Валерий Попов

Жизнь в эпоху перемен (1917–2017)

© Попов В. Г., 2017

© ООО «Страта», 2017

* * *

Глава первая. Утерянный рай (1911–1914)

Жизнь моего отца полна ярчайших сюжетов. И если бы он писал — я бы в лучшем случае стал при нем скромным Дюма-сыном. Но боюсь, что и «Даму с камелиями», написанную сыном Дюма, написал бы тоже мой отец — а мне бы не оставил вообще ничего! Но поскольку он не писал — было некогда, — все оставил мне, рассказал.

Вот он — первый раз без присмотра, в восторге бежит куда-то по кривой тропке, еще не окрепшие ножки запинаются о колдобины — но это неважно: он в первый раз выбежал в мир! Ветерок, солнце! Рядом, чуть впереди, так же восторженно, как и он, скачет воробушек, тоже младенец, и тоже, видимо, в первый раз!

И вдруг (в этом месте отец поднимал две растопыренные ладони) — сбоку несется черная тень, она все увеличивается и накрывает их!.. Хлопанье крыльев, жалобный писк — и снова безмятежное солнце, только батиного друга на тропинке уже нет — унес коршун. Тень смерти пронеслась! И показано это ему года, наверное, в полтора. Почему на все живое и радостное налетает черная тень?

Ведь не было ничего лучше жизни в деревне! Во всем — радостный смысл, ни одной бессмысленной минуты. Еще ползая на четвереньках, рассказывал отец, — выцарапывал из земли вкусные корешки и грыз их, откуда-то уже все знал. Тогда с ранних лет чувствовалось: земля — это главное, что окружает тебя, она кормит и спасает, она — источник жизни… сейчас она воспринимается большинством лишь как место для могилы — отсюда, наверное, и всеобщий пессимизм. Может быть, когда земля казалась живой, не так страшно было ложиться в нее, как сейчас, когда земля кажется холодной и мертвой?

Ранней весной ручейки стекали по косогору, а двухлетние мужички, ползая и деловито сопя, выцарапывали для ручейков русла, направляя воду в свой огород: «Вот, пошла к нам!» — и в сладкой усталости вытирали лоб грязной ладошкой. Какая, впрочем, грязь? Это земля, где рождается жизнь — из тех семян, которые бросишь ты. И какие могут быть сомнения в смысле твоего существования? Вот он, смысл!

Сейчас, больше чем через сто лет после отцовского деревенского детства, я иду по Невскому, мерцают гирлянды, впереди новый, 2017 год. Молодой папаша, прижав к животу, тащит задохнувшегося в целлофановом мешке большого игрушечного медведя с тусклыми пуговками вместо глаз. А в их годы, рассказывал отец, на зиму брали в дом живого теленка, чтобы не мерз в хлеву. Вот это была игрушка — мычащая, лижущая их щеки горячим шершавым языком! Чуть не дрались дети — кому ухаживать за ним — и потом уже занимались этим и летом, и всегда! И становились хозяевами без каких-либо понуканий, наоборот — с восторгом. А с этим вот чучелом медведя чего делать, когда надоест своей тупостью, неподвижностью и бесполезностью? Просто — будет пространство отнимать, и все! И ребенок — боюсь, такой же вырастет, малоподвижный и бесполезный, как игрушечный медведь! С кем поведешься. Но где сейчас телят взять? Почему жизнь из осмысленной и полезной, пахнущей землей и выращенными тобой огурцами, стала какой-то пустой, свелась — при любой профессии — к нажиманию клавиш на компьютере, к ощущению, что от тебя ничего не зависит?

Что за изменения произошли с человечеством? И кто сделал это?

А ведь лучше прежней жизни и не было — каждый день наполнен делом и смыслом, ощущением прямой пользы твоих, пока маленьких, дел — и картинами природы, столь значимыми для всех. На небо смотрели с надеждой! А сейчас и в окно посмотришь разве что вскользь, в размышлении: какие ботинки надеть. А впрочем, без разницы! — всего-то дойти до метро. Погода — без разницы, да и все как-то так… А тогда — это был бесконечный, великолепный, ни на миг не отпускающий огромный театр от горизонта до горизонта!

Как лучший в своей жизни вспоминал отец летний обычный день, когда они с матерью поехали всего лишь сгребать скошенную на лугу траву. Путь был неблизкий, и зная это, отец привольно раскинулся в телеге и смотрел в небо. Сколько ему было лет — он не помнит, только помнит, что лежал поперек телеги, значит, был совсем невелик. Но какой мир открылся перед ним, какая игра солнца и разноцветнейших, на восходе, облаков! «Даже пошевелиться почему-то боялся! — вспоминал отец, — чтобы не спугнуть…» Что? Какой компьютер это изобразит? Цвета! Запахи! Вызывающее восторг потряхивание телеги на кочках! И вдруг прямо в зенит выкатилась тучка, зарокотал гром, крупные капли застучали — звонко по телеге, мягко — в пыль. Отец даже не пошевелился — восторг только нарастал! Я не был там, но почему-то и для меня самый волнующий запах — чуть прибитой дождем теплой и пышной пыли, — когда лишь отдельные темные капли, как шляпки гвоздей, придавливают ее. Дышал бы этим всегда — но теперь лишь изредка, на бегу, вдохнешь… — где теперь это можно поймать, чтобы так все совпало? Но ведь бывает же! Главное — не пропустить.

…Телега вдруг стала разворачиваться, он приподнялся.

— Намокнет наше сено, опять погоду надо ждать! — сказала мать, впрочем, без всякой горечи. Жить природой да еще обижаться на нее — глупость несусветная.

— Ничего, Егорка, — и дома работа есть! — сказала мама.

Но тут погода пришла — южное солнце, казалось, навсегда, завладело небом. Даже от телеги повалил пар!

— Выходит — правы старики, в этот день всегда сено сгребают! — сказала мать, и они опять свернули к лугам. Но на полдороге — опять дождик, и еще посильней!

— Тьфу ты! — сказала мать, и опять они повернули, и опять — жара! Он вспоминал, что в этот день они с мамой, смеясь, поворачивали туда-сюда несколько раз — ласковая и добрая природа играла с ними, веселила — крестьянский труд вовсе не был уныл. И вот — все же приехали на луга, к реке! «Слава богу!» И было рано еще — тот роскошный день только начинался. Слезли с телеги, взяли грабли (у отца были специальные маленькие грабельки — его). И еще один лучший в мире запах — скошенной, чуть подсохшей травы — лучше всяких духов. Изредка лишь теперь ловишь его, пробегая мимо газона. Еще слаще, наверно, пахнет только трудовой пот, потому что связан со сладким чувством — вот она, сделанная тобой работа, на виду. Последняя моя мечта, увы, неосуществимая: «Мне бы в тот день!». Но отец так рассказывал, что я почти что там был…

Глава вторая. Начало перемен (1914–1917)

Отец рассказывал, что года в четыре вдруг выцарапал глаза у царя. Зачем? Объяснить не мог! Ему, скорей, нравился этот усатый красавец, «царь-батюшка наш», как пояснила мама, наклеивая картинку на стену. Сделал это мой отец, я думаю, исключительно из любознательности — как незадолго до этого выпил из блюдечка яд для мух и едва не умер. Появление царя в избе было актом лояльности: глава семейства, Иван Андреевич, находился в бегах, разыскивался. И пострадал, можно сказать, из-за грамотности: любил читать книги, в избе даже была полка с книгами. Подружился с сельским учителем, у которого книг было много, в том числе — революционные. Трудно теперь понять, почему тогда образованные люди увлекались революцией? Кто читает — тот знает историю и видит: прогресс неизбежен. Сменился же рабовладельческий строй феодальным? Значит, и с этим, теперешним, надо бороться — как знаменитый Спартак боролся с рабством!

Учителя арестовали. Ивану Андреевичу пришлось бежать. В деревне знали — все свободное время он проводил с деревенским учителем, хотя школу-четырехлетку закончил уже давно и был уже вполне обстоятельным, семейным мужиком, вел хозяйство, но все свободное время проводил с учителем — и книгами. Значит — вольнодумец! Пришлось бежать, и как раз вскоре нагрянули жандармы.

И это бегство Ивана Андреевича было уже не первым — в бегах он был и после 1905 года, когда власть пыталась разобраться с первой русской революцией и наказать виновных… И что-то крамольное говорил Иван Андреевич уже тогда. Но — что? Земля была в те годы в общинной собственности и распределялась по наделам каждый год по решению общины — в зависимости от производительности семьи и количества «ртов». Сказать, что мало выделяли земли, — это неправда: работать приходилось от зари до зари.

Исчезновение Ивана Андреевича привело прежде всего к ощутимому перерыву в появлении детей. Старшие — Михаил, Николай и Анастасия, родились еще до 1905-го, революция прервала этот процесс, потом хозяин вернулся и наверстывал упущенное с крестьянской добросовестностью: в 1909-м родилась Татьяна, в 1911-м мой отец — Егор, потом самая младшая сестра Нина. Но в 1915-м Ивану Андреевичу опять пришлось отлучиться. Жандармы как раз приехали разыскивать его, и тут — надо же, какая неприятность — у царя на плакате выцарапаны глаза! Матери, я думаю, было неловко перед гостями — объяснить отсутствие глаз у царя, как нечто совсем случайное, было нелегко. И тут вбежал радостный Егорка с удочкой и двумя язями. Увидев в тесной горнице столько больших людей в красивой форме, Егорка оцепенел. «Это родственники царя, приехали мстить!» — такая страшная мысль посетила его. Отец всегда мыслил парадоксально, но по сути — верно. «Он дурачок у нас!» — ласково сказала мать, ероша его вихры. Жандармы лишь пожурили его. А ведь будь он чуть постарше, могли бы и увести. И стал бы мой отец пламенным революционером! Хотя навряд ли. Страсть его была направлена на другое. А вот был ли «пламенным» отец его, Иван?

Иван Андреевич (заросшее бородой лицо на фото, тяжелый взгляд) выделялся среди своих братьев умом, силой характера. Для чего-то особого был рожден! Норовил делать свое, отличающееся от прочих. Работу он делал — как без нее? Как он резал барана? Входил в хлев, хватал его за рога, нежно-нежно ножом выбривал шерсть на горле, потом вдруг резко поднимал его вверх хребтом к себе, зажимал коленями, и стремительно, без колебаний — р-раз! — перерезал ножом горло. Тут же подвешивал барана головой вниз на жердь, чтобы стекла кровь, и почти сразу же, пока тело не задубело, сдирал шкуру — потом это было бы намного тяжелей. А иначе как? Помедленней? Ничего не получится. Только так!

Зимой валял валенки. Удивительное зрелище: в гору овечьей шерсти продевают что-то вроде струны на палке и, оттягивая и отпуская эту струну, с печальным звуком сбивают шерсть в вязкую массу — тут надо иметь особое чутье.

Изба была крохотная, слепленная из самана (глина с навозом), когда я увидел ее, не мог поверить, что столько могучих красавцев и красавиц, родственников моих, в ней выросло. Но с ранних лет отец помнит полку на стене, задернутую кисеей, и на ней — книги. И как-то он встал на лавку, дотянулся и вытащил сразу две, с трудом донес до стола, открыл. Он говорит, что более роскошных книг не встречал и потом. Большие тяжелые страницы, разрисованные буквы, цветные иллюстрации, поначалу различимые смутно из-за тончайшего пергамента, закрывавшего их. Нежно пергамент поднимаешь — и оказываешься в волшебном королевстве. Короли, принцы со шпагами, дамы в длинных платьях… «Думаю, это был Шекспир, — говорил батя». Вошел Иван Андреевич, увидел сынка над книгами, но не пожурил, наоборот — был доволен. Даже когда батя выпил мушиную отраву из блюдечка и чуть не умер — отец его не ругал, понимая: знания не даются без усилий и даже риска. Потом научил сына переплетать, у него был переплетный станок, они вместе с удовольствием переплетали старые книги: для начала острым ножом-гильотиной аккуратно отрезали истрепанные края страниц. Когда книгу переплетешь сам, она становится для тебя особенно ценной.

Иван Андреевич был самый грамотный в деревне, хотя окончил лишь деревенскую школу, но писал каллиграфическим почерком потрясающей красоты — несколько листков с той поры сохранилось. Прочитав все церковные книги, стал покупать классиков, брать книги у учителя — и как тут не задуматься, читая Толстого, Успенского с их ярчайшими описаниями несправедливостей жизни? Все шло к тому, что мир надо совершенствовать — лучшие люди к этому призывали.

В свой первый побег Иван Андреевич завербовался на строительство Транссибирской магистрали — ведь не бездельник был, серьезный мужик! Но как и многие грамотные крестьяне, стал эсером, социалистом-революционером, сторонником перемен, что было вполне в его характере — всех переспорить и настоять на своем.

Недовольные были, конечно. Кому-то казалось, что ему дают землю поплоше, поэтому он и хуже работает. Хотя на самом деле все было, скорее, наоборот. Но была общая воля, деревенский сход, который в начале года землю распределял: каждой семье по ее возможностям. Дай землю навсегда — а вдруг род выродится, ослабнет, и земля превратится в пустошь — а попробуй ее отбери! Все было справедливо — хотя, возможно, сурово. Но любая справедливость кому-то покажется несправедливой. Семьи были разные и самовыражались по-всякому. Некоторые пахали и ездили на лошадях (как в нашей семье), другие — на более спокойных и послушных быках, покрикивая «цоб-цобэ!», а было даже семейство, которое пахало и ездило на верблюдах. Делай что хочешь! Что сделаешь — то и получишь. «Как потопаешь — таки полопаешь», говорили тогда. И особенного неравенства не было (полных разгильдяев изгоняли с позором, земли не давали) — и как-то их постепенно и не стало. Так с кем бороться? Что интересно, в этих вольных землях между Волгой и Доном и помещиков не было — некого свергать. Был в селе один богатый мужик, грузил целые баржи дынями и арбузами — но в чем его могли упрекнуть?

Батя рассказывал, что однажды тот нагнал его в степи на двуколке.

— Егорка? Садись, довезу! Отец твой дома сейчас? Нет? Скажи, как появится — пусть идет ко мне. Мне грамотные нужны — большие дела будем делать, богато будете жить!

Но предложением этим Иван Андреевич не заинтересовался. С его умом — арбузы катать? Идея вселенского равенства, брошенная в массы, жгла его.

Да и все мировые события клонили Россию к смуте. Отец, с его колоссальным чутьем и памятью, четко помнит, как в первый раз почувствовал неясную тревогу. Увидел на главной улице каких-то странных людей, всем своим поведением не похожих на местных и, прибежав домой, рассказал про них своей матери, Дарье Степановне.

— Да это белорусы! — сказала мать. — Беглые. Сбежали со своей Белоруссии к нам.

— Зачем?

— Да там же фронт у них, война с германцем, все выжгло.

— А почему они ходят не как мы? Цепочкою, один за другим?

— А-а. Это они привыкли так у себя ходить — через болота, по узким тропкам.

Да-а. Необычное тревожит всегда: откуда, зачем?

Глава третья. Революция в Березовке (1917–1920)

После революции 1917 года поначалу никаких изменений не произошло — уж больно много сил отнимала работа. Что тут можно изменить, когда порядок работ на селе установлен веками? Помещиков не жгли — потому как их в этих краях не было. Кого-нибудь поджечь? Но нормальные люди (а таких среди крестьян было большинство) понимали: после этого могут поджечь и тебя. Но перемены приближались — поначалу отдаленным, еле слышным грохотом. И мужики (многие из них воевали в Первую мировую) понимали: это не гром. Было ясно, что скоро война придет сюда, и что-то надо будет решать: за кого воевать? Мужики стали собираться, ругаться: были, которые за перемены, но большинство — против.

Отец вспоминает, к ним в дом прибежала соседка:

— Степановна! Беги скорей! Там на сходе мужики твоего Ивана хотят убить!

У матери болели ноги и она скомандовала:

— Егорка! Беги туда! Крикни ему, что Мишка прискакал, срочно его зовет!

Старший сын Мишка был уже красный командир, однажды появлялся у них — верхом, на взмыленном коне, в шлеме и в кителе с алыми застежками.

Батя побежал на площадь перед церковью, увидел, что разъяренные мужики окружили Ивана Андреевича плотным кольцом — мог бы и не вырваться.

— Мамка зовет! Там Михаил прискакал!

Мужики расступились. Появление Михаила — это серьезный аргумент.

— Ладно! Опосля договорим! — грозно произнес Иван Андреевич и пошел.

Михаила во всей красе отец видел лишь однажды — и не в этот раз, а раньше: они как раз всей семьей растаптывали саман, глину с навозом, чтобы высушить и нарезать кирпичей, сделать пристройку к сараю: еще один теленок должен был появиться. И тут над этой неприглядной картиной (все по колено в навозе) вдруг воспарил Михаил, красавец на гнедом жеребце… но так и не спешился: сказал что-то подошедшему к нему Ивану Андреевичу и стремительно ускакал. Может быть, даже сказал: «Мы отступаем! Беги!»… Не будем заниматься домыслами и рисовать карту военных действий, которую, я думаю, и тогда никто толком не знал… Вернемся лучше к конкретным картинам. Шла война — но дел-то никто не отменял. Высушили саман, нарезали кирпичей. Слепили пристройку… как можно отменить жизнь?

Гражданская война, несомненно, шла, хотя четко разобраться, где кто, людям, живущим в деревне, было нелегко — даже взрослым, не то что детям. Сделаем только один неизбежный вывод: раз Красная Армия была и скакали командиры, то, очевидно, была и Белая?

Ребята поначалу относились к войне как к игре, как к интересному продолжению их детских игр. Сидели в боковом узком проулке, а вдоль главной улицы бил пулемет. Чей? Может, кто-то и знал, но дети не знали. Слышали красивый свист пуль, потом на спор перебегали улицу. Считалось, что пули воду не пробивают — и как только начиналась стрельба, все бежали в реку… Терса — теплая и красивая, я тоже купался в ней, хотя значительно позже.

Еще они ловили пули — вспоминает отец, — когда те, уже на излете, но еще очень горячие, трепыхались в пыли, — и накрывали их ладошкою, как птенцов.

Никакой явственной победы «белых» или «красных» отец не помнит — проносились в пыли отряды и исчезали — захват села их не интересовал. Но стрельбы было много. Пришлось привыкать.

Завтракали, обедали и ужинали во дворе (климат жаркий, степной) — под огромной старой развесистой грушей (я ее видел, застал!) — многие уже засохшие ее ветки были отпилены, торчали сучками. И на них вешали всяческую домашнюю утварь, груша вся была обвешана ими как елка: кувшинами, железными кружками, серпами, шапками. Отец вспоминает, что с детства каждое утро любовался этой красотой. И с наслаждением вешал и снимал с отполированного уже годами сучка маленькую, свою любимую, кружечку. Одно лето, вспоминает отец, трапезы эти протекали под непрестанный свист пуль и снарядов, пролетающих чуть выше головы. По примеру хозяина, Ивана Андреича, было принято никак не реагировать на эти мелодичные трели — и действительно: шарахаться от каждой пули, кидаться наземь — толком и не поешь.

Раз и навсегда была принята одна версия — стреляют вовсе не по ним (что толку-то?) — бьют по отряду, засевшему за рекой, в монастыре — вот по ним и палят! А мы-то с какого боку тут? Разве что совсем дурацкая пуля залетит. Но уж рассчитывать свою жизнь «под дурака» — это совсем несолидно, гораздо достойней не обращать внимания. Отец говорит, что не помнит (да и тогда-то не знал), какой отряд («белый» или «красный») засел в монастыре (говорилось просто: отряд).

Однажды пулей сбило с сучка железный котелок, и он кувыркался, как граната. Все затихли… Потом снова стали есть. Почему Иван Андреевич не воевал? Может, по возрасту? Но скорее, я думаю, и с «красной платформой» он почему-то был не согласен. Он редко когда с чем-нибудь был согласен.

Кто занял после боев село — особо не различали (ведь и в Белой армии воевали в основном мужики), но чувство опасности уже не уходило.

Отец вспоминает похороны: шло все село, когда убили сына одного очень хорошего мужика — семью эту в деревне все любили и уважали. За что убили? Да просто так! Отец с сыном работали в поле — и вдруг чей-то снайпер стал в них стрелять с дальней колокольни. Зачем? А просто так — потому что война и патроны выдали, и надо их потратить. Старший, поскольку воевал на Первой мировой, побежал и упал в канаву, а сын — растерялся, заметался и был убит. И это как-то настроило сельчан вообще против всех, кто стреляет. Какая тут «борьба за справедливость», когда людей убивают ни за что?

Посередине Терсы есть остров, длинный и песчаный, в зарослях ивняка и камыша (я и сам там ходил в свое время). Во время Гражданской войны на нем прятались дезертиры. Не хотели воевать! За «белых» или за «красных»? — а ни за кого!

Кому-то из «сознательных» (к счастью, не Ивану Андреевичу) поручили ловить дезертиров и «доставлять». Ночью кто-то подошел к воротам этого «уполномоченного», окликнул, и когда тот подошел, выстрелили и убили прямо через доски ворот.

Потом началась стрельба на острове — уже свои убивали своих.

Так в Березовке победила революция.

Глава четвертая. Перемены (1920–1922)

Гражданская война вроде бы закончилась, хотя чем — не очень пока было понятно. Вот только монашенки из разбитого монастыря жили теперь в деревне, по семьям. Старшая сестра отца, Анастасия, рассказывала ему потом, что после победы «красных» Ивана Андреевича спрашивали:

— Ну и чего ты нам обещал?

Иван Андреевич пришел в бешенство и решил показать, «чего». В книгах он читал, у того же Кампанеллы, да и у Чернышевского тоже, про «светлые города будущего», где все справедливо и поровну — а тут все как было, так и есть. С несколькими своими сторонниками, впрочем, не такими убежденными, как он, Иван Андреевич составил список членов коммуны, где все будет общее и поровну. И чтобы показать всем пример, пригнал упряжку волов, поставил семейный дом на полозья и отвез его в голую степь, к заброшенному и почти высохшему водоему, и там оставил дом вместе с семьей, а сам вернулся в село — перевозить остальных, записавшихся в коммуну. Но те как-то не спешили.

Мать, Дарья Степановна, была в отчаянии — жить без огорода, без коровы, в засушливой степи, с малыми детьми Таней, Егором, Ниной! Вот куда порой заводят передовые идеи!

К счастью, в этот момент родное село навестил один из старших сыновей — Николай (второй по старшинству после Михаила). Давно уехавший, он учился в городе в экономическом училище.

С ним связана еще одна семейная история. Однажды Иван Андреевич поехал по делам в Елань. Уехал в сапогах, а вернулся — без. Оказалось — встретил там сына Николая, который учился в Елани в училище, но ходил босой. Иван Андреевич, не раздумывая, снял сапоги и отдал ему. И вернулся босый. Вот такой он был бескорыстный идеалист. Всегда действовал импульсивно, в порыве чувств. И был прав: начнешь размышлять, просчитывать, анализировать — и желание что-то хорошее сделать пройдет. Заботился он лишь об общем благе — но не всегда выходило складно.

И вот Николай закончил экономическое училище, вернулся в родное село — и что увидел? Дома нет! Место — это, а дома родного нет. Соседи объяснили. Николай, такой же вспыльчивый и решительный, как отец, нанял у тех же соседей волов и перевез отчий дом вместе с измученными родичами обратно — на берег Терсы, и дети сразу же радостно кинулись купаться. Иван Андреевич хмуро пришел в дом на прежнее место, но ничего не сказал. Тут надо было подумать.

«Светлое будущее» так и не наступало, но «темное прошлое» было уже почти разрушено — с наделами теперь было не разобраться, обещали «землю крестьянам», но — как? Что было делать? Немало мужиков сгинуло в Первую мировую, потом в Гражданскую, некоторые сделали карьеру при новой власти, переехали в Елань и даже в Саратов… а кому пахать? И где пахать? И кому теперь пойдет урожай? Непонятно: чего можно и чего нельзя. Но большевики вскоре показали, чего нельзя. Нельзя жить, как прежде. Троцкий, один из самых радикальных вождей революции, считал крестьянство реакционным классом и повторял, что оно ни в коем случае не должно жить зажиточно, крепкие хозяева слишком самостоятельны, тогда как задача крестьян — безропотно кормить рабочих, передовой класс, отдавая зерно бесплатно. Наступила эпоха «военного коммунизма» (вооруженные отряды увозили из домов все запасы зерна), и начался страшный голод двадцатых годов.

К счастью, мама, Дарья Степановна, мать семейства, женщина твердая и самостоятельная, спасла семью. Иван Андреевич надвигающуюся коллективизацию не поддерживал — эсеры, как бы крестьянские заступники, уже были с большевиками «на ножах». Похоже, ничего хорошего ждать не приходилось, и Дарья Степановна, не слушая его, собрала младших, включая моего отца, и отвезла их к своему родственнику, под Ташкент. Тут уже пригодились возможности другой семьи — Хромкиных, откуда Дарья Степановна была родом. А многие из оставшихся умерли от голода — особенно много поумирало детей.

…Последние свои годы бабушка Дарья провела у своей самой младшей дочки Нины, которая получила высшее образование, как и все ее сестры и братья (кроме самой старшей, Анастасии, которой досталась более тяжкая доля). А Нина (пожалуй, самая красивая из всей семьи, хотя красивы, по-южному, были все) стала главным врачом санатория в Черемшанах, на Волге.

Отец ездил туда, в гости к Нине, уже будучи средних лет, уже не кудрявым, а лысым. Бабушка Дарья, уже почти совсем обездвиженная, но по-прежнему властная, командуя всеми, лежала дома у тети Нины, а та, имея широкий доступ к лекарствам, поддерживала жизнь в Дарье Степановне. Однажды отец, приехав туда, решил зайти в местную парикмахерскую — и войдя туда и сев в кресло перед зеркалом, вдруг увидел, что все застыли в каком-то изумлении.

— Со мной что-то не то? — поинтересовался он.

— То! Самое то! — воскликнула самая старшая парикмахерша. — Если вот вам сейчас повязать платок — не отличить будет от Дарьи Степановны!

Думаю, что если сейчас и мне повязать платок — и меня тоже будет не отличить. Хромкинская порода. Но никого бы из нас на свете не было — если бы не Дарья Степановна и Ташкент!

Глава пятая. Ташкент (1922–1923, 2001)

Я вышел на трап самолета — и сразу почувствовал: Ташкент! Садясь в машину, я заслонился ладонью — такого яркого жаркого солнца, да еще в октябре, я не ожидал.

— Как тут у вас! — восхищенно произнес я.

Встречающие гордо усмехнулись, но ничего не ответили.

Не отрываясь, смотрел я в окно: где-то здесь в двадцатые годы отец мой спасался от голода, приехав сюда с сестрами и матерью к двоюродному ее брату, и вспоминал он Ташкент с восторгом — сказочный город после голодной деревни! И я почему-то сразу почувствовал себя здесь своим и даже счастливым. Наш род южный, степной — и я всегда испытывал счастье, приезжая на юг, и подъезжая к нему — выходил ночью на площадку, открывал на ходу вагонную дверь (тогда это еще было можно) и, зажмурившись, наслаждался горячим ветром, налетавшим рывками, гладившим лицо, треплющим волосы… Первый пирамидальный тополь, скрученный, как знамя, вонзавший в звездное небо тонкую темную пику, дарил счастье.

И здесь стояли они, такие же, туго закрученные, и даже при таком солнце — темные внутри. Отец говорил, что они жили в небольшом домике среди яблонь, слив, абрикосов. Ташкент не только спас их, но и наполнил жизнь незабываемыми воспоминаниями. Даже события тяжелые — теперь уже, через столько лет, казались отцу трогательными…

Однажды, рассказывал он, они все заболели дезинтерией — мой будущий отец и его старшие сестры Настя и Таня. Лежали в комнате, распластанные на матрасах. Было жарко, их тошнило. Окна в сад были распахнуты. А младшая их сестра Нина, веселая и кудрявая, которую болезнь почему-то не брала, сидела у окна на абрикосовом дереве, один за другим ела мягкие желто-красные абрикосы и, смеясь, пуляла в комнату косточки. Отец вспоминал, что они тоже пытались отстреливаться, но косточки из их ослабевших рук не долетали даже до подоконника…

Провожая меня сейчас, он почему-то был уверен, что я найду это место. Горячая его убежденность — отметающая всякие мелкие проблемы, например, незнание точного адреса, передалась и мне. И я был уверен, что найду. Тем более — прилетев сюда! Я так увлеченно глядел в окно, что вроде забыл, с кем и куда я еду. Чуть опомнясь, я улыбнулся людям в салоне и снова повернулся к окну.

Отец вспоминал, как по дороге вдоль арыка (может, как раз по этой, где сейчас ехали мы) гнали овец — тесной, мохнатой, едко пахнущей отарой, которая, как он говорил, не прерывалась несколько суток. Блеянье, глухой дробный топот… иногда поднималась, красуясь завитыми рогами, голова барана, пытавшегося на ходу заскочить на овцу, но сзади напирали другие, и ему приходилось, досадливо мемекнув, скрыться в общей серой массе. Изредка — лишь раз в день — вдоль бесконечного стада овец проносился всадник, в чалме и халате, ни во что при этом не вмешиваясь — овцы шли сами по себе. Отец, еще мальчик, был заворожен этим шествием. Его детский, но уже тогда аналитический, ум находил нечто поразительное в том, что другим казалось привычно-унылым. Поражало его, как двигалась колонна, с одной и той же шириной и скоростью — притом никто колонной не управлял, как она была запущена, так и шла, не сбиваясь и держа скорость и строй. Где же находится то, что управляет колонной и держит ее на протяжении многих десятков, а может, и сотен километров, в порядке? Какие-то таинственные силы управляют миром!

Потом отец увлекся секретами растений и научился ими управлять. Но первое ощущение тайны и глубины жизни он получил, когда стоял здесь. Именно в этот момент «оцепенения», изумления жизнью (которая всем кажется понятной и даже надоевшей, пыльной) — именно тут и родился в нем, наверно, ученый, открывающий новое — в привычном. Стал селекционером, переделывал вроде бы самое привычное, устоявшееся, незыблемое (что как-то даже страшно менять) — просо, рожь, кукурузу. Смело, ничего не боясь, сеял привычное в непривычных условиях, соединял несоединимое — и создавал сорта, более результативные, чем прежде.

А я соединяю слова так, как другие не соединяли, и тоже создал свой «сорт», отличный от прочих. Да — без изменений, без риска, похоже, нельзя! Как отец обрадовался, узнав, что я еду в Ташкент, — надеялся теперь моими глазами снова увидеть все, что так страстно запомнил.

Между тем — пока ничего похожего на его воспоминания не было. Вместо стада овец вокруг были стада машин, пахло бензином. Как я найду то место, даже не представляя, где? Уверенность моя понемногу улетучивалась. Если вдруг не найду его места, отец обидится, раскипятится: такой человек — всегда жаждет невозможного!

Я смотрел на сухую желтую землю, мощные глиняные ограды, за которыми шла неизвестная мне, и поэтому столь манящая жизнь. Махалля! — вспомнил я название: такие вот дома, как маленькие крепости, называются — «махалля», и живет там, как правило, один род, довольно большое число родственников, по своим законам. Ни крохотного окошка, ни щелочки нет в этих могучих глиняных стенах, «дувалах» — и, говорят, лучше и не пытаться проникнуть туда.

Проехали железнодорожный вокзал, заполненную пестрой публикой площадь.

Переболев местной дезинтерией, отец энергично влился в здешнюю жизнь (возраст был такой, когда все интересно!), загорел, надел тюбетейку (многие, вспоминал он, принимали его за узбечонка). Сколько, вообще, отец в своей жизни успел — даже завидно. Может, как раз потому, — пришла мне мысль, — что попал он в «эпоху перемен»? И где-то вот здесь, у вокзала, стоял он с ведром воды и кружкой, и вопил:

— Хал-лодный вода! Хал-лодный вода! Миллион — кружка!

Такие были цены… И пассажиры, вываливаясь из душных переполненных поездов, жадно пили воду, платя по миллиону!

Отец говорил, что жили они с сестрами и мамой на «дачном участке», как теперь говорят, мотыгами пробивали канавки, по которым от арыка к арбузам и дыням шла вода, а кроме того, у хозяев был дом в городе, и пару раз они туда заходили.

— Скажите, а где тут Шкапский переулок?! — неожиданно вспомнил я, нарушив то сонное оцепенение, я бы сказал, величие, с которым держались двое, сопровождавших меня. Впился в них взглядом: буквально — вынь да положь! Отец был так же нетерпелив, когда ему вдруг что-то «приспичило», как говорила мама. Ее благоразумие, склонность к общепринятому — и его «горячка», в конце концов и развели их. И мой внезапный вскрик, я заметил, ошеломил спутников. Тут не принято так! Хорошо хоть, что я это почувствовал. Важный, как бы слегка сонный директор (по его виду я сразу понял, что директор — он) даже не шелохнулся. Ниже его достоинства — реагировать на выкрики! Урегулировать мою бестактность взялся администратор. Потом я не раз убеждался, что здесь многое так построено: бай — слуга. Бай, если скажет слово, — потеряет достоинство. Потому мы все так долго, включая водителя, ехали молча.

Администратор одет был не как бай — в обычные джинсы и бобочку, несерьезный наряд человека для мелких поручений, и со мной разбираться должно было ему.

— Шкапский? — сипло произнес он (долго молчали, в горле пересохло). — Да нет, не помню. Да тут столько раз переименовывали! — он махнул рукой.

— А я на какой улице буду жить?

Администратор глянул на шефа — и тот движением бровей что-то ему разрешил.

— На улице Жуковского, — сдержанно сообщил администратор.

— Вы будете жить в Доме Приемов правительства! — вдруг гордо произнес сам директор. Сообщение, видимо, стоило того, чтобы прервать надменное его молчание. Возможности, связи — вот что ценится тут! Я не мог это не оценить — и всплеснул руками. Хозяев тоже надо уважить — и реакцию мою они оценили. Молчание в машине стало дружелюбней.

— Салман Ахмедович сказал, что нам надо заехать на рынок! — где-то через четверть часа, почтительно глянув на директора, сказал наш слуга…

Когда это Салман Ахмедович сказал? Что-то не слышал. Но я — тоже важная шишка. Суета, неуверенность, переспросы — это не про нас. Сказал — значит, сказал… Может, они, как более древняя цивилизация, давно уже научились разговаривать молча?

И мы подъехали к рынку. Запахи пряностей, насыпанных цветными горками, будили чувства, которых я прежде не знал. Или — забыл. Но вот теперь что-то очнулось во мне. Вот я, оказывается, какой — утонченно-восточный! Сладкий аромат дынь мы почуяли раньше, чем увидели золотые их пирамиды. Праздник носа, который давно уже не знал ничего, кроме насморка! И глаз воскрес, прежде слезливо-тусклый, и жадно глотал цвета — синие халаты, полосатые халаты, овощи — от оранжевых тыкв до фиолетовой редьки, нежно-голубые павильоны с извилистыми узбекскими надписями из зеркальных кусочков. Я словно чувствовал, что и отец радостно видит все это моими глазами.

Купив дынь и винограда, отъехали. Салон наполнился ароматами.

— Теперь — прямо на студию, не возражаете? — подобострастно и одновременно нахально проговорил администратор. Этот — такой.

Хотелось бы вообще-то переодеться, но важные гости никогда такого не говорят, что может быть вдруг неисполнено. Я надменно кивнул.

Конечно, хотелось бы скорей прибыть в место моего сказочного проживания… но люди моего уровня никогда не спешат. Тут — Восток, с его законами. Плюс — волшебное царство кино! Это там, на севере, люди спешат. А здесь — расслабься и насладись!

В восьмидесятые годы, когда все это происходило, не было ничего слаще, чем работа в кино. По уровню доходов киношники (а особенно сценаристы) шли на первом месте — богаче их были лишь те, кто нарушал Кодекс. А сколько было в кино дополнительных благ, которые значились, как рабочие будни! Как минимум, два выезда, один из них обязательно на Черное море — ведь только там осенью солнце и можно снимать. Заграница снималась обычно в Таллине или Риге, а тогда города эти и были для нас самой настоящей заграницей, со всеми прелестями. Ну и, конечно, умный директор непременно закладывал в бюджет фильма «дополнительные расходы»: банкет всей группы по случаю съемки первого кадра, сотого кадра и так далее. Славно вспоминать те застолья — пусть даже без стола, на пляже в закат или на склоне горы с потрясающим видом… как-то естественно завязывались служебные романы. Эх!

Потом надо было все это «приводить»: фильм-то был про директора завода или про пионерлагерь… Справлялись! Справлюсь и я! Не зря меня, умеющего сочинить праздник из чего угодно, пригласили в Ташкент. «Ташкент — город хлебный!» И я прилетел. Задача, впрочем, была сформулирована как-то смутно: «Написать сценарий?» — «Нннне совсем!» — «А что?» — «Ммммм…». Вот это «мммм» меня и манило. Вкусим!

На студии, которую я и разглядеть толком не успел, меня сразу же запихнули в темный зал, и я часа три в темноте и полном одиночестве (больше желающих почему-то не нашлось) смотрел что-то невероятное… Роскошные женщины. Рестораны. Лазурное море. Яхты. При этом иногда, очень редко, мелькали какие-то суровые пустыри и проходил один и тот же чекист в кожаной куртке. Время от времени к нему подбегали двое босоногих мальчишек — один русский, другой узбек — и что-то возбужденно ему говорили. Видимо, сценария фильма еще не было, поэтому и звука тоже, и еще можно было вложить им в уста любые слова. Хорошо это или плохо? Свобода!..Но от свободы этой как-то кружится голова. По тем «фрагментам скелета», которые я разглядел, я сообразил, что фильм — о правильных детях, помогающих чекистам где-то в Гражданскую… Но остальные — кто? Все эти шикарные люди в ресторанах, отелях и на яхтах? Видимо — враги? Кто же еще! Но почему ж их так много? Ну ничего — справимся! Снова — банкет на яхте, все в белом. Ясно пока лишь одно: создатели всего этого бешено прогуляли все деньги, отпущенные на фильм, в ресторанах и на яхтах… а я теперь должен все это оправдать — с точки зрения революционной романтики. Но успокойтесь, не волнуйтесь: я тоже не буду так уж тут надрываться. Здесь, насколько я понял, это не принято… сделаю как раз как надо. Все эти красавцы и красавицы будут двойными или тройными агентами, как миленькие! И как раз между двойными, которые на самом деле не наши, и между тройными — которые на самом деле наши, развернется борьба. Естественно, в ресторанах, на яхтах и в роскошных отелях — поубивают друг друга, а босоногие дети останутся жить. Надо воспеть их романтичное детство: это я берусь! При встрече я произвожу порой обманчивое впечатление: кому-то кажется, что я не секу, хотя на самом деле я все давно просек и уже мысленно сделал.

