденберга.

– Прекрасно, прекрасно! Ванденберг – один из моих старых однокашников, и я его глубоко уважаю, пусть иногда мы и расходимся в переводе свитков, обнаруженных в мертвых городах планеты Альфа Полярис – три. Пойдемте, я хочу, чтобы вы прослушали запись сообщения, которое мы получили в ответ.

Они прошли в небольшой зал, вотчину доктора Мюллера.

– Присаживайтесь, присаживайтесь! Ученики моего друга – мои друзья! А вот и сообщение.

Из магнитофона полился мелодичный голос:

– Анеоидителекранчабоэтеле ансителекранчатеутелалухинето бетеоэрситериска-ридоро.

– Три слова, скорее, даже три фразы, которые нам едва ли удастся разложить на составные части. Не знаю, что с этим делать.

– Вот и я не знаю, милейший, не имею ни малейшего представления! Teufel[38], ваш капитан принимает нас за волшебников! Ах! Если бы у нас было больше слов, образных выражений, возможно, нам удалось бы!.. Mein Gott![39] Каких только глупостей не прочтешь и не услышишь о дешифровке неизвестных языков! Знаете, я тут как-то читал роман одного автора, чье имя я не буду вам называть, оно слишком известно! Так вот, в этой истории один из наших звездолетов прилетает на некую планету, экипаж находит там надписи и – хоп! Бортовой лингвист с легкостью читает эти тексты, целых три страницы! А что мы имеем в действительности? Взять, к примеру, знаменитые свитки с планеты Альфа Полярис: мы уверены, что они написаны на языке того же типа, что и язык горных клэнов. Так вот, там, где ваш учитель, мой друг Ванденберг, читает: «Я, Акка, король, делаю подношение богам» и так далее, я читаю следующее: «Я, Акка, король, беру себе новую сожительницу! Ха-ха-ха! Она очень даже ничего!» И заметьте, я уверен, что прав! Судя по их барельефам, протоклэны были той еще шайкой сатиров! А Ванденберг – пуританин, каких еще поискать. Но давайте-ка вернемся в командную рубку. Быть может, уже есть новости?

Умбопа тщательно настраивал большой телескоп. Установленный в носовой части звездолета и предназначенный для удаленного изучения планетных систем, необходимость посещения которых все еще была под вопросом, этот аппарат, снабженный электронным усилителем, выдавал фантастические масштабы увеличения. Но и он пока что выводил на экран все то же небольшое светящееся пятно, не имевшее определенной формы.

– Придется подождать, капитан, – проговорил темнокожий астроном своим басистым голосом африканца, более глухим, чем любой европейский.

Они принялись ждать, в тишине, нарушаемой лишь сообщениями дальномерного поста и репликами радистов, тщетно пытавшихся восстановить контакт с другими, – «пока ничего, капитан».

Впрочем, тихо было в каждом уголке «Искрометного». Закупорившись в герметических отсеках, люди ждали приказа, который развязал бы яростное сражение или, напротив, положил конец боевой тревоге. Снаружи, за тонким – каким непрочным он сейчас казался всем! – корпусом корабля, звезды прорезали космическую ночь своим светом без лучей, а где-то вдали, под звездолетом, вертелась планета, к которой они летели с исследовательской миссией от имени всего человечества и за которую другие, возможно, желали с ними побороться. До сих пор экспансия человечества в космосе носила миролюбивый характер, пусть даже десятью годами ранее людям и пришлось вести непродолжительную войну с кцлилями.

Запищал передатчик, и Оливарес нажал на кнопку приема.

– Капитан, теперь мы совершенно уверены, что, помимо естественных, никаких других форм энергии планета не излучает. Ни радиоволн, «ни волн Кольбака», ни радиоактивности не отмечено.

– Стало быть, на ней нет разумной жизни или, по крайней мере, промышленной цивилизации.

– Разве что, капитан, они нас засекли и теперь прикидываются мертвыми!

– Цивилизация – это вам не тюлень, Хоркарнак: она никогда не прикидывается мертвой! К тому же ничего не было выявлено и в момент приближения. Беда в том, что если эта небесная Земля девственно-чиста для нас, такова же она и для них.

Капитан указал рукой на экран, где по-прежнему светилось небольшое пятно. Оно заметно увеличилось в размерах. Умбопа подкрутил маховик телескопа:

– Теперь мы уже различаем форму!

– Если это можно назвать формой!

– Что бы это ни было, ни к нам, ни к клэнам, ни к хополпопам, ни к синерийцам, ни к…

– Нет смысла перебирать всех, Кемаль, – остановил его Тераи. – Это действительно нечто новое.

– Вероятно, они не такие традиционалисты, как мы или любая другая известная нам раса…

– Это уж точно! Наши звездолеты сохранили первоначальный внешний вид, остались веретенообразными либо сферическими…

– Что-то вроде этого предлагалось в те времена, когда наши предки считали, что смогут завоевать космос с помощью атомных ракет.

– Да, но гораздо более простое!

Чужеземный летательный аппарат теперь четко вырисовывался на экране. От шаровидной центральной части отходили, словно шипы морского ежа, лучевидные структуры, каждая из которых заканчивалась небольшой сферой. Ни двигателя, ни силовой установки заметно не было.

– Должно быть, как и мы, они используют космомагнетизм…

– Капитан, капитан! Телеконтакт!

Крик офицера связи заглушил комментарии. Телеэкран, тоже включенный, расцвел всеми цветами радуги. Все семеро застыли в напряженных позах. На какую-то долю секунды бегущие цветные полосы упорядочились, и на экране мелькнула картинка.

– Вы видели?

– Да, но это…

– Первые повстречавшиеся нам гуманоиды!

– Не может быть! Изображение было столь мимолетным, что наши глаза…

– Так или иначе, они пытаются установить контакт.

– Быть может, мы уловили эту картинку совершенно случайно…

– Это при их-то техническом уровне? Вот только к кому…

– Она возвращается!

