Иван Любенко

Слепень (повести)

Мёртвое пианино

I

Вернувшись из сочинского имения редактора «Петербургской газеты», Ардашевы зажили привычной провинциальной жизнью. Днём Клим Пантелеевич участвовал в судебных заседаниях, а по вечерам возвращался к недоконченному роману или до позднего вечера засиживался в кабинете с томиком Чехова.

Вторник шестого августа был неприсутственным днём — Ставрополь отмечал Преображение Господне (Яблочный Спас), — и Ардашевы решили посетить новый кинематограф «Модерн», открытый братьями Меснянкиными в двухэтажном «Пассаже»[1]. Французское название было выбрано не случайно. Выстроенное совсем недавно здание соединяло Николаевский проспект и Казанскую площадь с шумным Нижним базаром. Коммерческие и зрительные залы находились в одном помещении. На втором этаже размещался театр на шестьсот мест и торговые отделы, на первом — кинематограф на двести зрителей и многочисленные купеческие магазины. Не обошлось и без модного внутреннего дворика со стеклянной галереей, где в деревянных кадках росли заморские диковинные пальмы, а в ажурных клетках кричали беспокойные попугаи ара, какаду и весело свиристели русские канарейки. В подвальном помещении раскинулся шикарный ресторан «Гном».

Уже на подходе к «Пассажу» зазывно кричали красные афиши рекламных тумб: «Спешите видеть! Видовая лента “Полёт дирижабля”. За ней — фильма “Ад”! Только здесь вы можете встретить трёхротого Люцифера и своих умерших знакомых. Более 150 действующих лиц! Движущаяся картина собрала более двух миллионов долларов в Северо-Американских Соединённых Штатах. Третья фильма — “Большое ограбление поезда”. Убийства, погони, перестрелки! Экспроприация на железной дороге! И всё за один сеанс!»

Пройдя в зал, Ардашевы заняли кресла в пятом ряду. Билет сюда стоил пятьдесят копеек. Если оставались свободные места, гимназистам и нижним чинам продавали места за половину стоимости.

Почти у самого экрана, под углом, стояло пианино. На венском стуле висел летний сюртук тапёра. Самого музыканта в зале ещё не было. На приставном столике виднелась бутылка сельтерской и чайный стакан.

Мимо Ардашевых текла людская река. Зал заполнялся, точно пчелиный улей перед дождём. Клим Пантелеевич раскланивался со знакомыми. А их было немало: председатель Губернского комитета по делам мелкого кредита Фрауф, заведующий ломбардом отставной губернский секретарь Сафронов, управляющий Ставропольским отделением Азовско-Донского коммерческого банка Старосветский с семьёй, помощник врачебного инспектора Мильвидский с супругой, судья первого участка города Бенедиктов, податной инспектор Васильев… Да разве всех перечислишь?

Наконец лампы Сименса и Гальске потухли.

Тапёр занял место у инструмента.

Робко застрекотал киноаппарат «Патэ», потекла лёгкая мелодия, и луч упал на экран. По белому полотну поплыл сигарообразный дирижабль. Казалось, что цеппелин сейчас изменит курс и повиснет над головами зрителей. Зал изумлённо притих. Короткая видовая лента пронеслась быстро, и свет вновь включили. Но уже через несколько минут вновь стало темно, музыкант заиграл ноктюрн из 37-го сочинения Фредерика Шопена соль минор. Началась основная фильма.

Итальянский режиссёр Джузеппе де Лигоро рисовал на белом полотне своё представление страшного потустороннего мира. И в тот момент, когда поэт Данте, пытаясь выбраться из тёмного леса, увидел спасительный свет, раздался дикий женский вопль. Кричала жена врачебного инспектора Мильвидского, сидящая неподалёку от Вероники Альбертовны Ардашевой. Подскочив с места и трясясь от страха, дама указывала на тапёра.

Голова музыканта запрокинулась, руки безжизненно повисли, а изо рта белыми хлопьями валила пена. И только пианино продолжало играть как ни в чём не бывало. Клавиши, точно ведомые невидимой рукой, сами исполняли окончание лирической пьесы польского композитора. По залу прокатился вздох изумления. Публика поднялась с мест.

Первым на помощь несчастному бросился врач Мильвидский. За ним, пробираясь по ряду, поспешил Ардашев.

Осмотрев тапёра, доктор принялся хлестать его по щекам, пытаясь привести в чувство.

— Он мёртв? — тихо спросил адвокат.

— Да, — грустно констатировал врач.

— А в чём причина смерти?

— Пока ничего не могу сказать. Возможно, паралич сердца или удар.

— Но разве при ударе бывает такая обильная пена?

— У кого как, — пожал плечами медик. — Всё зависит от возраста, образа жизни… Тут, знаете ли, заранее не предскажешь.

Дали свет, и сеанс прекратился. Из кинобудки вышел неприметный человек небольшого роста и остановил механическое пианино.

Тем временем толпа напирала. Людское любопытство победило страх, и вокруг трупа образовался полукруг зевак.

— Так ведь пианино, оказывается, не настоящее, а механическое! — возмутился кто-то.