Экран погас, и администратор вывел меня в сухой двор, где был накрыт «дастархан» со всеми дарами узбекской земли, но сесть мне директор не предложил — сам не сидел. Тут он сам оказался на побегушках, подавал дыни с рынка, которые мы привезли. Да — не мне покупались дыни и виноград! Пирамида власти тут уходила в небеса — и даже постоять у ее подножия считалось за честь. Может быть, тут даже был режиссер, а может быть, даже и директор студии. Главное — я был им предъявлен: вот этот сделает! — и можно было мне уходить, а им — продолжать пир.

Но все же слегка побеспокоить их стоило, какую-то заинтересованность свою проявить. И чуточку обозначиться — куда ж они рыпнутся без меня?! Должны чувствовать — фильм-то не примут без меня!

— А скажите (что бы такое спросить?)… — а вот та фигура в белом, что лежит в луже крови, в номере отеля… Это кто?

Люди за столом недоуменно переглянулись. Мне показалось — они даже были оскорблены бестактностью моего вопроса.

Седой красавец во главе стола (может быть, даже режиссер фильма) изумленно посмотрел на меня.

— Что значит — «кто»? Это теперь вы нам должны сказать!

— Ясно.

Я все понял. Диалог состоялся.

— Можно приступать? — спросил я администратора.

— Погоди! Зачем приступать?.. Салман Ахмедович говорит, что сейчас мы покажем вам город!

Опять! Салман Ахмедович этого не говорил: опять это почтительное угадывание мыслей начальства! Надеюсь, и мои мысли он тоже читает: не только одни музеи мы посетим?

И на том же раскаленном, пропахшем бензином, «рафике» мы поехали в город. Ташкент мне понравился. Все мы тогда знали, что после землетрясения 1966 года город восстановлен усилиями всей нашей страны, включая и Ленинград, и именно тогда на месте рухнувших старых домиков появились бульвары с красивыми домами, по которым мы сейчас проезжали. Посмотрели и старинные здания — медресе Кукельдаш, мавзолей Хазрати Имама — ажурные арки, мозаичные купола, но еще больше мне, как человеку простодушному и неискушенному, понравилось новое: Музей прикладного искусства, театр Алишера Навои, сделанные в старинном стиле, но более яркие. Понравилась площадь Независимости, с серебристым глобусом Узбекистана, как его ласково называли местные, и особенно глянулись многочисленные водные каскады, целые водопады освежающих фонтанов в окружении радуг.

Отдыхали мы в чайхане «Голубые купола», лежали, сняв ботинки, на пестрой кошме, рядом булькал арык. Сначала принесли чай в большом сине-белом чайнике, потом местный желтый сахар кусками. Разговор шел неторопливый и вкрадчивый, но при этом — жесткий. Как-то я вдруг оказывался «крайним» во всем этом деле, единственным виноватым. Они долгое время наслаждались, снимая непонятно что, — точнее, понятно что: лишь то, что им нравилось — яхты, рестораны, баб, — а теперь я был должен за небольшую плату слепить из этого фильм про детей, помогающих чекисту. При этом и дети, и сам чекист сняты были исключительно скупо, а на досъемки, как объяснил мне администратор, остались гроши. Но при всем том тепло, ароматы, журчание арыка дарили покой и блаженство, и главное — непоколебимую уверенность, что все будет хорошо. С этим чувством я и подписал бумаги, и получил некоторый аванс.

На мое предложение выпить коньяку, который был в моей дорожной сумке, директор сурово сказал, что у нас рабочее совещание, и вообще он ждет результатов в ближайшие дни… Хотя торопиться тут явно было не принято — одна и та же сладко-заунывная песня на узбекском тянулась все то время, что мы здесь лежали — и она, неторопливо-сонная, с повторяющимся снова и снова напевом, была неотъемлемой частью этого неподвижного воздуха, неги… Потом подошел и улегся с нами еще один, молодой, оказавшийся оператором — Тимур.

Должность оператора, как бы не самая главная, скрывала на самом деле неограниченные возможности. И меня в этот рай заманил он: остальные слишком величественны, чтобы думать. А он как-никак окончил ВГИК. И выяснилось — фильмом крутил он. И имел на меня четкие планы. Режиссер был слишком величественен, чтобы работать. А Тимур (имя подлинное) тогда работать еще мог. И все знали: если надо что-то сделать — обращаться к нему. Фамилия его теперь слишком известна, чтобы ее называть. Теперь он снимает самые известные фильмы в стиле фэнтези. А тогда он был упоен искусством серьезным, настоящим, в рамках фильма про детей и чекистов. Внедряясь в детско-чекистский фильм, он делал в нем фильм модернистский, изысканный, даже утонченный. Я видел эти куски, дивные пейзажи, но подумал, что такого не может быть, что это так, «гениальная опечатка» — но тут явился их автор. Мы встретились вовремя. Я готов был исполнить (вписать в фильм) любые его прихоти, но лишь с небольшой нагрузкой: он выполнит все мои. Поняв, что мы можем это сделать, — задохнулись от счастья!

Я сразу приступил к главному: Шкапский переулок! Тимур, который до ВГИКа выучился еще в местном университете, сказал, что слышал про такой, где-то он был тут рядом. Мы пошли в его любимую библиотеку: прохлада, старые кожаные кресла, обожающие Тимура интеллигентные библиотекарши. И самая лучшая из них, Ада Львовна, спасшаяся в Ташкенте блокадница, провела нас в подвал. И в Ташкенте, оказывается, есть места, где прохладно. Хрупкие книги с грубыми штампами: «Подлежит уничтожению», «Списано», «Спасено». Осторожно перебирали… И вот — хрупкая, как осенний лист, брошюра: «Участники революционных событий в Ташкенте».

Естественно — грубый чернильный штамп: «Подлежит уничтожению». Ада Львона открыла страницу, и оказалось, что Шкапский — это не переулок, а… человек!

Шкапский Орест Авенирович

1865, Ташкент — 1918, Верный.

Учился в Москве, в Петровской Сельскохозяйственной Академии. В 1887 году арестован за участие в организации «Народная воля». Был в ссылке в Туркестане с 1887 по 1895 год. С 1899-го — действительный член Туркестанского отдела Русского Географического общества за труды по этнографии и статистике. В 1901 году удостоен Серебряной медали Русского Географического общества. Служил в областных органах управления Ташкента, Верного, Петербурга. С 1906 года член Народно-социалистической (Трудовой) партии. После Февральской революции был направлен в Ташкент по поручению Временного правительства «для устроения Семиречья». Став членом Комитета управления Туркестана, предпринял попытки урегулирования отношений между русскими, киргизами и дунганами и коренным населением Пржевальского, Пишпекского и Джеркентского уездов. После Великой Октябрьской революции в ноябре 1917 рассылал воззвание, в котором призывал областных и уездных комиссаров Семиречья не исполнять никаких распоряжений большевиков, называл себя единственным представителем конституционного правительства в Туркестане. После того как установилась советская власть, активно сотрудничал с Комитетом Семиреченского казачества, был их представителем в органах власти. В 1918 году был Управляющим по национальным вопросам в городе Верный, снят с должности, после чего предпринял попытку побега в Китай, но был задержан. Благодаря многочисленным ходатайствам помилован, однако при невыясненных обстоятельствах убит в апреле 1918 года в г. Верный.

Я положил брошюру на стол… Да. Судьба Шкапского не совсем благополучна. Мог в 1920-х годах, когда здесь жил отец, быть Шкапский переулок? На дореволюционных картах мы его, естественно, не нашли. На первой послереволюционной карте — 1934 — его тоже не было. Видимо, уже? Но ведь не мог отец, будучи девятилетним мальчиком, это название придумать!? Позвонить отцу? Он еще не оглох полностью, но вряд ли расслышит! Перевозбудится, начнет кричать… Не надо.

— О! — вспомнил я вдруг один его рассказ: купался! В речке Солар! Прыгали в воду! Это где?

— Ну, — произнесла Ада Львовна, — Солар у нас через весь город течет. Но прыгать… Это, скорей, возле моста Горбунова!

— А мне кажется, это где-то тут рядом, недалеко от Жуковской, — задумчиво произнес Тимур. — Где ты живешь? — он повернулся ко мне.

— Я понимаю — здесь больше нравится натура! — улыбнулась Ада Львовна.

— Так давайте же скорее снимать! — вскричал я.

Сделаем же нашим бедным кинодетям счастливое детство!..

Но главное — вернуть те мгновения из жизни отца и удержать их посредством кино! Примерно это я сбивчиво изложил.

— И я о таком мечтаю! — воскликнул Тимур.

Моя задача — убедить директора (и режиссера, если увижу его), что надо доснимать ребят! Ведь это, как я с трудом понял, детский фильм — а они наснимали бог знает кого! А где счастливое детство… пусть даже протекающее в сложные годы? Украли его у детей? Вместе с деньгами? Это я запальчиво высказал — пока что Тимуру. Скажу и «где надо»! Если дадут. Иногда я становлюсь крайне смелым!.. Но редко. Лишь тогда, когда это глубоко задевает мои личные интересы.

— Снимаем! — смело сказал я Тимуру, — я все напишу.

— Надо найти те места! — задумчиво сказал Тимур.

— …Это верно.

Тимур ушел — готовиться к съемкам. Ада Львовна принесла груду книг о Ташкенте. Я стал смотреть — и сразу же «утонул» в истории Ташкента, древней — и недавней.

Сколько друзей у меня, веселых и талантливых, рассказывают, что во Вторую мировую спаслись благодаря Ташкенту! И еще тема — наша помощь Ташкенту после землетрясения. Да — был Советский Союз, братство народов.

Вот поймать ушедшее время, вернуть его — наша с Тимуром задача. Пусть в этом никогда не оседающем пыльном столбе вечности сверкнет хоть несколько пылинок из жизни отца — и я буду считать свою поездку удачной.

Я уже начал ощущать ту жизнь. Чувствую — она шла где-то рядом. Мне уже мерещится, что и я жил в этом городе.

Я вернулся в мой «номенклатурный рай», отобедал и, хотя клонило в сон, пошел — в поисках волшебных видений, которые, я надеюсь, будут ничуть не хуже, чем сон. По желтой земле улицы Пролетарской с булькающими арыками по бокам, под лиственной сросшейся крышей, закрывающей знойное небо, я вышел на короткую улицу Павлова и двинулся по ней. Еще с Пролетарской виден был холм, похожий на варежку с отдельно торчащим большим пальцем. Это, как я вычитал в библиотеке, холм, называющийся «Сад Тысячи Урючин», самое древнее поселение в Ташкенте. Я постоял перед ним, пытаясь пронзить время. Жизнь здесь была еще во II–I веке до нашей эры. Но до сих пор археологи тут находят кувшины и наконечники мотыг! И даже звонкие мухи, как я себе внушил, стоя на этом пекле, из того времени!

И начались съемки! Я стоял у арыка, возле дороги. Конечно — овец было не столько, сколько при отце. Тимур, при всех его связях, сумел раздобыть всего баранов сорок, но в кино получилось — сплошной поток! Шли они и утром, когда солнце было с другой стороны, за деревьями. Садилось солнце — а овцы все шли и шли, поднимая пыль, в этот час уже пронизанную насквозь низким солнцем. Удалось через вставку крупного плана — баран, пытавшийся заскочить на овцу — сшить эти два куска, создать ощущение непрерывного, пыльного, бесконечного шествия. Вот она — сила искусства. На бешеной скорости проскакал пастух в халате и чалме. Я с трудом признал в нем администратора Женю — от него веяло подлинной дикостью. Я побывал там!

А после произошло изгнание из рая. В моей комнате меня ждал «суд» — молча сидели в креслах директор, красивый седой старик (режиссер, директор студии — я так этого и не узнал), Женя с покаянным видом.

— …Ты что делаешь? — спросил меня директор.

Мое новое обиталище найти оказалось нелегко. Улица Достоевского — это хорошо. Но стояли, в основном, одноэтажные старые дома. Куда меня направили, было как-то неясно. В общем — подальше, к Достоевскому! Наконец, что-то похожее на отель. Вошел. Мушиные перекрученные липучки. Вентилятор под потолком, но — неподвижный. Портье в тюбетейке, задумчиво пьющий чай.

— Звонили? — искренне удивился моему вопросу. — Попов? Нет! Деньги есть?

Аванс мой давно кончился.

— А ничего… не передавали?

— Нет.

Я нашел себя на Алайском рынке. Еще с первого, полного надежд, приезда сюда я запомнил: когда вечерело, продавцы остатки товара, слегка подпорченные, отдавали нищим. Озирая ряды, я сглотнул слюну. Голоден? Нет — пока не настолько. Но что-то странное уже происходило со мной.

Я вспомнил, как у нас в Зеленогорске, на аллее с высокими деревьями увидел в канаве бомжа. Он посмотрел на меня вдруг с каким-то восторгом.

— Ты что? — спросил я его.

— Похоже, умираю! — пробормотал он.

— Так надо же… — я дернулся.

— Погоди! Так ярко все видно… как никогда! — с блаженной улыбкой произнес он.

И со мной, что ли, то же? Я сидел на какой-то ступеньке, с которой меня почему-то не гнали, и смотрел. Все почему-то виделось с какой-то особенной, прощальной, что ли, — яркостью? Не хотелось двигаться, упускать это. Ко мне подошел солидный пожилой узбек в темном плаще, в меховой ушанке, с золотыми зубами, с толстым портфелем.

— Ты что здесь сидишь?

— А нельзя?

— Почему нельзя? Можно. Откуда ты?

— Я? — тут я даже задумался… — А! Из Ленинграда! — вспомнил вдруг наконец.

— Хочу в гости тебя пригласить! Гость из Ленинграда — большая честь для меня! Праздную немного. Сын мой мужчиной стал!

— Как это? — я слегка удивился.

— Ну… — он загадочно улыбался.

Как тут, интересно, становятся мужчинами? Я встал.

Мы пошли по извилистым узким улочкам, между домами-крепостями с могучими стенами.

— Скажите. А Шкапский переулок не знаете? — как всегда, завел я свое.

Он снял меховую ушанку (завязанную, правда, сверху), задумчиво почесал голову.

— Слышал, вроде бы — Шкапский проезд. Но теперь его нет. Может, отец мой знает? Спросим у отца… — и после паузы вдруг добавил. — Двенадцать внуков у него! Девять я сделал!

— Девять? — восхитился я. — Потрясающе!

— Работал понемножку ночами! — усмехнулся он.

И вот — результат! Полон двор гостей. Он представил мне девятерых своих детей — от совсем взрослой дочери до младенца на руках жены, причем снова беременной! Сам герой дня — слегка смущенный мальчик лет двенадцати в белой рубашке. Как он «стал мужчиной»? Эта деликатная тема не звучала, но я понял: он прошел обрезание. Обычная восточная тонкость — официально никто этого не разрешал — но если бы этого не произошло, все были бы в недоумении — без этого нельзя! — включая самого важного родственника, прокурора, с которым хозяин познакомил меня в первую очередь. Потом — с отцом… Но тот, похоже, не слышал ничего! К тому же — когда внесли плов в большом котле, хозяин слепил пальцами пирамидку из него, и по местному обычаю вложил ее в беззубый рот старейшему здесь — своему отцу. Так что — не до разговоров пока. К тому ж без перерыва играла громкая узбекская музыка. Гостей было человек сто! Легко затеряться. Весь двор был заставлен столами, над ними хлопал под горячим ветром навес.

Однако хозяин не отходил от меня и даже повел в гостиную, на второй этаж. Особое ко мне почтение? Или, напротив — я почему-то не должен сидеть за общим столом? А тут — полированный гарнитур, стол, кресла, прохлада. Хозяин уделял мне повышенное внимание. Беременная жена с поклоном принесла плов. Потом мы с хозяином выпили теплой водки — за сына! — причем он настоял, чтобы пили не из рюмок, а из пиал.

Еще одна восточная хитрость: выпив со мной, он исчез, и явился какой-то уважаемый родственник, который тоже «считал за честь» со мной выпить — причем непременно до дна! Потом снова произошла замена. И опять… Потом я заметил с некоторым изумлением, что пью с прокурором и рассказываю ему о своих проблемах — а он важно мне кивает. Потом, хвать — а уже не прокурор, а какой-то другой важный гость внимательно слушает меня — но вскоре пропадает. А я только разговорился, расчувствовался! Неужели я, попав в эту волшебную жизнь, — что уже чудо! — должен скоро ее покинуть и уже не побываю там, где бывал отец?

Что-то щипало мне щеку. Потрогал — слеза!

Не прыгну в Солар, не попаду в то счастливее мгновение?.

…Помню, перед отъездом мы сидели с отцом на крыльце дачи. Солнце стекало, плавилось в соснах, но жара не спадала.

— Ой! Как я купался — в речке Солар! Кидались с обрыва, прямо в водопад! — отец рубанул своей огромной ладонью. — Речка ледяная, стремительная была… выскакивали ошарашенные! — и вниз по водопаду нас мчало! Помню — за водопадом натяжной мост был, упругий, и там молодая женщина ругалась с каким-то мужиком… пья-най… аб-солютно! — отец, сладко зажмурясь, покачал головой. Видимо, через столько времени любые воспоминания сладки! — Мужик тот все руками размахивал, что-то доказывал, и вдруг — брык! — прямо под перилы, и в речку упал! Женщина сбежала с моста, побежала туда, где вода резко поворачивала, в скалы упираясь. Мужик пытался там выбраться, женщина палку протянула ему, но он сорвался и его дальше понесло — в белой пене совсем исчез. И тогда женщина прыгнула, прямо в платье, и тоже там скрылась. И далеко уже вниз по течению все-таки выкарабкались они. Одежда прилипшая. Разделись, сели сушиться.

Отец, улыбаясь, смотрел туда.

А я тут сижу, пью! Но в Солар, даже как тот пьяный, к сожалению, не свалюсь! Подлец я! Сколько я мог разговаривать с батей про это?! А разговаривал — считаные разы!

От слез все во дворе было видно мне как-то расплывчато, с радужным отливом. О! Кто-то мне знакомый пришел! Откуда у меня знакомые в этом дворе? Гость молодой, но хозяин почтительно встречает его. О! Ведет ко мне. Как очередного важного родственника? Еще, значит, пиала водки? Это конец.

— Так вот где ты прячешься!

Это был Тимур.

— Халлод-ный вода! Хал-лодный вода! Миллион — кружка!

Забудь про кино. Это мой отец, веселый и юный, носится в пыльной толпе, и я его вижу!

Завтра будем прыгать в речку Солар. И Тимур пообещал мне, что, если удастся, роль пьяного, чуть не утонувшего, он даст мне!

Мы все сняли, что я хотел. Если мечта сбывается, то платить за нее не жалко. Конечно, я разобрался, кто в этом кино двойной агент, а кто даже тройной — а кто просто одинарный. И положил сценарий на стол — на тот самый дастархан, за которым они сидели — и, казалось, не вставали вообще.

— Что это?! — проговорил режиссер (возможно, это был директор студии). Они смотрели на мою рукопись — с ужасом, примерно с таким же, как царь Валтасар на пиру — на зловещие письмена на стене. И теперь, стало быть, им надо подниматься и что-то делать?

Я понял, что сделал не то. Мелко кланяясь, я стал пятиться.

Один только человек отнесся к моему сценарию более-менее с душой. Я бежал с чемоданом в руке по ночной улице, освещенной желтыми фонарями. Булькал арык. Иногда раздавался короткий шорох… шарк! Это с обнаженных стволов слетали куски сухой коры и ударяли о твердую землю. Я бежал на вокзал. О машине и самолете уже не было речи. Плацкартный вагон! За мной мчался вспотевший администратор Женя и кричал на ходу:

— А почему Уюпов… не сказал Культяпову… что Сорокин — шпион?

— Забыл! — отвечал я, прерывисто дыша.

Расстались мы, однако, друзьями. Более того — Женя зашел в купе к проводнику и сказал таинственно: «Учти! Это очень большой человек едет!», и проводник угощал меня пловом весь путь.

И может быть, из-за этих запахов душа моя все еще оставалась в Ташкенте. Шла пустыня. Верблюды с облезлыми, линяющими боками зачем-то бежали за поездом… Ночью в поезде я лежал и думал о том, что покидаю любимый юг, что утром уже проснусь на севере и увижу снег.

Глава шестая. Новая жизнь (1923–1927)

Мои «предки» прожили в Ташкенте полтора года — одну зиму и два лета, и ко второй зиме возвратились в Березовку с тремя мешками зерна. Встреча с родными местами ошеломила их. На их маленьком степном полустанке несмотря на зиму кипела жизнь. Поезд из Ташкента встречала толпа. Прямо у вагона их радостно встретил извозчик, схватил два мешка, дотащил их в свои сани — но тут на него налетел другой извозчик, из длинной очереди саней, заорал, что первый по порядку — он, и они стали драться, и якобы «самозванец», с разбитым носом, кинулся в свои сани и укатил — с двумя их мешками. Отец, вспоминая ту историю, почему-то радостно хохотал.

От него это передалось и мне — радуюсь хитрому сюжету, даже если остаюсь в дураках. Из трех мешков у них остался один. Украли рис и горох, остался только маш — мелкие зеленоватые зерна. Отец однажды нашел маш на рынке и угостил меня этой кашей, рассказывая, что они еще с ташкентского детства полюбили ее, ели, приговаривая — «каша-маша, каша-маша». В родной Березовке встретил их отец, который в Ташкент с ними не ездил — более важные задачи увлекали его. Произошли удивительные перемены — крестьянам снова давали землю и разрешили продавать зерно, а не отдавать бесплатно, как в военный коммунизм. Говорили (впрочем, вполголоса), что Ленин стал главней Троцкого и дал людям жить. Но вскоре Ленин умер — однако НЭП (новая экономическая политика) — пока оставалась. Отец мой запомнил НЭП как время наибольшего расцвета деревни. Баранов развелось не менее, чем в Ташкенте, отары их заполоняли улицы. Открылись новые диковинные магазины с невиданными прежде заморскими товарами.

Времена у нас меняются быстро, как картинки в калейдоскопе, и каждая картинка поражает, будит фантазию, сулит что-то невозможное прежде, а потом почему-то это «новое» исчезает — и, как правило, сопровождаемое проклятиями…

Отец всю нашу длинную Историю запомнил в картинках, ярких и упоительных, хотя и рисковых… То же и у меня — все в картинках, хотя увидеть удалось меньше, чем отцу, меньше было «рисковых» поворотов… Хотя, наверно, и мне хватило.

В 1925 отцу исполнилось четырнадцать, и тянуло его в компанию ровесников, а также ровесниц. А в селе был уже открыт клуб — где молодежь искала общения, «тусовалась», как сказали бы сейчас. И — переходя на сегодняшний язык — чтобы быть принятым, надо было показаться «крутым». Отец оказался в той компании еще мальцом, младше всех… Тем более надо было проявить себя!

Чем сейчас «проявляет» себя молодежь? Даже не хочу касаться нынешней ситуации — боюсь увязнуть в этой теме надолго. А тогда — клуб был «заточен» на революционное воспитание, и проявлять себя надо было в каком-нибудь экстремальном действии. Экстремальность, увы, ценится и сейчас. Но в чем она сейчас проявляется? А тогда… и тогда, я думаю, диктовалось все не столько «революционным сознанием», сколько тайным желанием заслужить своим героическим поступком благосклонность какой-нибудь юной, но вполне уже заметной «жрицы искусства».

Ставился революционный спектакль, разоблачающий жадность попов, и какая-то будущая «звезда театра» воскликнула: «Иконы надо достать — чтобы все было реально! Ну что, Егорка, слабо?». Наверно, ловила на себе его жадные взгляды и решила на этом сыграть.

Егорка, естественно, небрежно сплюнул:

— А где брать-то?

— Чего — «где»? Ясное дело — в монастыре.

…Ого! Не слабо! Монастырь (помимо всего прочего) был за рекой! Монашек из монастыря изгнали, жили они по разным домам в селе, а в монастыре, по слухам, скрывались преступники… И вообще! Берег тот, хоть и за узкой речкой, считался диким и посещался редко. Земля та, хоть и отделялась узкой речкой, считалась дикой и необузданной, там жили какие-то весьма странные люди — цуканы, — способные на самые дикие поступки! Цуканами они назывались потому, что выступали обычно воинственно и напирали на «цо»: «Ну цо табе? Цо?». Поэтому из березовских никто там поодиночке не появлялся.

— Сделаем! Об чем речь! — произнес Егорка и, повернувшись, пошел, сопровождаемый, как думалось ему, всеобщим восхищением. И — поплыл. Передохнув на острове, дальше поплыл и выполз на вражеский берег… Не буду досочинять то, что отец не рассказывал. Повторю только то, что он рассказал… Когда он вошел в церковь монастыря, ему стало страшно. Никого — и со всех стен — суровые взгляды с икон.

И следующий кадр — сверкающая на закате река, и он переплывает ее… на иконах! Иконы он взял самые большие, размером (да простит меня всевышний за кощунство) примерно с доску для серфинга. Лежа животом на доске, греб, как теперешний серфингист, разгоняя доску. Потом вставал. Океанской волны не было. Но азарт был! Отец прыгал с этой доски в воду, вздымая освещенные солнцем брызги, и плыл сажонками к другой доске, взбирался брюхом на нее и разгонял ее в сторону берега, снова прыгал — и взбирался на третью, отстающую в этой «гонке» от других… Что он испытывал? Я думаю — веселье, азарт. Может быть, ощущение: это запомнится на всю жизнь. Выжимать из этого что-то многозначительно-поучительное (как разбило его потом громом) не хочу, те более — ничего такого не было. Может, потому, что комсомольским активистом отец не стал. Таков и я — ускользаю, когда толпа явно идет не туда, когда в толпе страшно или просто скучно…

Помню, что в Ленинграде нашему дому на Саперном № 7 почему-то полагалось воевать с домом № 8. Помню, как мы, замирая от ужаса, собирали огромные булыжники (их как раз заменяли на асфальт) и складывали их на подоконник второго этажа, как раз над аркой, чтобы швырять их в головы врагам. Когда куча булыжников стала огромной, я вдруг сказал спокойно, что мне надо зайти домой, и ушел. И сел читать книгу. Вскоре и остальные разошлись. Думаю, когда толпа собирается швырять булыжники в своих, потому что «так надо», — надо уходить и идти своей дорогой, постаравшись найти ее как можно раньше. Считаю, что это не трусость, а наоборот — самостоятельность. И мужество требуется как раз, чтобы найти свою дорогу, а не стадом идти. И отец от общественной жизни как-то отвлекся…

Он вспоминал, как старший его брат Николай, приезжая на каникулы, подзадоривая, звал его на деревенские танцы: «Пошли, весело будет!». Надел шляпу, показал привезенную из города щеголеватую трость. «С секретом, братик!» — сказал он и подмигнул. Потом взялся за ручку, отвинтил ее и, побулькав, хлебнул прямо из трости. Потом показал братику вывинченную ручку — на конце ее сверкал ножичек! Отлично подготовился к «культурному мероприятию»! Вошла мать. Николай завинтил ручку трости, лихо приподнял ею шляпу на лбу и вышел. Была и такая деревенская экзотика. У одних родителей — дети совершенно разные. Мать вздохнула и зажгла лучину. Егорка (пока еще не мой отец) положил на стол книгу и начал читать. За столом лучше, чем на улице. Тут ты умнее всех! А в толпе как-то теряешься на фоне горлопанов.

Ни в каких деревенских буйствах, в том числе и комсомольских, связанных с церковью, он больше не участвовал. Но и религии особого значения батя не придавал. Может быть, потому, что и в церкви снова — в толпе, как все, а отец этого не любил. Лучше — свои мысли, а не чужие. Не помню, чтобы он когда-нибудь говорил против религии… так же как и «за». Также и о Сталине — не помню ни одного высказывания его — и думаю, это не от страха, а от равнодушия. Это некоторые псевдоисторики внушают теперь, что все головы тогда были заполнены Сталиным. А теперь опять пытаются все свести к Богу. Но сначала ты стань кем-нибудь, чтобы он тебя разглядел. А потом — обращайся. Делай — а там, глядишь, и Бог поможет тебе, если дело хорошее. А с самого начала привыкать просить… это, мне кажется, как-то пригибает.

Правда, отец, уже лет за девяносто, выходя из кабинета, где он писал свои научные труды, иногда смиренно вспоминал что-то церковное (видно, мать заставляла учить).

…Старику немного надо:

Лапти сплесть. Да сбыть.

Да еще одна отрада —

В божий храм сходить.

Но при этом он сладострастно потирал руки и глядел озорно. И было ясно, что свои «лапти плесть» он будет до самого конца, но вовсе не от смирения, а скорее — от дерзости.

А что Иван Андреевич? Есть такая привычка у романистов — все, что происходит, должно потом губительно сказываться на жизни героев. А живые люди как-то живут, приспосабливаются. И у них получается. И не будем их осуждать — мол, как же так он — не погиб за свои идеи! Думаю — романист давно бы уже загнал Ивана Андреевича с его идеями и характером куда-нибудь подальше, «куда Макар телят не гонял».

А на самом деле Иван Андреевич пока работал в артели конторщиком — писал он великолепно (почти как я), да еще и сумел закончить, при всей этой заварухе, курсы бухгалтеров — так что был вполне уважаемым человеком.

Притом артель была как раз на той стороне, реки, у «цукан», и оказалось — ничего страшного.

Отец вспоминает одно прелестное утро (одно из любимых словечек отца — «прэлэстно!» — даже если все плохо). Он почему-то провожал Ивана Андреевича на работу, они спускались с крутого берега к Терсе, и Иван Андреевич добивался, чтобы сын читал наизусть стихи:

— Буря мглою… — говорил отец.

— Ну!

— Небо кроет…

— Ну!

Они спустились к реке, Иван Андреевич отвязал лодку.

— Ну…

Заело!

Иван Андреевич оттолкнул лодку, прыгнул в нее, но пока не греб.

— Вихри снежные крутя! То, как зверь, она завоет, то заплачет, как дитя! — выпалил сынок.

Иван Андреевич, довольный, кивнул и взялся за весла.

Забравшись на берег, отец оглянулся. Иван Андреевич с середины реки помахал рукой.

Учиться надо. «Учиться — всегда пригодится!» — полушутливо приговаривал отец, ероша мои непокорные (впрочем, не такие уж непокорные) кудри, склоненные над книжками.

Сам отец читал все свободное от работы время. Вечером в избе при лучине (чем-то это напоминает чтение с экрана монитора). Потом, когда мать говорила: «Ну все. Хватит лучину жечь!» — и задувала ее (беспокоясь, я думаю не столько о лучине, сколько о сыне), он молча вставал и, не выпуская книгу из рук, выходил — и читал дальше, прислонив книгу к белой стене избы (так было светлей) — и, стоя, читал до утра, когда надо было уже выходить в поле. И прекрасно себя чувствовал! На крыльях летал! Два самых любимых дела — работа и чтение…

Потом отец, склонный к философствованиям, говорил: «Это когда ничего не знаешь — кажется, что знаешь все! А чем больше знаешь — тем больше, оказывается, не знаешь!». Даже — объясняя это мне, дурачку, чертил два круга, маленький — и большой. «Внутри круга — то, что ты знаешь! А сам круг — это граница с незнанием. У маленького круга — маленькая граница. А у большого — и граница с незнанием — больше!»

Сам отец, пропустив из-за Ташкента два года учебы, сначала оказался в классе с малолетками. «А может — при мне уже вспоминал он, — это и хорошо! Понравилось быть первым — так и потом, когда перевели в класс к ровесникам, это осталось».

И настолько осталось, что когда закончил четырехлетку (в селе была лишь четырехлетка), решил учиться дальше.

Учительница (отец говорил, что в первый раз очки увидел на ней) выделяла, хвалила его. Он запомнил, как ставила она в пример одноклассникам его сочинение на тему «Осень» — за краткость и выразительность. Сочинение было такое: «Настала осень, и пришел конец гусям». Спасибо, батя, за краткость и выразительность — кажется, и мне это передал. И спасибо, что настоял на том, чтобы учиться дальше — а то бы тропки наши могли бы и не пересечься: твоя бы тропка была, а моей бы не было!

Но для учебы ему надо было уже перебираться в город Елань, на самостоятельную жизнь. Мать Дарья Степановна умоляла младшего сына остаться — два старших сына уже улетели, на кого же останется дом и хозяйство? Но отец, Иван Андреевич, поддержал Егора: «Учись, сынок! С хозяйством как-нибудь справимся». Возможно, Дарья Степановна насмешливо посмотрела на него: «Да уж, конечно!». Но скандалов никогда не устраивала: умная женщина была.

Отец отвез его на телеге в районный центр Елань. Там в высоком красивом здании была раньше гимназия (крестьянских детей туда не брали), а теперь так называемая школа второй ступени. Теперь крестьянских детей брали… но не всех. Вошли туда, и Иван Андреевич гордо выложил свидетельство сына с одними пятерками. Потом Иван Андреевич написал заявление (не преминув упомянуть и о своих революционных заслугах) — но дам в приемной (видимо, из бывших) больше всего поразил его отточенный почерк — всплескивали руками. Отец вспоминает, что больше всего поразило его, как спокойно и даже с усмешкой тот разговаривает с этими «разнаряжеными дамами»… да, похоже, жизнь повидал!

Но сынка он напутствовал сурово: «Ты это, не балуй тут!». Поселил его на квартиру и заплатил вперед — правда, там еще жили двое пареньков, поначалу встретивших Егора насмешливо, но пообщавшись, они подружились — оба соседа оказались из деревень, и оба — круглые отличники. Отец — во память! — четко помнил их всю жизнь: Николай Тынянкин и Сергей Сыроежкин. Отец говорил: «Николай был не только отличник, но и заводила, весельчак. Помню, как он специально, чтобы нас рассмешить, переходит по глубокой осенней грязи главную улицу Елани. Потом поднимает ногу, а подметки сапога нету — осталась там. Мы смеемся. Он учил меня бороться: валить противника на себя, а в воздухе переворачиваться. Учились мы этому на глубоком снегу, и больно не было. Денег нам было оставлено очень мало, но мы не унывали. Очень любили смотреть кино, сидя на ограде. Никто нас не гнал — наоборот, добродушно посмеивались. Помню, что мне особенно нравились Дуглас Фербенкс — лихой, с усами — и красавица Мери Пикфорд».

Потом, целую жизнь спустя, отец случайно узнал, что Тынянкин тоже оказался в Ленинграде, закончил философский факультет университета и умер от чахотки.

На каникулах отец возвращался в Березовку. Денег на поезд не было — шел девятнадцать километров пешком и ничуть не переживал, любовался природой. Вспоминал, что однажды его обогнал поезд из Елани, и в окошко ему помахал его приятель из Березовки, из богатой семьи кузнеца — денег у них, видно, хватало.

Отец говорит, что помахал ему радостно, без какой-либо тени зависти. Уже, видно, в нем появилась уверенность, что не все в жизни определяется богатством.

Зимой учился, а летом работал в поле — и лучше, говорит, ничего не могло быть. Как раз старшая сестра Настя вышла замуж, в «справную» семью Лапшиных. Отец говорит, что сам напрашивался, причем страстно, с Настиным мужем Петром Лапшиным ехать пахать. И дрожал, говорит, от нетерпения — ну когда же этот хмурый и небритый Лапшин уйдет на степные озера стрелять уток и оставит ему лошадь и плуг? И только Лапшин уходил, оставляя плуг, отец нетерпеливо хватался за его ручки и кричал лошади: «Но! Пшла!». И плуг начинал с сочным хрустом вспарывать землю, откидывая по обе стороны пышные пласты. Что может быть лучше и полезней такого детства? Какие еще там спортивно-оздоровительные лагеря!.. Что там делать-то? А тут — ежедневный азарт, ощущение твоего участия в главном деле — выращивании хлеба! А молотьба? Сколько собранности и четкости! Никакой теннис в сравнение не идет — а пользы больше.

Что сказать про отца в те годы? Насколько знаю я — никаких вредных привычек. Да и когда заниматься этой ерундой увлеченному человеку. Пожалуй, единственный недостаток на всю жизнь — излишняя горячность (но далеко не во всем)… Это же его свойство — и одно из достоинств. Однажды купал их лошадь Зорьку в реке и на обратном пути так разогнался, что чуть не въехал в сарай без головы. А голова ему потом во как пригодилась! Но вовремя пригнулся… хотя после этого не раз разбивал себе лоб — однажды, задумавшись, о фонарный столб в городе, а другой раз — вынес стекло на стойке сберкассы…

Во время молотьбы, на току, младшая сестра Нина и принесла ему письмо от старшей сестры Татьяны, которая уже училась в Саратове в педагогическом институте, что образуются курсы для поступления в сельскохозяйственный институт с шестнадцати лет — а отцу как раз исполнилось шестнадцать. Правда, Татьяна сообщала, что обязательно требуется направление от колхоза, а колхоз в селе только образовывался, причем, как и везде, с «диким скрипом». Лапшины, например, наотрез отказывались вступать, и вступили, уже как бы опозоренные, последними.

Но Иван Андреевич привел сына в сельсовет, объяснил, и председатель сельсовета, хороший мужик, сказал, подмигнув своему другу Андреичу:

— А, Егорка… На Лапшиных батрачит? Егорку пошлем!

И, видимо, благодаря происшедшим в стране переменам его направили в 16 лет получать высшее образование. Случилось бы такое без революции? Остается только гадать.

И Егорка поехал. Иван Андреевич дал ему пять рублей. И больше никогда отец не брал у родителей ни копейки.

Он доехал на поезде до Камышина, там сел на пароход и впервые с восторгом увидел Волгу во всей красе. Потом вдруг почувствовал, что прежней жизни не будет уже никогда — и слегка загрустил.

Теперь, пытаясь оценить то время из теперешней жизни, — что скажешь? Хорошо или плохо, что все так шло? Наверное, без направления из колхоза батю в институт бы не приняли, и он бы не стал тем, кем стал. Или все ж таки приняли бы? Но он мог и не поехать, если бы не кинули клич?

Иван Андреевич в тридцатые годы, когда шла коллективизация, вдруг стал всем говорить (абсолютно трезвый, не пил вообще):

— Сталин не гений!

— …Почему?

— Не гений — и все!

Сослали его недалеко — работал на стройке под Камышином, потом его даже выпустили, но вернулся он больной и вскоре умер. «Революция пожирает своих детей!»

Глава седьмая. Учеба (1927–1932)

А Егорка закончил институт. Случилось бы это, если бы история нашей страны была другой? Но история, говорят, не имеет сослагательного наклонения. Вот если бы все шло по-другому, то… Что? Неизвестно, что было бы с нами, да и навряд ли «конкретные мы» вообще были. Ведь и само рождение наше — результат всего случившегося в нашей стране, без этого наши родители точно бы не встретились… Но эгоистическая радость нашего появления на свет не должна, наверное, влиять на объективную оценку истории? Черт ногу сломает! И вообще, возможна ли она — объективная оценка? И кто имеет право определять ее? Я лишь могу рассказать конкретную историю моей семьи — а выводы, может, появятся? «По ходу», как говорит молодежь.