Картинка на экране остановилась. Выглянувшее из глубин космоса, на них смотрело лицо – лицо гуманоида! Разумеется, он не принадлежал ни к одной из земных рас. Под длинными золотисто-зелеными волосами, над необычными, фиолетовыми, в форме продолговатой миндалины, глазами – раскосыми, совершенно азиатскими – возвышался гладкий и узкий лоб. Нос прямой и тонкий, рот – обычный, без прогнатизма, кожа – теплого смугловатого оттенка. Шея – длинная и грациозная, уши – маленькие, но мясистые, лицо – треугольное; чуть приподнятые уголки рта сообщали лицу выражение милой иронии.

– Боже правый, до чего же она прекрасна! – воскликнул Мишо.

– Разве это женщина?

– А вы приглядитесь получше! К тому же вот и мужчина!

На экране возник второй персонаж, чуть выше первого, с более грубыми чертами лица, но с все теми же характерными особенностями.

– Вот так-то, Мишо! Похоже, место занято, старина!

– Хватит уже нести вздор! – отрезал Оливарес. – Лучше передайте им свои изображения! Пусть видят, что мы тоже гуманоиды!

– Так мы не станем с ними сражаться, капитан?

– Нет, если этого можно избежать! И сфотографируйте устройство их командной рубки!

Стена позади чужеземцев изобиловала аппаратурой, знакомой в своей необычности. Мужчина подкрутил ручку настройки. Зажегся один из экранов, на котором возникли лица офицеров «Искрометного».

Оливарес встал перед передающей камерой и, протянув вперед руки ладонями кверху, медленно провозгласил:

– Приветствуем наших братьев по космосу! Мы пришли с миром!

II

– Илия оленга аритсуну теб ириг’но… нет, не так – ириег’но.

Чужеземный язык, язык других ложился на его уста почти естественно. Вот уже три месяца «Искрометный» двигался по орбите планеты, а вместе с ним – и звездолет чужеземцев.

Согласно договору, сперва негласному, затем четко зафиксированному, два капитана должны были дождаться падения лингвистического барьера и лишь затем приземлиться для установления контакта. На «Искрометном» в роли переводчиков выступали Мюллер и Мишо, у других те же функции выполняли молодая девушка и ее брат.

Вначале дело шло ни шатко ни валко. Несмотря на помощь изображений, передаваемых посредством телеконтакта, двум расам, двум абсолютно разным цивилизациям было непросто понять друг друга. Нет, конкретные слова, относящиеся к простым действиям, были быстро усвоены обеими сторонами. Но если сказать «Я сажусь на стул» было просто, то выразить абстрактные понятия, тем более чувства, оказалось сложнее. К счастью, «человекоподобие» чужеземцев, похоже, распространялось и на их психологию, и, вероятно, в обоих мирах ожидалось появление множества диссертаций, посвященных невероятному совпадению, которое вызвало такой параллелизм эволюции – на Земле и на Элалухине! Совпадение касалось не только числа хромосом, но, судя по всему, еще и генов, и биохимии. Брайан О’Хара, один из судовых биологов, даже высказал предположение, что межрасовый брак, возможно, был бы плодотворным во всех отношениях.

Изучение элалухинского языка оказалось делом трудным и неблагодарным, и без всесторонней поддержки пожилого немецкого филолога Мишо, вероятно, не удалось бы заговорить на элалухини за столь короткий промежуток времени. Илие, молодой чужеземке, стоило куда меньших трудов справиться с космическим, синтаксис и словарный запас которого были сознательно упрощены.

– Илия, я счастлив, что вскоре смогу приветствовать вас лично, – говорил Мишо. – Уверен, что эта встреча принесет огромную пользу обеим нашим расам, столь далеким и в то же время столь близким.

– Я тоже очень рада этому. Вы еще помните о своих недавних опасениях, Жан?

Он весело, от всего сердца, рассмеялся. Как только они научились обмениваться не только отдельными словами, но и целыми фразами, он поинтересовался ее ростом, опасаясь, что она окажется великаншей десятиметровой высоты или же тридцатисантиметровой карлицей. И в самом деле: ничто не позволяло установить априори величину тех предметов или существ, которые появлялись на экране телевизора. Но, зная размеры чужеземного звездолета и соотношение параметров, он, к своему облегчению, высчитал, что элалухини мало чем отличаются от землян: рост Илии составлял примерно метр и семьдесят три сантиметра, а ее брата – метр восемьдесят. Позднее были установлены более точные стандарты, практически ничего не изменившие в этих подсчетах.

Любая угроза конфликта, казалось, была устранена. Элалухини находились в научной экспедиции, пусть и далеко за обычной границей их экспансии, и не намеревались колонизировать эту слишком отдаленную планету. Они входили в обширную миролюбивую конфедерацию народов – в более чем шестистах световых годах от земной области, – но остальные ее члены не были гуманоидами.

– Завтра мы приземляемся, Илия. Вы об этом знали?

– Да. И мы, кстати, тоже, в пятнадцати эльтонах… то есть примерно в десяти ваших километрах от вас. А послезавтра…

– Послезавтра – долгожданная встреча! Две гуманоидные – среди стольких негуманоидных! – расы Галактики наконец-то соединятся!

– Одно наше старое пророчество гласит, что когда-нибудь мы обнаружим «на звездном пути» своих братьев. Даже не знаю, как к нему теперь относиться – как к предсказанию ясновидца или же как к чистому совпадению? Мы можем еще стольким поделиться друг с другом! И это притом что мы, элалухини, и так уже многому от вас научились. Параллелизм нашего культурного развития столь поразителен, что физика, несомненно, прольет яркий свет на самые загадочные процессы эволюции…

– Одно меня печалит, Илия. После этой встречи нам опять придется расстаться. Кто знает, когда мы снова увидимся? Я офицер и должен подчиняться приказам…

– Вы забываете, что теперь вы говорите на нашем языке и что мы попросим прикомандировать вас к нам в качестве офицера связи.

Физиономия Мишо просветлела.

– Так вы тоже хотите снова меня увидеть?