— Вот-вот! А деньги-то дерут настоящие! — послышался недовольный возглас старушки.

— И тапёр, выходит, не тапёр, а чистый мошенник! — воскликнул какой-то господин в котелке.

— Сударь, побойтесь Бога! Разве можно плохо говорить о покойнике? — пристыдила незнакомца дама в шляпке.

— Господа! Прошу разойтись! — раздался властный голос директора синематографа. — Сейчас прибудет полиция.

Упоминание стражей порядка подействовало, и люди, сначала потихоньку, а потом и торопливо, стали покидать зал. Осталось всего несколько человек: Ардашев с женой, супруги Мильвидские, судья первого участка Бенедиктов, банкир Старосветский и сам директор — Александр Захарович Купский.

От полицейского управления до «Модерна» было рукой подать, и потому начальник сыскного отделения Ефим Андреевич Поляничко и его верный помощник Антон Филаретович Каширин не заставили себя долго ждать.

Первым появился Каширин. Маленький и толстый, точно бильярдный шар, он вкатился в зал и громко, дабы показать свою значимость, провещал:

— Ну-с, кто здесь труп?

— Да вот, собственно, — указывая рукой на тапёра, ответствовал судья Бенедиктов.

— А? Иван Георгиевич? Благодарю-с, — заискивающе пробормотал тот и, оглядевшись, спросил: — А что здесь делают дамы? Прошу всех посторонних немедленно покинуть залу! — И тут же, метнув недобрый взгляд в сторону Ардашева, добавил: — Это и вас касается, господин адвокат.

— Одну минуту, Антон Филаретович, — вмешался начальник. — Не стоит торопиться. Возможно, нам понадобится опросить свидетелей.

— Не смею спорить, — пожал плечами Каширин.

— А впрочем, я, наверное, пойду домой, — повернувшись к Ардашеву, негромко вымолвила супруга. — Это печальное зрелище не для меня.

— И я с вами, Вероника Альбертовна, — утирая слёзы крохотным платочком, чуть всхлипывая, проронила Мильвидская.

— Вот-вот, — поддакнул банкир Старосветский, обращаясь к жене, — и ты, дорогая, поезжай с ними. Я буду позже…

Вздыхая и перешёптываясь, дамы удалились.

Тем временем начальник сыска двумя пальцами (за дно и край) взял чайный стакан, понюхал, хмыкнул и отставил в сторону. Потом настала очередь полупустой бутылки сельтерской. Но она отвлекла внимание сыщика ненадолго — теперь он занялся карманами покойного: из светлого сюртука выудил медный портсигар, коробок спичек, карандаш и овальную фляжку ручной работы.

— Ого! — присвистнул Каширин. — Серебряная?

— Да, не сомневайтесь. Тут гравировка даже имеется: «С днём Ангела, милый! Твоя Крошка С.». — Поляничко помолчал немного, а потом спросил помощника: — А что, Антон Филаретович, разве этот настройщик фортепьяно… как его…

— Харитон Модестович Акулов, — подсказал тот.

— Вот-вот… женат?

— Никак нет, одинок, как горох на блюде.

— Так-так… — полицейский, достав носовой платок, аккуратно отвинтил крышку, налил в стакан немного содержимого фляжки и, рассмотрев жидкость на свет, заключил:

— Коньяк. И к тому же недешёвый.

— Позволите? — осведомился Ардашев, и, получив согласие, тоже понюхал стакан, и добавил: — То, что это коньяк, — несомненно. Только запах у него странноватый…

— И что же вам в нём не нравится? — усмехнулся Каширин.

Но адвокат не успел ответить, потому что в этот момент Ефим Андреевич, уже набив нос табаком, потянул воздух. Зелье возымело действие, и сыщик разразился однообразной, как хлопанье куриных крыльев, чередой чихов, прерываемых словами «Прости, Господи!». Вытерев всё тем же фуляровым платком выступившие слёзы, он крякнул от удовольствия и спросил доктора:

— Итак, Савелий Панкратович, позвольте услышать ваш медицинский вердикт.

— Exitus lethalis, — сухо выговорил Мильвидский.

Поляничко пожевал губами и сощурился.

— Думаете, скончался в результате смертельного хронического заболевания?

— Похоже на то, однако совершенно точно сказать не могу. Это всего лишь предположение. Для полной уверенности надобно провести вскрытие.

— Да бросьте вы! — махнул рукой Каширин. — Этак с ума можно сойти, ежели каждого мёртвого пропойцу к прозектору возить. Разрешение на погребение выдадим, и всё, хватит. Тут и без латыни ясно: пил-пил и допился… Вы же видите, что он подливал из фляжки коньяк, пока не окочурился.

— А чего ж не пьянствовать, если за тебя мёртвое механическое пианино играет? — вставил слово банкир Старосветский. — Тоже мне! Цирк устроили с тапёром! Позор на весь город! А ещё афиши развесили с фирмой «Патэ»! А фирменное у вас только надувательство!