Отец прибыл в Саратов — впервые в жизни — поздней ночью, кое-как разыскал адрес, где была обещана ночевка поступающим. Вошел через двор. Дежурный повел его по лестнице, открыл какую-то дверь. Отец в темноте нащупал что-то вроде раскладушки, рухнул и уснул. Проснулся от гвалта — и яркого света — и увидел себя… в театре, причем на сцене!.. Да, жизнь полна чудес — особенно, когда не сидишь на месте, а двигаешься! Огромный роскошный зал, но весь заполнен не креслами, а койками, и все заняты. Все пространство было заполнено койками — и народом! Ни одного окна, поэтому не понятно время суток. Кто-то торопливо одевался и уходил, а кто-то, наоборот, торопливо раздевался и ложился спать. Кто-то храпел, а кто-то, наоборот, пел. Молодежь уже сообразила, что она в театре — и хотя приехали поступать в вуз сельскохозяйственный, возможность «подухариться», как говорили тогда, не упускали.

Отцу такое веселое начало понравилось, страх прошел. Поговорил с ребятами с соседних коек — и во всем разобрался. Некоторые «правдолюбцы» тут спорили со мной — загибаешь ты, как и твой батя: причем тут — вуз сельского хозяйства — и театр? Есть такие люди, которые видят только то, что положено, а фантастическое, необычное не видят. Жаль мне таких людей! Ведь в необычном, праздничном самый смак жизни. Да — жизнь переворачивалась — в театре пришлось устроить общежитие сельхозвуза — число поступающих резко увеличили, ненадолго…

В России и так были прекрасные урожаи, до революции она вывозила зерно во многие страны — но случался и голод, крестьяне мерли. И вот, почему-то в театре (все у большевиков вверх тормашками!) шумная орда неотесаных крестьянских детей. И из них хотят «скоростным методом» сделать специалистов — агрономов, ученых? Правильно ли это? Отцу было шестнадать лет, предстоял еще год учебы в школе — но его, после экзаменов, сразу приняли — причем не на подготовительные курсы, а в студенческую группу! Спешили, очень спешили готовить молодых. Правда, отец хвастливо рассказывал, что на вопрос — читать умеешь? — стал наизусть читать десятую главу «Евгения Онегина», которую он выучил, на спор с Тынянкиным, еще в Елани.

Мама, которая в эти же годы поступила в сельскохозяйственный институт — правда, в Казани, — рассказывала, что обучение велось «групповым методом». В одну группу собирали самых сильных и самых слабых, и после экзамена всем студентам ставили… самую низшую оценку, которую получил самый слабый ученик… Так что приходилось всеми силами подтягивать слабых — иначе двойки ставили всем.

Учились, по воспоминаниям мамы, страстно, могли сидеть ночи напролет, ленивых яростно «прорабатывали», и результат был, знания и навыки усваивались «ударными темпами». Конечно, новые выпускники вузов не имели того вида, того воспитания, да и той всесторонней культуры, что была у старых специалистов, но их возможности, рвение, таланты здесь могли проявиться и развернуться.

Отец, по свойству его характера, запоминал все самое яркое и веселое. Как говорится — «век такой, какой напишешь». Каждый пишет свое.

Отец запомнил самое первое занятие. Каждому в аудитории дали лист бумаги и карандаш. Потом преподаватель сказал, что это испытание на память и наблюдательность.

— Нарисуйте на листе один большой круг… теперь, не рядом с первым, — второй круг, поменьше, и третий где-нибудь, совсем маленький. Посмотрите на них внимательно. Теперь закройте глаза — только честно. И по памяти постарайтесь поставить точки карандашом внутрь круга. У вас всего «три удара»! Начали.

Отец, в отчаянии зажмурившись, щупал бумагу, пытался вспомнить круги… ткнул… еще раз ткнул! Потом, не выдержав, приоткрыл глаз… Ни одного попадания! Покосился… у соседа — обе точки в круге! «Да — не видать мне высшего образования!» — подумал батя.

— Так. Закончили? Теперь напишите имя и фамилию и несите сюда.

Потом преподаватель разглядывал листочки, вздыхал.

— Плохо мое дело! — подумал батя.

— Так вот, — сказал преподаватель. — Это был экзамен на честность. На самом деле попасть во все три круга абсолютно невозможно. И даже в один — маловероятно. Я пока не буду называть фамилии, но листочки сохраню. Обман в науке недопустим — запомните это!

Выходили, крепко задумавшись.

Начались лекции. Читали, в основном, старые профессора — новых еще не было. Отец был поражен, как они выглядели, как замечательно говорили, как умели самое сложное, не упрощая его, сделать понятным. Отец говорил, что старался успеть записать не только узкий научный смысл, но и саму фразу, во всей ее красе.

Совсем недавно в саратовском сельхозвузе был проректором уже знаменитый тогда Николай Иванович Вавилов — теперь он уже перевелся в Ленинград, — но в Саратове оставались его коллеги, его друзья и сотрудники, «высший свет» сельскохозяйственной науки. Особенно, говорил отец, его поразил преподаватель генетики. И, подражая ему, отец купил галстук — и после носил его всегда.

Конечно, были отдельные горлопаны, да случались и целые собрания, на которых «боролись с буржуазным влиянием», в частности — с галстуками… Одажды критиковали отца, но он со сцены сказал: «Я не для того сюда приехал, чтобы в лаптях ходить» — и от него отстали. А в целом, вспоминает он, ребята были веселые и толковые.

— Помню — заходит в аудиторию наш староста, Боря Кац, все кидаются к нему, окружают, а он, смеясь, говорит: «Кто будет толкаться — тот не получит талоны».

В начале каждый недели выдавали талоны на обед в студенческой столовой (денег никаких не давали). Обед — жидкий овощной супчик, на второе — поварешка вареного гороха и — чай. Хлеб лежал на подносе, можно было брать.

Когда подходишь — раздатчица берет твой талон, ставит на нем крест и кидает — можно было незаметно увести. Съешь, что дают, через час голодный живот снова начинает урчать. Походишь-походишь, потом пытаешься хлебным мякишем стереть, как резинкой, крест на талоне. И можно попытаться еще раз всучить тот же талон — иногда удавалось урвать и второй обед. Но чаще прогоняли — при этом все смеялись, осуждения не было, все понимали ситуацию. И уныния не было — настолько интересно было учиться, сколько приходило нового, интересного, невероятного — только успевай переваривать. С пищей для ума нехватки не было, а именно это — отец вывел уже тогда — в жизни самое главное. Потом из театра их выселили, переселили в бывший монастырь, а в театре снова пошли спектакли, и иногда раздавали бесплатные билеты, и отец непременно ходил, но почему-то один, без барышень — видимо, стеснялся. Или копейки экономил? Вдруг она мороженое попросит!

На каникулах отец мечтал поехать домой, но вместо этого послали на практику по механизации производства в сухие и широкие степи Заволжья. Туда завезли американские комбайны, но работать на них было некому, пришлось учиться. Отца поставили комбайнером на прицепной комбайн фирмы Холт, а местного рабочего назначили штурвальным. Работа была напряженной. В засушливой степи пшеница вызревала очень короткая, и приходилось держать, — рассказывал отец, — режущую часть хедера очень низко. При срезании малейшей сухой кочки пыль попадала в комбайн, и он оказывался в облаке удушливой горячей пыли, похожей на дым. Комбайн останавливали и искали возгорание. Это не работа! Оказалось, умелое управление хедером — большое искусство. Комбайн двигался от большого гусеничного трактора, и слаженная работа с ним — тоже на совести комбайнера, как и работа молотилки, и своевременная выгрузка зерна в грузовик. Только успевай! А ведь отцу не было еще и семнадцати. Однажды к полю на виллисе подъехал американский инструктор с красивой переводчицей.

«…А может, это была и не переводчица!» — вспоминая эту картину через полвека, усмехался отец.

Но переводчица не понадобилась. Проследив за работой комбайна, инструктор поднял пальцы «колечком», что по-американски означало «окей». Отец получил заударную работу (за угарную работу, как шутили друзья) от руководителей практики шерстяные брюки и джемпер. Было сорок градусов жары, пыль закрывала небо, и друзья смеялись над таким подарком, требовали, чтобы отец все это немедленно надел. Но отец решил подарить джемпер старшей сестре Татьяне, которая, по сути, и вытащила его из деревни в сельхозинститут. А брюки решил поберечь, надеть позже, когда похолодает. Но не довелось — их в первый же день украли из палатки, где отец жил. Вот тут вот, рассказывал отец, он чуть не заплакал с досады.

Нужно сказать, что, хотя отец был несгибаемым, и делал все, что считал нужным, упорно и до конца — и с фото той поры глядит кудрявый красавец — бойким парнем, центром компании, таким уж «хватом» он не был, поэтому и с брюками он разбираться не стал. Он больше анализировал события, приходил к правильному решению в уме. И решил так: кто украл, вряд ли проживет нормальную жизнь, если не исправится, непременно сядет, а у него-то самого как раз все хорошо: выучился на комбайне, показал себя лучшим — так с какой стати ему страдать?

Вот такую обработку событий лучше практиковать с самого начала — и жизнь выстроится, как надо. Хотя практичным отец не стал — жил, скорее, задумчиво-отрешенным. Уже на первом курсе умудрился два раз крепко стукнуться лбом. Первый раз — когда шел по улице, читая книгу — и врезался на ходу в фонарный столб. Второй раз — в сберкассе, когда вносил заработанное на комбайне, снес лбом стекло: в задумчивости как-то не заметил его. Поскольку все время думал — должен был стать ученым. И стал им.

После практики он еще успел заскочить домой, повидаться с родителями, и вернулся в Саратов к началу (а вернее, уже к продолжению) учебы.

Мать, узнав, как он там прожил предыдущую зиму, дала ему на зиму целый чемодан сушеного гороха.

Когда переполненный поезд подходил уже к Саратову, в вагоне началась какая-то суета, толкучка. Потом отец вдруг увидел через стекло, что какой-то мужик идет по платформе с его чемоданом. Пробился через толпу, догнал того и хотел сгоряча дать по шее и отнять чемодан… Но первая мысль не всегда самая лучшая. Пригляделся, вдумался, вник. Мужик еле тащил этот чемодан — скособочился, даже на шее вздулись жилы. Но чемодан не бросал. Тяжелее мелкого гороха — разве что золото. Или — книги. Но на книги вор вряд ли рассчитывал… И отец принял нестандартное решение (это первый признак активного ума)… «А зачем мне отнимать у него чемодан? Чемодан неподъемный… а он таранит его в нужном направлении… так пусть несет! Отнять всегда успею — скорость невелика». Вор, скособочась от напряжения, спустился с платформы, оглянулся злобно (еще только хозяина чемодана ему не хватало, и без того тяжело!), но продолжал нести, еще на что-то надеясь (и это правильно, надежды никогда не надо терять!). На перекрестке вышла заминка… потом вор свернул — в нужном направлении… Нужном ему? Но и отцу тоже. Пока что интересы сторон совпадали. И этим глупо было не воспользоваться. Лишь на последнем перекрестке вор обмишурился, свернул не туда! Тут уж отцу невольно пришлось вмешаться. Подошел не спеша, тронул того за плечо:

— Ну спасибо, друг! Дальше я сам.

Вор затравленно посмотрел на него.

— Твой, что ли? — с досадой произнес вор.

Отец скромно кивнул.

Вор, плюнув, бросил чемодан и заковылял прочь.

Мог бы, конечно, выразить претензию: «Ты что — раньше не мог сказать?».

Но не стал этого делать — боясь, видимо, что полемика может затянуться и привести к нежелательным результатам.

Слушая эту его историю, я пришел, наверно, к тем же выводам, что и отец:

— Может, не стоит так уж сразу страдать, дергаться, кипешиться? Может, враги твои, обливаясь потом, несут чемодан твой как раз в нужном тебе направлении?

Глава восьмая. Побег (1932–1936)

Когда отцу исполнилось девяносто, я мягко попросил его написать воспоминания. «Ты думаешь, я еще что-то помню?» — усмехнулся он. Помнил — и еще как! Вот что он написал.

Агрономы тогда требовались срочно и в большом количестве. И на последнем курсе меня вызвали к директору института и спросили — не могу ли я поехать работать уже сейчас? Диплом мне обещали прислать на место, если я хорошо проявлю себя. И я с радостью согласился, поскольку у меня было уже много идей, которые страстно хотелось воплотить на практике. И я даже не спросил, куда ехать — земля есть везде, а другое меня не интересовало. Опять, как и в школе, я не доучился до конца. Но это постоянное «скорей» меня радовало, соответствовало моему темпераменту и нетерпению.

По приезде в Алма-Ату нас, как степных жителей, поразили прежде всего горы, поднимающиеся сразу за городом и покрытые снегом. Я остро почувствовал, что начинается совсем новая жизнь. В министерстве Казахстана выяснилось, что в самом городе нужен только один человек, но на юге Казахстана, в Чимкенте, формируется новая Южно-Казахстанская область, и там нужны агрономы. Мы тряхнули в кепке жребий. Но выиграл не я. Жребий мне всегда доставался не лучший. Но это и сформировало меня. «Лучшим» мой жребий оказывался в конце! А поначалу мы, уже теперь двое, с моим другом Сергеем Быковцем, купили билеты в Чимкент.

Выйдя из вокзала в Чимкенте, мы с удивлением увидели голую степь. Что, интересно, мы здесь будем делать? И где жить? Стоял один-единственный дом азиатского типа, окруженный высоким глухим дувалом. Тут же мрачно стоял привязанный осел — и ничего больше. «Вот так приехали!» — горько засмеялся мой друг. Но приехавшие с нами пассажиры сказали, что нужно немного пройти вперед — и будет город. Это вызвало у нас недоверие, поскольку до самого горизонта никакого города не было видно. Но мы все же пошли, и вскоре прямо у нас под ногами открылась глубокая красивая долина. Между зелеными кронами виднелись железные крыши, покрашенные в самые разнообразные цвета. Мы обрадованно стали спускаться. Город оказался очень приятный. Дома все были одноэтажные, и в каждом дворе был сад. Тротуары отделены от улицы бурными арыками и двумя рядами могучих деревьев, закрывающих пыльное небо — они были гладкие, светло-серые и без коры, ранее таких я не видел. Все дома имели владельцев, и многие пускали к себе жильцов. Мы зашли с другом в понравившийся нам дом. Нас встретила полная седая женщина, как мы узнали, зубной врач. Фамилия ее была Колосенко, что нам, агрономам, очень понравилось, о чем мы сразу же сказали ей, и она рассмеялась. Мужа у нее не было, была дочь, больная и прикованная к креслу, но очень веселая и образованная, и мы впоследствии очень подружились.

Мы узнали, что в городе есть хороший парк с большой сценой, где часто гастролируют театры. Мы были прикреплены к столовой, но там, как и в магазинах, практически не было ничего. У нас в Областном земельном управлении был заместитель заведующего Осипов, в задачу которого входила организация самоснабжения. Он ездил по окрестностям и покупал фрукты, овощи, рис, вино. И только лишь изредка — мясо. Что было удивительно для этих мест. Совсем рядом, под Ташкентом, наша семья спасалась от голода в двадцать втором году у одного из родственников матери. И в глазах у меня навсегда запечатлелась картина: как гнали баранов. Они шли как бы самостоятельно, плотной пыльной массой несколько дней подряд. Иногда только вдоль этого бесконечного потока скакал всадник — и потом снова шли только бараны. То была настоящая бесконечность! Но теперь баранов отобрали у хозяев и распродали по дешевке.

Жители рассказывали, что еще совсем недавно можно было приобрести большого барана буквально за копейки. И вот результат: казахи, которые кормились всегда при баранах, остались ни с чем. Но находясь в городе, где жили в основном госслужащие, мы плохо пока представляли масштабы бедствия. К нам подселились еще двое, присланные из нашего же института. Однажды в воскресенье один из них принес бутылку водки и предложил тут же выпить. Я понимал, что на это уйдет весь день, а мне этого не хотелось. И я решил покончить со всем этим за одну минуту и больше на эту ерунду времени не тратить. «Да чего тут пить-то!» — сказал я, и тут же «винтом» выпил всю бутылку из горла… «Все! Я пошел домой!» — сказал я, забыв, правда, что я уже дома. В отделении, где я вскоре оказался, я горячо, но сбивчиво объяснял милиционерам, что выпил именно для того, чтобы с пьянством скорее покончить. Милиционеры хохотали — но, как ни странно, я их убедил, и они меня отпустили. Утром я уже и не думал об этом. С тех пор меня к проблеме пьянства отношение пренебрежительное: такая чепуха, что даже обсуждения не стоит. И в понедельник я вышел на работу без каких-либо мук и страданий, отнимающих у пьяниц столько времени и сил.

Наш начальник товарищ Арипов мне нравился. Этот пожилой человек всегда был целеустремлен и серьезен, и первое время я с удовольствием и даже жаром выполнял все его поручения. Особенно мне запомнилась одна поездка в дальний Сузакский район. Там только что было восстание басмачей против русских, и Арипов спросил меня, не боюсь ли я. Я сказал, что нужно научить казахов возделывать землю, и тогда они не будут восставать против нас. Арипов почему-то хмыкнул. Но ничего не сказал. Я был наивен и горячо верил в успех науки, которая спасет человечество от всех невзгод.

С Сузакским районом не было никакой оперативной связи, поэтому надо было как-то туда добраться. У нас в Областном управлении шло составление плана области по заготовке кормов, однако не было никаких сведений из Сузакской области о численности и состоянии сенокосилок в районе. Я ехал с присущим мне в те годы энтузиазмом. Поезд шел по главной магистрали, соединяющей Россию и Среднюю Азию. Я знал, что дорогу эту строил мой отец, когда скрывался от ареста за связь с нашим сельским учителем и совместное с ним чтение запрещенной литературы. Это было еще до моего рождения! А теперь я ехал по этой дороге. Может быть, как раз это место насыпи, где я проезжаю, строил он? Кстати, и в советское время он отличался упрямством и склонностью к отрицанию банальных истин, которые повторяли все. Отчасти упрямство это передалось и мне…

Я сошел на маленькой станции, и передо мной широко раскинулась степь. В нужном мне направлении железной дороги не было. На самом горизонте просматривался невысокий хребет Ала-Тау, за который мне и надлежало попасть. На вокзале, где я представился уполномоченным Областного земельного управления, мне сказали, что завтра рано утром к Ала-Тау пойдет караван верблюдов, и я могу отправиться с ним. На верблюдах мне прежде ездить не приходилось. Хотя в Березовке у нас некоторые семьи держали верблюдов. И один упорный мужик даже пытался пахать на них, но был ими оплеван, над чем смеялась вся деревня. В общем, я знал, что верблюд — чрезвычайно своенравное и злое животное. Но тогда лишь вежливо поблагодарил смотрителя станции и стал ждать утра.

Рано утром я пошел на базарную площадь и застал сборы каравана в самом разгаре. Про меня уже знали и указали верблюда, на котором я могу поехать. Поскольку я впервые ехал на верблюде, попросил показать, как именно на него можно сесть. Мне показали. И я полез на смирно лежавшего верблюда, подогнувшего под себя ноги. Потом, понукаемый казахом, предводителем каравана, верблюд резко встал, выпрямив лишь передние ноги. И меня мотнуло назад, но я удержался. Потом он также резко выпрямил задние, и я упал грудью на передний его горб. И караван двинулся. После этого я многое еще испытал в жизни, но скажу, что нет ничего более выматывающего душу, чем езда на верблюде день за днем. На ночных стоянках караванщики разжигали костер. Я сидел, стесняясь, в сторонке. Потом они присылали ко мне коротконогого чумазого мальчонку, который, тоже страшно смущаясь, выкрикивал одно слово: «Шай!» (что означало чай) и убегал обратно. Я подходил к их казану, вежливо кланялся. Набирал в свою кружку кипятку и уходил обратно.

Вообще, стеснительность была одним из моих главных недостатков. Наша квартирная хозяйка говорила про меня: «Гера — он такой… Лишней воды не выпьет!». Такая характеристика мне запомнилась на всю жизнь и часто мешала. А в словах квартирной хозяйки я чувствовал досаду. Видимо, она надеялась на какие-то наши отношения с ее больной, но очень симпатичной дочерью — однако дальше дружеского общения я не шел. Наш караван поднимался в горы, и по ночам становилось все холодней. К счастью, я захватил солдатское одеяло и на ночевках спасался им. Наконец мы доехали до городка Кентау. Оттуда я еще добирался верхом на лошади, что после езды на верблюде казалось мне счастьем.

Сельский начальник этого района был необыкновенно высокий и злой казах. Когда я, согласно моей задаче, спросил у него про сенокосилки, он резко ответил мне, что никаких сенокосилок нет, поскольку заготовкой кормов никто не занимается, животноводство тут всегда было пастбищное и никаких запасов не делали. Все пастухи, раньше пасшие гигантские стада, принадлежавшие баям, теперь стали колхозниками и умирали от голода. Особенно я почувствовал это в южноказахстанском городке Аулетай, где на следующий год руководил посевной. Я нарезал участки для посева и сеял прямо в образовавшиеся за зиму болота, чтобы была влага для семян. Вскоре болота пересыхали, и я еще прикатывал их сверху катком, чтобы верхний слой был твердый и оставшаяся влага не испарялась. Однажды я, получив на неделю вперед огромный каравай хлеба (рука едва доставала до низу), нес его в гостиницу. Вдруг я услышал сзади быстрые шаги — какой-то человек гнался за мной. Я резко повернулся к нему лицом. Видимо, он хотел вырвать у меня каравай. Но из-за моего маневра промахнулся и, пробежав по инерции еще несколько шагов, упал в пыль. Когда я нагнулся к нему, он был уже мертв. Видимо, он был одним из несчастных изголодавшихся людей, которые из степи добирались сюда в надежде хоть чего-то поесть, и тут умирали. Рано утром по городу ехала специальная повозка, собиравшая по улицам умерших. В одно и то же время она проезжала мимо гостиницы, и из-под рогожи всегда свешивалась чья-то рука или нога.

Мои посевы ржи и ячменя взошли хорошо и дали небывалый для этих мест урожай. Но когда я вернулся в эти края зимой, меня охватило отчаяние. Казахи всегда были кочевники. А тут они были лишены юрт и поселены оседло в так называемых зимовках. Это были хижины, сложенные в один кирпич из необожженой глины. В своих поездках мне не раз приходилось ночевать в этих насквозь промерзших сооружениях, в которых казахи теперь проводили короткую, малоснежную, но весьма суровую зиму. Кто-то грустно назвал эти хижины «ледяными дворцами», и название это распространилось. Все зерно, которое я с таким энтузиазмом учил их выращивать, безжалостно отбиралось и вывозилось.

Стад у них давно не было — этот способ существования был признан «классово чуждым». Чтобы не умереть с голоду, они были вынуждены весь зимний день разыскивать в поле одиночные случайно оброненые зерна и к вечеру набирали их горстку на всю семью. Разводили прямо в хижине огонь, жарили эту горстку семян в казане и долго их грызли. Потом укладывались ногами к огню и засыпали. При этом я, словно какой-то сказочник, рассказывал им о передовых методах земледелия, высоких урожаях и всеобщем изобилии.

Из таких поездок я приезжал не слишком удовлетворенный. Арипов и не требовал от меня бодрых рапортов, он все прекрасно понимал. Мои друзья тоже все больше разочаровывались в своей работе. Зато все больше преуспевали по части развлечений. Помню, как нам в Чимкент приехал Омский театра оперетты и выступал в парковом театре. Мы как-то быстро подружились с артистами и, главным образом, артистками. Однажды, когда после долго совместного возлияния я решительно пошел домой, друзья мои, не сочтя нужным вовремя остановиться, угнали какой-то грузовик, и всю ночь вместе с актрисами с громкими воплями носились по главной улице. Наутро все они были арестованы. Правда, актрис почти сразу же отпустили, поскольку друзья мои мужественно взяли всю вину на себя. Дело назревало серьезное — грузовик оказался военный и даже какой-то секретный. Им грозил политический процесс. А чем это заканчивалось, мы уже знали. Их временно выпустили, мы посовещались, и я пошел к местному уполномоченному НКВД Сергею Кречетову. К счастью, мы вместе играли с ним в волейбол. Он был капитан сборной города, и мы с ним очень хорошо понимали друг друга на площадке. Он был хороший парень, и я объяснил ему, что никакой политической подоплеки в действиях ребят не было, одна только молодая дурь. Подчиненный Кречетова, человек пожилой и очень злобный, резко возражал, но нам удалось его подпоить, и дело замяли.

Однако вскоре произошло нечто гораздо более серьезное. Ночью раздался стук в наше окно. Я выглянул и увидел Петра Чугунова. Мы с ним вместе учились в институте, а потом он работал неподалеку от нас в Туркестане. Он сказал, что поругался со своим начальством и уехал, поскольку не согласен с тем, что делается. Он был голодный, усталый, немытый. Я дал ему умыться, накормил его. Мы проговорили всю ночь. Оба мы считали, что надо менять жизнь, и то, что мы здесь делаем по заданию государства, губит местное население. Но оказалось, что выводы из ночного разговора мы сделали разные. Утром он ушел, сказав, что поедет к родителям в Гурьев. Я дал ему денег и еды. Через несколько дней Арипов собрал всех нас и сообщил, что молодой сотрудник из Туркестана Петр Чугунов арестован при попытке перехода турецкой границы. И органы разыскивают тех, с кем он встречался перед этим и кто ему помогал. «Хорошо, что его не было у нас», — как-то очень многозначительно произнес он. На очередной волейбольной тренировке мне показалось, что Кречетов как-то мрачно поглядывает на меня. Тучи сгущались. Но главное — я чувствовал полную бессмысленность своего существования и все большое непонимание с моими коллегами. Я убеждался, что молодость, с ее радостями, кажется им вполне достаточным основанием для того, чтобы ни о чем больше не беспокоиться. Меня же такое положение дел решительно не устраивало. Чимкент был город благоустроенный и красивый. Но из него моя родная Березовка казалась мне раем — там у каждого человека каждый день был наполнен осмысленным трудом. Хотя я понимал, что и там сейчас идут те же разрушительные процессы. Смириться и жить, как все, далеко не заглядывая? Вот коллеги мои почти что счастливы радостями обычной жизни. Чего же хочу я?

Мои мучения отражались и в моей личной жизни. Все друзья уже нашли себе подруг, зачастую вполне привлекательных, и вскоре собирались обустроить нормальное существование. Я тоже встречался с женщиной, ее звали Мария, она работала у нас в ОБЛЗУ бухгалтером. Она была разведена, у нее было двое детей и свой дом со вполне налаженным бытом. Ко мне она относилась хорошо. Мы гуляли с ней в парке, после чего она не раз приглашала меня к себе домой, но я каждый раз вежливо отклонял приглашение. Я понимал, что если брать на себя обязательства, то нужно оставаться здесь навсегда.

У нас в учреждении была подписка на «Сельскохозяйственную газету». И в очередном номере я увидел объявление о наборе в аспирантуру во Всесоюзном институте растениеводства в Ленинграде. И этот номер почему-то оказался у меня на столе. Теперь я думаю: не Арипов ли мне его подложил? С годами я все больше осознаю его роль в моей жизни. Он явно выделил меня из всех и надеялся что-то из меня сделать. Вообще, период жизни в Чимкенте я не стал бы окрашивать целиком негативно. Там я как-то отстоялся и многое понял. Главное — что в жизни всегда есть возможность поменять ее и подняться выше, но многие не видят этой ступени, или боятся ее, или ленятся, и в конце концов все их возможности сводятся к нулю. Я же не мог с этим смириться и, в отличие от многих, имел желание и силу двигаться выше. И это я почувствовал именно там, за что благодарен этому городу.

Я поговорил с моим другом Сергеем Быковцем, с которым мы вместе приехали сюда, и под моим влиянием он тоже решил ехать в Ленинград. Для меня было некоторой неожиданностью, что Арипов наотрез отказался нас отпустить. Поначалу я обиделся, но потом понял, что как начальник он абсолютно прав. Когда понимаешь мотивы своего противника — легче жить. Жизнь уже не кажется тебе сплошной несправедливостью — к сожалению, слишком многие скатываются к таким убеждениям, и их ждет судьба неудачников. А жизнь всегда оставляет какую-то щель. И надо суметь ею воспользоваться, пока крышка не захлопнулась. Также произошло и тут. В те годы несанкционированное бегство с места работы могло закончиться весьма печально. Но с другой стороны, дело с бегством Петра Чугунова за рубеж еще расследовалось, искали соучастников — об этом сказал мне тот самый Кречетов, который работал в местном НКВД и с которым мы по восресеньям играли в волейбол. Он сказал это в раздевалке, причем шепотом. Так что, может быть, здесь оставаться было еще опаснее, чем уезжать. Но как уехать, чтобы все выглядело естественно? Но тут — улыбка судьбы — именно нам с Быковцем пришли повестки — явиться в Алма-Ату на трехмесячные воинские сборы! Тут уж никакой Арипов не мог ничего сказать. Мы устроили прощальный вечер, который прошел очень весело. При этом я сумел договориться с наиболее душевным из моих друзей, Васей Захарченко, что, если я ему напишу, он продаст принадлежащую мне мебель и вышлет деньги. Куда — я не стал уточнять, речь шла как бы об Алма-Ате, но хитрый Вася все понял и подмигнул. Шаг наш, конечно, был отчаянный, но я понимал, что впервые за последние месяцы делаю что-то нужное, и это придавало мне силы. Перед самым отъездом я пригласил мою знакомую Марию на прогулку в городской парк. Мы разговаривали о разных пустяках. Потом я проводил ее до дома и поцеловал ей руку. Она посмотрела на меня и заплакала. Но уже ничто не могло поколебать моей решимости. Иногда я думаю: кем бы я стал, если бы остался в Чимкенте? И никакого применения моим научным идеям там не нахожу.

Глава девятая. Третий путь (1936–1938)

Иногда говорят: в СССР было только два рода людей — те, кого сажали, и те, кто сажал. Но есть третий путь — и большинство людей этим путем шли, честно работали и многого добивались, как и все мои братья-сестры. А вот те слабодушные, которые сами ни на что не способны и чувствуют это, пытаются возвыситься, «опустив» целую эпоху. На самом деле — жизнь нашей семьи получилась весьма выразительной и полезной. Все мы, выросшие в маленькой саманной избушке, оказались заметными людьми — хотя тревожные моменты, требующие рискованных действий, конечно же были.

Уехав из Чимкента, в Алма-Ате, не заходя ни в какой военкомат, мы с другом сразу же поехали на вокзал и купили билеты до Ленинграда с пересадкой в Москве. Там, пока мы любовались красотами московской вокзальной площади, которая показалась нам великолепной, у моего спутника украли чемодан со всеми вещами и деньгами. И пришлось мне принимать его на мой кошт.

Исаакиевская площадь в Ленинграде с огромным собором поразила меня. Мысль о том, что теперь я буду проходить тут каждый день, наполнила меня ликованием: ведь рядом в роскошном здании находился Всесоюзный институт растениеводства — цель нашей поездки. И действительно, на этой площади я бывал потом множество раз, можно сказать, что здесь состоялась моя судьба…

А в первый раз нас с Быковцем приняли не особенно радостно, сказав, что мы приехали без всякого вызова и наши шансы крайне малы. Кроме того, приемные экзамены в аспирантуру начинались лишь через месяц. Но видя наше искреннее огорчение, над нами сжалились и дали направление в общежитие, которое находилось в Саперном переулке. И мы поселились в доме, с которым у меня теперь тоже связано много воспоминаний. Так, после тихой моей Березовки и сонного Чимкента я оказался в самом красивом месте одного из лучших городов мира — уже ради одного этого имело смысл стараться и рисковать.

Но ликование было недолгим. Вскоре кончились деньги. Кроме того, в ВИРе сообщили нам, что прибыло уже достаточно кандидатов в аспирантуру с самыми солидными рекомендациями, а поскольку мы не имеем даже официальных направлений, наши шансы практически равны нулю. Казалось, надеяться было уже не на что. Возвращаться в Чимкент не имело смысла — там мог нас ждать только арест. Быковец предложил поехать в Саратов. Там было все знакомое и родное. Кроме того, многие наши соученики там работали и могли помочь. Мы уже купили билеты на поезд. Но почему-то в день отъезда я предложил съездить в Петергоф, посмотреть знаменитые фонтаны, и несмотря на возражения Быковца мы поехали. Там была уйма народа, настоящее столпотворение. Кстати, произошла и интересная встреча — в толпе у Самсона, раздирающего пасть льву, я вдруг увидел Колю Антипенко. Только я раскрыл рот, как он мгновенно скрылся в толпе. Момент этот очень характерен для того времени. Коля учился с нами в институте, и вдруг пришли сведения, что отец его раскулачен и сослан. И в тот же день Коля исчез. И вот — появился в толпе в Петергофе и испугался, увидев нас. А мы с Быковцем подробнейше осмотрели все фонтаны и в результате опоздали на поезд. Я, с рюкзаком на спине, догнал последний вагон и схватился за поручень, но оглянулся на отставшего друга. Он стоял, тяжело дыша. И махал мне ладонью — мол, уезжай, я приеду следом… Но я почему-то разжал руки и отпустил поручень. Теперь я понимаю, что это оказалось самым главным действием в моей жизни.

Ненадолго перебью воспоминания отца и воскликну: и в моей тоже! Если бы отец уехал тогда, — меня бы вообще не было на свете. Благодаря всему этому я не только родился и вырос, но еще и живу теперь на Большой Морской улице — той самой, что ведет к ВИРу! Когда погибла жена отца (моя мачеха), отец стал жить у меня на Большой Морской, в моей семье. И я был горд, что смогу поселить отца на той самой улице, где он шел когда-то, полный надежд. И эти мечты его сбылись. И теперь из моей квартиры он за пять минут может дойти в ВИРа, куда его приглашают иногда для консультаций! И я был рад, что хоть так мог отблагодарить его за то, что он сделал. Тогда, говорят, было время свободы — и теперь время свободы. Но вряд ли кто-то сейчас действует так смело и лихо, как тогда отец! В тридцать седьмом году, когда за десятимунутное опоздание сажали, бросить работу и рвануть из Чимкента в Ленинград и сделать все, что хотел, — это мощно. Спасибо, батя! Снова даю слово тебе…

…Мы пошли в кассу, вроде как покупать другие билеты, и здесь я вдруг сказал Быковцу, что остаюсь. Он стал убеждать меня, но в результате я вдруг пришел в ярость, рявкнул на него и ушел в общежитие. Моя невоспитанность и после часто подводила меня. Жена моя Алевтина говорила мне, что как я был деревенский вахлак, так и остался. Но зато я всегда знал, чего хочу. Разжав руки и отпустив поручень вагона, в котором менее решительный человек так бы и уехал, я получил то, что хотел. Когда, проводив Быковца, который уехал в Саратов к своей невесте, я вернулся в общежитие, в почтовом ящике меня ждал денежный перевод. Мой друг Захарченко, которому я написал, ни на что не надеясь, продал-таки мою мебель и прислал деньги! Жизнь все-таки вознаграждет усилия. И вслед за мелкими удачами идут крупные. Вавилов, как настоящий ученый, верил не чужим бумажкам, а своим глазам — и после пятиминутного разговора со мной приказал зачислить меня в аспирантуру. Мечта моя сбылась! И не в последний раз.

Николай Вавилов был настоящий аристократ (хотя, как и его брат, великий физик, родом из волжских купцов). Он не только великолепно держался и одевался, но и замечательно, целеустремленно работал. Глядя на него, я понял, что аристократ — это не тот, кто бездельничает, а наоборот — кто наилучшим образом организует свой труд. Он объехал самые глухие, заброшенные уголки мира в поиске диких предков культурных растений и составил из них самую лучшую мировую коллекцию, и теперь его всюду приглашали, чтобы послушать.

Человечество за время своего существования совершило великий подвиг — превратило с помощью селекции, то есть квалифицированного отбора, дикие растения в культурные, в рожь, пшеницу, кукурузу, и благодаря этому спаслось от голода и вымирания. Так, казалось бы, имея такие замечательные достижения — зачем теперь разыскивать «дикарей»? Но оказалось — эта мысль меня поразила уже давно, — что-то приобретая, что-то при этом теряешь. Проблема пшеницы, которой я стал заниматься под руководством Вавилова, называлась «полегаемость». Лучшие сорта пшеницы — с высоким стеблем, тяжелым колосом, полегали под дождем и ветром, перепутывались, их очень трудно было убирать: при уборке комбайном происходили огромные потери зерна, ссыпавшегося на землю, оставалась только ручная уборка.

Для решения этой проблемы предстояло скрестить современную урожайную пшеницу с малорослым дичком, чтобы высота выведенного сорта уменьшилась, а колос остался таким же большим. Казалось, что это невозможно — у гибридов чаще всего получался и рост маленький, и колос мелкий. Дичок, более закаленный и жизнестойкий, побеждал. Но у некоторого числа гибридов получалось то, что надо: короткий стебель, хороший колос. Но почему? Надо попробовать другой дичок? От одного скрещивания получалось тысячи гибридов — причем, разных, и все их надо было пронумеровать, вбить колышек с цифрой.

Обходя теперь свои огромные поля, я иногда думал с усмешкой: вот теперь сколько земли у меня, никто у нас в Березовке столько не имел! Вавилов часто приезжал на мои поля в Пушкине, смотрел гибриды, иногда подшучивал: «Ну, понял теперь, что такое наука? Это тебе не на волах пахать! Соображать нужно!». Пахал я в Березовке не на волах, а на лошадях — но именно с пахоты я, как говорится, завелся. Пахота — начало, а урожай — результат. Но что-то пока не получалось. Может быть, дело в том, что пока не найдено самое лучшее скрещивание, не найден «спасительный» дичок? Или дело в том, что пшеница не характерна для севера и здесь у нас показывает не лучшие результаты?

Вавилов выслушал меня — и сразу же помог: возможности у него тогда были огромные. Он отправил меня в командировку на Закавказскую селекционную станцию, где пшеница росла в наилучших условиях. Это и по сей день лучшее путешествие в моей жизни. Доехал на поезде до Одессы и там впервые в жизни увидел море! Черное море! Сел на пароход и поехал на нем до Батума! Полное счастье: соленый ветерок, море сверкает, а я сижу на палубе, развалясь в шезлонге, отдыхаю! Потом вдруг дельфины появились, стали прыгать вокруг. Совершенно поразили меня — особенно один: долгое время перед самым носом корабля плыл, и с той же скоростью, при этом вроде никаких усилий не прилагал, плавником не пошевелил. Показывал класс! Я подумал тогда: сколько чудес существует — и сколько еще тысячелетий нам пытаться их разгадать!