– Возможно. Но не слишком ли мы далеки от вас – все-таки у нас такие разные привычки… К примеру, мясо мы едим исключительно сырым…

– Наша раса, как в прошлом и ваша, состоит из многих десятков народов. На борту «Искрометного» представлены одиннадцать из них, и мы научились относиться друг к другу с взаимным уважением, даже если не всегда понимаем друг друга в полной мере. И теперь, после трех месяцев, проведенных практически бок о бок, после всех этих ежедневных встреч и бесед, совместного преодоления языковых трудностей, вы стали для меня так же близки, как и мои судовые товарищи, а возможно, даже ближе большинства из них.

Она слегка покраснела.

– А билту еренга е тен, еренга кну бюто етиль! Дружба начинается с приятных слов, а затем сама порождает слово! Увидимся послезавтра, Жан, на этот раз – лицом к лицу!

Связь вот уже несколько минут как прервалась, а Мишо все еще продолжал размышлять над услышанным. Что она хотела сказать этой поговоркой? Он сверился со своими многочисленными записями. «Билто етиль» – «говорить слово», даже нет – «Слово», с большой буквы «С». Такое, которое налагает обязательства, будучи произнесенным публично. Элалухинский эквивалент заветного «да». Ну и ну! Уж не влюблена ли она в него, уж не готова ли перешагнуть через барьер в сотни световых лет? О’Хара утверждал… Какого черта! Ведь сам-то он в нее не влюблен! Или влюблен? Он так часто говорил о ней, что давно уже стал на корабле объектом шуток… Впрочем, пошли они все!.. В конце концов, что в этом предосудительного? Если две эти расы действительно столь близки, межрасовых браков избежать не удастся. Он будет первым, кто женится на элалухини, только и всего…

На следующий день он даже не успел как следует обдумать свою проблему. Оливарес поручил ему возглавить экспедицию, которой предстояло высадиться на Встрече, как называлась планета. Отчеты групп экологов и биологов, направленных туда, едва только появилась уверенность в мирном контакте двух рас, оказались благоприятными: очень близкая к земной среда, никаких бактерий или вирусов, с которыми не справилась бы панвакцина.

Они разбили лагерь у подножия холма, неподалеку от узкого длинного озера неправильной формы, на берегах которого было полным-полно водяных псевдоптиц. Во все прочие стороны тянулась бесконечная волнистая равнина, покрытая высокими кустами злаковых растений и разделенная на части рядами деревьев. В середине дня на другом конце озера совершила посадку элалухинская сфера. Короткий видеоконтакт подтвердил присутствие на борту Илии и ее брата.

Тотчас же были собраны временные модули. Договорились, что встреча состоится на следующий день, в лагере землян, в девять утра по местному времени, будут присутствовать руководители обеих экспедиций. Казалось, все идет лучше некуда.

Драма разразилась в пять вечера. За полчаса до этого трое молодых астронавтов явились к Мишо, попросив разрешения взять легкий вездеход и прокатиться до озера: им хотелось проверить, водятся ли в нем по-прежнему рыбы, которых привозили биологи, – после множества тестов экипаж и офицеры с удовольствием съели их. Лагерь уже разбили, так что причин для отказа не имелось. Мишо лишь напомнил биологам, что они не должны искать встречи с элалухини, и они уехали.

Ровно в пять часов вдали послышался приглушенный звук выстрела. Мишо вздрогнул – кто-то воспользовался сигнальным пистолетом. Затем пожал плечами: там, где отсутствуют запреты и охрана, призванная следить за исполнением предписаний, лучшего способа рыбной ловли, чем глушение, еще не придумали. По некотором размышлении – практически одновременно послышался специфический резкий свист – он прошел в свой модуль, взял бинокль и внимательно осмотрел берега озера.

Вдали, за небольшой рощицей, двигался вездеход, направляясь к сферическому летательному аппарату.

«Вот же негодяи! Наплевали на мой запрет и отправились шпионить за элалухини! – подумал он, приходя в ярость. – Проведут месяц в кандалах – больше на такое никогда не решатся! Самое меньшее, что я им могу присудить, – это три дня, а с извечным „Вдесятеро больше!“ Оливареса выйдет ровно месяц, как пить дать!»

Вездеход приближался, выписывая зигзаги. Встревоженный Мишо снова навел на него бинокль. Один человек – за рулем; все остальные сиденья пусты!

– Черт подери! – выругался Мишо. – Что же случилось?

Он уже опасался худшего.

– Бенсон! Крэйг! Каррер! Планетоход – и за мной, с оружием!

Направлявшийся к лагерю вездеход резко свернул вправо и въехал в кусты. Едва взревел двигатель, как они попрыгали в ковшеобразные сиденья и на максимальной скорости понеслись вперед.

На рулевом колесе висел человек или, скорее, то, что когда-то было человеком. Кожа лица была содрана заживо, особенно вокруг глаз, словно кто-то яростно, раз за разом, впивался в нее ногтями. Длинные порезы уходили под изорванную в клочья одежду, из зияющей раны на шее хлестала кровь.

– Боже правый! Он что, дрался с кошками?

Мишо приподнял голову раненого:

– Остальные? Где остальные, Абдул?

Левый глаз с трудом приоткрылся.

– Мертвы… на нас напали… обезьяны… Аллах…

Раненый икнул, голова его дернулась, опала, и он умер.

– Крэйг, перенесите тело в лагерь. Машину можете оставить. Остальные – со мной, посмотрим, что там и как…

Они проследовали, только в обратном направлении, той же дорогой, что и угодивший в кусты вездеход. «Ну все! – думал Мишо, в отчаянии кусая губы. – Война! И чего только они туда потащились? „На нас напали“, – сказал он. Неужели другие разыгрывали комедию, изображая из себя пацифистов, чтобы втереться к нам в доверие и затем перебить? Но к чему тогда эта нелепая и трагическая стычка? Ведь они должны понимать, что после такого мы будем как никогда бдительны? Но Илия?..»

Резко ударив по тормозам, он потянулся за передатчиком.

– Бэ-икс-три вызывает Эф-цэ-четыре. Бэ-икс-три вызывает Эф-цэ-четыре. Чрезвычайная ситуация. Чрезвычайная ситуация. Говорит Мишо. Вызываю «Искрометный». Вызываю «Искрометный». Красный уровень тревоги! Повторяю: красный уровень тревоги! Абдул, Херманн и Кемп убиты другими. – (Как-то само пришло старое обозначение, от которого они давно отказались в пользу «элалухини».) – Направляюсь на место происшествия для выяснения обстоятельств случившегося.

– Говорит Оливарес. Что происходит, Мишо? Не теряйте хладнокровия. У нас пока нет ни единого доказательства их враждебного отношения к нам. Элалухинский звездолет ведет себя как обычно. Это явно какая-то ошибка. Не вступайте в прямой контакт. Высылаю вам для поддержки челнок номер два. Свяжитесь со мной, как только что-нибудь узнаете.

Они неслись среди высокой травы, с легким шелестом ложившейся под колеса планетохода, и через несколько минут были на месте стычки.

От Херманна не осталось ничего, или почти ничего: буквально освежеванное тело, без головы, в руке по-прежнему зажата ракетница. Еще меньше осталось от двух элалухини, в которых, должно быть, он стрелял практически в упор. Третий чужеземец лежал на спине, из широкой раны на шее вытекла целая лужа красной – гуманоидной – крови. Четвертый труп они обнаружили чуть дальше, в траве: в руке – некое странное оружие, половина лица отсутствует, из живота торчит длинный, уставного образца нож. Съежившееся, уже остывшее тело Кемпа лежало рядом.

– Трое наших, четверо элалухини! Итого – семь трупов! Выживших не обнаружено… Ладно, возвращаемся.

– Наших забирать будем, командир? – спросил Каррер.

– Нет. Если это трагическая ошибка, лучше оставить все как есть для совместного расследования. Если это война, что ж… В лагерь, и поднажми!

– Капитан просил вас срочно позвонить ему, командир, – сказал тот, кого он оставлял за связиста.

– Алло, Мишо? Мы только что получили сообщение от элалухини. Они требуют, чтобы вы немедленно связались с их передовой базой. Так и сделайте, но по открытому каналу, чтобы разговор мог слышать и я. Говорите на космическом!

– Вас понял!

На экране возникло бледное и печальное лицо Илии. Позади девушки, скрестив руки на груди, стоял ее брат Эхихо: в глазах – ледяной огонь, губы плотно сжаты.

– Жан, как ваши люди могли напасть на наших? Вы же знаете, мы пришли с миром! И вдруг – такая жестокость! Наши люди буквально разорваны на части!

– Вы еще моих не видели! Из ваших никто, случайно, не выжил? Любопытно было бы услышать их историю! У нас – одни трупы!

– Значит, никто не узнает, что там случилось на самом деле. Но могу вас заверить, что все наши получили категорические указания: в случае нечаянной встречи вести себя сдержанно, но дружески.

– У наших был такой же, не менее категорический приказ. Но тогда…

– Тогда, похоже, мы чего-то не понимаем!

– Как и мы. Что вы предлагаете?

Эхихо выступил вперед:

– Пока мы не узнаем, в чем там было дело, думаю, стоит придерживаться прежних планов. Завтра не ждите нас у себя. Но быть может, вы готовы встретиться со мной один на один, где-нибудь на полпути? До наступления сумерек остается еще примерно два ваших часа.

– Хорошо. Но, как вы понимаете, я должен принять меры предосторожности. Оружия у меня с собой не будет – ни видимого, ни скрытого. Предлагаю вам тоже его не брать, и давайте наденем минимум одежды. Вездеходы оставим, каждый на своей стороне, метрах в ста от места встречи. Думаю, вполне подойдет полоса голой земли, примерно на полпути между нашими лагерями, у озера.

– Согласен. Пойду готовиться.

Он исчез с экрана.

– Жан, уверяю вас: должно быть, произошло ужасное недоразумение! Мы не желаем войны!

– Мы – тем более. Илия… – Голос его смягчился. – Обещаю, мы сделаем все возможное, чтобы прояснить это досадное недоразумение. До встречи…

Он едва не добавил «дорогая».

III

Мишо заглушил мотор и спрыгнул на землю. Впереди простиралась бесплодная земля, метрах в четырехстах остановился небольшой вездеход Эхихо.

Он медленно двинулся навстречу чужеземцу. Вечерний бриз приятно освежал голые ноги и торс. Издали элалухини выглядел лишь силуэтом, но силуэтом грациозным и гибким. На нем тоже почти не было одежды, и, сократив дистанцию, Мишо увидел, что Эхихо, гораздо менее высокий и массивный, чем он сам, обладал мускулатурой, которой бы позавидовали многие атлеты. Они были уже метрах в тридцати друг от друга, когда – практически одновременно – вдруг запнулись и остановились. Мишо, к своему удивлению, почувствовал, что его волосы встали дыбом.

«Да ведь это же просто абсурд! Передо мной – Эхихо, с которым я сотню раз говорил по телевизионной связи и который, во многих отношениях, мне гораздо более близок, чем десятки моих товарищей. Это брат Илии…»

Но оставшееся расстояние Мишо преодолел, уже ощущая некое странное отвращение, и с ужасом осознал, что его походка изменилась и теперь напоминала походку настороженного животного, палеолитического охотника. Вопреки его воле мышцы напряглись, глаза стали подвижными, как у какого-нибудь хищника. Мишо и Эхихо оказались лицом к лицу.

Он успел лишь мельком заметить кривую ухмылку на губах Эхихо, затем его накрыла волна ненависти, в тот самый момент, когда лицо другого перекосила страшная боевая гримаса. Разжав кулаки и выбросив вперед руки, Мишо ринулся на чужеземца, желая лишь одного – душить.