Приехали мы в Батум. Поразили меня там грузинские домики на крутых склонах. Оттуда доехал я до Тбилиси. Горы до неба, и что еще больше меня поразило — тоннели в них. Все может человек! От Тбилиси я, с приключениями, добрался до нашей селекционной станции Ганджа — уже далеко в Кавказских горах, посередине между Черным морем и Каспийским, на границе Грузии и Азербайджана. Вот в какую даль меня занесло — благодаря науке!

Стал я работать на этой станции — ходил, присматривался к посевам пшеницы, измерял длину колоса и стебля, записывал: совсем другая она тут вырастала, чем у нас. Но нам-то надо вырастить такую, чтобы у нас стояла, под северным ветром и дождем.

И однажды утром вдруг прямо к краю поля подъезжает виллис, знаменитый, вавиловский — больше ни у кого тогда такого не видел. Неужели, думаю, Николай Иванович ко мне приехал? Выходит щеголеватый шофер Николая Ивановича, в кожаной куртке, шлеме, в очках. Оказалось, Вавилов на две недели уехал с научными целями в Англию, но, чтобы машина зря не простаивала, предоставил ее мне. Значит — верил, что я что-то могу. Задание: объехать все Закавказье по указанному маршруту, разыскать, зафиксировать и собрать в посевах культурной пшеницы экземпляры дикого предка под названием «тритикум персикум». Замечателен он тем, что не болеет ни одной из болезней, присущих культурной пшенице, поэтому может быть полезен в проводимых мной скрещиваниях. И я поехал! Одно из самых счастливых моих путешествий! Сказочная природа: горы, водопады, пальмы, а главное — интереснейшая работа, к которой я так стремился. Повезло? Но при этом и самому что-то делать надо. Иначе все везение будет сводиться к тому, что, с печки спрыгивая, будешь ногами прямо в валенки попадать.

А вообще-то не такая легкая поездка была. На горных тропах не очень понятно было — тебя машина несет или ты ее.

Помню, как-то однажды совсем дорога иссякла, сузилась. И дальше — скала выступает. Идет местный человек. Водитель спрашивает: «Дальше дорога есть?» Тот радостно отвечает: «Е-есть!» Я в нетерпении говорю: «Такпоехали!»… К счастью, водитель более осмотрительный оказался. Говорит прохожему: «Или — нет?» Тот так же радостно отвечает: «Не-ет!» Оказалось — он по-русски вообще не знал, но как гостеприимный хозяин повторял последнее слово для поддержания беседы. Пришлось возвращаться.

Спустились все же в Азербайджан. Евлах, Закаталы. Помню, приехали мы а Закатальский заповедник. Проезд туда был запрещен — но когда там узнали, чья машина, сразу пропустили. Вот так! Вавилова тогда вся страна знала — член ВЦИК, Всесоюзного Центрального Исполнительного комитета!

В Закаталах давно, еще каким-то князем, были посажены многорядовые аллеи грецкого ореха… Вот уж где, первый раз в жизни, я грецкого ореха поел всласть. Вкусный, маслянистый и похож, заметил я, на человеческий мозг… Но — это так. Главное — что я везде отыскивал в посевах пшеницы наш неказистый тритикум персикум. Уже глаз набил — сразу выхватывал. Шофер, помню, поражался такой быстроте. «Ну понятно, — сказал. — Николай Иванович кого попало не пошлет!» Очень мне это было приятно слышать.

Потом привез он меня обратно в Ганджу, и мы дружески расстались. И он повез Николаю Ивановичу собранную коллекцию тритикум — к каждому пучку была привязана бирка — собрана на такой-то высоте, возле такой-то деревни, и стоял очередной номер. Пополнили знаменитую вавиловскую коллекию, в которой было более четырехсот тысяч видов растений! Тут как раз вернулся директор селекстанции Якубцинер, и мы стали с ним изучать результаты скрещивания пшеницы с дичками.

На защите диссертации он был моим оппонентом. Новый сорт за годы аспирантуры я вывести не успел, но материал по гибридизации собрал огромный — и Вавилов сказал, что материала этого для защиты кандидатской более чем достаточно. Защитился отлично.

Отмечали в «Астории» — как раз наискосок от ВИРа, через Исаакиевскую площадь. Вавилов не только учил нас работать — но еще и жить по высшему разряду. И когда мы с ним в день защиты, разгоряченные, вышли из ресторана в сквер проветриться, я стал говорить Вавилову, что через три года на селекционной станции в Казани, куда направили меня, я выведу новый сорт. Вавилов, смеясь, говорил мне, что так быстро это мало кому удавалось. А я смог!

Оказалось, что я видел тогда Вавилова в последний раз — веселого, отлично одетого, уверенного в себе!

Глава десятая. Казань (1938–1941)

Снова открываю папку отца, разбираю его острый, лихорадочный почерк….На казанской селекционной станции директор Косушкин (живая мумия!) встретил меня холодно. Может (теперь понимаю я), из-за того, что он, директор станции, не был кандидатом наук — а тут приехал такой! Может быть, действительно — теперь понимаю — казался я ему этакой «столичной штучкой». Отношения с людьми я тогда не умел выстраивать. И Косушкин сразу решил показать, кто главный, и заявил:

— Вы будете заниматься У МЕНЯ селекцией проса!

— Но я защищался по селекции ржи!

— А У МЕНЯ вы будете заниматься селекцией проса!

И ведь угадал! В жизни так бывает. Именно с селекцией проса меня ждал успех. Я этого еще не знал, но решил не спорить. Улучшая растения, надо улучшать и себя, если не будет гармонии — ничего не получится! — такая вдруг пришла мысль.

— Хорошо, — спокойно ответил я. — Через неделю представлю вам мои предложения.

Косушкин ошалело уставился на меня. Видно, привык в тяжелой этой жизни добиваться всего руганью — а тут вдруг человек отвечает вежливо и толково. Непривычно.

Удивительный был тип. Рассказывали про него такое: на обед разогрела ему жена щей, налила. Не ест. И молчит. «Что с тобой, Сеня?» — молчит. Потом резко встал, шваркнув дверью, ушел, не сказав ни слова! Оказалось — она ложку ему забыла положить!.. Вот такой директор. Зная случай с женой, я, уже еле сдерживая смех, на него смотрел, когда он «лютовать» начинал…

Косушкин дал мне записку к коменданту, тот — другой совсем человек, веселый, рубаха-парень оказался, про всех рассказал. Сообщил, что тут молодая красавица приехала работать, кстати, дочь академика Мосолова. Я пока как-то не среагировал — больше меня предстоящая работа занимала.

Территория станции мне понравилась — в отличие от самой Казани, которую я увидел мельком и она показалась мне убогой (ну после Ленинграда — еще бы!). А селекционная станция — это бывшая архиерейская дача, все ухожено — аллеи, пруды…

И само здание дачи, в котором мне комната была отведена, очень понравилось: никогда еще в таком роскошном доме не жил. Поднялся по широкой лестнице на второй этаж, открыл комнату — сводчатый потолок, весь расписанный узорами. В комнате было две кровати, я лег на одну из них, и вдруг пришла мысль: надо бы жениться, а то вдруг подселят кого-нибудь! — вот с такой смешной мысли моя семейная жизнь закрутилась. И вскоре женился — встретил в столовой ту самую красавицу, про которую комендант говорил, дочь академика Мосолова, — подошел, познакомился, вместе посмеялись, обсуждая Косушкина. Записались и даже свадьбу сыграть не успели — посевная была!

Просо еще казаки любили, брали с собой в поход: из горсточки получается целый горшок сытной каши, да к тому же еще и румяной!

И тут же, во время посевной, я чуть было не сел в тюрьму! Высеял я первый мешок, засыпал в сеялку второй. Конная сеялка (две лошади тащат) едет вдоль борозд и высыпает просо кучками, через определенный промежуток. Засыпал третий мешок, за ним четвертый. Сам ехал на сеялке, за ее работой следил. Засеял все поле, которое мне под просо было отведено. Солнышко теплое светит, голову пригревает, жаворонок заливается над полем. Полное счастье!

Вдруг навстречу мне по дороге катит Краюшкин на высоком тарантасе.

— Тпррру!

Остановился и с высоты ко мне обращается:

— Засеял?

— Засеял.

— Всё?

— Всё.

— А почему же тогда в сарае у тебя еще мешок посевного материала остался? Для личных нужд сэкономил? Или с целью вредительства? Разберемся!

Пришли мы с женой Алевтиной в семенной сарай — а там уже два милиционера сидят, оставшийся мешок охраняют.

Косушкин появляется.

— Ничего! Скоро приедет следователь, он разберется.

Стали мы думать с Алевтиной, как же так вышло. Она сильная, собранная, а в минуту опасности даже веселая была — частушки хулиганские пела… хотя и дочь вице-президента Академии сельхознаук.

Подумали с ней — и поняли, в чем опасность. Ящички сеялки открываются от поворота колеса, а после дождя по мокрой колее колесо иногда скользит и не вертится, и ссыпной ящик не открывает. Неужели пропуски были? Но я же следил за колесом, глаз не сводил — оно железное, высокое, спицы мелькали. Вроде не так скользко уж было — дождь шел ночью, и не сильный… Но вот приедет следователь сейчас… Они дождем не интересуются, вредительство ищут!

Меня вызвали к Косушкину. Алевтина со мной пошла. Рядом с Косушкиным сидит следователь. Рябой, хмурый, хотя довольно еще молодой. Почему-то с некоторым изумлением на Алевтину посмотрел. Она тоже как-то вздрогнула. Что такое?

— Объясните, как это получилось? — он спросил.

Я довольно связно изложил, что прокручивания колеса, а значит, и перебоев в работе сеялки не наблюдалось — внимательно следил. Мы с Алевтиной речь заранее отрепетировали.

— Идите. Я разберусь.

Вечером мне Алевтина сказала:

— Пойдем к нему. Я знаю, где он остановился. Он у отца аспирантом был. Потом его призвали в НКВД. Поговорим — он мужик неплохой.

— Нет. Я работаю честно — меня не в чем винить!

— Дурак!

Но была надежда у меня — раз человек работал в сельском хозяйстве, должен же понимать и сочувствовать, а не головы рубить!

Заснули, а чуть проснулись — сразу в контору пошли, следователь там остановился. Стучали — не открывает. Волновались, не скрою. Но тут секретарша Косушкина, Веселая Маня ее звали, подошла…

— Все! — говорит. — Богу молитесь! Проверяющий честный попался. До самой темноты по колее ползал, зерна считал. И вот заключение написал: «Высев зерна соответствует норме».

— Где же он? — Алевтина обрадовалась. — Надо хоть спасибо ему сказать!

— Уехал уже.

И взошло просо! Довольно пестрая картина передо мной открылась. Разные метелки проса очень отличаются, по виду и цвету зерна. Просто разнобой какой-то! И ярко-красные зерна, и желтые, и черные, и оранжевые, и бежевые. Есть и пестрые, и полосатые: красное на белом, серое на белом. Зерна проса очень мелкие, но цвет так и бьет в глаза! Отличаются также и по размеру, и форме — шаровидные, продолговатые. Разгулялась природа! Или это люди так зерна перемешали в свое время? По небрежности? Или почему-то так надо? И вот теперь эту загадку, уходящую корнями в столетия или даже в тысячелетия, я должен разгадать! Зерна перебирал пинцетом, думал. Алевтина обижалась порой: «Ты хоть слышишь меня? Я тебе жуткие вещи рассказываю, а ты все — „Прэлестно! Прэлестно!“ Что прелестного-то?!». — «Да-да! — отвечаю. — …Сейчас!»

Зерна вручную собирал, стебель серпом срезал. На комбайн тут надеяться нельзя — комбайн все снова перемешает. С серпом ходил — люди смеялись: «Так ты высоких урожаев не соберешь!» — «Да я человек скромный», — отвечал.

Решил я для начала строго разделить семена по цвету и форме. Это вроде несложно. Но трудоемко. Каждый стебель отдельно срезать, потом молотить и складывать в отдельный мешочек, бирку надписывать и привязывать… Так что я даже времени не замечал. Иногда только поднимал глаза: чего-то темно стало? О — уже вечер опять! Все поле разобрал «по метелкам», каждый цвет в отдельный мешок, и в посевную высеял четко — каждый цвет на отдельной делянке. И волновался: никакой гарантии нет, что тот же самый цвет появится, который засеян, — природа причудлива и даже упряма — человеческое желание не учитывает, словно назло. И даже задумывался: откуда у ней эта злая воля берется? Кто-то управляет? Но как это можно — управлять такой огромной природой — против воли человека? Вопросы такого порядка занимали меня.

Но вот просо взошло. Пока только стебли. Угадать дальнейшее было нельзя. Оставалось только ждать. И вот — цветение началось. Но цветы на всех стеблях одинаковые, никакого намека на то, какие будут зерна. И вот — созревание. Стали в метелках зерна завязываться и зреть. И вот — о счастье! — большего счастья, может, и не было в жизни моей: на каждой отдельной делянке — строго одного цвета зерна! Те самые, которые засевал — но в гораздо большем количестве! Сила земли, солнца, всей природы — к моим усилиям добавились. Значит, природа не так уж всемогуща, человек может ею управлять! Но особо не обольщался. Знал, что природа реванш любит брать. Не в этом году — так в следующем!

Пригласил я других сотрудников станции взглянуть на мои делянки. Все, помню, восхищались: никогда еще такой четкости в посевах проса не видели. Особенно, помню, восхищался новый мой приятель Алексей Кротов — он на этой станции гречихой занимался и вообще в зерновых понимал. Он, помню, все повторял: «Ну ты просто художник! Художник! Настоящую картину на поле нарисовал!».

Очень, помню, восхитило его, что на каждой делянке свой цвет — и при этом — колоссальная разница цвета с соседями. Ну это я специально так подбирал, чтобы заметнее было. Даже Косушкин среагировал: «Какую-то шахматную доску изобразил. Смотри — доиграешься». Но и новые друзья — молодые коллеги — сказали, что из его уст это, считай, комплимент — обычно он более жуткие оценки выдает.

Ну конечно, все эти делянки я пронумеровал, сфотографировал и к осени стал смотреть — у какого цвета метелка тяжелее, побольше зерен и покрупней. Отобрал самые урожайные делянки, обмолотил — и меня уже целые мешки образовались перспективных семян! А в декабре у меня, 1939 год был, — сын родился, Валерий!

К весне много книжек прочел — в том числе тестя моего, академика Мосолова, Алевтининого отца — он как раз специалистом был по подготовке полей к севу. Вспомнил заодно, чему в институте учили, в аспирантуре. И главное понял — что хотя много уже веков просо сеют, никакой глубоко продуманной программы в этом вопросе нет. И — составил свою программу.

Во-первых, установил я, что сеют его слишком рано и восходит оно вместе с огромным количеством сорняков, а они гораздо сильнее культурных растений, жестче, и корни у них крепче и глубже — забивают посевы, а выбирать их и выдирать между слабыми стеблями проса — дело опасное, заодно и просо выдернешь. Целое лето сорняки эти отнимают у проса питательные вещества, а в стебель и колос лишь жалкий остаток идет. Значит, понял я, надо обмануть сорняки, финт сделать (слово это я знал, поскольку в институте в футбол играл, даже за сборную). Сорняки рванутся вперед — а мы малость промедлим, пока просо сеять не будем, а уничтожим сорняки, второй раз они уже так не взойдут — и тут и посеем просо! И как следует удобрим его.

Составил программу действий. Пошел к Косушкину, доложил. Раньше обычно просо сеяли до так называемых скворчиных холодов, которые наступают числа двадцатого мая. А я предложил дать сначала взойти сорнякам, и тут как следует проборонить, сорняки уничтожить — и только после этого заряжать сеялку и сеять.

Косушкин выслушал меня, потом говорит:

— Ты понимаешь, на что ты замахнулся? Ты государственные сроки сева хочешь нарушить, утвержденные министерством.

— Понимаю, — говорю — но уверен, что как раз мои сроки — правильные.

— Жить надоело — давай! — так Косушкин мне «поддержку оказал». — Если не успеет просо вызреть — ответишь, как за вредительство!

— Обещаю рекордный урожай!

Выйдя от него, я километров десять по полям прошагал, чтобы успокоиться. Смотрел вокруг… Ну что, природа? Ты за меня — или против? Надеялся, что солнышко выглянет в знак поддержки, но не дождался.

И вот подошли официальные сроки сева. Техника затарахтела, все поехали сеять. А я, как Кощей, сижу в сарае при своих мешках. «Ты что, Егор, рехнулся? Тебе больше всех надо? „Отец наш родной“ (Сталин то есть), непослушных не любит!» — «Поглядим, — говорю, — кого он любит!»

А у самого поджилки трясутся: может, посеять? Того, чего задумал, не будет — зато все сделал по предписанию, и никакого спроса с меня нет… «Сиди!» — говорю себе.

И вот — все отсеялись уже. И у всех сорняки пышно взошли, вместе с урожаем. И на моем поле тоже взошли, но отдельно. Сейчас я уделаю их! Запряг лошадь в борону — и буквально перемолол. В это лето они уже больше так не взойдут. И — выкатил сеялку. Посеял по делянкам… И по первым же всходам понял: победа! Таких мощных всходов не было раньше никогда!

Теперь надо бы удобрить как следует. Но удобрений у Косушкина мало — «вредителю» точно не даст, — глядишь, и самого посадят!

Но тут помощник мой, лаборант, пожилой татарин по имени Селим, хитрый совет дал.

— Я знаю, где удобрение взять!

— Где?

— В Кремле!

— Ну кто ж нас пустит туда?

— Не, не в Москве. В казанском Кремле.

— Это где правительство ваше сидит? — почему-то я сказал «ваше», хотя сам на тот момент казанцем был.

— Да, да! — радостно закивал.

— Так думаешь — дадут?

— Не, не! — радостно улыбается, — не дадут!

— Не пойму я, что-то, тебя, Селим. Ты, вроде, по-русски говоришь, а понять невозможно. То «взять», то — «не дадут». Объясни!

— Долго объяснять! Лучше — сделать!

— Ну давай!

— И как?

— Все чердаки в Кремле в голубином дерьме! Стаи там!

— Но это ж — в Кремле! Там правительство заседает! Как мы туда попадем?

— Мой младший брат Мурат — старший дворник в Кремле. Мы уже брали там, на огород.

— Но то — на огород. А тут — целое поле!

— У нас младший брат старшему подчиняется!

— Но не в такой же степени!

— В такой, в такой!

Поехали с ним в Казань. В этот раз мне Казань больше понравилась — ближе к Кремлю красивые улицы есть. В Кремль казанский тогда пускали — вошли. Только в здания пропуск нужно показывать.

— Да, — огляделся я. — Огромные здания, огромные крыши, и значит, огромные чердаки! И — стаи голубей.

Жадно потер руки. Подъезжает к нам через двор на телеге человек. В телеге какие-то ящики, грязное ведро. Потягивает грязную руку:

— Мурат!

Типичный татарин, как и его брат. Кто татар не видал, думает, что татары на монголов похожи. Совсем наоборот. Лицо скорее продолговатое. И удивительная кожа — нежная, как у ребенка. И всегда румянец. Растительности на лице почти нет. Если есть-то — очень нежная и незначительная. Глаза, как правило, удивительного цвета — то ли синие, то ли зеленые.

— Ваш брат рассказывал?

— Да-да! Все сделаем!

— У меня пропуска нет.

— Зачем пропуск?

Заехали с тыльной стороны, прошли с загроможденного черного хода. Мурат в телеге остался — удобрение принимать. А мой друг Селим с грязным ведром в руке пошел.

Стали подниматься. Коридоры широкие, торжественные, с табличками на дверях.

В коридорах только мы — довольно затрапезного вида. И я, после того как в телеге с ними проехался, так же выглядел.

Вдруг вижу на втором этаже табличку «комендант».

— Наверное, — говорю — надо зайти к нему, разрешение попросить?

Селим заколебался.

— Ну сходи… попробуй. А я пока начну.

И пошел с грязным ведром и веревкой через плечо наверх.

А я постучался, вошел. Секретарша говорит:

— Егор Кузьмич занят!

Сижу, жду. Наконец, запускают. Комендант смотрит на меня, вытаращив глаза:

— Вы кто?

Называю себя.

— Как вы здесь оказались?

— Ну, случайно.

— Что вам нужно?

Я слегка сбивчиво объясняю.

— Вы с ума сошли! Здесь Дом правительства, а вы пришли сюда за голубиным дерьмом! Какой-то сумасшедший приходит…

И вдруг я вижу, что в его окне с шикарными шторами по бокам появляется на грязной веревке ведро, крутится, бьется об стекло. Но он так орет, что ничего не слышит. А ведро все раскачивается в окне. Веревки, что ли, не хватило до низу. Я гляжу на него, на ведро, и меня вдруг начинает бить хохот. Он смотрит на меня, потом на окно…

— Это… Это… Вы представляете, что будет теперь?!

— А вы скажите, что это ваша инициатива! Что пора, мол, очистить чердаки… и заодно помочь сельскому хозяйству!

— Вы так думаете? — натуральный цвет ему на щеки вернулся.

Распахнул окно, заорал:

— Поручить ничего нельзя! Аккуратнее!

Выбежал во двор. Я за ним.

— Все в порядке! — моим друзьям кричу. — Грузим!

Какой-то начальник выглянул из окна:

— Поспелов! Что там творится?

— Производим очистку чердаков, Махмуд Ахметович!

— Ну наконец-то! Вообще этих голубей гнать надо — все подоконники изгадили!

В общем, мне это «белое золото» — голубиный помет — еще две недели возили — не только на все поле хватило, осталось про запас.

Косушкин спрашивает подозрительно:

— Откуда это у тебя?

— Из Кремля.

— Из какого еще Кремля?

— Из нашего с вами!

— Не понял!

Пошел к себе — видимо, звонить. Выходит слегка сконфуженный, говорит как-то неопределенно:

— Ну-ну!

Потом Селим этот не раз меня выручал в трудных ситуациях. Хитрый был мужик. Одно плохо — очень выпить любил. При Коране им это запрещалось — а теперь вроде как… Но работу не пропускал, обязательно появлялся. Но я уже вижу… Улыбается блаженно и произносит на смеси русского с татарским: «Мен пьян болады»! (Я пьян сейчас.)

И получился на моем поле замечательный результат, особенно на двух делянках — № 176 и № 430. Урожайность — в два раза больше прежних урожаев проса! Я их уже выделил как отдельные сорта, и начались сортоиспытания по множеству критериев — урожайность, неполегаемость, стойкость к болезням и многое другое. И вот, наконец, Государственная комиссия утвердила два моих новых высокоурожайных сорта проса: «Казанское 176», «Казанское 430».

…Потом отец рассказывал мне, что всего делянок проса, отличающихся друг от друга цветом зерна и урожайностью, было около тысячи (отсюда и номера сорта — 176, 430).

Теперь я думаю: а если бы не революция — было бы у отца такое поле, и вообще — уехал бы он из Березовки? А тут Госкомиссия утвердила два его высокоурожайных сорта! И как раз началась война.

Глава одиннадцатая. Солдатская каша (1941–1946)

Отец рассказывал: — И вдруг оказалось, что мое просо внесено в Список государственных ресурсов — именно мое 176-е выбрано для питания армии. Об этом мне с важным видом Косушкин объявил.

— Но как же я с этим справлюсь, — я испугался, — у меня поле крохотное и зерен мало — а мне всю армию надо кашей кормить!

Косушкин сказал надменно:

— А это уж ты должен нам сказать, как!

А мне, и многим моим коллегам уже повестки пришли: явиться в военкомат в Казань. Простился я с Алевтиной, с сыном Валериком, который мало еще что соображал — двух лет ему не было — запомнит ли меня? И Алевтина в положении была. Если дочь родится, как мы мечтали… вообще не увидит меня, если не вернусь!

И поехали — все, кого призвали, на грузовике с песнями. Военкомат битком уже, от школьников до стариков. Наконец пришла наша очередь. Заходят друзья по одному.

Выходит Алексей Кротов:

— Надо же, в кавалерию определили меня. Во пруха! Не пешком ходить. Просись ко мне!

Уж не буду здесь сейчас писать, чем его пруха обернулась…

Вызывают меня. Военком нашел бумагу, и вдруг брови его как-то поднялись.

— А тебе, Георгий Попов, особое задание! Поезжай обратно на свою сельхозстанцию. Твоя задача — бойцов кашей кормить!

Ошарашенный, приехал на автобусе назад. Грузовик наш сразу уехал — не рассчитывали никого обратно везти. Добрался на автобусе, иду по станции — и как-то пусто вокруг, никого… С кем же, я думаю, буду государственное задание выполнять?

Вошел в нашу комнату — Алевтина испугалась.

— Что еще стряслось?

Только Валерка меня радостно приветствовал!

И начались странствия мои! Уже не помню, сколько я мест объехал, по всей стране, в скольких совхозах, колхозах, селекционных станциях высевал я мое просо, контролировал сев, создавал условия, потом убирал, молотил, взвешивал — не упала ли урожайность? Условия самые разные были — но везде мое просо давало хорошую урожайность, и я был очень этим горд: с пшенной кашей не будет в армии перебоев!

В тылу тоже было нелегко. Помню, как я сеял просо в одном колхозе, кажется, в Вятской области. Урожай собрал поздно, там просо вызревало медленнее. Когда я добрался до маленький станции, где должен был сесть на поезд до Казани, пошел снег, началась пурга. Вокзал был забит народом, говорили, что расписание не соблюдается, поезда ходят нерегулярно и сесть на них практически невозможно, они уже переполнены. Билетов в кассе не было. Но я должен был ехать! Зимой наша семья жила не на селекстанции, а в Казани (нам досталась квартира академика Мосолова, уехавшего в Москву). Я знал, что с едой в Казани плохо, и вез в рюкзаке десять кило проса, чтобы подкормить семью кашей.

И вот пришел, наконец, нужный мне поезд — заснеженный, заледенелый и словно мертвый: окна были замерзшие. Двери не открывались, никто на нашей станции не выходил и попасть в поезд было невозможно. Тогда я, решившись, ухватился за железные поручни и ехал снаружи, стоя на крохотном выступе. И так я стоял всю ночь, превратился в сосульку, да еще рюкзак оброс снегом и льдом, тянул назад, была только одна мысль: не разжать ладони. На рассвете мы стали приближаться к Казани, въезжали на длинный железнодорожный мост через Волгу, и я уже хотел вздохнуть с облегчением — но тут вдруг приоткрылась дверь на площадку, и какой-то мужик высунул лом и стал им бить в меня. Не знаю, кто это был? Какой-то бандит? Но теперь думаю, что это был просто проводник, которому могло влететь за то, что кто-то доехал на его вагоне бесплатно, и он таким способом избавлялся от неприятностей. Левой рукой я пытался сбить удары в сторону, правой из последних сил держался за поручень. Потом мне даже удалось ухватить лом, отнять его и отбросить. Помню, как лом падал в высоты в Волгу, звякая о конструкции моста. Как только появилась казанская платформа, я спрыгнул и пошел, не став даже разбираться с тем «фехтовальщиком»… Зато приехал домой и накормил горячей кашей своих!

На следующее лето уже по всей стране сеяли мое просо без меня (но по моей методике, которую я опубликовал в журнале «Селекция и семеноводство». А я работал на станции, изучая изменения в моем просе, ходил по полям, фиксировал все стадии произрастания, записывал… Вырисовывался, как мне казалось, интересный материал для докторской диссертации, и вдруг, как раз когда пришла пора собирать урожай, на станцию поступил приказ: всех мужчин без исключения направить за Волгу на рытье окопов. Враг уже был у Сталинграда. Пришлось ехать и мне, бросить опыты, хотя я был уже заместителем директора станции по научной части.

Сбор был в Казани — наших немного, но меня радовало, что рядом оказался Селим, у которого обнаружили плоскостопие и в армию не взяли. Были среди нас и женщины. Всех разбили на сотни, меня назначили командиром сотни — сотником. Своим заместителем я поставил Селима, потому что было много татар и некоторые даже не говорили по-русски.

Нас посадили в грузовики и отвезли за Волгу, в голую степь, и там выгрузили.

Военный инженер Маркелов достал из сумки и показал мне чертежи укреплений.

— Вот это будете строить.

— А где жить?

— Стройте! — говорит Маркелов. — Стройте быстрее блиндажи, долговременные огневые точки — и будет у вас крыша над головой. А пока еще тепло — в поле поживете!

Оставил нам мешок картошки, несколько буханок, котел, ящик с ломами, лопатами и другим инструментом, и штабель досок.

— За водой будете на Волгу ходить! — и укатил на грузовике инструктировать другую сотню.

И всякая наша связь с прежней жизнью прервалась. Я даже не знал, что с семьей и производится ли на станции уборка зерновых. Мы сколотили навес, стол, женщины старались наладить питание. Мне еще приходилось разбираться в чертежах, размечать землю для работы — но тут я, как агроном, некоторый опыт имел. Земля была жесткая, сухая, приходилось бить ее ломом, потом уже выгребать лопатой.

Прикатил Маркелов, завопил, что мы не выполнили и десятой части недельной нормы, и если так будет продолжаться, меня отдадут под суд за саботаж. А суды в военное время были короткие. Пришлось работать не только днем, но и ночью. Потом падали, уже совершенно обессиленные, и засыпали прямо на земле. Оказалось, что можно и так.

Потом вдруг пошли страшные дожди и спать на земле стало невозможно. Земля стала мягкая, но тяжелая, липкая — не сбросить с лопаты, приходилось снимать руками. Кто-то узнал, что в пяти километрах есть деревня, некоторые ходили отсыпаться туда, задерживались, и пришлось эти хождения запретить. Спали теперь на голой сырой земле, в лужах, под дождем. Наконец, вырыли два блиндажа, настелили крышу и спали вповалку в них. Нам же сказали, что посылают ровно на месяц, потом привезут смену. И вот — последний день! Вылезаем из своих пещер грязные, заросшие, но радостные: отработали, сделали свое, выполнили перед Родиной долг!

Маркелов командует общее построение. Мы, еле держась на ногах, изможденные, выстраиваемся шеренгой. Наш мордатый Маркелов достает из планшета бумагу. Мы радостно улыбаемся: сейчас благодарность зачитают нам — может быть, даже от Верховного главнокомандующего!.. Слушаем — и не верим своим ушам! Приказ. Всем, кто здесь есть, остаться еще на месяц!

Ну, тут началась буза. Женщины — в слезы. Мужики окружили меня (я вдруг почему-то вспомнил из детства, как батю окружили моего и чуть не убили… Говорят: «Ты начальник сотни, иди к Маркелову, требуй, чтобы хотя на пару дней домой отвезли — передохнуть и теплые вещи взять».

Говорю это Маркелову — тот вопит: «Вы призываете к срыву работ на оборонном рубеже! Пойдете под суд! Работайте!»

А сам ушел в блиндаж и уснул. Работа как-то вяло пошла: все больше собирались кучками, о чем-то говорили. Я подходил — умолкали.

Рано утром Селим будит меня:

— Егор Иваныч! Беда! Нет нашей сотни! Все ушли!

Вылезаю — и грузовика нет!

— А Маркелов уехал?

— А Маркелов здесь.

Так, значит, и грузовик угнали! Это, конечно, радует еще больше! Да-а… это, конечно, радует еще больше. А Маркелов тут!

— Все! Теперь всю жизнь будешь землю копать! Но не здесь! За полярным кругом!

— Да я и так всю жизнь на земле работаю! — я сказал.

— Так под землей будешь! Ты что, думаешь — раз машины нет, так и не узнают? Да меня сейчас в штабе ждут! А за тобой специальная приедет, с решеткой!

Тут я как раз не сомневался. В Казани все про них знали, хоть ездили они в основном по ночам.

— Ладно! — я Селиму сказал. — Пойдем землю рыть.

Работали весь день. А Маркелов по краю траншеи ходил — мол, функцию свою выполняю, отслеживаю. Иногда озабоченно посматривал на часы… Что же это спецтранспорт не едет?

Сон мне приснился удивительно красивый, счастливый: как я, еще в детстве, купаюсь с ребятами в любимой Терсе!

Потом продолжаю купаться — но слышу вдруг тихий шум мотора. И появляется мысль: «Ну вот и приехали за мной». Но счастье почему-то не уходит, даже возникает бодрая мысль: «А не буду просыпаться! Им надо — пусть они и будят!» И дальше сплю — не хочется такой сон прерывать! И вот — будят меня, трясут, но чувствую: кто-то знакомый.

— Егор Иваныч! Егор Иваныч!

Открываю глаза: Селим!

— Егор Иваныч! Все вернулись! Вся сотня!

И вижу — слезы у него на глазах.

Выскочил я наружу, гляжу — все наши тут. Сгружают с машины вещи, продукты! Съездили, вымылись, переоделись в теплое, прихватили еды и — вернулись. И мне, оказывается, теплое привезли, и еще прислала с ними Алевтина мешок картошки и мешочек турнепса. Чувствую — и у меня слезы в глазах. На радостях чуть не всю сотню перецеловал.

Ну, работа повеселее пошла. Маркелов ни слова о происшествии не сказал, будто его и не было. И к ноябрю мы закончили строительство оборонительной полосы укрепрайона. Приехали грузовики за нами… Так с песнями ехали!

Да, — в этом месте отцовских воспоминаний я еле сдерживаю слезы — не бросили батю! Пришли! Было в советских людях единение, чего в теперешних нет! Это притом, что жили в постоянной опасности, даже в тылу… Читаю дальше:

…Возвращаюсь я на станцию — и душа падает. Вижу, что уборочная полностью провалена: зерновые все — и просо, и рожь, и пшеница, и ячмень, и овес — убраны лишь частично, все остальное гниет. Станция совсем опустела. Был еще один призыв в армию — забрали и пожилых. Но Косушкин здесь!.. Левая рука у него прострелена, с Финской войны.

— Ты ответишь за срыв уборочной! Я уже доложил куда надо!

— А ничего, что я на окопах был, и вы это знаете?

— Ответственности с тебя за твои посевы никто не снимал!

Ладно. Будь что будет. А я в поле пошел. Стал смотреть, что с просом моим стало, — и любопытнейшие вещи открылись. Оказывается, не все вымерзло — некоторые делянки выжили — и произошли любопытные изменения! Всяческие катаклизмы порой интереснейшие результаты дают! Их смелый селекционер должен уметь использовать! Да и не только селекционер, а вообще… любой житель Земли.

Стал проводить описания. Потом мне эти стойкие экземпляры пригодились для продвижения проса на север… Занимаюсь — и вдруг едет Косушкин на своей таратайке прямо ко мне в поле:

— В Казань, в Кремль вызывают тебя!

— Зачем?

— Да уж, думаю, по головке не погладят!

Ехал — дрожал. Времена были суровые — чуть что… Дурацкая мысль пришла — а вдруг пожурят за то, что голубиное дерьмо у них воровал? Если бы! Разговор, думаю, посерьезнее будет.

Вхожу в Кремль, проводят в кабинет к самому высокому начальству… и торжественно грамоту вручают — из Москвы: «За успешное внедрение высокоурожайных сортов проса и за вклад в народное хозяйство!»

Жмут руку, потом ведут в банкетный зал, там уже накрыто… На станцию возвращаюсь навеселе. Из конторы выскакивает Косушкин:

— Ну что? Вмазали тебе?

Я постоял, покачиваясь, потом в лоб щелкнул его. И сказал, как Селим говорил:

— Мен пьян болады!

И вот война кончилась!

И у меня работы добавилось. Заявки на мой сорт из всех областей приходили — с почты не вылезал, мешочки с зернами отправлял. Проблемы только с Косушкиным были — по любому вопросу перечил. Ему бы лишь доказать, что он — главный.

Было в Казани Всероссийское совещание по селекции и семеноводству, все говорили о том, что надо возрождать сельское хозяйство, кормить народ-победитель, урожай поднимать. И встретился я там с профессором Александровым из ВИРа, который еще в аспирантуре нам лекции читал.

Теперь ко мне с почтением подошел:

— Слежу за вами! Из вашего выпуска вы всех обскакали! Какие планы?

— Да развернуться не дают: то одно, то другое! — полушутливо ему говорю.

Александров даже руками всплеснул:

— Так вам с вашими наработками надо в ВИР! Настоящая наука там делается! Я предложу — на первом же ученом Совете!

Оказалось, что мой друг Леша Кротов — в ВИРе уже! Я только знал, что он стал инвалидом: раненый ночь на снегу пролежал, отморозил пальцы рук, три на каждой руке пришлось ампутировать! А он — вон где, в ВИРе уже!

Дозвонился ему. Он хохочет:

— Чего ты там застрял! Приезжай — уж похлопочу за тебя!

Трудно было переезжать — оставлять селекстанию, где я столько сделал всего и семью свою создал. И Селима жалко было оставлять… Даже Косушкина стало жалко!

— Ничего! — подумал. — Зла держать на него не буду. Наоборот — благодарить буду его всю жизнь, что его «стараниями» в Ленинграде оказался!

Да, это было нелегко — весь мой табор поднять! Дети уже тут привыкли, друзей завели. Алевтина вдруг заупрямилась, сказала, что без матери своей не поедет! Но все же сделал я это. До сих пор своим главным подвигом считаю!

И в декабре 1946 двинулись мы всем семейством в Ленинград — и даже прихватили с собой Алевтинину мать, Александру Иринарховну, веселую старушку!

Глава двенадцатая. Моими глазами (1946)

На этом месте письменные воспоминания бати заканчиваются (писались они, напоминаю, по моей просьбе, когда отцу было уже за девяносто), зато дальше уже я, с моих шести лет, помню все события четко… разумеется, те, что были мне по уму.

Здорово было, что мы ехали в Ленинград через Москву, столицу нашей Родины, и там мелькнули незабываемые впечатления и встречи, сильно повлиявшие на последуюшую жизнь.

Мы вышли из поезда — и огромный разукрашенный Казанский вокзал был ярче и величественнее всего, что я видел в Казани (вспомнилась маленькая, не совсем прямая башня Сююмбике с несуразно большими часами в казанском Кремле). А здесь даже вокзал — великолепный дворец! Так и должна встречать столица!

В Казани мы уезжали на вокзал в кузове грузовика, по узким наклонным заснеженным улицам. А здесь — вышли на огромную площадь с вокзалами-дворцами, почти такими же величественными, как и Казанский. Провожали нас неуклюжие закутанные тетки (ближайшие наши казанские родственницы). А здесь нас встретил высокий красивый мужчина в кожаном пальто — и целая шеренга носильщиков в форменных шинелях. Мы подошли к длинной черной машине у тротуара (это был ЗИС, самая большая и шикарная машина тех лет), и из нее вышел нам навстречу солидный, в строгом золотом пенсне и с красивым седым ежиком академик Василий Петрович Мосолов, вице-президент Всесоюзной сельскохозяйственной академии СССР, мой дед.