Даже не сошедший с места элалухини встретил его ударом в грудь, настолько сильным, что Мишо вскрикнул от удивления и боли – но уже в следующую секунду нанес ответный удар. Кулак с приглушенным звуком впечатался в плоть, и он ощутил необъяснимо-жестокую радость. Все в другом было теперь ему отвратительно: цвет кожи, голос, тяжелые вздохи, доходившие до него между ударами, запах теплого и живого мяса. Лишь одна мысль владела им, одно желание – убить, разорвать, раздавить, убить, убить, убить!

И пока он так бился, инстинктивно настроенный на разрушение, в мозгу, подобный беспомощному зрителю, оставался проблеск сознания, твердивший, что он пытается уничтожить Эхихо, своего друга Эхихо, брата Илии, Эхихо, на встречу с которым явился, чтобы уладить трагическое недоразумение.

Из носа и рта шла кровь, губы были разбиты в лепешку. Элалухини, хоть и выглядел более слабым, вероятно, был лучше подготовлен, лучше натренирован на рукопашный бой. Тем не менее мощный апперкот в подбородок заставил чужеземца пошатнуться, и Мишо, пользуясь благоприятной возможностью, набросился на него, словно тигр. Его правая рука сжала горло другого, тогда как левая защищала шею. Но Эхихо удалось перехватить его запястье и тем самым уменьшить силу сдавливания. Мишо вдруг ослабил захват и, пока противник приходил в себя от изумления, резко вскинул колено, ломая руку другого в районе предплечья, а потом снова впился пальцами в его горло. Даже серия болезненных ударов по голове, наносимых откуда-то сзади, не отвлекла его от этого зловещего занятия.

– Сдохни, обезьяна! – проскрежетал он сквозь зубы.

Элалухини слабел на глазах. Чей-то голос кричал Мишо на ухо слова, которых он не слышал.

– Смерть обезьянам! – победоносно проревел он.

Смерть обезьянам? Внезапно к нему вернулось сознание.

Что там произнес Абдул, перед тем как испустил последний свой вздох? «Обезьяны»… Голос теперь отчетливо звучал в его ушах.

– Жан! Жан! Не вынуждайте меня стрелять!

Он поднял голову, отведя взгляд от задыхающегося врага.

Перед ним стояла Илия: по щекам девушки ручьем бежали слезы, в руке она держала нацеленный на него пистолет странного вида. Пошатываясь, он поднялся на ноги. Илия? Что она тут забыла? Почему не позволяет человеку прикончить обезьяну?

Эхихо распрямился, дернулся в его сторону. Очередной мощный удар, пришедшийся прямо в челюсть, отправил чужеземца на землю, где тот и затих.

– Уходите, Жан, уходите сейчас же! Я все поняла! Уходите, пока мое желание убить вас еще не возобладало над всеми прочими! Уходите, молю, во имя всего святого, что есть в вас! Ох! А ведь мы так ждали этой встречи!

Остолбеневший от изумления, он смотрел на нее, не зная, как быть. То была Илия, та самая Илия, которую он столько раз видел на экране, та самая, которую он надеялся когда-нибудь сжать в своих объятиях, и, однако, изрядная часть его разума уже подыскивала уловку, с помощью которой он смог бы обезоружить девушку, превратив ее в легкую добычу…

– Скорее, Жан, прошу вас!

Невероятным усилием воли он заставил себя развернуться и направиться к своей машине.

– Прощайте, Илия! – бросил он.

Уже сев в вездеход, он обернулся. Илия помогла едва державшемуся на ногах брату добрести до элалухинского планетохода. Спустя несколько секунд тот тронулся с места и исчез в предвечерних сумерках.

Когда Мишо прибыл в лагерь, его люди испустили радостный вопль.

– Сейчас же собирайтесь, возвращаемся на «Искрометный»! Встречи не будет, нет, никогда, ни за что! Даже не демонтируйте модули, времени в обрез, забирайте только самое ценное… Нет, раны я могу обработать и на корабле, а сейчас мне нужно доложить о случившемся на борт.

…Такие вот дела, капитан, – закончил он. – Я отправился на эту встречу в надежде, что она поможет пролить свет на необъяснимую загадку, отправился с самыми дружескими намерениями, но едва увидел Эхихо, как сделался буквально одержимым, воспылав желанием убить его! Если бы не Илия, один из нас точно остался бы там, а быть может, и оба.

– Немедленно возвращайтесь. Элалухинская сфера уже вернулась на звездолет, и, если нас ждет битва, мне нужны все мои люди. При необходимости можете даже оставить весь материал.

– Хорошо, капитан.

– И пусть вам окажут первую помощь. На вас больно смотреть.

Когда Мишо вошел в капитанскую рубку, там уже находились все старшие офицеры и несколько ученых.

– Мы все слышали ваш рапорт, энсин. У меня нет ни малейшей причины подвергать ваши слова сомнению. Если кто из команды и относился к элалухини с симпатией, это были как раз вы. Вследствие чего ваше поведение выглядит еще более странным, тогда как поведение Эхихо…

– Кажется, я понял, капитан, – прервал речь Тейфеля чей-то степенный голос.

Все повернулись к Федорову, биологу.

– И что же вы поняли? Чем, по-вашему, объясняется эта внезапная и неудержимая ненависть, эта неистовая ярость по отношению к существам, которые так на нас похожи, хотя к кцлилям ее никто никогда не испытывал…