— Ну здравствуй, Алевтина! — он обнял мою маму, свою дочь. Потом вдруг расцеловался с нашей бабушкой, Александрой Иринарховной. — Ну здравствуй, Александра!

Я тут почувствовал некоторую неловкость, какую-то странность происходящего. Наша любимая, простая, веселая бабушка — и этот величественный старец. Не укладывалось в голове, что когда-то они были мужем и женой, жили вместе, вырастили двух дочерей. Как разводит жизнь! В Москве у Василия Петровича была новая, соответствующая его новому высокому положению семья (туда мы, видимо, не приглашены). Он строго без улыбки поздоровался за руку с Георгием (нашим папой) и лишь потом повернулся к нам, троим детям: я, две сестры. Особенно долго он смотрел на меня — своего единственного на тот момент внука. Не зная деталей и подробностей (родители не делились с детьми проблемами), я чувствовал важность момента. Снял, помню, шапку, почувствовал, что с головы повалил пар.

— Да! — академик повернулся к нашей маме. — Вы прямо как снег на голову!

Снег, действительно, на голову падал.

— Все! — понял я с отчаянием. — Сейчас уедет!

Мы снова с ним встретились взглядами.

— Ну что стоишь? Простудишься. Залезай! — сказал дед, и шофер в кожаном пальто открыл дверку. И я, замерев от счастья, полез в роскошное бархатное нутро, показавшееся мне огромным. Я сел на интересный маленький стульчик, который выдвигался из спинки переднего сиденья, и сидел на нем, абсолютно счастливый. После некоторой паузы в машину влезла бабушка и сестры — Эля и Оля. Родители поехали на второй машине. Сначала улочки шли узкие, невысокие дома. Потом пошли сплошной стеной высокие, украшенные каменными узорами здания — мы свернули на улицу Горького — главную улицу Москвы. Какая ширь, красота, высота! Восторженность моя была оценена — я увидел в зеркальце машины краешек благосклонной улыбки на массивном, почти бронзовом лике моего деда. Первая улыбка Москвы! 1946 год!

Потом помню зеркальные стены, огромные люстры, лепные потолки. То был Елисеевский — лучший магазин Москвы. Никакой музей после не казался мне столь роскошен — и особо поражали витрины: ничего этого мы не видели раньше никогда.

В руках у меня, потом у старшей моей сестры Эли оказались огромные, изогнутые по краям коробки конфет с яркой картинкой: Руслан на белом коне везет перед собой нежную Людмилу, а поверженный Черномор, сзади пристегнутый к седлу, злобно надулся. Коробки эти стали чуть ли не главным украшением скудной послевоенной жизни, и когда я видел их потом в магазинах, перехватывало дух… но в Москве я держал это в своих потных руках! Такая же коробка оказалось и у Оли, младшей сестры, курносой, большеглазой, не похожей на нас, старших. Она и обрадовалась — и тут же вдруг разревелась, нежная душа! Хватая коробку, упустила розовый шарик, купленный ей мамой при входе в магазин, и теперь шарик словно прилип к выпуклому плафону на потолке, изображающему гроздь фруктов. Деда в Елисеевском я почему-то не вижу, но ощущаю его власть. Кто нам вручил эти великолепные коробки? Не он (я бы запомнил) и не родители, значит, кто-то из продавцов?

Теперь великолепный швейцар, в фуражке и в форме с лампасами (менее значимая фигура, видимо, тут не подходила), вытянулся вверх, стоя на стремянке, и старательно пытался щетиной швабры уловить свисающую нить шарика и как-то накрутить нить на швабру… Есть! И величественный усатый швейцар с поклоном вручает шарик маленькой девочке. Она смеется, слезинки сияют. Так нас встретила Москва.

— Ну все, Дуся! Слава богу! Отец позвонил, все устроил! Можно ехать в Ленинград!

Услышав мамин голос в незнакомом гулком коридоре, я стал вслушиваться.

До этого я с интересом и даже восторгом оглядывал странное помещение, в котором сидел, как на дне колодца, — с маленьким окошком на узкую винтовую лестницу и высокими стенами, сплошь увешанными деревянными загогулинами, похожими на бумеранги (фантазировал я с детства). Это были крышки для унитаза — на каждую семью, проживающую тут. Эта «коллекция бумерангов» развеселила меня. Как ласково говорила про меня бабушка: «Дураку все смешно!»

Но важней сейчас было то, что говорила мама:

— Так что, Дуся, все хорошо! Отправляй багаж в Ленинград! Да, как там записано, — на Саперный! Целую тебя!

— Ура! — прошептал я. Трубка брякнула об аппарат.

— Эй! Ты не заснул, случайно, там? — мамин веселый голос.

— Нет.

— Тогда выходи. Только вымой руки.

Я шумлю водой, потом, лихо щелкнув щеколдой, выхожу, и мы с мамой, счастливые, идем по длинному московскому коридору. Сколько раз я еще ходил по нему в разные эпохи!

Это тоже Москва — но другая. Мы только пересекли широкую улицу Горького и въехали в высокую арку — а улочка уже узкая, и домики низкие — мы теперь на третьем, последнем этаже. Однако живет тут не шантрапа, а люди солидные. Иван Сергеевич, муж отцовой сестры Татьяны — полковник, причем полковник НКВД. Но — не практик, скорее — ученый, философ, доцент кафедры марксизма-ленинизма авиационного института. Держится важно. Слегка выпив, они заводят философский спор с отцом — отец хохочет, Иван Сергеевич еще больше мрачнеет.

Вся их семья в единственной комнате, стены заставлены кроватями, в середине под абажуром стол. Как же тут разместимся еще и мы, шестеро, вместе с бабушкой? Но в послевоенное время такие проблемы между родственниками даже не обсуждались. Детям постелят на полу, заодно они и повозятся, похохочут, подружатся, — так и будет. А пока родственное застолье продолжается. У Ивана Сергеевича длинное лицо в красных прожилках, седые редкие кудри, маленькие, вспыхивающие то и дело яростью, глазки. Старший сын, Владлен — круглый, толстощекий, все время перебивает отца, бурно общается с нами, выкрикивает какие-то цитаты из прочитанных им пиратских книг, например, показывая на меня пальцем, вопит:

— Я узнал тебя! Ты Джон Перейра, торговец черным деревом!

Иван Сергеевич бросает на него гневные взгляды, но Владлен не унимается. Иван Сергеевич медленно поднимается, закрыв собой картину Шишкина «Утро в лесу». Замахивается правой рукой от левого плеча…

— Иван! Прекрати! — кричит тетя Таня… Звенящая тишина. Иван, сменив багровый цвет щек на фиолетовый, садится.

Татьяна кидает жалобный взгляд своему любимому брату Георгию (моему отцу) — мол, и вот так каждый день! Мой отец, кратко вздохнув, кладет свою руку на ее кисть, успокоительно похлопывает. Вот уж кто похож, действительно, как две капли воды — батя и Татьяна. Южная порода — смоляные кудри, яркие темные глаза. О, а вот и третий, кто в их породу: младший сынок Игорек, мой ровесник. Курчавый и ловкий, как обезьянка! Я ловлю его веселый взгляд, он лихо подмигивает — и тут же подобострастно застывает, сомкнув ладони и не сводя глаз с отца. Вот! Я нашел себе друга! И как оказалось — на всю жизнь.

— Ладно! Пора укладываться! — произносит Иван Сергеевич. Должно же быть последнее слово за ним! Они начинают двигать мебель, стелить белье. Глава семьи командует, что делать, Татьяна Ивановна, хозяйка, приносит белье, расстилает. Владлен и Игорек дурачатся, дерутся подушками. Первая моя ночевка в Москве.

Глава тринадцатая. Ленинград (1946–1957)

И вот мы приехали в Ленинград. Помню восторг — и какую-то неясную тревогу, какое-то несоответствие потрясающего города — и жизни в нем. Огромные красивые дома, напоминающие рыцарские замки из книг, — и совершенно неподходящие жители: некоторые ходили босыми, разводили кур. С городом сделалось что-то не то.

Наверно, подсознательный страх был еще из-за того, что нигде не пахло едой, не помню ни одного продуктового магазина поблизости. В Казани мы ели пареную репу и турнепс, которые приносили родители в рюкзаках с селекционной станции (помню сполохи огня от печки, сладкий запах из котелка). В Ленинграде как-то ничем не пахло. Помню глухие разговоры бабушки и родителей на кухне (нас не звали), и чаще всего доносилось слово «лимиты». Я чувствовал, что это связано как-то с едой, и глотал слюну.

Нет ничего бесприютней молодости. Ты — никто, и с отчаянием понимаешь это, и даже не знаешь, куда нужно идти, но почему-то надеешься, что блуждания твои приведут тебя куда-то. Главное воспоминание тех лет — тоскливое пересечение каких-то темных пространств, пешком или на трамвае. Поворот, проблеск надежды — но открывшаяся улица также темна, пустынна и никуда не ведет. И — что ты хочешь найти? Ты и сам не знаешь, ползешь наобум. Наверное, какие-то объяснения тем блужданиям были, как-то я их себе объяснял, но те смутные объяснения забылись — а темные улицы снятся до сих пор.

Мы поселились в тот самый дом 7 на Саперном, где жил отец до войны, приехав сюда поступать в аспирантру. Теперь здесь мы… Наш исторический Саперный переулок «в Преображенском полку» выглядит запущенно, как деревенский проселок, какие-то странные люди (видимо, из деревни?), ходят в пыли босиком, выгуливают кур, растут пышные лопухи… Вернется ли сюда та жизнь, которая соответствовала бы красивым этим домам? — что-то вот такое мучило меня, но весьма смутно. Наверно, я просто ощущал какое-то несоответствие. Но тут не только война, тут еще революция прошла, — какой другой жизни можно тут ждать? — вот что я понимал понемногу. Наверно, старый Петербург волновал так сильно, потому что стоял пустой и словно чего-то ждал.

Идет какая-то жизнь во дворе моего дома, но и там — последствия войны, вражды. Почему-то наш дом 7 обязан биться насмерть с домом 8, который через переулок. Понимающие, почему так надо, презрительно смотрят на непонимающих — таких, как я.

Помню, как раз выковыривали булыжники и собирались асфальтировать — и наши во дворе натаскали булыжников на подоконник как раз у моей квартиры, чтобы сбрасывать — булыжники! — на головы агрессоров из дома 8, как только они войдут. Чувствую — всем страшно, но нельзя и уйти, опозориться.

— Сейчас! — деловито произношу я, ухожу домой и там остаюсь.

Самое яркое воспоминание: длинный, нескончаемый звонок в дверь. То ли что-то хорошее, то ли что-то ужасное. Однако бабушка, которая знает больше меня, летит к двери радостно, распахивает широко. Я вижу (и помню, как сейчас) нашу черную лестницу на Саперном, окна во двор — но не такую уж черную, а наоборот, ярко освещенную большим окном на площадке, на пролет ниже нашей квартиры.

И там стоит мой папа, радостно улыбаясь, но чуть пригнувшись, в черной шапке, завязанной тесемками сверху: руками он придерживает на спине огромную, и видимо, замороженную и скользкую красную коровью ногу (такие я потом видел в мясных отделах на крюках). Продолжая улыбаться, папа с натугой поднимается по ступенькам, поравнявшись со мной, лихо подмигивает. Мама стоит у двери, придерживая ее. Потом за папой заходим мы, и красная нога со стуком опусается на пол.

— Лимиты отоварили, еще и с Казани остались! — радостно объясняет мне бабушка.

Потом лимиты мы отоваривали в магазине «У водников». Были карточки из квадратиков, означающих еду. Название «У водников» я услышал от бабушки, которая быстро входила в послевоенную жизнь, заводила подружек, которые знали все. Магазин этот был не так уж далеко, но и не рядом — на углу улицы Салтыкова-Щедрина (Сталин говорил, что нам нужны новые Щедрины) и улицы Чернышевского… ну это был наш, революционный писатель! Хотя больше меня, помню, волновали продукты, которые нам продавали по лимитам и которые я помогал бабушке нести (картошка, крупы), а также вопросы — кто же такие «водники», в честь которых называется магазин, как бы их увидеть? С этой тайной надеждой и шел в магазин. Но увидеть их не пришлось — хотя слово «водники» волновало меня очень долго. За улицей Чернышевского открывался широкий простор Невы, там плавали корабли, поэтому «водники», очевидно, были самыми важными в нашем районе и имели свой магазин, к которому и мы прилепились.

В школе с первого же класса появились детдомовцы — их, сирот, было больше, чем нас, семейных, и они сплоченно терроризировали нас: оставишь портфель — все вытряхнут, украдут, да еще нальют внутрь чернил — и встретят тебя кривляясь, изгаляясь. Поэтому в школу я брел неохотно, нога за ногу. Опоздаю — и ладно! Но тогда к издевательствам хулиганов добавились еще и насмешки учителей (почему-то взявших сторону большинства, то есть дедомовцев, против меня)! Впереди во мгле проступала белая гора Спасо-Преображенского собора. Прекрасный белый собор возвышается над ужасом, уходит в синее небо, дарит блаженство и покой. Хоть бы он помог мне, сделал так, чтоб я не опоздал! Но кто может помочь тебе, если ты сам специально опаздываешь? Но все-таки, может быть, есть какая-то помощь страдающим? С этой неясной мечтой-мольбой я выбежал из темной улицы на светлую площадь. И глаза мои прыгнули к циферблату на белой башне под куполом. Стрелки показывали без пяти девять! Я успевал! Ужас сменился ликованьем. Я не произносил тогда, даже про себя, кто мне помог. Спас меня, подарив пять драгоценных минут. И всегда спасет, понял я, если ты будешь этого достоин и не станешь нагло требовать «в подарок» десять минут, потом двадцать — тогда все захлопнется для тебя. А так — все прекрасно! И всегда будет хорошо, если не потеряешь то, что сегодня поймал! Город спасал, помогал. Радостный, я вбежал в школу.

Вспоминается еще счастливый день на этом же месте. Отец встречает меня в фойе школы, и мы выходим к храму. И я впервые замечаю, как он красив. Наверное, потому, что это — день счастья и все чувства обострены. В тот день я впервые, после хмурой полосы невезенья в первом классе, почувствовал, что могу, получил первую пятерку — и тут, не давая моим восторгам угаснуть, — прекрасный, на фоне синего неба, белый храм.

В тетрадке моей: «ЛЫЖИ ЛЫЖИ ЛЫЖИ» — и красная пятерка чернилами. Перо чуть зацепилось за щепку бумаги в листе и брызнуло — брызги эти помню. Как сейчас.

— Молодец! — высокий, крепкий отец рядом, рука его на моем плече полна силы. — На лыжах пятерку догнал!

Мы смеемся. Идем вдоль ограды.

— Видал, стволы трофейных пушек? — отец показывает на сизые от мороза чугунные столбы, соединенные свисающими столбами. — Захвачены преображенцами — а это их церковь полковая.

— Захвачены? В эту войну? — морща лоб, изображая понимание, произношу я.

— Ха-ха-ха! — отец хохочет, откидывая голову. — Что ли, не рассказывали еще вам?

Я молчу обиженно. Мог бы и сам рассказать. Все время его нету. Вот не было почти два месяца — потому и пришел встретить меня.

— Эх, товарищ Микитин, и ты, видно, горя немало видал! — произносит отец свою любимую присказку, сочувсттвенно сжимая мое плечо. Я чувствую горячие слезы на щеках, они быстро замерзают, скукоживают лицо. — Преображенский полк еще Петр Первый создал! А пушки эти турецкие захвачены в войну 1828 года! Целых сто два ствола! Не трогай!

Но восклицание запаздывает — я, сняв варежку, глажу тремя пальцами сизый ствол, и кожа прилипает, примораживается — не оторвать. Отец быстро становится на колени, горячо, с клубами белого пара, дышит на то место, где пальцы прилипли. Потом дергает мою руку. Содралось! Медленно проступает кровь.

— Ничего! — быстро придумывает веселый отец. — Это как будто вместе с преображенцами сражался, пострадал от турецких пушек, кровь пролил! Ты преображенец теперь!

Смеясь, мы идем вдоль ограды. Деревья розовые, пушистые. Сейчас таких морозов почему-то уже нет.

Но все же это не Петербург, а Ленинград, и жизнь тут не петербургская, а советская — и об этом тебе забыть не дадут!

Помню открывшийся после войны интереснейший Музей обороны Ленинграда. Больше всего меня, семилетнего, поразили там сбитые немецкие самолеты, какой-то болотно-пятнистой, сразу видно, фашистской окраски. И еще одно поразило меня — огромный портрет при входе, от пола до потолка: высокий красивый мужчина в длинной распахнутой шинели… Победитель!.. Сталин! — сразу скажете вы! Нет — это был не Сталин! Как же так, — тревожило, помню, меня — огромный портрет в шинели, перед входом в военный музей… и не Сталин? Даже меня, семилетнего, это как-то изумляло — и пугало. И как оказалось, не зря. Даже детским чутьем, ничего не зная конкретно, я чувствовал: что-то не так и что-то здесь случится… Не может быть таких огромных портретов — и не Сталина. Вот, примерно, что чувствовал я. «Кто это, папа?»

— Это Кузнецов, — сказал отец, тоже слегка смущенно. Кузнецов был одним из руководителей города в блокаду. После войны Жданов, уйдя на повышение в Москву, оставил свою команду, и Кузнецов стал секретарем горкома и обкома партии Ленинграда. И «позволил» себе столь несоразмерный портрет в Музее обороны. Надо сказать, что был он мужчина видный — портрет был весьма хорош. Но вскоре с портретом этим разобрались так же, как со всей ждановской командой, — которая, как казалось некоторым, слишком уж «высунулась» после героической блокады. Птенцы «гнезда Жданова» разлетелись по всей стране, причем на самые высокие должности. И при этом — держали связь друг с другом. Чем не «преступная группа»?

И началась новая война в верхах, направленная против лениградских выдвиженцев, а значит, против самого Ленинграда. Все уже знали тогда (кроме разве что школьников), что репрессии, начинаясь сверху, уходят затем глубоко — страдают сотни, если не тысячи людей.

Обычно «дела» такого масштаба начинались с личной неприязни Сталина к кому-то из высоких начальников, потом — «коса шла» по нисходящей. Но в этот раз получилось наоборот — причиной послужила любовь Сталина к ждановской команде. Жданова он очень ценил, особенно за его работу в блокаду, а Кузнецова, настоящего «русского богатыря», вообще любил, называл — Алеша! И после войны взял его секретарем ЦК ВКПБ.

Чрезвычайно уважал он и замечательного руководителя, талантливейшего экономиста, тоже ленинградца, Николая Вознесенского, бывшего заместителя председателя ленинградского Горисполкома — после войны Сталин сделал его членом Политбюро ЦК, Председателем Госплана, заместителем Председателя Совета Министров — то есть практически своим заместителем — поскольку Сталин тогда занимал должность Председателя Совета Министров. У него было еще два заместителя — Маленков и Берия. И мы теперь, уже искушенные в политике, понимаем, чем чреват был такой расклад и как он опасен был для «ленинградских выдвиженцев».

Раскол наметился скоро. Жданов, как это ни странно нам сейчас слышать, был довольно прогрессивным деятелем, во всяком случае — в экономике, и именно он после войны, высоко поднявшийся и уверенный в поддержке своей весьма продвинувшейся команды, наметил новый курс развития государства. Видя крайнее обнищание населения после войны, отсутствие самых элементарных бытовых вещей, Жданов предложил вместо усиленного развития тяжелой промышленности переместить силы и средства в развитие легкой промышленности — хоть немного улучшить быт людей. Идею эту Жданов разрабатывал вместе с Вознесенским, но неожиданно и Сталин поддержал эту инициативу. Таким образом, Вознесенский стал «главным заместителем» Сталина в Совете Министров — именно по такому пути государство должно было пойти. Ясно, что два других заместителя, да еще такие, как Маленков и Берия, такого пропустить не могли.

В ноябре 1948 Сталин на своем дне рождения, слегка выпив и расчувствовавшись, заговорил о том, что стареет, что надо искать преемников, и вдруг сказал, что преемником в экономике видит Вознесенского, а в политике — Алешу Кузнецова: «Есть возражения?». Возражений, ясное дело, не последовало. Но кончилось это для ленинградских выдвиженцев самым страшным образом. В 1948 году Жданов умер, и ленинградцы потеряли своего лидера, хорошо разбирающегося в дворцовых интиригах. У них такого опыта не было. А Маленков и Берия были истинными злыми гениями подобных дел. Разумеется, они не выступали против открыто — у них был арсенал более тонких, но более действенных методов.

25 декабря 1948 года произошла 10-я областная и 8-я городская объединенная ленинградская партийная конференция, были выбраны руководящие органы. По официальным данным, единогласно прошли соратники Вознесенского и Кузнецова. Секретарем горкома партии был избран Попков, секретарем обкома — Бадаев, вторым секретарем обкома — Капустин. Председателем исполкома избрали Лазутини. Объявили, что за всех кандидатов проголосовали, как тогда было принято, а по-другому и быть не могло, — единогласно.

В первых числах января 1949 года на столе у Сталина оказалось анонимное письмо, в котором сообщалось, что выборы в Ленинграде фальсифицированы, а многие коммунисты на самом деле голосовали против.

Вообще-то на имя Сталина ежедневно приходило несколько тысяч писем, и, естественно, они тщательно отфильтровывались — и в том, что это письмо, да еще анонимное, оказалось на столе у Сталина, видна рука или Берии, или Маленкова. Маленков даже в большей степени, чем Берия, был «поваром» «Ленинградского дела». Прочитав письмо, Сталин пришел в негодование, немедленно вызвал Маленкова и расследование поручил ему. Очевидно, что и письмо было составлено и послано не без участия Маленкова, так что дело попало в «верные руки». Тут же Маленков сообщил Сталину: «…И вообще, в Ленинграде отбились от рук — там идет какая-то оптовая ярмарка, а я, заместитель Председателя Совета Министров, ничего об этом не знаю». Это была еще одна западня — теперь «ленинградцам» было не уйти.

Ярмарка на деле была разрешена Советом Министров. Сталин, Председатель Совета Министров, был человек занятой, и заседания Совета обычно вели, по очереди, его заместители — то Берия, то Маленков, то Вознесенский. Когда решался вопрос об оптовой ярмарке в Ленинграде, председательствовал Вознесенский. Это естественно — именно он был проводником новой политики государства в надежде хоть как-то улучшить жизнь народа. По причине неуклюжести государственной власти на складах отдельных регионов скопилось огромное количество продукции, но никакого движения не было, все тормозилось какими-то запретами и циркулярами, и полки в магазинах были пусты, люди голодали. И Вознесенский организовал оптовую ярмарку в Ленинграде: все регионы привозили свою продукцию, заключали договоры на поставки. Началось какое-то движение. Но тут, вместе с материалами о подтасовке выборов (оказывается, голоса «против» все же были), Маленков выложил бумагу о ярмарке, на которую якобы было завезено столько товаров, что большинство из них попортилось, и государству нанесен ущерб в 4 миллиарда рублей. Вместе с материалами о подтасовке выборов (в Ленинграде нарушают советские законы) — и «вредительство» на 4 миллиарда казалось уже естественным: враг идет на все!

Родионов, Председатель Совета Министров РСФСР, чувствуя опасность, послал рапорт об успешном ходе ярмарки, о заключении договоров между регионами на поставку товаров… В результате погиб и он.

Началось «Ленинградское дело». 13 августа 1949 года на совещании в кабинете Маленкова были арестованы Кузнецов, Попков, Родионов, Лазутин, Вознесенский, член Политбюро ЦК, заместитель Председателя Совета Министров, был арестован по решению Пленума ЦК ВКПб, прошедшего 12–13 сентября. Следствие велось грубейшими методами, подозреваемых постоянно избивали. Как это было тогда принято, дело раскручивалось, привлекались сотни «соучастников» и даже родственников. Судебный процесс (впрочем, без адвокатов, отброшенных как пережиток) происходил в сентябре 1950 года, в Ленинграде, в Доме офицеров на Литейном. Военной Коллегией Верховного суда и особым совещанием при Министерстве Госбезопасности были приговорены к смертной казни и неподалеку, в Большом доме, где располагалась Госбезопасность, через час расстреляны Вознесенский, Кузнецов, Попков, Лазутин, Родионов, Капустин.

Были выявлены и арестованы еще сотни «соучастников». Город замер. Все послевоенные надежды на новую жизнь рассеялись. Снова шли аресты. Помню ночные тихие разговоры моих родителей в соседней комнате (оттуда в щель пробивался луч). Мне было десять лет, я ничего не понимал, но тревогу чувствовал. Слов я разобрать не мог, а если и разбирал — то не понимал, но ощущение беды было даже у меня, третьеклассника.

Десятилетия спустя, уже «умудренный» в политике, «знающий все», я у мамы спросил про то время — разумеется, не осуждая ее (нас бы туда! Что бы мы делали?).

Мама ответила слегка раздраженно, видимо, уже чувствуя, что вот сейчас дети начнут ее «смело разоблачать»:

— А что мы должны были делать? На специальном партсобрании нам рассказали про них всех… Что Попков, например, жил как барин! А мы прекрасно это знали и так…

«Революция пожирает своих детей!» — «Ленинградское дело» — иллюстрация к тому.

В Кремле, я думаю, начинали понимать, что нужен не только кнут, но и пряник. Со всяческими группировками партия расправлялась беспощадно, но сам народ-то вне подозрений, о народе ведь партия заботится… Поэтому были и настоящие народные праздники, радующие массы — например ежегодное снижение всех цен с 1 марта! Думаю, массы и сейчас от такого праздника не отказались бы. Еще накануне сам Левитан торжественным голосом объявлял — почти как об освождении населенных пунктов в войну:

— Цена за килограмм соли поваренной снижена (торжественная, звенящая пауза)… на полтора процента! На спички за один коробок снижена… на полтора процента! Изделия из искусственного шелка… на восемь десятых процента!

Это торжественное, берущее за душу чтение продолжалось долго. Улицы и дворы пустели. И даже мои друзья по двору — загнать нас домой было трудно — в эти часы были дома, у репродукторов. И, наконец, гремела последняя фраза Левитана… Тишина.

Потом все выходили, делились радостью. Мы с ровесниками, помню, собирались на моей лестнице, у подоконника на втором этаже, и сверяли наши записи. Находились расхождения: «Полтора процента!» — «Нет, один и шесть»… И чуть не дрались. Записывали, в основном, почему-то на оторванных полях газет — бумаги не было, а хотя бы одна газета обязательна была в каждой семье.

Помню эти длинные лоскуты газетных полей, сверху вниз исписанные неразборчивыми буквами и цифрами… писалось ведь тоже не «паркером», а тупым огрызком карандаша. Но восторга было значительно больше, чем потом от «паркера». Жизнь-то налаживалась! Главное — все эти циферки должны были на следующий день появиться в газетах — так зачем записывать, захлебываясь нетерпением! Но эти «заметки на полях» — своей рукой! — почему-то возбуждали сильней, может быть — как собственное достижение? 1 марта, когда все уже печаталось официально, реагировали как-то сдержанней.

Вспомню свои чувства… Ликовал ли я? Или лишь подделывался, изображал? Снова — «не как у людей»? Такое уже за собой замечал. Но — таил. А в душе, вспоминаю я, бродило что-то неясное, неформулиру — ё-моё, своё!

Во всяком случае в день смерти Сталина вел я себя точно не по канону. Репродуктор стоял в углублении буфета — огромного, старинного, привезенного из Казани, а в Казани он был еще до рождения бабушки… тьма, в которую уже не заглянуть. А репродуктор был, наоборот, новенький, голубенький — первое проникновение роскоши в наш суровый быт. Это была уже не прежняя страшная черная тарелка, связанная с войной и блокадой. Новый репродуктор стоял этаким платмассовым домиком, с торчащим круглым «носиком», регулятором громкости, которую разрешалось — по собственной воле — увеличивать и даже уменьшать.

И это уже воспринималось, как вольность — уже можно делать, как тебе удобно. «Домик» этот задумывался уже явно для уюта, но в дни перед смертью Сталина из него изливались страх и скорбь — чтобы никто не мог уклониться и почувствовать что-то другое! Сталин не умер еще — но всех уже накачивали ужасом и скорбью — другие чувства в те дни были преступны. Мрачная, нагнетающая страх музыка прерывалась лишь для скорбного произнесения очередной медицинской справки, полной зловещих медиинских слов. Сталин еще не умер — но народ уже готовили к скорби: а вдруг, когда настанет момент, массы будут подавлены недостаточно?

Конечно, поднять руку и выключить звук я тогда не мог, чувствуя, как это опасно. Но помню вдруг четко осознанное чувство своей отдельности, некоей удаленности от того, что нагнеталось: не поддамся чужому ужасу, буду чувствовать только то… что почувствую сам. Я сам больной! Ангина, боль в горле. Имею я право на свою болезнь? Я был дома один, я подходил к большому буфету, протягивал утепленную свитером руку в углубление, где стоял репродуктор, льющий скорбь… и брал стакан с теплым едким раствором соли, который сам же и намешал, и закинув обмотанную шею, задрав всклокоченню голову, гулко полоскал свою острую боль в горле, клокотал почти демонстративно, вопреки репродуктору: «ГРхллл!» Вот так! Можно сказать — мой первый «диалог с властью»! Потом Сталин умер, а я, наоборот, выздоровел. И заодно, на время моей болезни, миновал всех тех всеобщих обязательных проявлений скорби, к которым уж точно не лежала моя душа. Можно и так! — закрепилась хитрая, веселая мысль. Они пусть так, а я — этак! Думаю, порыв мой к отдельной жизни не был круто направлен против Сталина. Как-то не было его почему-то в моей душе. Сопротивлялся против любого «нагнетания», против любого навязывания… задолбают — и не услышишь себя!

Сталина у нас дома вообще не упоминали: не было обязательного у многих всплеска фальшивых восторгов — как-то это неловко, но и не ругали, естественно. Помню один характерный эпизод: мы все вечером дома, и вдруг появляется с кухни бабушка и с веселым подвохом показывает чуть мятый портрет Сталина, проткнутый туалетным гвоздиком:

— Вы чего, ребятки, рехнулись, что ли? — весело произносит она, показывая портрет.

Не помню «раскаяния» родителей, но и их шуток на эту тему — тоже. Родители спокойно переглянулись, усмехнулись и попорченный портрет «вождя народов» папа задвинул в ящик буфета, чтобы не мозолил глаза.

Наверное, мое «раскрепощение» и выросло из таких семейных мелочей… Никакого преклонения перед портретами у нас не помню вообще, зато помню наше семейное счастье: полумрак, но света мы не зажигаем, и я понимаю, почему: нельзя разрушать то ленивое блаженство, что наступило в доме по случаю воскресенья, когда все, наконец, вместе собрались. Отец и мама лежат, одетые, на кровати поверх одеяла, и даже я чувствую, как вытекает из их суставов усталость, и тела наполняются блаженством. Потом они начинают что-то петь, песня обрывается хохотом. Мать, как всегда, шпыняет отца, но сейчас ласково, добродушно: «Медведь на ухо наступил!». Потом они начинают шутливо бороться, как бы сталкивая друг друга с кровати. «Ой-ой-ой!» — дурашливо вопит отец, зависнув над «бездной» и удерживаясь лишь за мамину руку. Да, было счастье!

Может, из-за благополучия и спокойствия в семье и утвердилась во мне уверенность перед лицом враждебного мира?

И в школе что-то постепенно меняется. Детдомовцев от нас куда-то переводят, и можно вздохнуть с облегчением. Как-то сходит «на нет» слава школьных хулиганов, героев подворотен. Некоторых переводят в колонии, в спецшколы. Наш главный хулиган Трошкин — уже в школе у него была фикса во рту — погиб, после пьянки захлебнувшись рвотой… Что удивительно — он замечательно пел! На школьных концертах наша воспитательница Марья Сергеевна утирала слезу. И вот — такая страшная его смерть! Класс как-то затих, задумался. И больше хулиганского куража я не помню. Как-то внимание все больше переключается на отличников. И я — в их числе! Отличником — вдруг понял я — легче быть, чем измученным двоечником или даже всегда неуверенным троечником. А так… Помню — я первый из класса сдал контрольную, вернулся за парту, потом вдруг повернулся окном, ногами в проход, даже закинул ногу на ногу — и спокойно оглядывал одноклассников, торопливо пишущих… а я свободен уже, «кум королю», как говорила бабушка!

Но зато дома поселилась тревога. Опять ночью светится под дверью щель и доносится приглушенный разговор родителей. Из их тихих слов я понимаю, что отца увольняют из Всесоюзного института растениеводства — красивого здания на Исаакиевской площади, где я так любил бывать, — и направляют куда-то в глушь, в область.

— Так селекционер и должен жить на полях! — бодро произносит отец, но мать сразу решительно перебивает его.

— Ты никогда ни о ком не думал, только лишь о себе!

Из дальнейшего я улавливаю, что вопрос назначения обсуждению не подлежит: «партийная дисциплина»! Обсуждается — с еще большей тревогой понимаю я — вопрос «окончательного и бесповоротного переезда» (бодрая формулировка отца) всей нашей семьи туда!

— Как же это? Куда же мы? А это все (все привычное и уже любимое, я вижу даже в темноте) исчезнет навсегда и никогда уже не появится? А там что нас ждет, кроме тьмы? Неразличимая, но напористая маминаречь. Я слегка успокаиваюсь: нас она в обиду не даст, отец поедет туда один. «А там посмотрим.»

И отец перестает появляться дома даже по вечерам. Как бледная тень, является лишь в середине воскресенья — сидит, мучительно улыбаясь, скрюченный: на новом месте от переживаний и отсутствия горячей еды разыгралась язва. Потом он и по воскресеньям перестает приезжать. Я чувствую в домашнем воздухе еще больший напряг. Отрывистые разговоры мамы по телефону: «Да… Да! И главное — кого подобрал! Все уже попользовались и бросили ее за ненадобностью, а он подобрал!».

Разговоры те перепиливают нервы даже у меня. Что же испытывает моя мама, если позволяет себе такие разговоры, которые так мучительно даже слышать — не то что вести!

Потом вдруг она появляется вечером взвинченно-веселая, непривычно ярко одетая, с тонкими выщипанными бровями. Говорит с бабушкой очень громко — чтобы услышал я? При такой интонации — мучительно вижу, даже туда не глядя — мама для большей убедительности поднимает бровь.

— Увязался после совещания Тер-Ованесян, директор библиотеки Академии наук, буквально до самого дома шел! Говорит: «Алевтина Васильевна! Наверное, тяжело такой молодой цветущей женщине жить одной?» — мать кокетливо похохатывает: «С чего вы это взяли? У меня есть муж!»

Я кидаюсь вон, закрываюсь наглухо в уборной, чтобы не слышать, не слышать! Не только смысл, но — интонация, интонация! — вот что делает мои страдания невыносимыми. Как же можно так говорить? Я понимаю, что мать замучена, но… неточность слова — главное мое страдание, уже тогда!

Где же нужное слово услышать? Мать вдруг еще и рассказы начинает писать! Женщина властная и энергичная, приученная повелевать, она единогласно выбрана председателем месткома и редактором стенгазеты и уверенно, не колеблясь, писала всем поздравительные стихи. То, что их переполняло, не всегда считалось с рифмами, ритмами — главное, все поместить. Но тут она еще стала рассказы писать! После работы вдруг собирала нас с сестрами у письменного стола и читала, как бы небрежно: «Женщина средних лет с умным волевым лицом сидела за столом и что-то писала. Вдруг в круг света, очереченный абажуром настольной лампы, решительно вошла девочка с круглым лицом и пытливыми глазами. „Я не понимаю, мама, — взволнованно заговорила она. — Как может человек ради своих удобств оставить свою семью, бросить детей?“»

— Там звонят, кажется! — бормотал я, выбегал в прихожую. Громко открывал и закрывал дверь, как бы пытаясь разобраться в загадочной ситуации, кто же это звонил… При всей моей любви к маме и переживаниях за нее я не мог дальше это слушать, хотя не мог еще объяснить, почему!

Я получил золотую медаль — ее вручили мне на выпускном вечере в школе… другие отличники получили серебряные… Я — первый!

Вечером появился отец, как-то сконфуженно поздравил меня, подарил авторучку с чернилами (еще редкость тогда), потом пробормотал, что приедет теперь не скоро. «Посевная!» — вздохнул он…

Глава четырнадцатая. Москва (1957)

В 1957-м мы снова появились в Москве. Я знал от мамы, что отец приезжал к нам так редко, потому что там, на селекионной станции, кого-то себе завел, хотя отец при редких появлениях это страстно отрицал, утверждая, что сельское хозяйство — процесс непрерывный, поэтому домой не приехать. И тогда наша решительная волевая мама сгребла всю семью вместе с отцом в охапку и привезла в Москву, к самым ближним родственникам — надеясь на их поддержку: веселье, застолье, поцелуи, общая любовь должны растопить душу отца, растрогать, вернуть его близким.

И мы опять, как при переезде из Казани, поселились в семье тети, с мужем Иваном Сергеевичем и сыновьями Владленом и Игорьком. Нашим московским родичам уже дали вторую комнату в том же коридоре, как раз напротив первой, и детей, изрядно уже выросших, всех разместили там: тем более, что в первой комнате шли взрослые разговоры допоздна. Среди ночи я вышел из детской, направляясь в туалет, и вдруг услышал из взрослой комнаты странные звуки, каких не слышал прежде никогда. Это был кто-то из близких, тембр узнаваемый, родной… но что это было? Застыв в коридоре в майке и трусах, я вдруг понял с ужасом: это рыдал мой отец, большой и сильный. Этот крик сопровождался неразборчивым торопливым бормотанием родственников, успокаивающих, уговаривающих его. Я был настолько потрясен, что забыл, зачем выходил — испуганно нырнул обратно, в темную комнату, теплую и уютно-вонючую, и долго дрожал под колючим одеялом. Вот она, тайная взрослая жизнь! А интересно — пришла вдруг в голову странная мысль: это хорошо или плохо, когда такая большая семья, и когда так много родственников заботятся, чтобы ты правильно жил?