– Вот именно, капитан! Они похожи на нас, но все-таки они – не мы! Я вырос в сибирской тайге, мои родители были этнологами. У меня был ручной волк… Тимур… Мы жили в уединенной избе, в лесу… – Он умолк. Никто не пытался его подгонять: Федоров всегда говорил, когда хотел и что хотел. – Абдул понял это за секунды до смерти, Мишо! Помните его последние слова? «Обезьяны»… и «Аллах». Это вам ни о чем не говорит? А ваш собственный крик: «Смерть обезьянам»? Ничего? Ладно… Итак, давным-давно я жил к северу от Якутска, и у меня был ручной волк по кличке Тимур. Я подобрал его совсем молодым и раненым, и он привязался ко мне, ходил со мной, словно собака, на охоту, однако с ними, с обычными собаками, не якшался. Однажды из Владивостока к нам приехал какой-то инспектор, да не один, а со здоровенным таким волкодавом, так Тимур перегрыз этому волкодаву глотку! При виде этого другого, так похожего на него, но не принадлежавшего к его породе, в нем пробудился голос волка, крик жестокости, призыв к убийству, к уничтожению того, что чуждо вам и, однако же – неслыханное оскорбление! – так на вас похоже! К уничтожению обезьяны, лейтенант, обезьяны, творения дьявола, созданного в насмешку над творением Бога, человеком! Бога, или Аллаха, если вы мусульманин! Едва ли вы найдете что возразить! В вас заговорил волк! Пока вы видели элалухини, других, лишь по телевизионной связи, пока не входили с ними в реальный контакт, ничего не происходило. Но на этой встрече… возможно, виной всему необычный запах…

Мишо уже не слушал его. Уставившись на экран телескопа, он смотрел, как удаляется, унося с собой несбыточную мечту, элалухинский звездолет.

Пращур[40]

Жан Мишель Дам потряс председательским колокольчиком, перерывая гул разговоров вокруг большого овального стола:

– Друзья мои, объявляю сорок пятое заседание административного совета Общества по улучшению человеческой расы открытым.

Некоторые из тех, кто был помоложе, не смогли удержаться от улыбок.

– Передаю слово нашему другу Джону Дональдсону для доклада о нашей деятельности с тысяча девятьсот шестидесятого по тысяча девятьсот семидесятый год.

Высокий и худощавый англичанин встал, поклонился и поправил лежавшие перед ним документы.

– Джентльмены, последние десять лет были решающими для воплощения наших замыслов. Однако в начале этого периода будущее виделось нам в весьма мрачных красках. Холодная война могла в любой момент вылиться в реальную и надолго, возможно даже навсегда, расстроить наши планы. Нам пришлось пустить в ход все ресурсы нашего общества, чтобы дать понять лидерам наций: военный конфликт может привести к самоубийству расы. К счастью, наши усилия не прошли даром.

Материальный план был реализован на сто десять процентов. Наши секретные лаборатории не были обнаружены. Правда, пришлось построить толстый и дорогостоящий экран вокруг калифорнийской, так как нашим… конкурентам наконец-таки удалось открыть нейтрино. Наш первый космолет тайно вернулся из системы Проциона, которая располагает одной пригодной для жизни планетой, не требующей трансформаций, и двумя другими, на которых нужно провести лишь незначительные работы по благоустройству. Наш друг, доктор Херманн Шабер, сумел более чем втрое увеличить обычную продолжительность жизни мышей и кошек. Опыты над людьми продолжаются, и, не проявляя излишнего оптимизма, скажем, что цель уже видна. Как вы все знаете, благодаря нашему другу, доктору Леви, наш генеральный секретарь излечился от рака печени.

Наши инвестиции также оказались крайне успешными, во многом благодаря экстраполятору стремлений нашего друга Джулиуса Кромлина. Прибыль за эти десять лет составила сто двадцать пять миллионов четыреста двенадцать тысяч пятьсот один доллар. Она была частично реинвестирована, частично потрачена на приобретение земель и недвижимости подставными лицами. Получили мы и несколько внушительных анонимных пожертвований, которые сможем направить на реализацию нашего плана.

За эти десять лет мы поставили на крайне скромные с виду, но ключевые посты тысячу семьсот двадцать три человека. Благодаря нашим усилиям состоялось тридцать две тысячи шестьсот двенадцать свиданий, которые привели к пятнадцати тысячам девятисот восемнадцати чистым бракам. Неудачи и провалы идут от тех представителей нашей расы, которые были выявлены слишком поздно и которым мы не смогли открыться. Установлены контакты со ста шестьюдесятью шестью тысячами шестьсот тридцатью двумя детьми доминирующего типа. Два миллиона восемьсот двадцать пять тысяч семьсот девятнадцать детей рецессивного типа находятся под наблюдением. Эти результаты, как вы видите, значительно превосходят все те, которых нам удалось добиться со дня основания нашего тайного общества в тысяча восемьсот восемьдесят третьем году до тысяча девятьсот шестидесятого года. Но и их еще нельзя считать в полной мере удовлетворительными. О рождении многих детей нашей расы нам просто-напросто неизвестно, вследствие чего, разумеется, мы ничего не знаем об их способностях. Серологические тесты, которые наши члены-медики могли бы использовать для выявления этих детей, к сожалению, все еще не слишком надежны, да и потом, слишком велика опасность разоблачения тех, кто не входит в число наших сторонников: в этом случае мы были бы вынуждены его устранить, что было бы аморально и могло бы привлечь к нам внимание.

Соотношение мужчин и женщин остается прежним: в чистых браках рождается примерно шестьсот мальчиков на четыреста девочек. Конечно, оно сильно отличается от обычного соотношения, даже в случае скрещивания, но это явление – потенциально тоже крайне опасное для нас – трудно обнаружимо, так как большинство этих детей являются незаконнорожденными и, соответственно, данные о них теряются в море статистики. И это отрадно, так как наши конкуренты, пусть им еще далеко до нас, отнюдь не глупы.

Есть и серьезная проблема: некоторые наши юноши испытывают отвращение к выполнению своей миссии. Они считают человеческих самок низкопробными и скучными тугодумками, которых слишком легко завоевать. Как правило, так полагают те, кому посчастливилось свести знакомство с женщиной нашей расы. Но я сам более тридцати лет женат на представительнице человеческого рода и могу их заверить: иногда спокойнее иметь спутницей жизни ту, которая не блещет особым умом. Таким образом, любые попытки нашей молодежи создать обособленный клан следует пресекать в зародыше. Нам еще далеко до двухсот пятидесяти миллионов, того минимума, который следует достичь, прежде чем сбрасывать – если мы того пожелаем – маску.

Оратор сел. Президент поднял руку:

– Доклад принимается? Нет возражений? Передаю слово Хуану Гомесу из Испании.

Встал невысокий смуглый мужчина с большими и пленительными черными глазами.

– После падения диктатуры Франко и возврата к Республике ситуация заметно улучшилась благодаря распущенности нравов или, по крайней мере, ослаблению общественного давления на независимые умы. План выполняется на все сто. В этом году мы рассчитываем на более чем три тысячи положительных ро́дов.

– Карло Брольо, Италия.

– Ситуация также удовлетворительна, особенно на юге и в центре.

Один за другим высказались представители Франции, Англии, Германии, Скандинавских стран, СССР, Китая, южноамериканских государств, Антильских островов, Полинезии и так далее. Когда настал черед США, все взоры устремились на Дональда Джонса. Атлетическая мощь сочеталась в нем с шармом киноактера, которым он и являлся, уже много времени оставаясь идолом для девушек и женщин всего мира. Он встал с несколько самодовольной улыбкой на губах.

– У нас также все в порядке: результаты превышают ожидания более чем на десять процентов. Должен, правда, заметить, что я изначально нахожусь в более благоприятном положении, но мои не столь удачливые коллеги тоже потрудились на славу.

– Сколько у вас сейчас? – поинтересовался кто-то.

– На данный момент – пятьсот сорок четыре.

– Далеко вам еще, не так ли?

– Так мне всего тридцать!

– Господа, господа, у нас все-таки рабочее заседание! – прокричал председательствующий, хватаясь за колокольчик. – Что ж, – добавил он, когда смех в зале стих, – показатели, следует сказать, вполне удовлетворительные. Сейчас мы, согласно традиции, произнесем наш обычный тост. Завтра и в последующие дни комиссии соберутся для подготовки нового десятилетнего плана. Следующее собрание пройдет в Мадриде в тысяча девятьсот восьмидесятом году.

Он нажал на кнопку вызова. Вошли официанты, толкая перед собой столики на колесиках, заставленные бокалами и шампанским. Разлив вино по бокалам, обслуживающий персонал удалился. Тяжелые герметичные двери закрылись.

– Друзья мои! – провозгласил председательствующий. – За Homo superior![41] За генетическую победу! И главное – за нашего Пращура, который сумел, живя в мире, где наука еще не существовала, познать собственную натуру и в одиночку приступить к реализации плана, который и поныне все мы пытаемся воплотить в жизнь!

Все выпили с серьезным видом.

Оставшись один в опустевшем зале, председательствующий с минуту-другую задумчиво созерцал портрет молодого еще мужчины в старинном костюме. Казалось, тот не сводил с него живых глаз.

– Нелегко ему, должно быть, пришлось одному! – Губы его растянулись в улыбке. – И однако, это уж слишком! Тысяча три! Даже интересно, удастся ли Дону Джонсу побить его рекорд!

Человек, который хотел стать богом[42]

Очень-очень давно, во мраке времен, за пределами людской памяти, посреди Океана лежал чудесный остров. Небо над ним всегда было голубым, солнце сияло над многочисленными лесами, озерами и реками, полями и городами людей. В городах к лазурному небу поднимались высокие, величественные сооружения и храмы с позолоченными крышами. Народ там был красивым, мудрым и сведущим в магии. Над ним царили справедливые и спокойные боги. В главном храме столицы существовала Школа мудрецов, которые преподавали науки самым одаренным молодым людям. Среди них выделялся Хор-Атла. То был хрупкий юноша с блестящим умом, но речи его были суровы и горьки, а сердце источено сомнением и честолюбием.

Стоял прекрасный тихий вечер. Солнце только что исчезло за западным горизонтом, и звезды мерцали над башнями города. Мягкий свет падал из окон, и воздух был нежен, как песня любви. Он дрожал от легкомысленного смеха девушек.

Мужчины после тяжелого рабочего дня безмятежно наслаждались радостями жизни. На вершине Великой Пирамиды светящиеся квадраты отмечали зал, в котором заседал Совет мудрецов. А Хор-Атла бродил среди апельсиновых деревьев, размышляя под бесконечным небом.

«Кто я? Что я? Каково мое призвание? И какое мне дело до привычных радостей? Я красив, я – лучший атлет, любимый ученик мудрецов. Почему все это меня не удовлетворяет? В моем сердце – неутолимая жажда, и мой ум испытывает неутолимую жажду? Откуда идет эта жажда? Кем я буду? Царем, Верховным мудрецом? А потом? Смерть? О ночь, к чему быть человеком, когда существуют боги!»

Прошли годы. Хор-Атла постепенно поднимался все выше и выше по лестнице посвященных. Он уже давно презирал игры на стадионе и улыбки девушек. Дни он проводил в близлежащих горах, медитируя, а ночи – за изучением священных текстов. Он был одинок в этом мире. Мало-помалу его знания и магическая сила росли.

Годы текли в обычном для Земли ритме. Хор-Атла был теперь почти стариком. Его познания стали огромными. Он хранил их в тайне и всегда работал в герметично закрытой комнате. В народе рассказывали, что по ночам он говорит со звездами. Дети в страхе убегали от него, а с людьми он заговаривал, лишь когда они обращались к нему за советом. Его советы всегда были хороши, и, однако же, никто не приближался к нему без содрогания. Глаза его были неподвижны и устремлены вдаль, будто их слепил блеск сокровенной мечты, и тем не менее казалось, что они насквозь пронзают людские сердца. Коллеги по Совету страшились его речей, суровых и полных горькой, проникнутой унынием мудрости. Да и его собственное сердце было полно мрака и отчаяния, ибо он не наслаждался ни одной из радостей жизни.

Как-то ночью он нашел то, что искал так долго: магическую формулу, позволяющую подняться в места проживания богов. Так он попал в расположенный за пределами пространства большой зал, где собрались боги. Они спали, утомленные своей вечностью. Из рук Хакну, верховного бога, выскользнула Книга Бытия, содержавшая магические формулы, с помощью которых из первоначального Хаоса бралось все нужное. Хор-Атла бесшумно приблизился, полистал книгу и отправил богов в небытие. Его охватила огромная радость. Мечта осуществилась! Теперь его ждут бессмертие, всемогущество и всезнание! Он жадно прочел все книги и узнал все тайны Вселенной. Он стал богом!