Но больше тогда интересовал меня Игорек: мой кузен за десять лет из ушастого и курносого мальчонки он превратился в весьма эффектного юношу, с шапкой черных кудрей и надменным взглядом. Накануне мы уже оценили друг друга — во всяком случае, он уже о себе заявил. Вскользь сообщил, что все им восхищены — и во дворе, и в классе, и даже в масштабах школы: играет за школу в баскетбол… Его высокое положение в обществе не вызывало сомнений — какая посадка головы, грация движений! Учился он в лучшей школе Москвы, оказавшейся рядом, там учились дети послов, министров, солистов Большого театра — и оказался среди них лучшим: круглый отличник, непререкаемый эрудит. Да-а! Эта среда, видимо, стимулирует успех. Должен сказать, что такие слова, как «стимулирует», «эрудит», мы уже знали и щеголяли речью. Мы оба закончили школу с золотыми медалями… Но где я, и где Игорек! Несомненно, своим дальнейшим успехам я обязан ему — другого столь яркого маяка у меня не было. Да и не только отличником — и джентельменом, и бонвиваном стал я благодаря ему! Что значит — «московская школа»! И даже значительно позже, когда восхищались «виртуозностью» Игорька, и еще позже, когда его за это же хулили (за то же самое, чем раньше восхищались), он неизменно отвечал (сдержанно, но с достоинством):

— Московская школа!

И тут, разумеется, подразумевалась не только средняя школа, которую он закончил столь блистательно, но вообще — Москва! Ну не вся Москва — лишь ее «истеблишмент» (одно из любимейших слов Игорька).

— Московская школа!

И все, даже враги — умолкали. Ну что тут поделаешь — школа такая!

Через высокую арку мы вышли с ним на улицу Горького, пошли по ней вниз, к Кремлю, вдоль огромного дома с красным мраморным цоколем.

— Вот здесь, — Игорек грациозно взмахнул кистью руки, — живут исключительно академики и маршалы! — важничая, Игорек захлестывал нижнюю губу на верхнюю почти до носа и почему-то сгонял к носу глаза.

— Тут с Ганькой Зелинским заходили к нему, — продолжая усиленно гримасничать, говорит он. — Восемь комнат… комнатка для прислуги. В кабинете лежит, как мумия, дед его в черной бархатной шапочке — академик Зелинский… Ну, который противогаз изобрел! — добавил Игорек небрежно.

— А заходили зачем?

— Да задачки решали, Ганьке с экзаменом помогал!

— У меня тоже дед академик! — скромно вставляю я, но он оставляет это мое заявление без внимания. Это меня слегка задевает.

Мы приближаемся к Красной площади, и волнение охватывает меня. Почти ко всему я уже относился иронически, но тут!

— А на похоронах Сталина ты был?

Все уже знали, что творилось на похоронах Сталина: дикое столпотворение, давка, погибло множество народа — Сталин и тут показал свою грозную силу.

— Ну, когда это было! — небрежно говорит Игорек.

— Ну — был?

— Разумеется, был! — произносит он, мучительно морщась (страдая, видимо, от тупости моего вопроса). — Зашел к Миньке Лаврентьеву — ну, сыну посла в США, и прошли через их двор. Там охрана стояла — но нас пропустили.

Вот это да.

— Ну… и какой он? — не без волнения спрашиваю я.

— Да такой… Не производит впечатления… Рябой!

Такую снисходительную оценку внешности вождя всех народов я впервые услышал от Игорька. Да — высоко взлетел мой братан, если даже Сталин у него — рябой! С какими же людьми он общается?

— Я познакомлю тебя с друзьями… но позже! — обозначает он мое место.

Чуть справа поднимался Кремль.

— Красиво! — воскликнул я, но тут же спохватился. Не покажусь ли я слишком наивным?

— Ну, неплохо в целом, — одобрил и он. — …Правда — Фьорованти, чтобы построить Кремль, пришлось наладить производство кирпича, впервые у нас…так что огрехи имеются! — произносит он, снова чуть свысока: мол, Фьорованти, конечно, старался — но он бы, Игорек, все сделал умней.

— А… в Мавзолей не пойдем?

— Сейчас — нет. Для представителей истеблишмента существуют спецэкскурсии.

— Сможешь?

Игорек только усмехается в ответ. Вот она, пресыщенная московская элита!.. Что может быть лучше — иметь в главном городе мира такого человека, как мой брат, пусть и двоюродный, который знает и может все!

В «Парикмахерской № 1» (ну а в какой же еще?) на улице Горького (ну а где же еще?) уличного мастера Игорька (ну а как же иначе?) мы сделали из наших пышных тогда кудрей два ослепительных кока, торчащих вверх и вперед, и пошли по не очень еще многолюдным в те годы московским улицам вдоль красивых витрин, «в поисках мимолетных наслаждений», как чуть вычурно, но абсолютно в его стиле сформулировал Игорек.

Думаю, что Москва в пятидесятые годы была в самом лучшем своем состоянии за советский период. Дома в стиле сталинского реннессанса, впитавшего в себя всю декоративную пышность ушедших эпох, были еще новые, яркие — и когда ты, задрав голову, любовался ими, было ясно, что лучше ничего на свете не может быть. Улицы были чистые, ухоженные, в магазинах сиял мраморный пол, продавщицы ласковые, в крахмальных кокошниках. В магазине «Фрукты» прямо рядом с высокой аркой каждое яблоко было румяно и лежало на отдельной пергаментной гармошке и сладко пахло. На Столешниковом переулке мы зашли, по моей просьбе, в магазин «Российские вина», и там был «запах роскоши» — сладкий и слегка липкий. Там был и разлив, и я предложил им воспользоваться, но Игорек, поморщившись, сказал: «это неэлегантно» — и вопрос был закрыт. И потом, целую нашу жизнь, «это неэлегантно» спасало нас от непродуманных решений.

В начале Неглинки (три ступеньки вверх) уютнейшее кафе «Арарат». Сдвинуть рукой шуршащую бамбуковую занавеску, войти в приятную полумглу, вдохнуть аромат кофе (довольно еще редкого тогда) и рухнуть в негу, на уютнейшую широкую тахту в полукруглой нише с подсвеченным на стене волшебным пейзажем. Да — а… за кулисами шла и другая жизнь, но декорации были такими, и мы, пока еще, жили в них… Потерянный рай! Но пока — он длился.

На следующий день Игорек привел меня в знаменитый «Коктейль-бар» (первый такой в России), где, по словам Игорька, «собираются все наши», и уверенно изображал завсегдатая.

— Славик, умоляю! — высокомерно обращался он к красавцу-бармену. — Сделай мне два моих «Манхеттена», как обычно! Ну ты знаешь!

Славик в некоторой растерянности смотрел на него. Кто такой? С виду — лопоухий школьник, но по тому, как держится, — явно занимает немалую должность. Кто их разберет, этих мальчиков из элитных домов? Такие все могут.

— Но… «Манхеттена»… мы не делаем! — неуверенно отвечал Славик.

Еще бы, в пятидесятые годы — «Манхэттен»! В лучшем случае в меню мог стоять коктейль «Маяк».

— Но прошу, сделай для меня! — гундел Игорек. — Я же знаю, ты можешь!

В конце концов, чтобы отвязаться от опасного подростка, Славик что-то набухал в «хайболлы» из каких-то бутылочек под прилавком, вставил соломинки и артистично пустил их по стеклянной стойке так, что они точно остановились напротив нас. Игорек засосал через соломинку и, чуть помедлив, одобрительно кивнул: «Да — это настоящий „Манхэттен“»! Вспоминая тот вкус, теперь сомневаюсь: а был ли в том «Манхэттене» вообще алкоголь? Впрочем — тогда это было абсолютно неважно!

— К сожалению — это единственное в Москве место такого уровня, — доверительно сообщил мне Игорек.

И мы покидали бар, довольные и даже где-то слегка пресыщенные. Гонор, столь необходимый для жизни, закладывался тогда.

Ивана Сергеевича все эти нововведения, наоборот, бесили, и что его младший сын, пусть и отличник, сделал кок и «катится вниз» по улице Горького, которую некоторые называли тогда «Брод» (чтобы не называть прямо — Бродвеем), — все это выводило Ивана Сергеевича из себя.

И однажды, когда мы завтракали жесткой гречневой кашей, произошел инцидент.

Игорек, в его обычной заносчивой манере, попросил денег у отца — но с неудачной в данной ситуации формулировкой «на наслаждения».

— Ты же знаешь — скоро у меня будет стипендия. Но сейчас — должен же я показать моему брату Москву!

Батя его, из крестьян-бедняков (хотя, как позже выяснилось — из кулаков), сразу побагровел.

— Ах — денег тебе?! Так на, бяри! — и ударом босой ноги Иван Сергеевич опрокинул стул вместе с сыном-отличником, который стал падать головой к окну. Я как-то сумел ухватить его, и мы рухнули вместе.

Игорек, смертельно бледный, поднялся, стряхнул ногтем пылинку с лацкана пиджака (в те годы даже к завтраку он одевался безупречно) и, повернувшись ко мне, холодно спросил:

— Ты, надеюсь, со мной? — и вышел.

Сказав Ивану Сергеевичу «спасибо» (имелась в виду каша), я вышел за Игорьком.

Мы шли по пустынной в этот час улице Горького.

— Да! — высокопарно произнес Игорек. — Ломка старого происходит порой мучительно!

Я бы сказал ему, что лучше это делать не так мучительно — но «стиль» был главным для него, более главным, чем содержание. И я это понимал и ценил.

Мы оказались возле углового здания, где находилось знаменитое в те годы кафе «Националь». Вошли внутрь.

— Надо бы позавтракать по-человечески, — произнес Игорек и сотворил знаменитую свою гримасу с захлестыванием нижней губы почти до носа. — Но… — он томно оглядел свое отражение в зеркале, — чудовищная бедность!

Смысл его фраз мог быть и ужасным — вскоре понял я. — Это абсолютно неважно. Наслаждался Игорек тоном — и позой.

— Какая досада! И у меня нет, — сказал я.

Игорек все не мог оторвать взгляд от своего отражения.

— …Фанатический приверженец стиля! — так оценил он себя.

Это самоупоение могло продолжаться бесконечно и пора было сделать что-то и мне.

— Тогда — небольшая формальность! Буквально несколько остановок, — произнес я.

Такая формулировка — непонятная, но эффектная, Игорька устроила, хотя я и сам не очень понимал — какая «формальность»? Но Игорек такие формулировки обожал. И вскоре мы уже вышли с ним из вагона метро на станции «Новослободская» с роскошными подсвеченными витражами: листья и цветы. Как сейчас вижу нас, озаренных тем светом. Мы поднялись с ним на улицу Каляевскую (ныне Новослободская).

…У Василия Петровича с бабушкой было две дочери — моя мама и тетя Люда. Одинокая (жених ее погиб на войне) тетя Люда жила в Москве, и наша добрая бабушка часто навещала ее, чтобы та не скучала — а заодно, я думаю, бабушка отдыхала от нашего многолюдного семейства. Но тут ее настигал я, приходя в гости, когда был в Москве.

И я привел Игорька туда, в свой рай: на Каляевской улице, ныне Новослободской — для любимого брата, лучшего друга, мне ничего было не жалко. Игорек не видел бабушки с той ночевки, когда мы переезжали из Казани и спали у них.

Помню, как сейчас: Игорек — красивый, молодой, неугомонный, хохочущий, начинает «заводиться» еще на подходе, пританцовывая, крутя ручонками:

— Так, так! Отлично! Родственный экстаз! Сделаем!

И когда мы с ним (открыли соседи) вошли в коридор, тоже коммунальный, но светлый и широкий, и вышла, радостно улыбаясь, бабушка, а за ней тетя Люда, Игорек бурно набросился на них, душил в объятиях, страстно целовал, постанывая от счастья.

— Ну хватит, хватит, Игорек! — смеясь, вырывалась бабушка. — Я уже вижу, как ты нас любишь!

И денег нам бабушка, конечно, дала — и не с какими-либо поучениями, а просто — сияя! Я думаю, она была счастлива — хороший день, и ребята выросли совсем неплохие — видно, что не сделают никаких глупостей — а «аванс», вложенный в них, когда-то отработают… И, я думаю, мы не подвели.

Когда мы еще шли туда, Игорек повторял;

— Экстаз! Экстаз! Чтобы занять у родственников денег — нужен экстаз!

Но когда мы вышли от бабушки во двор, я увидал, что и он растроган.

— Какая бабушка у тебя! — произнес он. — А я боялся, думал, жена академика, встретит нас надменно, в пенсне!

— Ты забыл, что ли, ее? — гордо произнес я.

А после — мы с Игорьком стоим на улице Горького, там, где она спускается к Кремлю, и по ней во всю ширину едут грузовики — и в каждом кузове пляшут, машут, поют красивые, яркие, молодые разноцветные люди. — Первый Всемирный Фестиваль молодежи в Москве, 1957 год. И мы, чувствую я, здесь вовсе не лишние, не случайные — осматриваем друг друга — достойно представляющие… уж сами себя — это точно: с золотыми медалями окончили школу, легко — после короткого собеседования — зачислены в самые престижные вузы: я — в Ленинградский электротехнический, Игорек — в Московский авиационный. Красивая гибкая негритянка, приплясывая в кузове, посылает нам поцелуй. И, наверное, история наша правильно идет — если сейчас мы, два красавца и отличника, здесь стоим, и весь мир нас любит!

Глава пятнадцатая. Смена курса (1957–1963)

Это название может обозначать и жизнь после смерти Сталина, «отца народов», — все стало изменяться стремительно. Но на меня большее влияние, мне кажется, оказал уход моего собственного отца. Несмотря на все уговоры — а порой и угрозы мамы, несмотря на наши общие слезы (однажды мы сидели все вместе и плакали), он все же ушел. И уход его, как ни странно, изменил и мое восприятие жизни, и даже политики. Если раньше я все-таки был «дитя системы», то в институте я стал клониться к оппозиции… Новое окружение!

Отец никогда не грузилменя идеологией (как в прочем, и себя). Но некоторые «путеводные указания» мне давал. Выставлял вперед два соседних пальца — средний и указательный. Указательный палец торчал немного вверх, а средний — немного вниз.

— Вот смотри! — он трогал указательный. — Это твой близкий друг. А это ты! — он трогал средний. — Выходите из одной точки, — он трогал соединение пальцев — Но он, гляди, постепенно, сначала чуть-чуть, незаметно, отделяется от тебя, плавно идет вверх. А ты, глядишь, из той же точки, слегка вниз. Вы почти еще вместе! Но — разрыв увеличивается. Он — все выше, а ты — все ниже. Так какой палец ты выбираешь?

— Ну — указательный, — говорил я. — Который вверх!

— Тогда каждый вечер выставляй перед собой эту «вилку», и смотри — вверх ли ты продвинулся за сегодня или вниз?

С той поры я часто гляжу на два пальца. Да вроде бы двигаюсь вверх… Школа. Институт. Личная жизнь? — удачная. Порой даже чересчур. Но это с годами устаканится. Так что…

Через месяц после ухода он мне позвонил. Мобильников тогда не было — так что мать слышала наш разговор. И проводила меня хоть и сурово — «Не о чем вам теперь разговаривать!» — но, как я чувствовал, с некоторой все же надеждой: вдруг он через сына решил помириться?

Мы встретились с ним в гулком зале Варшавского вокзала. Даже в зале попахивало угольным дымом. «Но ведь, кажется, паровозы уже не ходят, откуда же вонь? — с присущим мне тогда высокомерием подумал я. — Печки, что ли, топят углем?» Появился отец. Он выделил — заметил я по расписанию и часам — всего десять минут, до отхода его поезда в Суйду, где он теперь жил, притом на три минуты опоздал. «Ну что ж — семья никогда не была его главным увлечением!» — подумал я. Он, как обычно, слегка ошарашенно озирался… Может быть, даже пытался вспомнить, что у него здесь назначено. Увидел! Как бы восторженно вытаращил глаза. На это ушло еще три минуты. Не много же времени он мне уделил! Мы сели на деревянную скамью с высокой спинкой.

— Вот так вот, сын! — он обнял меня за шею, притянул, наши головы сблизились. — Я тебя взрастил (это чуть иронически). Теперь ты выходишь на самостоятельный путь, независимый! — тут он резко отодвинул меня.

«Понятно! — иронически подумал я (в те годы я обо всем думал лишь иронически). — Независимый прежде всего от его денег…»

— А как же насчет этого? — я хотел насмешливо пошевелить перед его носом двумя пальцами — средним и указательным… Мол — не собьюсь? Но передумал — даже ничего не сказал… Не успеваем!

Мы встали. У него чуть сверкнули слезы.

— Ну! — произнес он. Мы обнялись. И долго после этого не виделись.

— Ну что он там наплел? — вскользь поинтересовалась мать, когда я явился (надо признать, далеко за полночь).

— Ну так… как обычно. Общие рассуждения! — я насмешливо пошевелил пальцами.

— А что он еще может! — «припечатала» мать.

После этого мы с отцом долго не виделись. И — как ни кощунственно это звучит — это было и правильно. Надо было пройти самостоятельный путь… И многое, я боюсь, в моем пути — бате не понравилось бы. Но я должен был сделаться собой, а не кем-то.

Вообще-то жилось мне, в девятнадать, неплохо. Если не считать того, что все прежнее рухнуло. А что осталось — поменяло знак с плюса на минус. В минус ушло все, что было в советское время.

Кругозор мой с поступлением в институт стал значительно шире. Даже свой город я узнал по-настоящему только тогда. Если раньше мои передвижения ограничивались, в основном, улицами Преображенского полка — школа, дом, адреса школьных приятелей, то теперь я увидел вовсе не похожую на центр Петроградскую сторону, и слегка грустный (там всегда было холоднее), открытый морю Васильевский остров. Там мы собирались у друга Кошкина, в огромной профессорской квартире его родителей на шестой линии. «Странно! — я с удивлением озирался. — Мой папа, вроде бы, тоже профессор… Но настоящую профессорскую квартиру я видел впервые!»

Странно: жили они вроде неплохо, даже шикарно: и папа-физик все время по заграницам, и мама, строгая женщина, декан Политеха… но именно в их доме я первые столкнулся с жестким неприятием советской власти. Вокруг все быстро менялось. Шестидесятые годы. Разоблачение культа Сталина — и еще разоблачение много чего… О своем сознании я бы сказал, несколько выспренно, так: ушел отец, и с ним эпоха. Ушел он не в том смысле, как ушла эпоха — насовсем. Он-то жил неподалеку, в Суйде, под Гатчиной… но ушел от мамы, и мы не виделись. И как-то с исчезновением его стала забываться и его эпоха, его путь от деревенского мальчонки в профессора. Да и какой он профессор? В бараке, говорят, живет.

Вот Кошкины — старинная фамилия: портреты дедов в мундирах! И множество книг, которых нет в массовых библиотеках. Новые «учителя жизни» появились у меня.

Первая книга, которую друг Кошкин дал мне почитать (без выноса из дома, читал в старинном кожаном кресле), была издана в 1955 году, в советском издательстве… Что ж в ней такого уж запрещенного? Начал читать — и содрогнулся. Сборник речей Генерального прокурора Вышинского… Годы, десятилетия обвинений, расстрелов маршалов и академиков, членов ЦК! И все эти обвинения произносились с апломбом, в полной уверенности в собственной правоте — и поддержке народа!

Потом он дал мне слегка потрепанный синий том с полувытертыми золотыми буквами «Сессия ВАСХНИЛ, 1948 год». О — это уже касалось меня! ВАСХНИЛ — Всесоюзная Академия сельскохозяйственных наук имени Ленина. Не знаю — был ли батя (тогда уже доктор наук) на этой сессии. Мне ничего о том не рассказывал…

— Посмотри теперь, как генетиков у нас гнобили! — сказал друг.

Взял я этот том осторожно, с чувством некоторой опасности для репутации нашей семьи. Что там отец — доктор наук! Дед, академик Василий Петрович Мосолов, которого я так мимолетно видел в детстве в Москве, вице-президент ВАСХНИЛ в те годы, уж наверняка на той сессии был… Что же теперь с репутацией нашей семьи — тем более при теперешних настроениях?!

Первая страница…

«Всесоюзная Академия сельскохозяйственных наук имени Ленина.

Сессия 31 июля — 7 августа 1948 года. Москва.»

Перекладывал ветхие страницы. Члены президиума… Лысенко… Лобанов. Ага — Мосолов! Мамин папа. Прочел тогда не все — и далеко не все понимая. Научная сессия… термины, термины!

И вот сейчас, в 2017 году, в столетний юбилей революции, перечитываю снова. Что происходило в стране — и в науке?

Длиннющий доклад Лысенко, президента Академии сельскохазяйственных наук, и при этом, как ни странно это для многих прозвучит, — директора… Института генетики.

Уже вбили нам в голову — безграмотный выскочка. Между тем доклад поражает обилием цитат (отнюдь не только марксистких), изложением сложных гипотез… и ни разу не сбился, не ошибся! Хотя, конечно, при издании тома эти негодяи все могли и подредактировать!

Дальше все крутится вокруг этого доклада. При бесстрастном историческом взгляде (страсти надо попытаться умерить, разобраться спокойно) — в чем была суть? В послевоенные годы (некоторые из них, притом, были засушливые, неурожайные) главная задача была — накормить страну, вывести высокоурожайные — и при этом устойчивые — сорта. Но устойчивы-то как раз дички, с крохотными зернами и короткими стеблями, — а культурные растения, выведенные человеком год или даже сто лет назад, закалки такой не имеют, страдают от всех болезней, даже от ветра и дождя. Надо скрещивать, испытывать новые и новые гибриды, выводить сорта, устойчивые сейчас и в будущем, в новых и новых поколениях… Между тем генетики утверждают, что свойства, приобретенные в одном поколении, не откладываются в ген и не наследуются. Наследственные качества, та же высокоурожайность, полученная в одном поколении, ни в коем случае не наследуются! Вот где — бой между генетиками и селекционерами. Селекционеры доказывают в своих докладах, приводят примеры устойчивых изменений растений в положительном направлении. Думаю, и отец, если бы там был, имел бы что рассказать. Генетики, ссылаясь на научные исследования генов, устойчивые изменения, отрицают, доказывают, что ген не меняется. Но новые сорта-то выводятся и сохраняют свои свойства! «Это невозможно!» — отвечают генетики. В добросовестности их исследований глубинной сущности генов сомнений нет. Но наука и практика только тогда и интересны и полезны, когда развиваются, когда пытаются объяснить и сделать необъяснимое. Отрицание! Потом — отрицание отрицания! Это еще Гегель нарисовал. Но тут — непримиримое советское время, «обострение классовой борьбы», намеченное Сталиным… каждый стоит на своем и отрицает другое. Правда — никаких оскорблений в материалах сессии я не заметил. Генетики гордились своей наукой — и правильно. Селекционеры гордились своими сортами — и правильно! Противоречия и двигают жизнь вперед, волокут жизнь на новые ступени… и так, увы, всегда.

Никакого «разгрома генетики» в материалах сессии я не нашел. Выступления единственного генетика — профессора Рапопорта, участника войны, орденоносца — никем не перебивались. Причем и он говорил о возможности изменений генов… но только лишь сильно действующими химическими препаратами. Так же генетики признавали, что существуют мутации — изменения гена, необъяснимые и крайне редкие, под влиянием неизвестных космических излучений… Но какая на это надежда? Срочно нужны были новые сорта! И подтверждением того, что это возможно, — сделать лишь на полях, своими силами — сорта ржи, выведенные моим отцом в Суйде — «Ярославна», «Волхова». Черным хлебом из этих сортов ржи кормился весь северо-запад России много десятилетий.

Сорт его проса «Казанское 430» высевается и сейчас, хотя на его основе вывели уже новые. Так что отрицать все новое — глупо. Тут могут кражиться только абсолютно безответственные люди, не сделавшие ровным счетом ничего. Но тогда, когда я впервые прочел ту книгу, — настроения царили другие. Отрицалось все, что произошло за последние десятилетия. Безоговорочно. Но, наверное, все должно пройти через отрицание — развиваясь после этого или погибая.

— Ну что? — язвительно спросил друг, когда я возвращал ему книгу.

— Да-а! — многозначительно произнес я. Мол, понимай, как хочешь.

— Твоего батю не нашел там? Ведь он тоже генетик был? Его, наверное, тоже преследовали?

Я посмотрел на своего друга уже несколько зло: обязательно надо ему, чтобы мой отец был генетик, и обязательно, чтобы его преследовали: без этого друг мой спать спокойно не может!

— Нет. Не генетик! — собравшись с духом, произнес я.

— Как — не генетик? — он теперь с подозрением глядел и на меня. — Ведь ты же рассказывал, что он у самого Вавилова учился.

Сказать ему? Но это не так легко — особенно в свете последних веяний… Скажу!

— И Вавилов не генетик. Он «всего лишь» собрал огромную коллекцию диких предков культурных растений — и это весьма пригодилось при скрещивании, при выведении новых сортов!

— Как — не генетик? — воскликнул друг. — Ты что, не знаешь, что его посадили и в сорок третьем году он умер от голода, в саратовской тюрьме?!

— Знаю. Трехтомник Вавилова всегда у отца на полке стоял.

— Так почему же отца твоего не посадили?

— А твоего почему?

Такой хищный подход — «а почему не посадили?» — бытует и сейчас.

Недавно один научный специалист произнес на конференции:

— Мне внушает подозрения Корней Чуковский! Почему он не сидел?

Надо ж, какой принципиальный! Таких бы принципиальных — туда. Таким же «принципиальным» был и Кошкин.

«Странно — думал я, — род Кошкиных явно не прервался, преуспевает, несмотря на все бури… Почему ж мы-то погибнуть должны?»

— А как же… твой отец… жил тогда? — с ужасом Кошкин произнес.

— Да работал. А что?

Была тогда такая пошлая поговорка: В СССР жили лишь две категории людей — кого сажали и кто сажал. А как же наши родители? В большинстве своем мы ими гордимся. Существовал ведь и третий, достойный путь — и большинство населения именно этим путем и следовало.

— …И кто же он был?

— Селекционер. Генетику уважал — но шел дальше.

— Это куда ж это? — насмешливо произнес он.

— Сорта выводил.

— А… разве не генетики сорта создавали?

— Нет. Генетики изучали ген. А сорта выводили селекционеры.

Повисла неловкая пауза. Разговор неожиданно пошел совершенно не в том направлении, как рассчитывал он. Он-то рассчитывал пожурить моих предков со своей недосягаемой для простых смертных моральной высоты, потом, может, свысока посочувствовать мне… но пошло как-то не так.

— А своего деда, надеюсь, ты на этом сборище нашел? — он взял себя в руки и заговорил снова надменно.

— Ну почему же — «сборище?» — пробормотал я. — Там и довольно толковые вещи говорили… Ты вообще-то читал?

Мой вопрос он оставил без ответа. Зачем еще читать, если и без чтения все ясно?

— Я просто хочу знать — на чьей стороне был твой дед! И больше ничего! — холодно Кошкин произнес.

«Это плохо — что „больше ничего“! — подумал я. — Как раз в „большем“ и есть вся суть. Своя отдельная работа, своя судьба… Не ставятся все, как оловянные солдатики, по разные стороны баррикад, как это Кошкину хотелось. Но это ему не объяснишь.»

— Ни на чьей не был он стороне! На своей! Своей работой занят был по уши. Он вообще-то почвовед был. Подготовкою почв занимался.

— Да брось ты! — он махнул рукой.

Почвоведение, по его мнению, было всего лишь уловкой, чтобы спрятаться от его справедливого суда.

— Ты от сути не уходи! — одернул меня он. — Генетиков он гнобил? Вице-президент все-таки! Просто так на такую высоту не поднимаются! Гнобил? — переспросил он жадно.

— Должен тебя разочаровать: нет! Единственные слова деда на сессии, которые застенографированы, в самом конце заседаний…

Я открыл книгу на закладке:

— … Участники завтрашней экскурсии в Ленинские Горки, на производственную базу ВАСХНИЛ, должны собраться в здании Академии в 11 часов. Будут поданы автобусы.

— …Которые отвезут всех вас на Лубянку! — торжествующе выкрикнул мой друг.

Я промолчал. Время было такое.

Но сам-то разнервничался. Проведя несколько дней в этом состоянии, я вдруг сел на поезд и поехал — после пятилетнего перерыва! — к отцу. Пусть расскажет!

Приехал на Варшавский вокзал. Дальше — выход в сумрачное пространство к поездам — даже платформ не было, надо было с напрягом взбираться по вагонным лесенкам. Мгла, убожество, не уют! Ведь есть же торжественный Московский вокзал, отпускающий поезда с поднимающей дух музыкой Глиэра, есть прекрасный Витебский, бывший Царскосельский, с изысканными изгибами модерна, с картинами по стенам — оттуда легко и быстро оказываешься в роскошном Царском Селе, в стихах Пушкина! А тут… дорога в не уют. Отец с его научными проблемами и житейской неприспособленностью (слова мамы) совершенно не заботится ни о нас, ни о себе!

С каким-то матрасным скрипом состав двинулся, растягивая пружины. Рябые квадраты света из окон стали медленно вытягиваться в ромбы. Два часа тянулась за окнами тьма, которую я пытался пронзить своим взглядом. Изредка только проплывает фонарь, под ним какая-то изморозь, то ли дождь, то ли снег рябит лужу. Как люди соглашаются жить в такой глуши? Хотя я понимаю — если бы они не жили здесь, в темноте, и не работали, я бы не мог жить в людном, ярко освещенном городе, который висит на большой стране как украшение, как елочная игрушка.

Наконец я спрыгнул с высокой подножки на громко шуршащий гравий. Сошел на скользкую извилистую дорожку, освещенную лишь в самом начале, — и сразу же заскользил, замахал руками. Рядом медленно прошествовал белый гусь. Из клюва его шел пар. Все же какой-то ориентир в темноте — и я, словно удержавшись за гуся, устоял.

И — бесконечное скользкое поле, и тьма, в которой абсолютно не за что держаться. Появились, наконец, золотые квадраты окон, словно отдельно от всего повешенные во тьме. В одном из них я увидел отца. Он стоял посреди пустой комнаты под тусклой голой лампочкой на шнуре, в любимой своей позе: сцепив пальцы на крепкой лысой голове, раскачиваясь с носка на пятку, задумчиво вытаращив глаза, нашлепну в нижнюю губу на верхнюю.

Вход был с другой стороны. Я прошел по тусклому длинному коридору с одинаковыми дверьми, прикинув, постучал в третью дверь от конца. Замер. В ответ — тишина! Ошибся? Подавляя нерешительность, пихнул дверь. Оказалась не закрыта… Попал! Отец долго оставался в той же позе, словно не заметил меня, — или заметил, но не придал большого значения — решил додумать, не отвлекаясь, свою большую и главную мысль до конца. Потом все же повернулся, весело и изумленно вытаращил глаза.

— Как ты меня нашел?!

— Ведь ты же мне рассказывал, — усмехнулся я (в тот год я в основном усмехался).

— А, да! — шлепнул ладонью в лоб, плавно переходящий в высокую сияющую лысину. — Ну? — подошел ко мне, взял за плечо. — Раздевайся! Есть хочешь? Давай!

Что б я не поставил сразу в лоб главный вопрос (он думал, что я приехал звать его домой), он бурно двигался, выдвигал ящики тумбочки, из одного вынул сковороду. В другом — тоже выдернутом резко — по выпуклому фанерному дну с грохотом катались после рывка четыре грязных яйца в опилках и засохшем курином помете. Он воткнул вилку плитки, спираль налилась огнем и словно бы увеличилась. Поставил мятую алюминиевую кастрюльку. О край ее кокнул по очереди все четыре яйца. Разведя скорлупу, выпустил скользкое содержимое.

— А, да! — вспомнив, схватил большую ложку, стал шерудить ею в кастрюльке. — Новый рецепт! Мягкая яичница! — объявил, торжественно подняв ложку, измазанную желтком.

— Слишком быстро все делает! — мучаясь, чувствовал я. — Понимает, что встреча сына с отцом после долгой разлуки важна… но не имеет терпения ее проводить. Быстрее, быстрее!.. Чтобы что? Что бы я сразу уехал и не мешал ему думать, не отвлекал его? Или чтоб я в этом рое дел не нашел даже щелки, чтобы задать главный вопрос — как он думает жить, вернее, как он уже живет? Я стоял неподвижно, глядя на эту суету, опять же внутренне усмехаясь: столь бурной энергии надолго не хватит! И когда четыре ярких свежих яйца превратилась в маленькую горелую кучку, отец сник. Почесал висок грязной ложкой.

— Сейчас! — он хлопнул меня по колену и куда-то стремительно вышел.

Через некоторое время я услышал его голос — ослабленный одной или несколькими перегородками, слов было не разобрать — но интонация такая была, что сразу ясно: он с женщиной разговаривает. После паузы ответил женский голос — глухой и, как я понял, специально приглушенный. Совещаются? Сейчас придут? Я подскочил к круглому зеркальцу на стене, плевал на ладошку и приглаживал чуб. Тяжелые скрипучие шаги в коридоре. Один идет? Сердце вдруг наполнилось горячей благодарностью. Понимает мою стеснительность! И сам он такой же! «Но каково той женщине? Отец решил ее не показывать — меньше проблем! Но каково ей?» — и такая вдруг мысль появилась. Со скрипом отъехала дверь, и отец, слегка смущенный, вошел.

— Вот, — пробормотал он и поставил на столик миску, накрытую тарелкой.

Я сидел молча и неподвижно. Но в душе бушевала буря, переплетение самых противоречивых чувств. Отец явно не хотел ничего говорить больше, кроме «вот». Но я чувствовал, что та, пославшая миску, надеялась на большее. И сейчас с трепетом прислушивается — и тишина угнетает ее. Эта стеснительность отца — такую я ощущал и в себе тоже — переходит порой в жестокость, в отрицание слишком бурных чувств, нарушающих равновесие. «Вот» — и все, а сами дальше разбирайтесь, но не слишком бурно.

— Слушай — расскажи о борьбе с генетиками… на сессии в 1948-м.

— И ты тоже эту глупость повторяешь! Надо хоть немного дело понимать, а потом уже знаки ставить — этот хороший, этот — плохой. При советской власти Лысенко — бог, теперь все его дьяволом называют — при этом понятия даже не имея, что он делал. Ты-то хоть разберись. Хотя бы в том, чем отец твой всю жизнь занимался! Генетики — нотам учат, селекционеры по ним… музыку пишут. Генетики утверждают — не унаследуются качества растения, приобретенные им в процессе жизни, ген не меняется никогда, это святое. Даже анекдот рассказывают такой: у беременной львицы бочкой придавило хвост — и все львята родились с бочкой на хвосте. Насмешка. Карикатура на селекционеров — которые пытаются растения с хорошей наследственностью вывести, сами в земле по уши. А генетики — смотрят свысока, надменные теоретики, белая кость, галстуков не снимают. И тут, конечно, и без политики не обошлось, политика везде нос свой сует: «Усиление классовой борьбы!». Генетики — буржуи в кабинетах, — а Лысенко, наоборот — по полям демонстративно босой ходил! Мы, мол, простые, академиев не кончали! При этом президентом академии был. И вовсе не благодаря милости Сталина — а исключительно по его делам, неистовом трдолюбию. Да — загибал порой! Стебель с несколькими колосьями невозможным оказался. Да, власти требовали увеличения урожайности — как еще голодную страну накормить? А генетики говорят — ждите, когда мутации с неба прилетят, других способов изменить наследственный ген не существует. Насмехаться им легче, конечно, чем нам возиться в земле и пытаться что-то сделать. Но я никогда их не отрицал. Ген надо изучать, это — самое великое и загадочное, что создано природой. Но можно на наследственность влиять — а они отрицают такой факт. Я, честно, на эту свару с тоской глядел. Смешно генетиков гноить — ген самое гениальное и до сих пор непонятное. Но… кто же тогда культурные растения из диких произвел? Да только тот, кто сеял и убирал! И о результатах думал. Не просто думал, а мог от голода умереть, если ничего не придумает. И бесит меня этот «Континиум», как я говорю — приверженность к тому, что и до тебя было известно, и всеми принято… А ты-то тогда на что? Надо зерна увеличивать, колосья, стебель укорачивать, чтобы рожь не полегала и не гнила — и я это делаю. Но лекции Карпеченко, великого генетика, в аспирантуре с упоением слушал. Надо все знать — тогда только что-то и сделаешь. «Гений — парадоксов друг!»

Батя Пушкина обожал. Потом мы спали с ним на жестком дощатом топчане, зябли под одним тонким одеялом. Второе одеяло, наверное, пуховое, с узорчатым пододеяльником, — насмешливо фантазировал я, — отец, стесняясь, естественно, не принес. Пусть лучше померзнет сын! Сам-то он явно спит не здесь… это он для меня так постарался! — слегка иронически думал я, засыпая.

Утром, хлебнув жидкого чая, я выскочил на улицу, пробормотав:

— Подожду тебя!

Я стоял, почему-то отвернувшись от дома. Ежась от холода, как-то смущенно гонял белый пузырь воздуха под черным льдом, нажимая ногой. Наконец стукнула дверь, вышел отец, тоже слегка смущенный.

Мы пошли с ним по полям, занесенным снегом, на первый взгляд, абсолютно одинаковым, и отец увлеченно мне рассказывал, что здесь посеян такой-то озимый сорт ржи, здесь — такой-то гибрид, скрещенный с Московским Карликом, а здесь — с сортом «Вятка», рассказывал о каких-то клонах и клумбах… А я видел лишь снег и, увы, не стал хлеборобом.

Может быть, тут сыграла роль и новая книга про Вавилова, которую дал мне Кошкин, изданная только что. Там было написано: «Был арестован в 1940 году по ложному обвинению. Умер в 1943 году в саратовской тюрьме от голода». Чем заслужил такую смерть человек, который всю жизнь думал о пропитании человечества? Куда же вела нас история — если таких людей убивали, — и именно революция привела к этому.

Жизнь в ЛЭТИ была бурной: капустники, танцы, поэтические вечера. Интересных поэтов в ЛЭТИ тогда, наверное, было больше, чем в Литературном институте сейчас.

И я пошел в литературное объединение, и стал писать. Это увлечение дорого мне обошлось. Сессию я завалил, потом пересдал на тройки. И меня из «элитной» 756-й группы, состоящей целиком из золотых медалистов, превели в 753-ю, совершенно в другую. Даже не знал, что существуют у нас столь угрюмые рожи — как-то на праздниках и вечерах, где блистал я, они не показывались. Долбили науки. И учились на тройки.

Я пытался вести прежнюю жизнь, и с одногруппниками почти не виделся (надо сказать, что и на занятиях был редкий гость). Но однажды после лекции, куда я так неудачно зашел, они попросили меня остаться и сообщили, что я на комсомольском собрании группы, и вопрос на повестке один: «Об исключении из комсомола за противопоставление себя коллективу». Проголосовали единогласно.

Но самое удивительное, что и на собрании нашего потока, в котором было шесть групп и где было полно моих друзей — и так же присутствовала комсомольская верхушка ЛЭТИ, — все тоже проголосовали единогласно! Только Кошкин, мой друг, поднял руку, сидя в дальнем конце на верхней скамейке аудитории. Но он не против голосовал, просто — задал вопрос:

— Нельзя ли сформулировать более четко — за что именно Валерий Попов исключается из комсомола?

Формулировка был несколько сумбурной, но тем не менее — за мое исключение проголосовали все! Наиболее близкие мои друзья присоединились к голосованию — правда, некоторые отводили глаза, но я и так уж особенно на них не пялился, понимая, что моя бестактность может испортить наши отношения на самом деле. (На самом деле после этого инцидента мы доучились с приятелями чудесно, и я слова им не сказал. Зачем портить отношения из-за какой-то чепухи?)

После собрания со мной пошел только Кошкин. Он уверял, что рук вообще не поднимал при голосовании — ни «за», но и «против» — тоже.

— Ну, понял, наконец, какая у нас страна? — произнес он.

— Понял! — сказал я.

Но так до конца и не понял. Помню, как походил к красивому зданию в стиле модерн на Петроградской, где располагался тогда райком комсомола, который должен был утвердить мое исключение… и ел мороженое — причем с наслаждением. Потом во многих проектах, конференциях и путешествиях у меня было полуофициальное звание «зам по наслаждениям». С таким «дипломом» и вышел я в люди.

Исключение мое, что удивительно, райком не утвердил. Помню, кто сидел в комнате. Люди хорошо одетые, симпатичные. Видимо, это был уже штаб будущих наших миллионеров, и им не было интереса кого-то исключать.

Помню, самый главный, кудрявый и элегантный, глянул на меня и сказал:

— Какое «противопоставление коллективу»? Да он совсем не по этому делу… Отвяжитесь от парня!

И от меня отвязались. Времена менялись. Потом привязывались несколько раз с политическими мотивами — но всякий раз неудачно: как-то мне было не до них.

Глава шестнадцатая. Братья по «Крыше» (1963–1969)

Сначала шестидесятых годов меня влекла к себе «Крыша» — ресторан на пятом этаже гостиницы «Европейская». Само помещение — чуть приплюснутое полуовальной стеклянной крышей — и оттого казавшееся чуть более широким, чем было на самом деле, с круглыми столиками под сенью пальм, создавало сразу ощущение комфорта, жизненного успеха: я в самом элегантном месте города, среди самых лучших, знаменитых, и я здесь — свой. Здесь было свободно, легко, и я бы сказал, уважительно. Достаточно было пройти с улицы Бродского (Михайловской) в крутящуюся тяжелую дверь, кивнуть знакомому швейцару, потом поздороваться с гардеробщиком, сбросить ему на руки пальто и на лифте подняться на пятый этаж, в буфетную «Крыши», где вдоль стены были стеклянные полки с роскошной посудой. Потом надо было поздороваться с женщиной-метрдотелем, но поздороваться отнюдь не «просительно», а спокойно-утвердительно, и получив ее кивок-разрешение (на это уходило несколько секунд, ничуть не больше) — и я появлялся в зале, на виду у всей публики. Тут, конечно, надо было выглядеть достойно, чтобы быть своим. Еще не наступили тогда (и никто не ожидал, что наступят), те чудовищные изменения в мире моды, когда можно придти в ресторан в мятом лыжном костюме и грязных кроссовках.

Шестидесятые — самая элегантная эпоха из всех, что я застал. Конечно, костюм — как правило, шикарный, без единой морщины, как говорится, влитой… красивая рубашка и обязательно галстук, всегда яркий, из роскошной ткани… не то что теперешние мышиные хвостики, словно стесняющиеся сами себя, и при этом стоящие невероятных денег. Вернемся лучше в прежние времена. Я — и сидящие за столиком — не разглядывали друг друга — лишь краем глаза определяли: это — свой! Минуту я стоял в арке входа — и уже учтиво подходил официант, в черном костюме и бабочке, и указывал на свободный столик. Шел за тобой, отодвигал-подвигал стул, пока ты садился, или — два стула, если приходили вдвоем. Почувствовав негу, комфорт и уважение, я оглядывал зал: все свои. Пусть даже незнакомые, но — свои.

Почему я, студент-третьекурсник, чувствовал себя достойным этого места? Время было такое. Необходимы были красота, импозантность, образованность, интеллигентность, эрудиция — и появление в лучших местах. И сделаться на «Крыше» своим было так же важно, как получить «красный диплом». Почему мое поколение выросло таким уверенным и успешным? Потому что молодость прошла не в подворотне или в подвале, как у других поколений, а в лучшем ресторане, где собиралось общество — еще «тогда»!

— Так что же? — лениво подумывал тогда я, развалясь в кресле, благожелательно оглядывая зал. — Выходит, от чего ушли, к тому пришли? И лучшее — это, оказывается, то, что существовало еще при царизме?

Теперь уже, значительно позже, у меня возникает другой вопрос: если бы царизм длился вечно — попали ли бы мы сюда?

«И как это вообще может быть? — воскликнет студент нынешний. — Со стипендией — и в лучший ресторан?»

Феномен времени! Известно, что до революции «Крыша» была любимым рестораном студентов-аристократов, «белоподкладочников», как называли их. Особенно часто тут гуляли студенты Института путей сообщения, заведения аристократического. Но как же мы, дети советских родителей, оказались тут? Как же, интересно, мы гуляли на «Крыше», на какие деньги? Дело в том, что нам выпало время уникальное, которое не повторится больше никогда. Наступившая уже свобода духа, поднявшая «нашу волну», сочеталась удивительным образом с сохранившимися еще устоями прежнего государства, с тоталитарной жесткостью цен. Когда мы встречались с моей будущей женой Ноной, я заходил в сберкассу и каждый раз снимал ровно десять рублей… И этого хватало на вкусный ужин: миноги, горячая бастурма (все по две порции и бутылка сухого). Это было место для молодых, место для счастья, для красивой любви.

Полумрак, томная музыка, лениво скользящий по залу луч прожектора со сцены, вдруг высвечивающий на твоем столе бокал с ярко-желтым соком манго. Такой интенсивный цвет и вкус больше мне не встречался — может быть, потому, что именно там и тогда я ощутил роскошь — впервые?

Невдалеке за столиком — знаменитый (не только талантом, но и образом жизни) художник Желобинский с великолепной шапкой русых кудрей, с прелестным взглядом огромных голубых глаз, в ослепительно белом жилете, который на ком-то мог показаться чрезмерно роскошным, но на нем он гляделся волшебно — глаз не отвести. Рядом с ним его постоянная спутница (жена? паспорт при входе тут не спрашивали), великолепная (чуть старше его) знаменитая Ирина Бергункер, во всем черном, худая, казавшаяся даже чуть изможденной — в те времена, когда еще не было моды на худобу, опережавшая моду… Огромные черные глаза, слегка трагические. Как сейчас вижу ее. Не с нее ли началась у нас мода на женщин утонченных, «жгутиков», перевернувших наше сексуальное сознание?

Главное — тогда красавицы были «штучными», их знали по именам, у каждой была своя история и неповторимое лицо… «Конвейер» стандартного женского гламура заскрежетал значительно позже. А тогда были — Ирина Бергункер (даже фамилия волнует), Жанна Бончковская, тоже часто бывавшая на «Крыше» (и вскружившая голову главному кумиру и плейбою нашего поколения Василию Аксенову, выпускнику нашего Мединститута и тоже завсегдатаю «Крыши») и Ася Пекуровская, красивая, насмешливая и неповторимая, вскружившая голову еще неопытному Довлатову, который полетел к ней, как мотылек к огню… Увлекался Асей и Василий Аксенов тоже… Но любила ли кого-нибудь сама роковая Ася? Вопрос. Может быть, разве что талантливого физика с непростой фамилией Римской-Корсаков? Наверное, да. Физики тогда тоже принадлежали к бомонду и «Крышу» жаловали.

Особо запомнил я там ученого — красавца Гулю Березина, который к тому же еще и фехтовал на мировом уровне… Еще в советские времена он возглавил иностранный отдел легендарного Физтеха, самой известной в мире нашей научной фирмы, и тогда уже ездил за рубеж с блистательными докладами — и привозил великолепные шмотки… Леня Романков, тоже физик, красавец и острослов, впоследствии депутат, один из ярких деятелей эпохи борьбы за демократию в Петербурге, пишущий интересные книги… Да — блистала «Крыша»! Хорош был всегда великолепно одетый, поглядывающий чуть свысока и насмешливо, худой, бледный и рыжий (как многие Гиппиусы) Никодим Гиппиус — этот был знаменит как киношник, умеющий написать сценарий на любую тему (кроме тех, конечно, которые считалось писать западло, элегантность не позволяла). Он был еще и великий биллиардист, иногда появлялся здесь прямо «с поля боя» с персональным драгоценным кием в алом бархатном чехле. Красавиц он тоже не чурался, но, судя по разнообразию его дам, относился к ним менее серьезно, чем к биллиарду, общался с ними высокомерно-насмешливо.

Реже — но зато с большим эффектом — являлся еще один известный представитель бомонда, тоже с аристократически-бледной кожей Александр Шлепянов. Его элегантность, холеность, светское воспитание (как он шел, как садился, как разговаривал!) выделяли его даже среди посетителей «Крыши», тоже людей весьма заметных. Откуда вдруг появлялись в стране Советов такие «штучные» люди? Был слух, что каким-то таинственным образом он связан с заграницей, в частности с Англией. Дипломат? Или родственники там? Или — разведчик? Эти догадки косвенно подтвердились после ошеломительного успеха сделанного по его сценарию фильма «Мертвый сезон», где подвиги нашего разведчика на Западе передавались с большим знанием дела. И видимо, неслучайно: вторую часть своей жизни Шлепянов прожил в Англии и даже получил какой-то высокий английский титул. Конечно, все это были «великосветские новости», не появляющиеся в газетах, распространяемые устно и, в общем, объединяющие то общество, в которое я так стремился войти. Как писал Маяковский, который тоже бывал на «Крыше»: «Делать жизнь с кого?». Мне хотелось — с них.

На крыше Шлепянов, естественно, никаких сложных разговоров не вел, они болтали с другом Гиппиусом о кино (к которому оба были причастны), о биллиарде (поймал отрывок рассказа Шлепянова про какой-то старинный биллиардный кий редчайшего дерева, который удалось ему найти у его друзей-антикваров)… Недосягаемый мир! Чуть позже я узнал, что Никодим Васильевич Гиппиус — «всего лишь» сын Василия Гиппиуса, который воспитывал в Тенишевском училище самого Набокова. Вот какие люди заполняли «Крышу»! Как же было не стремиться туда?.. Но как стать там на самом деле своим — мне, студенту еще не имеющему никакой легенды, известному лишь в узком кругу друзей хорошо подвешенным языком?

Зацепиться я решил за тогдашнего признанного «короля „Крыши“», великолепного Юру Лившица, выездного баскетбольного тренера, чуть смягчавшего образ стального супермена приятным животиком и легкой припухлостью классического мужского лица. Притягивала к нему и лукавая, слегка виноватая усмешка (зубы не все), и простовато-дурашливая (при полном внешнем великолепии) манера поведения.

Познакомились мы с ним на «Крыше», разбежавшись приглашать двух великолепных дам за одним столиком… получили, что называется, холодный отказ. Но зато подружились с Юрком — как его звали близкие друзья — человеком наиприятнейшим. Покорил сразу его дурашливый тон — на мой взгляд, несомненный признак ума. Гусар Каверин, друг Пушкина, известный своими похождениями, любил причитать:

— Где уж нам, дуракам, чай пить!

Примерно в таком же тоне излагал и Юра.

— Да уж, видать, такие неказистые мы! — утешая, он обнял меня своей мощной лапой. — Пойдем, может быть, выпьем — что нам еще остается!

Красавицы засмеялись, но было уже поздно: дружба одержала победу над любовью. Даже не помню, как мы добрались до дому. Во всяком случае — не помнил я. Мой-то безудержный «восторг опьянения» был понятен, но и Юрок, видно, расчувствовался — значит, и ему знакомство приятно?

Разбудил меня телефонный звонок. Ого! Сколько же я проспал!

— Ну это я… Неказистый! — забормотал Юрок в трубке. — Помнишь меня?

— Не помню ничего… но тебя помню!

— Эххехе-хе! — закряхтел он, — так может, нам пойти выпить по стакану кефира, а может, где-то даже ацидофилина?

— Давай!

Он ждал у выхода из-под земли на углу Бродского с Невским. Огромный, спортивный, великолепно одетый, с мощной челюстью и огромными черными очами.

— Что-то не вижу… где здесь кефир продают? — огляделся он.

— Так может, туда пойдем — авось, полегчает? — я кивнул в сторону великолепной «Европейской». Появиться на «Крыше» с Юрком — колоссальный скачок в моей судьбе!

— Не, все, зарекся! — как бы в ужасе забормотал он. — Да и не пустят меня туда!

— Тебя — и не пустят? — воскликнул я.

— Все сделал возможное вчера… чтобы не пускали! — вздохнул он.

— Что-нибудь разбил? — я пытался вспомнить нечто ужасное, но не вспоминал.

— Да не, это бы ерунда! Бывало такое — не помогает!

— Не помогает от чего?

— От «Крыши»! Но вчера решил — все! Завязываю! При выходе дал Якимычу, швейцару внизу, крупную сумму денег.

— Чтобы всегда пускал?

— Наоборот — чтобы никогда не пускал, в шею гнал! Сначала он где-то даже не хотел брать за это деньги — но потом все же взял! Так что — все! Персона нон грата.

— Да-а, — и я огорчился. — Один только выход теперь. Верней — вход.

— Какой? — пробормотал Юрок с робкой надеждой.

— Еще больше Якимычу дать, чем вчера. Перебить, так сказать, вчерашнее решение!

— Думаешь?!

— А чего не попробовать?

Женщина, вышедшая из метро, загляделась на Юрка — откуда столь эффектная личность в скромном Ленинграде? Долго смотрела нам вслед… И только когда мы подошли к «Европейской», ушла: мол, значит, оттуда, из «Европейской» — тогда понятно…

Мы робко, виновато вошли в мраморный холл.

— Юрий Ефимыч! — к нам кинулся радостный швейцар. — А то я уже волнуюсь, где ты? Не заболел?

— Все он забыл, видимо, — процедил Юра сквозь зубы, частично выбитые в битвах большого спорта.

На «Крышу» мы поднялись — как иначе? Но гуляли поначалу в строгой, сдержанной манере. Пока не оказались за нашим столом другие знаменитейшие баскетболисты, друзья Юрка — Олег Кутузов и Олег Мамонтов. Особенно знаменитыми они стали после шумной постановки — «Весна в ЛЭТИ», сделанной лэтишниками и затмившей все театральные премьеры. Герой пьесы упоминал их: «И вот выходит Мамонт… Мамонт не тянет!». Но и без этой рекламы от них было глаз не отвести! Кутузов — огромный, сутулый, с повисшими ниже колен руками, слегка орангутангообразный (в хорошем смысле этого слова)… При этом еще — блестящий ученый, преподаватель ЛЭТИ, где я тогда только учился… Олег Мамонтов — полная противоположность: невысокий, даже полноватый, но компактный, очень красивый и четкий. И чувствовалось в нем колоссальная собранность, организованность — он был «распасующим» в игре, мотором и мозгом нескольких лучших баскетбольных команд тех лет — пока не состарился.

— Вот, — небрежно представил меня Юрок. — Тоже ваш, из ЛЭТИ.

Кутузов посмотрел на меня мрачно, словно предчувствуя уже нашу встречу на экзамене. Мамонтов глянул дружески-весело:

— Раз на «Крыше» — значит, наш человек!

И я почувствовал себя, наконец, полноправным на «Крыше»! Вспоминаю те годы — и кажется, что я оттуда не уходил. Все помню!

Вот знаменитый актер Симонов, наш Петр I из замечательного, всеми любимого фильма… Уже седой, но всеми узнаваемый, с розовым, пористым, как бы слегка воспаленным лицом. С двумя роскошными — правда, уже в возрасте — дамами. Одна дама уходит — «попудриться». Симонов наклоняется ко второй и что-то ей говорит, видимо: «И тебе тоже попудриться бы не мешало…».

Она, кинув на него не то чтобы ласковый взгляд, встает и уходит. И тут же, словно читая мысли и читая их, видимо, не в первый раз, рядом с Симоновым безмолвно появляется официант с фужером какой-то прозрачной жидкости на подносе. Симонов, кивнув, берет фужер, выпивает, ставит на поднос, и официант так же безмолвно уходит. И тут же сварливый старик превращается в великолепного джентльмена — вскакивает навстречу подошедшим дамам, подвигает стулья… Вечер обещает быть уютным.

Вот я вижу несколько неожиданную для ресторана пару. Седой, вальяжный, очень знаменитый человек с глазами слегка навыкате, и с ним толстоватый курчавый подросток, почему-то хмурый, чем-то недовольный. Знаменитый писатель Герман и его сын-школьник Леша, о котором ничего замечательного еще неизвестно тогда. Они что-то заказывают официанту, потом вдруг Леша берет портфель и с недовольным видом раскладывает на крахмальной ресторанной скатерти учебники, тетради и, видимо, дневник — судя по реакции папы.

— Замечательный отец! — комментирует Юрок. — Нашел все-таки время для воспитания сына!

— Но почему ж в ресторане-то? — изумляюсь я.

— Да у них дома ремонт сейчас! — сообщает Юрок. — Приходится им в «Европейской» ютиться!

Я гляжу на этот семейный дуэт не без зависти. Хорошо писатели живут: во время ремонта в «Европейской» ютятся! «Надо бы тоже писателем стать!» — появляется мысль. И мне приятно и лестно: вдобавок ко всему, что, раскланиваясь со знаменитостями, Юрок неизменно остается со мной как с самым близким другом!

…Еще одна сценка на тему «Отцы и дети». За столом — огромный лысый актер Моргунов и его сын, явно начинающий школьник, но при этом как две капли воды похожий на папу. Ссорятся, напирают друг на друга (очень похожи). Потом сынок обиженно встает и куда-то уходит… Может, папа велел срочно позвонить маме, чтобы не волновалась? Сын уходит, а Моргунов-старший тут же хватает тарелку сына и очень быстро, кромсая на куски, съедает великолепную его отбивную, кидая при этом свирепые взгляды вокруг: вдруг кто-то за что-то его осуждает?!

А вот в углу, где сдвинуты три стола, гуляет компания знаменитых кинематографистов, и Василий Ливанов, несомненно, самый темпераментный там, вдруг вскакивает и восклицает:

— Не трогай лицо! Это мой инструмент!

Публика радостно наблюдает: «Гуляет кино»! Такое уж место — «Крыша».

Постепенно и наше поколение «набирало вес». Вспоминаю как феномен: у нас еще не было опубликовано ни одного рассказа или стиха, да и написано было чуть-чуть, самое начало, но мы уже четко откуда-то знали, что мы — состоялись. И как ни странно, чувствовали мы это прежде всего на «Крыше». Советские издательства и журналы знать нас не знали, да и знать не хотели, как-то мы не укладывались в их концепцию… да мы и не хотели в нее укладываться. А на «Крыше» нас уже признавали — это было первое место, где такое произошло. Видимо, самые чуткие люди работали тут. Нас знали по именам, а потом уже и по имени-отчеству, нас почтительно встречали, провожали, усаживали. Именно здесь мы впервые почувствовали свою значительность. Если из нас кто-то излишне погорячился и не хватило денег, нам верили в долг. И, мне кажется, мы не подвели.

Естественно, и первые свои гонорары мы несли сюда. Первый в моей жизни гонорар за детский рассказик — целых сорок рублей — я, разумеется, потратил на «Крыше». И как потратил! Я был с моим другом Андреем Битовым, а также были приглашены четыре знакомых манкенщицы из Дома мод — по две на каждого! И денег хватило. И даже слишком. В какой-то момент Битов, любивший самоутверждаться в активной форме, пошел прогуляться вниз и с кем-то там не поладил. Нам сообщили об этом друзья-официанты. Когда мы сбежали вниз, четыре милиционера пытались прижать Андрея к мраморном полу, но он не давался и даже называл стражей порядка сатрапами, при этом почему-то обвиняя их в том, что они не знают, кто такой Иван Бунин. «Знаем, знаем!» — приговаривали они, постепенно все-таки придавливая нашего богатыря, примерно как лилипуты Гулливера.

Дальше я передаю слово другому классику, Василию Аксенову, который тоже оказался участником данного эпизода, но рассказал о своем видении этого несколько позже. Они с Асей Пекуровской, женой Сергея Довлатова, направлялись тоже на «Крышу». При этом они спорили. Василий Аксенов утверждал, что в Ленинграде нет молодых сильных писателей. И тут они вошли в холл и увидели Битова, которого с трудом удерживали в горизонтальном положении четверо милиционеров.

— Вот, например, очень сильный молодой ленинградский писатель! — произнесла Ася, грациозно указывая нараспластанного Битова.

Битов поднял голову, увидел Аксенова и кивнул, при этом почему-то оскалясь. Так произошла встреча двух мощнейших литературных поколений (Аксенов все же был на пять лет старше). И как произошла эта встреча! Можно сказать, в бою с силами реакции! Довлатов, который был помоложе нас и принадлежал уже к следующему поколению, можно сказать, тоже участвовал в этой встрече — хотя и косвенно, через свою жену, с которой он вскоре развелся… но это неважно. Встретились на самом деле три поколения российской литературы! Причем — где! И как! А если считать и Бунина, который тоже тут косвенно участвовал, то и четыре славных литературных поколения встретились в этот миг! Вот какая замечательная тут была жизнь.

Бродский на «Крыше» бывал реже, и из-за надменности своей, сочетаемой с мучительной застенчивостью, держался особняком. Но сидел за столиком, разумеется, не один. В то время он уже входил в моду на Западе, начались его публикации, но здесь мы пока их не видели. Главными признаками его мирового признания были тогда хорошенькие западные славистки, которые ехали к нему косяком, чтобы писать курсовые, и вместо гонораров (валюту нельзя) везли джинсы. Он приводил их на «Крышу» и говорил, как было свойственно ему, страстно и без перерыва — так что встревать было глупо.

Один лишь раз мы оказались за столиком — встретились взглядами, поздоровались и пришлось присесть. В тот раз с ним была Марина, худая, большеглазая, с челкой — несчастная его любовь. Иосиф, всегда возбужденный, в этот раз нервничал еще сильней.

— Валега! — надменно, как мне показалось, картавя, произнес он. — Я пгочитал твой гасказик в «Молодом Ленинггаде». Недугственно!

— А я там прочитал твой стишок! — в том же тоне ответил я.

То было его единственное напечатанное здесь стихотворение — «Я обнял эти плечи и взглянул»…

— Но это разные вещи! — он горделиво поднял голову. — У меня восходящая метафора, а у тебя — нисходящая!

«Восходящая, нисходящая! — подумал я. — Чего он так задается?»

Был момент, когда я хотел сощелкнуть стоявшую перед ним чашечку кофе ему на джинсы — но взял себя в руки. Здесь такое не принято! Братья по «Крыше» так себя не ведут. И мы продолжили интеллигентную беседу… Марина молчала, как всегда.

Когда через двадцать пять лет я оказался в Америке по его вызову, и мы должны были встретиться, я несколько нервничал. Когда-то мы с ним спорили… а вот теперь он — нобелиат! Как держаться?

И вот в аудитории появился Иосиф, пошел ко мне, улыбаясь… Я встал.

— Валега, пгивет! — произнес он. — Ты изменился только в диаметге!

Да и он изменился — толстый, лысый — два инфаркта позади. Да — нелегко далась ему «нобелевка»! При этом — одет он был так, словно ехал не на конференцию международную, а на рыбалку.

— Привет, Иосиф!

Мы обнялись… Братья по «Крыше» — братья навек!

Интересно, однако — что собрала нас «Европейская», соединившая все лучшее, что было до революции…

Глава семнадцатая. Наездники Пегаса (1934–1969)

Когда я, выпустив пару книг, решил поступать в Союз писателей, заботливый Кошкин дал мне истрепанную брошюру-инструкцию «Первый съезд писателей СССР».

Происходил он в 1934 году, когда лучших писателей уже замордовали — Булгакова, Платонова, Мандельштама. Не справившись до конца с ролью «глашатая революции», застрелился Маяковский. Повесился Есенин… «А я вот жив, здоров — и на Съезде!» — такая мысль, наверное, взбадривала многих. У Колонного зала стояла толпа зевак, и самых именитых писателей встречали аплодисментами. Впрочем — и не именитых тоже. Звонкий юношеский голос восклицал: «Уважаемые делегаты! Поднимите свой исторический мандат и громче назовите свое имя и фамилию! Народ должен знать вас!». После чего тот же звонкий голос называл имя и фамилию делегата громко, чтобы слышали все! Приведем из того списка лишь самых прославившихся, прошедших через толщу веков: Анфиногенов! Бабель! Бедный! Бровка! Веселый!

Что ни говори — это был самый яркий съезд, особенно на фоне последующих… Но большинство имен теперь, увы, неизвестны… впрочем, не все известны были уже и тогда. Большое внимание уделялось представителям национальных республик: Дунец, Дорогонченко, Елибаев.

Были, ясное дело, литературные «надсмотрщики»: Ермилов! Эта фамилия любителям литературы даже очень известна: один из самых страшных сталинских критиков — часто его статья предшествовала приговору. Еще его называли «флюгер революции»…

Но много талантливых и успешных: Вс. Иванов. Илья Ильф. Зощенко. Инбер. Квитко. Кассиль. Кирпотин. Киршон. Либединский. Маркиш. Маршак. Новиков-Прибой. Олеша. Павленко (будущий четырежды лауреат Сталинской премии). Пастернак (будущий лауреат Нобелевской премии, от которой ему пришлось отказаться). Петров. Пильняк. Погодин. Саянов. Светлов. Сейфуллина. Серафимович. Сергеев-Ценский. Слонимский. Соболев. Ставский. Сурков. Табидзе. Тихонов. Толстой. Тренев. Фадеев. Федин. Чуковский. Чумандрин. Шагинян. Шишков. Шолохов. Эренбург. Ясенский. Яшвили.

Большой парад! И всех тут перечислить, конечно, нереально. Кроме делегатов с правом голоса были делегаты и с голосом совещательным, но их тоже звонко «оглашали». После чего «оглашенные товарищи» (как, помню, шутили мои мама с папой) входили в празднично убранный Колонный зал Дома Советов… Над президиумом висели знамена и два огромных портрета — портрет Сталина посередине и рядом, чуть поменьше, но тоже большой, портрет Горького. Уважали! Белый бюст Ленина внизу на сцене казался маленьким. Перед съездом долго решали, как украсить зал. В конце концов решили развесить по стенам портреты классиков. Как шутили, рассаживаясь в зале, писатели: Лев Толстой наверху, Лешка Толстой внизу. Но «наш Толстой» тоже не подкачал — почти на всех фотографиях Горького на съезде рядом (правая рука!) — Алексей Толстой. Да и многие в том зале надеялись «продвинуться»… Пришлось всем подняться — на сцену выходили вожди… главный «скромно» не явился — мол, я не вмешиваюсь, работайте! Тут и выяснилось, что не так уж все писатели между собой и равны, каждый по своему подготовился к съезду. Право называть имена вождей досталось Николаю Тихонову, «серапиону», ставшему к тому времени признанным «певцом революционной романтики»… Он действительно был талантлив. Во всем! Другой «серапион», Каверин, вспоминает — с каким мастерством, с каким упоением и восторгом, «время от время перехватывающим горло», называл имена вождей Николай Тихонов: «Молотов! Каганович!» И — пошел Тихонов в гору! В зале, внизу, сидели рядом два «серапиона» — Каверин и Шкловский, и Шкловский язвительно сказал Каверину про Тихонова: «Жить будет, но петь — нет!». И как в воду глядел! Правда, сам Шкловский довольно скоро продемонстрировал, что и он тоже «хочет жить».

Съезд открыл трехчасовой речью Горький. Конечно, он великий писатель, «матерый человечище», как верно подметил Ленин, но с продолжительностью своего выступления он явно не рассчитал. Начал он, как и положено: «С гордостью и радостью открываю первый в истории мира съезд литераторов!»

Действительно — первый! Но не последний. В начале, конечно, пошла политика:

«Мы выступаем как судьи мира, обреченного на гибель, и как люди, утверждающие подлинный триумф революционного пролетариата… Мы выступаем в стране, освещенной гением Ленина, где неутомимо и чудодейственно работает железная воля Иосифа Сталина.»

Конечно — были «долгие несмолкающие». Что чувствовал Зощенко, глядя на человека, который так много сделал для него — и теперь оказался «распятым» на этой трибуне… Страдал за него? Речь продолжалась больше трех часов, но главного, чего все с нетерпением ждали — чего теперь будет? — Горький не сказал. Не захотел? Он вдруг пустился в пространные исследования истории литературы, проявил гигантскую эрудицию, начал с устного творчества и дошел до великих классиков — но до современной литературы так и не добрался. НИ ОДНОГО имени современного писателя в его речи не прозвучало! Есть сведения, что у него была еще подготовлена вторая часть, но выслушав предварительно эту часть у него дома, ему «отсоветовали» ее произносить… видимо, не все фамилии нравились начальству, да и зал бы от второй части изнемог. Пусть лучше все устанут от первой части, где не назван никто из присутствующих… Зато значительную часть своей речи Горький посвятил разоблачению… Достоевского как «певца страданий»! Тут он, как говорится, не рисковал. Власть тоже Достоевским не восхищалось. То была «идея фикс» Горького, он писал об этом и Михаилу Зощенко, призывая того к осмеянию «профессиональных страдальцев», и Зощенко, надо отметить, в этом преуспел… Очень не любил, кстати сказать, Горький и Гоголя — но об этом в своей речи не сказал. Гоголь из всех классиков висел самый ближний к сцене и «смотрел» на докладчика. Его Горький не тронул. А так бы речь затянулась еще на час. Было впечатление, что Горький специально говорит так долго, чтобы не сказать самого главного, чего все от него ждали: что будет с литературой?

Шкловский в своем выступлении поддержал Горького (в смысле Достоевского) и даже назвал Достоевского чуть ли не вредителем… В общем, Достоевский после этого надолго из России исчез… Но что ждет современных писателей, сидящих в зале? Вот что всех волновало.

Хорошо уже то, что не было шельмования «отверженных» — Платонова, Булгакова, Мандельштама. Жданов сказал речь довольно скучную, призвал писателей «к служению», потом говорил о необходимости овладения мастерством.

Замечательным было выступление Николая Бухарина (которому жить оставалось недолго, и, может быть, этой речью он тоже слишком «выделился»). Но тогда он еще был «одним из». Пониженный по партийной линии, он являлся, однако, редактором газеты «Известия». Бухарин смело провозгласил (очень даже смело для такого собрания), что главное в литературе — это талант, и назвал первым поэтом современности Пастернака. Самых «советских», самых преданных власти поэтов — Безыменского, Суркова, Бедного — оценил весьма невысоко…

Да-а. Неправильная речь! Уже во время работы съезда с Бухариным «поработали» и в конце ему вдруг снова дали слово, и он покаянно пробормотал, «что совсем не это имел в виду»… Известно, что после съезда Сталин сказал одному из своих соратников: «Положение Бухарина я оцениваю на три с минусом». Может быть, это неосторожное выступление было даже специально санкционировано главным «закройщиком» съезда, шьющим дело Бухарину, да и многим другим. В 1937 Эренбурга заставили пойти «на процесс». На сцене был Бухарин, но уже в роли не выступающего, а обвиняемого. Эренбург записал: «Это был он. Но глаза — не его». Да — за годы, последовавшие после съезда, у многих «изменились глаза».

На съезде многие «сознательные писатели» ответили Бухарину, «как надо»… Его линия на поддержку лишь талантов, гениев была встречена в штыки… мол, а как же мы, «рядовые солдаты партии»? Наиболее характерно выступление Демьяна Бедного, автора самых злободневных агиток и частушек, порой весьма ярких. «Бедный» — это конечно, псевдоним, образ, маска, он лишь взял на себя задачу говорить от лица деревенской бедноты. А бедным он отнюдь не был. Скорее, наоборот. Настоящая фамилия его была Придворов, и к подлинной его жизни она подходит гораздо точней. Был он весьма вельможен, приближен «ко двору» и одно время даже жил в Кремле. О речи Бухарина Бедный отозвался так: «Бухарин взял труп Есенина, положил на меня и сверху присыпал прахом Маяковского». В общем, не дают развернуться! Именно тогда среди поэтов, отвергнутых привередливым Бухариным, родилась эпиграмма: «Старик Бухарин нас заметил и, в гроб сводя, благословил». Самым «страстным», пожалуй, было выступление поэта-романтика Багрицкого, знаменитого своими строфами о двадцатом веке: «Но если он скажет: „Солги“, — солги. Но если он скажет: „Убей“, — убей!». Багрицкий, однако, был талантлив. Хотя многие его строки вызывают теперь оторопь… это как это: «убей»? И на съезде он тоже провозгласил — «служить революции любой ценой».

Все речи на съезде не перечесть. Вспомним одну, наиболее характерную. Писатель Ф. Березовский с болью констатировал, что «Анна Каренина» никак не может помочь современной женщине в разрешении мучающих ее вопросов, ей ближе роман самого Березовского «Бабьи тропы».

Вот такие вот «Бабьи тропы» и были главной головной болью устроителей съезда. Революция всколыхнула, многие взяли перо и стали писать. Появились и большие писатели, как Шолохов, но основная масса с пером плохо справлялась. В одном из материалов, подготовленных к съезду, такие цифры: «С 1924 по 1933 год издано 417 миллионов экземпляров различных художественных произведений, но лишь 250 миллионов из них можно переиздавать». То есть — нужна была литература не только идейная, но и качественная. А сообразительные самоучки, уловив главное, пытались своей идейностью подменить талант… И эту проблему съезд должен был как-то решить, создать литературу на уровне, как минимум, предыдущих эпох.

…Выступил на съезде с бодрой речью, призывающей писателей совершенствовать мастерство, Константин Федин. В общем, съезд показал, что никто из талантливых и энергичных вовсе не намерен прозябать в новой советской действительности. Зощенко тоже надеялся там подправить свои дела, готовил свое выступление на съезде и, надо думать, вполне «жизнеутверждающее», но слова ему не дали. Однако проигнорировать самого популярного писателя современности тоже было нельзя. В своей речи знаменитейший публицист Михаил Кольцов, рассказывая о той громадной пользе, которую приносят писатели обществу, упомянул о том, как одного проштрафившегося шофера коллектив решил перевоспитать… направив к Зощенко, чтобы тот о нем написал! Безусловно, эти слова были для Зощенко очень важны… Не зря съездил.

Было и другое, не менее интересное. В своей речи Илья Эренбург резко говорил «о красных и черных досках, на которые критика абсолютно произвольно заносит писателей, и сеет вражду». Эренбург выступил против коллективных сборников, посвященных разным проблемам, где писатели, подчиняясь задаче, порой выступают даже без имени, в общем тексте… что, безусловно, приводит к их обезличиванию. Эренбург, конечно, имел в виду тот гигантский (и как выяснилось позже, бесполезный и даже вредительский) труд под названием «Беломоро-Балтийский канал имени Сталина». Гневную отповедь «западнику» Эренбургу дал «серапион» Всеволод Иванов, сказавший, что Эренбурга, конечно, больше привлекают зарубежные поездки, а вот остальных писателей больше тянет вглубь страны.

Поэт Алексей Сурков, позже широко прославившийся военными стихами («Бьется в тесной печурке огонь…»), вдребезги раскритиковал современное искусство, излишние чувствования обозвал «лимонадной идеологией», популярнейший фильм «Веселые ребята» назвал издевательством над реальной жизнью.

Талантливая и весьма знаменитая тогда революционная писательница Лидия Сейфуллина призывала писателей к большей ответственности в сочетании с самостоятельностью, а то, как сказала она, «нынче писатель не прочь и корректуру своих произведений возложить на Политбюро».

Многие из выступавших ругали критику, говорили об ее безответственности и безнаказанности, и что надо бы навести тут порядок… Это тоже, наверное, вселило в Зощенко некоторые надежды… может быть, не будут теперь так грубо, и главное, так глупо, ругать?!

Я, побывав в своей жизни на писательских съездах, правда, значительно более поздних, скажу, что на их фоне I съезд даже в стенограмме сильно выигрывает! Было за чем следить и даже на что надеяться, порой даже искренне восхищаться, хотя было и чего пугаться. В общем — роман! Да и действующие лица какие!

Выступили на съезде Пастернак, вполне лояльно и даже революционно, Маршак (с безошибочной речью: надо больше писать для детей!), Луговской, знаменитые зарубежные писатели, выразившие свое восхищение переменами, происходящими в стране… Выступил один из лучших наших писателей — Юрий Олеша, один из немногих, с кем Зощенко дружил. Вот цитата из речи Олеши:

«Мне трудно понять тип рабочего, тип героя-революционера. Я им не могу быть. Я хочу создать тип молодого человека, наделив его лучшим из того, что было в моей молодости.»

Суть речи Олеши — «я не могу почувствовать себя в чужой шкуре»… но — попробовать обещал. Своей яркостью, неординарностью, неуправляемостью они были похожи с Зощенко. Обоих пытались «перековать», но переживали они это по-разному. Олеша страдал демонстративно — пил, дерзко острил, сделав и из своей гибели красочное шоу. Зощенко все переживал внутри себя. Олеша уже написал тогда свое лучшее произведение — роман «Зависть», где на примере двух братьев Кавалеровых ясно показал, что художественное творчество — и советская (или всякая?) власть несовместимы и даже враждебны. Роман полон красоты — но она вся в руках у гибнущего, аморального, спивающегося брата Ивана Кавалерова.

Потом Олеша написал еще несколько гениальных рассказов — но ничего, равного «Зависти»… Зато — подтвердил главный тезис своей повести (писателю часто приходится отвечать за свой текст) — власть не любит искусство, а искусство — не любит власть. Потом Олеша на многих застольях, которые он очень любил, повторял: «Они думали, что „Зависть“ — это начало, а „Зависть“ — это конец». Олеша прожил долгую жизнь, был признанным королем веселых компаний и порой, как Иван Кавалеров, даже бравировал своей «продажностью» (писал программы для цирка). Но, как говорится — «талант не пропьешь»: в самом конце его жизни, в «оттепель», появились замечательные его заметки — «Ни дня без строчки», и только после смерти был опубликован горький его дневник.

Неразрешимый конфликт — власть не терпит неугодных — уже ощутили многие. Однако, к счастью (к их счастью), не все были так ярко-талантливы, как Зощенко и Олеша, и «ломать» им свой дар не пришлось — писали, «что надо». Правда — писали, «что надо», и талантливые… например Валентин Катаев. Каждый выживал, как мог — в силу своего дара, и характера, и под воздействием обстоятельств.