И тогда ему сделалось скучно…

Примечания

1

S. T. O. (Service du travail obligatoire) – обязательная трудовая повинность, принудительный выезд и работа на заводах в Германии.

2

Пол Андерсон. Далекие воспоминания (The Long Remembering), рассказ 1957 года.

3

Флик – полицейский (фр., жарг.).

4

Перевод Ф. Мендельсона.

5

Массакр (Massacre) – калечение, истребление (фр.).

6

Аджюдан – унтер-офицерское звание во французской армии.

7

С оговорками (лат.).

8

Имеется в виду роман швейцарского писателя Иоганна Давида Висса «Швейцарский Робинзон» (1812), в котором семья после кораблекрушения оказывается выброшенной на один из необитаемых островов в нынешней Индонезии.

9

Не дергайся, но будь начеку (англ.).

10

Говорит «Вашингтон», вызываем Нью-Вашингтон… Говорит «Вашингтон», вызываем Нью-Вашингтон… (англ.)

11

«Вашингтон», кто вы? Говорит «Новая Франция»! (англ.)

12

Черт возьми! (англ.)

13

Пойдемте со мной (англ.).

14

Буквально: «бог из машины» (лат.) – случайность, благоприятно влияющая на исход события.

15

Перевод Ф. Мендельсона, Л. Самуйлова.

16

Низ страницы в авторской рукописи Хорка отсутствует (отрезан ножницами). (Примеч. авт.)

17

Спасиандр (фр. spatiandre) – герметичный и изотермический защитный костюм для выхода в открытый космос. (Примеч. перев.)

18

Нам они известны как «уравнения Бериаля», но вы их знаете как «уравнения Эйнштейна – Лоренца». (Примеч. Хорка.)

19

Перевод Ф. Мендельсона, Л. Самуйлова.

20

Перевод Л. Самуйлова.

21

Здесь не зоопарк, друг! Выведи-ка отсюда своего зверя! (англ.)

22

Перевод Ф. Мендельсона, Л. Самуйлова.

23

Золотая середина (лат.).

24

Выживает наиболее приспособленный! (англ.)

25

Галахад – рыцарь Круглого стола короля Артура. Славился целомудрием и нравственной чистотой.

26

Перевод Л. Самуйлова.

27

«Малый Ларусс» – популярное французское энциклопедическое издание.

28

Перевод Л. Самуйлова.

29

Перевод Л. Самуйлова.

30

В 1963 году, о котором идет речь в рассказе, Французской Экваториальной Африки – колониального владения Франции – уже не существовало. По всей видимости, в начале 1958 года, когда рассказ был написан, автор еще не предполагал подобного развития событий.

31

Перевод Л. Самуйлова.

32

Барсум – название Марса в фантастическом мире, созданном Эдгаром Райсом Берроузом.

33

Перевод Л. Самуйлова.

34

О боже! Да они – ангелы! (англ.)

35

Трепан – инструмент для трепанации.

36

Перевод В. Каспарова.

37

Перевод Л. Самуйлова.

38

Черт возьми (нем.).

39

Бог мой! (нем.)

40

Перевод Л. Самуйлова.

41

Высшего человека (лат.).

42

Перевод Л. Самуйлова.

Content

Франсис Карсак
Робинзоны космоса

Человек-гора французской фантастики

Робинзоны космоса Роман

Пролог

Часть первая Катаклизм

Глава 1 Предзнаменование

Глава 2 Катаклизм

Часть вторая Робинзоны космоса

Глава 1 Развалины

Глава 2 Одиночество

Глава 3 Гидры

Глава 4 Сила против насилия

Часть третья Завоевание

Глава 1 Суд

Глава 2 Организация

Глава 3 Разведочные работы

Глава 4 ССВИ

Глава 5 Возвращение

Глава 6 Сражение с гидрами

Часть четвертая Города

Глава 1 Исход

Глава 2 Самолет

Глава 3 Фиолетовая смерть

Глава 4 Я открыл неведомые земли

Глава 5 Опасность

Глава 6 Начертанный путь

Эпилог

Бегство Земли Роман

Часть первая Потерпевший кораблекрушение в океане времени

Глава 1 Странное происшествие

Глава 2 Контуры будущего

Глава 3 Солнце скоро взорвется!

Глава 4 Величайшее из дел человеческих

Часть вторая Катаклизм

Глава 1 Венерианские джунгли

Глава 2 Фаталисты

Глава 3 Отлет

Глава 4 Nova Solis

Часть третья Великие сумерки

Глава 1 Заговор

Глава 2 Сражение в жидком воздухе

Глава 3 Власть

Глава 4 Путешествие

Часть четвертая Одиссея Земли

Глава 1 Место занято!

Глава 2 Снова в путь!

Глава 3 Тельбирийцы

Глава 4 Психотехническая война

Эпилог

Мир Эльдорадо

Горы судьбы Повесть

Чистые руки Повесть

Львы Эльдорадо Роман

Часть первая Эльдорадо

Глава 1 Порт-Металл

Глава 2 Ночь изыскателей

Глава 3 На диких равнинах

Глава 4 Спасаясь от Умбуру

Глава 5 Под шатром из шкур

Глава 6 Праздник лун

Глава 7 Воды Ируандики

Часть вторая Паразиты в гриве льва

Глава 1 Империя Кено

Глава 2 Жертвоприношение Беельбе

Глава 3 Ужасная ночь

Глава 4 Далила

Глава 5 …Как ломается это копье

Глава 6 Последнее сражение

Эпилог

Рассказы

Штриховка

Генезис

Человек, который говорил с марсианами

Мертвые пески

Поцелуй жизни

Первая империя

Голос волка

I

II

III

Пращур

Человек, который хотел стать богом

Примечания