Кто же «нормальный» советский писатель? Был ли вообще такой? Рассмотрим, к примеру, судьбу одного из самых «увенчанных»: писателя Павленко. Сначала он показал себя весьма одаренным, написал несколько интересных документальных книг. Во время Великой Отечественной войны, спасаясь после разгрома нашей армии в Крыму, переплывал на бревне Керченский пролив, сильно простудился и заработал сильнейший туберкулез. Поэтому после войны жил в Крыму. Ясно, что жизнь его висела на волоске (даже в смысле здоровья) — зачем рисковать? Это гении всегда «идут до упора», талант диктует, он сильнее их… А «средний» писатель сюжеты ищет с трудом — так почему же не воспользоваться, если подсказывают? тем более — «с самого верху»? Каждый ловит свое «бревно», чтобы доплыть. И так, «спасаясь», Павленко писал романы, и почти каждый из них получал Сталинскую премию! Причем, чем меньше был роман похож на реальную жизнь — тем выше его возносили!

В моей памяти сохранился лишь небольшой фрагмент романа Павленко «Счастье» — самого прославленного и награжденного. И то, должен признаться, фрагмент этот сохранился в моей памяти благодаря фильму. Итак (извините меня за слабость памяти, помню лишь одну картинку, и вы сейчас поймете, почему)… Герой (как зовут его, не помню) ранним утром идет (откуда, не помню) по привольной степи. Помню лишь, что он несет свой пиджак, закинув его за спину, придерживая за вешалку большим пальцем. Так модно было тогда ходить. Встает солнце, все озаряет. И вдруг герой останавливается, потрясенный. А еще бы — нет! В голой степи, озаренный восходом, стоит Сталин в белом кителе! Точней, не стоит, а роет лопатой ямку в земле. И сажает в нее деревце! Тогда как раз актуальной темой для писателей была тема лесозащитных полос. Вождь приветливо подзывает героя, ласково расспрашивает, что и как… Дальше — не помню. Но этого уже и достаточно, я считаю. Вот это и был «средний советский бред»… сейчас бы сказали — «бренд». Если бы Зощенко такое писал — получился бы смех. Поэтому Зощенко опасались.

Длился тот съезд необыкновенно долго (больше такого не было). И несколько последних дней выступающие читали исключительно решения и постановления. Съезд столбовую дорогу определил: «социалистическийреализм». Причем подчеркивалось, что это направление не только допускает, но даже считает необходимым разнообразие стилей и дарований. Какой это «реализм», мы видим на примере Павленко. Почему-то большинство писателей из всего предлагаемого изобилия выбрали именно такой путь.

Конечно, Зощенко чувствовал себя среди них «белой вороной»… но стать «черной» ему так и не удалось. Надеялся стать хотя бы «серой»… Это, если и удалось ему, то далеко не сразу.

Что думали писатели на съезде — на самом деле? Скажете, это узнать невозможно? Ан нет! Возможно! «Глаза и уши» партии работали неустанно. И вот — сейчас многое, долгое время засекреченное, рассекречено. И мы можем узнать, что думали и говорили между собой писатели на съезде — благодаря неустанной работе сотрудников ГПУ, затерявшимся среди делегатов.

Новиков-Прибой, согласно их донесениям, сказал (разумеется, в кулуарах), что суть съезда — одна: «Да здравствует Горький!». Пришвин, певец природы, оказывается, говорил: «Все думаю, как бы поскорее уехать — скука невыносимая! Живое — только доклады Радека и Бухарина». Еще Пришвин, как певец природы, сказал о происходящем: «Отцвело, не успев расцвесть». Бабель, оказывается, изрек: «Единодушие из-под палки». Жить ему осталось недолго… К свержению строя никто из писателей не призывал… или это в другой, еще не рассекреченной папке. Обнаружено было также несколько враждебных листовок, подброшенных на съезд. В одной из ныне рассекреченных сказано: «СССР уже 17 лет находится в состоянии, абсолютно исключающем какую-либо возможность свободного высказывания».

Но есть и другое мнение. Вот письмо А. Жданова, одного из главных идеологов, написанное Сталину 28 августа 1934 года, вскоре после съезда: «Съезд хвалят все, вплоть до неисправимых скептиков и иронизеров, которых так немало в писательской среде».

Нелюбовь свою к писателям-иронизерам Жданов сумел показать в полной мере, погубив Зощенко… Но в том письме после съезда Жданов признал с партийной прямотой, что коммунисты выступили на съезде бледнее, серее, чем беспартийные, но он «не согласен с мнением Горького о том, что коммунисты не имеют никакого авторитета в писательской среде».

С «мнением Горького», скорей всего, не согласился и Сталин: после съезда Горький был отстранен от «больших дел», и в 1936 году умер… потом чекисты докажут, что его убили врачи-вредители.

А насчет того, что «съезд хвалят все»… причины для этого, безусловно, были. Надо сказать — советская власть пришла на съезд не с пустыми руками. В одной ее руке, безуловно, был кнут, но в другой — пряник. «Работайте… и не пожалеете!» Подготовка, надо сказать, была капитальной. Писателей, безусловно, соблазняли. Питание делегатов производилось в ресторане в Большом Филлиповском переулке (в наши дни это ресторан «Центральный»). К услугам делегатов было 25 автомобилей (для самых именитых и «выслужившихся»), 6 автобусов, 5 грузовиков (это уже, я думаю, для самых неказистых). Проводились вечера национальной литературы в лучших залах Москвы, совместные ужины, для желающих — встречи с известными академиками, раздавались бесплатно билеты в театры, включая Большой, всех бесплатно фотографировали — и наутро вручали фотографии… Да — думаю, нынче уже такого не осуществить!

Мало кто из писателей удерживался от соблазнов, пили, ели… и многие, видимо, думали: «Ну что ж — подхарчимся, отметимся в „главных писателях“. А там — поглядим».

А многие уже четко знали, что делать. Стали большими начальниками (из «братьев-серапионов») Тихонов, Федин. Довольно близкий друг Зощенко, «серапион» Всеволод Иванов вскоре сделался руководителем Литфонда… деньги тогда на писателей выделялись немалые. И Зощенко обращался к Всеволоду «по бытовым вопросам»… есть письмо, где он просит друга Всеволода выделить деньги на ремонт Дома творчества в Коктебеле… И деньги пришли! Серапионы вовсе не хотели ходить в изгоях… Но и РАППовцы не пропали. Вскоре стал «писателем номер один» Александр Фадеев.

Квартиры, дачи, служебные машины, пайки — все это пришло после съезда. Строились писательские дома, распределялись квартиры. Были открыты большие издательства, стали выходить миллионы книг. Ну ясно, что антисоветчину не печатали — но это было бы и странно. Большинство писателей это устраивало: написать правильный роман не считалось чем-то позорным — отнюдь. «Машина» заработала!

Правда — в отчетах ГПУ после съезда отмечалось, что писатели гораздо меньше озабочены идейным вопросом, чем дележом дач и машин. Но это вполне естественно: с дачами и машинами все понятно — а вот с «линией партии» все было сложней.

После съезда писатели были «выстроены», разделены на категории. Зощенко получил высшую. Стал одним из членов Правления Ленинрадской писательской организации. В одном из самых красивых мест Ленинграда, на канале Грибоедова, старый дом был надстроен на два этажа, это был писательский кооператив, недоскреб, как они шутливо называли его. И Зощенко получил квартиру «в элитном» подъезде, где самые лучшие квартиры — его четырехкомнатная была с камином.

Больше таких «щедрых» съездов в истории литературы не было. Правда — и впоследствии арестованных из числа участников съезда было немало. Как говорилось тогда: «Советская власть дала писателям все, кроме одного: права писать плохо». А кто ж из писателей захочет писать «плохо» — если хочешь жить хорошо?

Зощенко, однако, из четырехкомнатой квартиры постепенно оказался в двухкомнатой, крохотной — карьера его после съезда пошла как-то вниз.

…Документ о жизни писателей, данный мне Кошкиным, конечно, настораживал — но я все же решил рискнуть.

С двумя своими книгами на руках я вступил в Союз писателей в 1969 году, а до этого еще несколько лет ходил в Дом писателей в гости. В черном резном зале с огромными окнами на Неву, с гербом Шереметьевых на светящемся витраже, с мудрой надписью на латыни, переводимой как «Бог хранит все», побывали все писатели нашего города, составившие нашу гордость — и наш позор. Впрочем, будучи человеком излишне мягким, я никого из там увиденных позором заклеймить не могу. Всего Бог не сохранил — но вспоминается многое.

Одно из первых запечатлевшихся в моей памяти бурных событий — свержение прежде всевластного писательского вождя Александра Прокофьева. Я как всегда опоздал. Не имея сил принять чью-либо одну точку зрения безоговорочно, я всегда отвергался компанией любых заговорщиков любого направления. Как Пушкин, мог бы заметить я. Поэтому зашел я в Дом писателей тогда случайно и по бурной толпе в ресторане понял, что кончилось общее собрание и, судя по всему, кончилось какой-то победой — за всеми столами ликовали. Безмолствовал только один стол, причем безмолствовал так, что возле него образовалось грозовое облако, и никто не приближался к нему. Толстый низкорослый «Прокоп», еще час назад всемогущий Прокофьев, сидел набычась. Точнее сказать — «накабанясь». С огромной головой, налитой кровью, с белесой щетиной, тяжелым взглядом исподлобья, он больше всего походил на разъяренного, затравленного собаками кабана. К нему не подошел ни один из победителей — и не потому, думаю, что он был теперь никто, а потому, что его боялись по-прежнему, хотя никакой официальной должности он теперь не занимал. Собрание проголосовало большинством голосов за снятие его с должности председателя.

Лихой вояка времен Гражданской превратился в грозного партийного «кабана» не сразу — многие вспоминали и его удалой независимый нрав, его отличные стихи, многие из них в напевном народном стиле. Не с ним одним это произошло: когда-то ничего не боялись и Николай Тихонов, и Михаил Шолохов. Кого нельзя взять угрозами — берут властью. Нельзя сказать, что он сразу стал топтать людей. Даже за Ахматову он заступался — когда ее хотели вдруг выселить, она позвонила ему, и он велел ей никому не открывать, и сам помчался в Смольный, как «разъяренный кабан», который пока еще не топтал своих, а защищал. И Ахматову тогда не выселили.

О нем вспоминал Конецкий:

— Ну что у нас теперь за начальники? Вот Прокоп был — это да! Любую дверь ногой открывал! Да так, что все эти секретутки летели кувырком, пискнуть не смели! Куда хочешь без доклада входил — и все по стойке «смирно» вставали!

Конецкому, склонному к такого рода поступкам, Прокоп был люб.

Но выросло совершенно другое поколение. «Красным командирам» смеялись в лицо. «Что вы там напартизанили? Загубили народ!» Такого Прокоп вынести не мог. Утешение находил он в вине и, как ни странно, в общении с простыми людьми. «Они-то видят, что я отличный мужик. И не заборзел, не зазнался — любого за стол зову. Нет — народ меня любит, и стихи слушает! Это только вот эти!»

Но «этих» становилось все больше, и постепенно и количество, и престиж, и влияние перетекали туда. «Ну что за поэт этот Бродский? — переживал он. — А гонору — что твой Пушкин!» Прокофьева теперь игнорировали, поэтом не считали. Но все же был он поэтом. И помогать людям старался, как он это понимал. И так, чтоб ни один к нему в конце жизни не подошел… это правильно? Это победа справедливости и добра? Почему-то верху нас всегда берут только крайности — то эта, то та.

Время от времени он своей огромной бордовой лапой брал графинчик, казавшийся в его пальцах крошечным, и наливал в крохотные рюмочки — себе и сидящему перед ним верному другу и оруженосцу Толе Чепурову, представлявшему собой несколько смягченную копию Прокопа. Надо думать, то был не первый и даже не третий графин.

Конечно, наломал он немало. Неужто и в ярком московском созвездии никого не разглядел? Ни Евтушенко, ни Вознесенский, ни Ахмадулина не показались ему? Или уже — в алкогольной ярости крушил все? «Старик Прокофьев нас заметил и, в гроб сводя, благословил». Такая вот резолюция итожила его жизнь. Заслужил? Заслужил.

Недолго победители пировали. После Прокофьева был, кажется, Шестинский, потом, ненадолго, Дудин, Гранин. Потом три года был какой-то «замороженный» Холопов, похожий, как две капли воды, на знаменитого французского комика Луи де Фюнеса, но отнюдь не такой прелестный. Холопов по заданию партии исключал из Союза писателей Ефима Эткинда при почти полной поддержке секретариата. Эткинд, вообще, много, с точки зрения начальства, позволял себе, а конкретной причиной исключения было упоминание о том, что при советской власти Пастернак и другие великие могли выжить лишь благодаря переводам. Партийцы сами с превеликим своим удовольствием создали такую ситуацию и поддерживали ее, но почему-то дико возмутились упоминанием о ней.

Потом пришли из райкома и посадили Чепурова. Надолго. Писатели, измученные «эпохой перемен», полюбили его. Он имел связи — почти как Прокофьев, и был к тому же со всеми дружелюбен, внимателен. Не было в нем звериного прокофьевского рыка, того гонора. «Я понимаю, что я поэт средний» — и эта скромность, притом, что стихи его были вполне человеческие, делала его обаятельным.

Глава восемнадцатая. Между Сциллой и Харибдой (1969–1991)

Поначалу вступление в Союз писателей никаких материальных, а тем более жилищных льгот мне не подарило. Наоборот — из коммуналки на Саперном переулке, где прошли мои юные годы, мы переехали в Купчино, и совсем же иной, дикий пейзаж открывался за окном… словно никогда не было никакого Петербурга.

Пустынный неухоженный пейзаж напоминал поверхность Луны. Длинные одинаковые дома словно прилетели в эту пустынную местность — они были окружены кучами мусора, и никаких дорог к ним еще не было. Потом началась какая-то жизнь, но настолько не похожая на городскую, привычную, словно дикое племя заселяло эти края.

Люди ходили грязные, одетые кое-как. Действительно — при той грязи, через которую надо было добираться к дому, не было смысла одеваться чисто. Даже и я, бывший щеголь, крайне «опростился» и, выходя в свой район, не брился и даже не завязывал шнурки.

Утром толпа, заносимая снегом, ждала автобуса на остановке — а он все не шел и не шел. Утром уезжали — вечером возвращались. Прекрасный Петербруг был далеким, а для многих — не существующим. Никто и не ездил туда. Зачем?

Свет здесь зажигали рано и рано гасили. Глядя на одинаковые окна в одинаковых домах, тянущихся до горизонта, я вдруг понял: а ведь это и есть, наверное, социализм, которому принесено столько жертв. Людей зачем-то оторвали от земли, на которой они работали, и переселили зачем-то сюда. Зато теперь у них всех равные условия и возможности!

Открытие это мне казалось ужасным… Но ничто не опровергало его. Жизнь вокруг мало менялась, люди привыкали, заводили собак.

Неужели так закончится и моя жизнь — в этом царстве полусонного социализма?

Но и социализм уже отцветал, предприятия закрывалась, и в нашем единственном на весь район магазине, жалкой стекляшке, исчезли продукты, как впрочем — везде. Нежели закончу свою жизнь так?

Но я вырвался. И как ни странно — благодаря именно социализму, хоть и уходящему. Еще существовал закон — бледный отсвет тех благ, которыми власть когда-то осыпала писателей (а теперь и это вскоре исчезнет). Спросил: не отменили еще закон о наследовании квартир писателей, умерших без наследников, другими писателями? Оказывается — не отменили!

Мне всегда нравился дом на самом элегантном перекрестке города — на углу Невского и Большой Морской. И когда здесь поселилась Ирина Одоевцева, знаменитая красавица, поэтесса Серебряного века, приехавшая сюда из Парижа по причине весьма преклонного возраста и крайней нужды, подруга Гумилева и жена Георгия Иванова, сердце мое сладко замерло. Евгений Рейн, знаменитый поэт, известный также склонностью к авантюрам, настоятельно советовал мне жениться на ней, поскольку к тому времени она уже овдовела, причем многократно. Но я как-то все робел (к тому же, замечу вскользь, был женат).

Но когда Одоевцева скончалась, успев вкусить горячей любви и почитания (к ней в дом стремились все), к тому же не слабо отметившись в литературе двумя весьма яркими книжками — «На берегах Невы» и «На берегах Сены», и после ее торжественного отпевания в Спасо-Преображенском соборе Рейн мне прямо сказал, что если я не окажусь в ее квартире, я олух. Действительно, почувствовал я — мой момент! Причем — краткий. Но я был тогда заместителем председателя Союза писателей, к тому же немало уже настрочил книг! Так кому же еще? И я с присущей мне пластичностью «вписался» в историю литературы, проник в узкую щель — паузу между социализмом и капитализмом, проскользнул между Сциллой социализма и Харибдой капитализма.

При социализме мне бы не дали эту роскошную хату (оказавшуюся, при ближайшем рассмотрении, бедноватой) — не дали бы принципиально, как беспартийному. Но в тот короткий промежуток, в девяностые, беспартийность как раз шла в плюс — хотя советские законы еще действовали (замечательное сочетание, удивительный шанс, промежуток между двух жестоких эпох).

При социализме — я уже сказал, а при капитализме, который стоял на пороге, мне бы эту квартирку дали за миллион долларов, которые вряд ли бы у меня нашлись. А тут — мы с женой Ноной, молодой и красивой, явились к суровому чиновнику, как позже выяснилось, отставному моряку, и он сразу же четко сказал, что поступит по закону, то есть квартиру нам даст. Потом, когда мы с ним обмывали это решение (бутылка «Абсолюта» была единственным «гонораром», клянусь, причем пил на радостях в основном я), отставной каперанг сказал: «Если б ты знал, сколько обормотов — причем из вашей уже, новой власти, пытались, в объезд закона, в эту квартирку въехать!». Я предложил еще сбегать, но он сурово ответил «нет!» — и вытащил свой коньяк. «Обещаю, — торжественно сказал я, — что в этой квартире… будет жить литература!» — «Ну-ну!» Мы чокнулись. И подружились. Не то что бы мы с ним часто пересекались — но с приватизацией он мне помог так же бескорыстно, прописав еще и мою маму… Не в структурах дело — а в людях! И я въехал в этот дом — с его непростой историей и даже с привидениями — старыми и, как оказалось, новыми. Но тогда я лишь ликовал!

Помню, как я, только сгрузив вещи, помчался-полетел по Большой Морской на Дворцовую площадь, вдохнул запах близкой Невы — и оглядевшись, задохнулся от счастья: неужто я буду тут жить? Была ранняя весна, утро — и Александрийский столп со стороны Исаакия — ровно наполовину, по четкой вертикальной черте, был освещен солнцем, изморозь тут растаяла, эта сторона исходила паром — а с другой, зимней стороны, изморозь еще сверкала фиолетовым ледяным огнем, и момент этот, как миг наибольшего счастья в жизни, я запомнил навсегда.

И этот пейзаж не случайно так врезался, в нем был еще и подтекст — Александрийский столп в тот момент показался мне символом моей жизни, с двух сторон. С одной стороны я человек ухватистый, многое ухватил. Но теневая, трагическая сторона присутствует всегда. Стоит лишь мне чего-то получить — как выясняется, что это не победа, а скорее — проблема. И чаще — трагическая. Порой — с оттенком комизма. Когда я стал заместителем председателя Союза писателей (замом по наслаждениям, как сформулировал я сам), мне по должности полагалась машина, которая должна меня доставлять из дома до кабинета… но неожиданно это оказалось проблемой. Выяснилось, что шофер сначала должен заехать за Витькой Максимовым (замом по идеологии), который жил в другом конце города, в Веселом поселке)… а я томился в ожидании, хотя до служебного кабинета моего было рукой подать. Привилегия оказалась бессмысленной!

Всего-то я себя чувствовал крупным аппаратчиком два дня, когда маялся, ожидая машину, — и тут же все кончилось! Победившая демократия смела льготы — точнее, ей никто ничего не стал давать даром — и взлет моей карьеры совпал с эпохою нехватки всего.

Зато я оказался в доме с великой и трагической историей! Четырехэтажный, светло-желтый, как и большинство зданий в парадном Петербурге, он роскошно раскинулся сразу на две элегантнейшие (и, не скрою, самые дорогие) улицы Петербурга — Невский и Большую Морскую. С самого начала его история непростая! Здесь завязалась «роковая двойная дуэль», когда Александр Сергеич Грибоедов привел в этот дом к своему другу Завадовскому знаменитую балерину Истомину («блистательна, полувоздушна», как писал о ней другой Александр Сергеич — Пушкин), и балерина осталась у Завадовского на несколько дней (и ночей). В бешенстве официальный жених Истоминой, красавец-кавалергард Василий Шереметев, продолжатель одного из самых знатных родов России, вызвал Завадовского на дуэль. И как часто бывает на дуэлях, случилась вопиющая несправедливость: абсолютно штатский Завадовский застрелил Шереметева, профессионального военного, причем не сразу убил, а смертельно ранил — так, что обезумевший от боли Шереметев нырял в снегу — «как рыбка», по словам одного из свидетелей. Такое не могло остаться безнаказанным — и секундант Якубович (впоследствии один из декабристов, чья роль в декабрьском восстании загадочна и неодозначна) вызвал Грибоедова на дуэль. Но из-за важных государственных дел (Грибоедов был дипломатом) дуэль сразу состояться не могла. Якубович настиг Грибоедова только на Кавказе, они стрелялись, Якубович прострелил Грибоедову правую руку и злорадно сказал: «Ну вот, теперь хотя бы передергивать не будешь!». По одной из легенд, которые всегда сопровождают великих, Грибоедов не только написал «Горе от ума» и прекрасно играл на рояле (вальс его сочинения знаменит до сих пор), но еще и виртуозно «передергивал» в картах, то есть шельмовал.

Трагическая история этого дома не прерывалась… Назвать его «проклятым» я как-то не берусь, поскольку сам в нем живу. Назову его лучше «сюжетообразующим». Известно, что в этом доме (и даже известно, в какой квартире) находился знаменитый «великосветский» карточный притон, который держал знаменитый шулер Огонь-Огановский. Здесь Пушкин однажды проиграл крупную сумму денег, завел большие долги, но потом отомстил коварному Огонь-Огановскому, написав по пережитым впечатлениям «Пиковую даму» (неплохая вообще-то, месть, все бы так «мстили»). Но репутация дома подтверждалась и дальше.

Почему столько всего «липло» к нему? Может быть, потому, что он стоял так заметно — на пересечении двух самых красивых улиц города? Известно, что на первом этаже был здесь оружейный магазин, в котором секундант Пушкина Данзас купил пистолеты для роковой дуэли. Модный был магазин, и люди высшего света просто обязаны были покупать оружие именно там. Нельзя, что ли, в другом месте купить?! Может, все бы иначе пошло? Но не мог же Данзас, гвардейский офицер, покупать оружие из-под полы на Сенном рынке, как, возможно, сделали бы мы ради экономии — и ни один пистолет бы не выстрелил, к нашему общему счастью! Но тогда требовалось покупать пистолеты для светских дуэлей именно здесь, на углу Невского и Большой Морской. И дом этот опять оказался замешан в трагическую историю. С деревянным ящиком, в котором лежали два пистолета, Данзас встретился с Пушкиным в кафе «Вольф и Беранже», которое находилось и сейчас находится наискосок от нашего дома. Они выпили по стакану лимонада и отправились на Черную речку.

Жил в нашем доме и Мусоргский, находившийся в тот момент уже в очень серьезной стадии алкоголизма (о чем и говорит знаменитый его портрет той поры). Возвращаясь со службы, он непременно и ежедневно заходил в знаменитый тогда трактир «Малоярославец» на Большой Морской, у арки Главного штаба — и напивался, по свидетельству очевидцев, уже не как дворянин, а как простолюдин. Вероятно, потому и нет здесь памятных досок Пушкина, Грибоедова и Мусоргского — поскольку связаны с этим домом не самые прекрасные моменты их жизни. Но несмотря на такую историю — а может, как раз благодаря ей — дом этот страшно притягателен. И не то чтобы я не хотел оказаться в этом «сумасшедшем доме» — я грезил о нем! Как раз нормальный дом, для писателя.

Иногда я думаю: а оказался бы я в этом доме, если бы не революция? Если бы и оказался в Петербурге, крестьянский сын и внук, то в лучшем случае, наверно, носил бы сюда дрова с черного хода?

Но люди творческого труда и без всякой революции заходили сюда, и даже жили… например Мусоргский. Так, может, и я бы оказался здесь?

Глава девятнадцатая. Конец эпохи (1991–2017)

В Москву я, конечно, гонял, сколько можно — там жил мой любимый веселый брат Игорек. Я специально брал самые ранние поезда — и мы часа два на его кухне травили и хохотали — до выхода его на работу.

МАИ он закончил с отличием, как и школу, попал в КБ… Я несколько раз его провожал — и помню, был удивлен, что хотя КБ — авиационное, он почему-то спускается после проходной, куда-то вниз. Блестяще защитил диссертацию, но почему-то остался работать там же.

А я уже все бросил — и стал писать. А он сидел там же. А ведь именно Игорек у нас считался самый лихой! В перестройку его КБ разорилось, там остались только самые безнадежные, бессмысленно бродили по тусклым коридорам, не получая зарплаты.

Игорек, воплощение элегантности, разумеется, не мог такого терпеть — и ушел в бизнес. Помню подвал во втором дворе на Арбате, Игорька, развалившегося в кресле, разговаривающего по телефону:

— Да, я понял… Нужны два вагона в Клайпеде под товар, к семи утра. Все! — кидал трубку. Поворачивался вместе с креслом к своему партнеру, с заячьей губой и слегка косому, и надменно спрашивал: — У нас есть два вагона в Клайпеде?

— Н-нет! — в ужасе отвечал тот, кося больше обычного.

— Я так и знал! — произносил Игорек горестно, и чувствовалось, что именно ради этой игры, а не из-за какого-то бизнеса он тут.

Потом — он мне это рассказывал, тараща глаза, но при этом ничуть не страдая, а лишь изображая ужас — у него «отняли бизнес»! Что же это были за умельцы — отняли то, чего не существовало вовсе?

Игорька я по-прежнему любил. Его обожали все, кто знал. «Май хазбенд из бизнесмен!» — «чеканила» жена его Наталья, и все хохотали.

Бизнес его разорился, а КБ его, наоборот, поднялось. Стали платить бешеные бабки — лишь успевай пилить. Но «у пилы» оказались те, кто остались — Игорек вернулся на фирму, но оказался «не у пилы». И теперь управлялся теми, кем прежде помыкал. И, похоже, только тут начал ощущать крушение жизни — хотя чаще бывал бодр и ни на что не жаловался.

В один из приездов — по литературным уже делам — я с поезда примчался к нему, как обычно.

— Сейчас, я заскочу только на одну фирму, и мы свободны! — сказал Игорек.

Мы долго куда-то ехали. Обожаю Москву, особенно — не центральную. Чудные дворики, домики… «Строение № 1… Строение № 2». В одно из строений Игорек и ушел. Его долго не было. «Деловые переговоры» — так бы охарактеризовал это Игорек. «Обычная пьянка с дружками!» — резко сказала бы Наталья. Но дело в том, что Игорек, наконец, обидевшись, ушел от нее (к счастью, оказалось, что ненадолго) и снимал квартирку у нашего общего друга, работавшего успешно в США. Ведь это Игорек, с его данными, при нынешних открывшихся возможностях, должен был работать в США — блестящая эрудиция во всех вопросах, манеры, красота. Но выигрышные места захватили какие-то совсем другие, незаметные, «сивые», как почему-то их называл Игорек. И вот — он в «строении», а я жду!

Отсидев одну ногу, я встал и, прихрамывая, пошел по двору. Одна сторона двора оказалась удивительной, фигурно-кирпичной, старинной. С каким-то неясным волнением я пошел вдоль стены, завернул за угол. Аляповатые, торжественные ворота. Сразу чувствуешь, куда попадешь через них — на кладбище.

«Ба! Да это Ваганьковское!» — понял я… Когда тут хоронили бабушку — я «не смог»!

Словно зная куда, я пошел среди величественных монументов в угол, и там увидел темно-серый, гранитный, самый большой памятник, и в овале — лицо, которое я видел только раз в жизни — золотое пенсне, седой строгий ежик — но запомнил навсегда. Академик Мосолов.

Я помнил день его смерти — весна, 1951 год. Мне 12 лет, мы кидаемся снегом во дворе. Пальцы мерзнут, но уже пригревает весна. И вдруг в нашем дворе показывается какая-то странная процессия. Важные, строгие люди… но идут почему-то цепочкой. Впереди мама — заплакана. Она видит меня, но смотрит как-то рассеянно. Вроде бы хочет меня позвать — потом вдруг странно отмахивается: мол, не подходи! Странно! Она заходит в нашу парадную, за ней — вся процессия. Я бегу домой. Теперь почему-то все стоят кольцом вокруг бабушки. Она шмыгает носом, потом произносит почти спокойно: «Где тут моя валерьянка была?». Достает из буфета пузырек. Оказывается — из ВИРа пришло все начальство: сообщить бабушке, что только что умер ее муж, хоть и бывший — Василий Петрович Мосолов.

Потом я узнал, что сердце его остановилось прямо во время речи, во время какого-то страстного обсуждения. Прав был тогда мой дед или заблуждался — уже не существенно, «полюса» нашей жизни то и дело блуждают… Главное — страсть бушевала в нем! В таком — с виду надменном и важном. Но это он помог нам выбраться из Казани в Ленинград, и сделал, среди прочих, — и мою жизнь.

Я обошел памятник — и увидел за ним пирамидку поменьше. «Воронцова Александра Иринарховна». Бабушка. Как всегда — веселая, слегка встрепанная! Надо же, какая неожиданная — и первая после ее ухода — встреча! Пять минут всего шел — и нашел. Потом чуть сместился — так, чтобы сразу видеть и деда, и ее. Прожили полжизни отдельно, а теперь вместе. Да — закончилась их эпоха, вот здесь. И памятник остался — неслабый. А что останется после нас?

— Надо срочно выпить! — сразу сказал я Игорьку.

Он благословил, но предложил сделать это «элегантно», в «американской квартирке» — как он гордо это произносил… хотя квартирка была не наша.

Вспомнив свою красивую молодость, он пригласил подругу-манкенщицу (уже, к сожалению, на пенсии — его еще «добрачный», как я понял, роман) и ее более молодую подругу. Она как раз предназначалась мне… но не досталась. Как только мы чуть-чуть выпили, я стал вдруг рыдать.

— Бабушка умерла!

Подруги изумленно переглянулись.

— Бабушка умерла! — я стал названивать маме в Петербург.

— Но то было двадцать лет назад. Что с тобой, Валерий?

— Бабушка умерла!

Меня пытались утешить, но им это не удалось. Я рыдал о том времени, которое не вернется уже никогда.

Году в восьмидесятом завотделом сельского хозяйства Гатчинского райкома — видимо, чтобы показать свою значимость — приказал опытные поля из Суйды, где они создавались и приспосабливались к работе много десятков лет, перевести — ну, ясное дело, вместе с посевами — на сорок верст вдаль, аж за Сиверскую, где почвы были абсолютно другие. Может быть, им суйдинские поля приглянулись для охоты на зайцев? Но формально — должны же были руководители проявить свою заботу о сельском хозяйстве, реформу провести — иначе люди могли подумать, что начальники не нужны, зря на своих шикарных машинах ездят. А ведь поле с драгоценными гибридами на стадии выведения сорта, причем уже в завершающей стадии — это даже не поднос с драгоценными бокалами, а нечто гораздо более ценное и еще более нетранспортабельное! — объяснял им отец… Бесполезно! Как проявление неустанной заботы о людях вышло какое-то, безусловно судьбоносное, постановление правительства об улучшении работы учреждений сельского хозяйства… то ли их надо было прогрессивно укрупнять, то ли, наоборот, прогрессивно измельчать — сейчас этого никто уже и не помнит. Надо было переезжать!

Белогорка под Сиверской — место живописное, дачное — крутые песчаные обрывы над извилистой Оредежью, шикарная вилла дочери Елисеева в стиле модерн на крутом берегу. Там оборудовали лабораторию.

Где тут сеять — не очень понятно. Но отец не унывал.

— Белла Горка! — подняв палец, он радостно восклицал. — Говорят, здесь раньше итальянцы жили и восклицали — «Белла Горка»!

«Откуда итальянцы?» — подумал я. Но разубеждать его не стал.

Засеяли новые, гораздо более бедные — в смысле почв, плохо приспособленные поля.

— Прэ-лест-но! Прэ-лест-но! — это бормотал он всегда… даже тогда, когда не все было «прэлестно». Мы ходили с ним по полям — огромным, с тысячью квадратных делянок, с выросшими на них гибридами (каждая делянка обозначалась колышком с цифрами). На многих стеблях был сверху пергаментный мешок: на результаты скрещивания, внесения определенной пыльцы в завязь ничто больше не должно было влиять…

Тот секретарь райкома, который перекинул селекционную станцию сюда, в пьяном виде находясь за рулем, врезался в машину с генералом КГБ. Надо же, как неудачно! Не мог уж в кого-то другого врезаться. В результате — его сняли или понизили, точно неизвестно… Отец сказал мне об этом вскользь, думая, как всегда, о своем. К счастью, не произошло у тогдашнего руководства бурного раскаяния — хотя это уже было модно в партийных кругах — но это могло бы привести к обратному переселению селекционной станции в Суйду. Но, как говорят историки: не произошло. У властей не до всего, к счастью, доходят руки!

И, неустанно благодаря партию хотя бы за это, отец ходил по делянкам, осматривал через лупу колоски, подсчитывал количество зерен, измерял длину колоса.

— Прэ-лестно!

И в результате в этих не самых благоприятных для земледелия местах вывел новый сорт ржи — Волхова, самый выносливый, который потом кормил весь Северо-Запад.

И как он мне потом рассказывал, даже бедность здешних почв оказалось кстати.

Как говорил с усмешкой отец: «Бедному вору — все впору!»

Когда в Белогорке праздновали его девяностолетие (отец, замечу, при этом был бодр), главный докладчик заметил:

— Вы выдающийся селекционер, Георгий Иванович — изобретательный, смелый, независимый, не боявшийся риска! То, что вы делали, выводя сорта, — вряд ли кто повторит: духу не хватит! Так что практиковать ваши способы как постоянную методику для рядовых селекионеров, увы, нельзя! У вас и чудеса происходили, нужные гибриды так быстро получались, словно Бог вам помогал!

— Всего лишь настойчивость и четкая цель! — сварливо отец проскрипел.

Другой докладчик, наоборот, отрицал роль личности и напирал на величие эпохи:

— Великие задачи ставились! Потому и люди такие появлялись, как наш уважаемый юбиляр!

Это, конечно, вопрос: человек делает эпоху — или она его? Одно можно сказать — отец всю свою жизнь с упоением занимался лишь тем, что любил. Была ли пора его жизни (1911–2015) самой благоприятной в нашей истории? Разные есть мнения. Батя не жаловался. Было некогда. Только — на девяносто пятом году жизни — постанывал:

— Как я скучаю по посевной! Бегаешь, как молодой… пар с головы идет! Эх!

Первый раз мы с Игорьком приехали в Березовку еще школьниками — и имели бешеный успех, особенно он. В Березовке осталась лишь одна наша ветвь — дети и внуки Насти, старшей сестры отца, единственной из всех братьев и сестер, не получившей высшего образования и оставшейся в колхозе. Зато, как старшая сестра, она помогла матери вырастить младших — среди них моего отца. Когда мы с Игорем увидели ее, были порясены — совсем не похожа на своих братьев и сестер — высушенная, измученная. Проработала в колхозе всю жизнь, получая копейку за трудодень — а иногда и не получая.

Говорят, что Бог почему-то имеет странный обычай: посылать грешникам смерть праведников, а праведникам — смерть грешников. Именно так умирала Настя — от рака, почти без лекарств. Славка, ее сын, зоотехник, ездил на мотоцикле в Елань, доставал лекарства, колол — и только тогда прекращался ее крик. Но это было после нашего отъезда.

В следующий наш приезд с Игорьком ее уже не было. Мы посидели в доме. Рядом, в загородке, жили черные козы особой шерстяной породы, вставали на задние ножки, били передними копытцами в доски. Славка отвез нас на мотоцикле на кладбище, потом — на ферму, где он работал. Пологий берег был в отпечатках коровьих копыт. Колхоза уже не было, но ферма еще была. На ферме Славка положил в коляску мотоцикла мешок комбикорма. Думаю — при его нищенской зарплате это допустимо. Ведь говорили, что в колхозе — все общее! Славка оглядел широкую пойму Терсы.

— Эх! — вздохнул он. — Помню, как тут гуляли мы в День урожая! Все запружено было людьми! Выпивали, пели, обнимались. И куда все делось?

Сказать ему, что колхоз был непрогрессивной формой хозяйства, не смог даже надменный Игорек… Если человек проработал зоотехником, прожил свою единственную жизнь и вспоминает ее, как самое лучшее, то корректировать его как-то гнусно. Тем более — кто кого кормил все время? Он — нас.

Сначала Игорек свысока взирал на деревенские домики, пыльные улицы, на поселян, бедновато одетых… Но потом началась полоса его бешеного успеха. Чуть не все встречные, особенно, надо признать, женщины, в основном, правда, ветхие старушки, встретив его, всплескивали руками:

— Это ж надо, красавец какой! Ну — поповская порода! Иван Андреич вылитый!

И Игорек уехал, довольный… А я зато про все это написал.

Перед отъездом жена Славки Ауся подарила мне носочки из шерсти их коз — я как раз ждал появления внучки…

Потом — мы еще успели приехать в родную Березовку с отцом и вместе искупаться в его любимой Терсе, глядя с воды вверх, на деревню, в которой все когда-то началось.

Content

Валерий Попов
Жизнь в эпоху перемен (1917–2017)

Глава первая. Утерянный рай (1911–1914)

Глава вторая. Начало перемен (1914–1917)

Глава третья. Революция в Березовке (1917–1920)

Глава четвертая. Перемены (1920–1922)

Глава пятая. Ташкент (1922–1923, 2001)

Глава шестая. Новая жизнь (1923–1927)

Глава седьмая. Учеба (1927–1932)

Глава восьмая. Побег (1932–1936)

Глава девятая. Третий путь (1936–1938)

Глава десятая. Казань (1938–1941)

Глава одиннадцатая. Солдатская каша (1941–1946)

Глава двенадцатая. Моими глазами (1946)

Глава тринадцатая. Ленинград (1946–1957)

Глава четырнадцатая. Москва (1957)

Глава пятнадцатая. Смена курса (1957–1963)

Глава шестнадцатая. Братья по «Крыше» (1963–1969)

Глава семнадцатая. Наездники Пегаса (1934–1969)

Глава восемнадцатая. Между Сциллой и Харибдой (1969–1991)

Глава девятнадцатая. Конец эпохи (1991–2017)