— Видимо, мне придётся кое-что объяснить, — обиженным голосом провещал директор Купский. — Вы, Борис Тимофеевич, зря гневаетесь. Мы «Вельте-Миньон» не от хорошей жизни купили. В Ставрополе музыкантов раз-два и обчёлся. Вот отыскали настройщика пианино Акулова (кстати, играл совсем недурно). Договор с ними заключили. А он нет-нет да и заложит за галстук… Что нам оставалось делать? Пришлось разориться на это чудо музыкальной техники. А теперь эта смерть…

— Факт, конечно, прискорбный, — умерев негодование, посетовал банкир. — Но что поделаешь? Жизнь коротка. И никто точно не знает, когда наступит его черёд.

Послышались чьи-то шаги. В дверях показались два человека с носилками.

— А вот и медицинская карета подъехала, — с нескрываемой радостью проговорил Каширин. — Забирайте его, братцы, забирайте, и побыстрее.

Пока труп укладывали и выносили, присяжный поверенный внимательно рассматривал фляжку. Заметив это, Поляничко спросил:

— Чем вас заинтересовала эта серебряная баклага?

— Вы, Ефим Андреевич, не полностью прочитали надпись, — ответил Ардашев. — Тут в конце выгравирована дата: «17.VI.12».

— Да видел какие-то циферки, но без очков они для меня точно червячки, не разобрать.

— И всё-таки я вас попрошу никуда её не девать.

Адвокат оглянулся, и, увидев оставленную кем-то газету, завернул в неё флягу, и передал Поляничко, который тут же всучил её Каширину.

— Не волнуйтесь. Всё внесём в опись и передадим родственникам. Ну что, будем расходиться?

— Постойте-постойте, — всполошился директор. — Я хочу принести извинения за сорванный сеанс и прямо сейчас приглашаю всех отужинать в ресторане «Гном». Там у нас отдельный кабинет абонирован. …А захотите, можно и в картишки партейку-другую… Ну это так, так, что называется, ради удовольствия: в английского дурачка или пьяницу.

Директор заискивающе посмотрел на Поляничко, но полицейский улыбнулся и, глядя на помощника, сказал:

— А что, Антон Филаретович, пойдём? Ведь мы сегодня без обеда остались.

Каширин от неожиданного вопроса сначала растерялся, потом кивнул и засиял, как каска брандмейстера.

— А вы, Иван Георгиевич, присоединитесь? Не откажите в удовольствии быть в компании с вами, — медовым голосом пропел Купский.

— Уж я, Александр Захарович, право, не знаю, — опустив глаза, вымолвил судья Бенедиктов. — Удобно ли?

— Удобно! Ещё как удобно! Искренне буду рад.

— Что ж, в таком разе я не против.

— При таком количестве людей не сыграть в винт — уголовное преступление, — заметил Ардашев.

— Эх, Клим Пантелеевич — погрозил пальцем Поляничко. — Вечно вы меня во грехи вводите! То в Великий пост вишнёвой наливочкой угощаете, то азартную игру предлагаете… Нет, играть не будем. А так посидим, посмотрим.

— В таком случае, — заявил адвокат, — Савелий Панкратович просто не может не участвовать в партии. Иначе винт не состоится. Надобно минимум четыре человека.

— Нет-нет, господа, прошу извинить, но эта смерть произвела на имя сильное впечатление. Пожалуй, я пойду домой, — покачал головой Мильвидский.

— Тогда и я не останусь, — твёрдо сказал присяжный поверенный.

— Ну как же, Савелий Панкратович? — взмолился Купский. — Вот и Клим Пантелеевич без вас не останется… Я очень вас прошу принять моё приглашение. Не откажите, сделайте милость.

— Ладно, — сдался Мильвидский. — Только я засиживаться не буду. Час, и не более. Домна Александровна сегодня так сильно расстроилась и ушла вся в слезах…

— Вот и славно! — хлопнул в ладоши Купский. — Итак, господа, прошу…

II

Шёл второй час игры. Ставки увеличивались. Зелёное сукно было сплошь исписано белыми колонками цифр. Ардашев играл в паре с судьёй Бенедиктовым, а доктор — с банкиром Старосветским.

Рядом, утонув в мягком кресле, блаженно дремал Поляничко. Его нафиксатуаренные усы торчали, точно стрелки часов, показывающие четверть десятого. Своего помощника он отправил в сыскное отделение с вещами покойного после того, как присутствующие пересели с обеденного стола за ломберный.

Напротив Ефима Андреевича, дымя сигарой, сидел Купский и со скучной миной листал «Всемирный юмор» — журнал с картинками далеко не пуританского содержания. По грустным глазам директора синематографа было видно, что после выпитой водки и коньяка он разгорячился и спокойное времяпрепровождение тяготило его так же сильно, как обычно угнетало присутствие жены в местном театре-варьете. Душа Александра Захаровича жаждала продолжения в виде шампанского, очаровательных женских ножек, мелькающих перед глазами, и рассвета — не простого, а настоящего, когда перепачканный губной помадой и пахнущий всей гаммой духов фабрики «Ралле», он будет тихо плакать под задушевную цыганскую песню у костра на берегу Архиерейского пруда. Да, когда-нибудь это обязательно случится, а пока — солидная компания и уважаемые люди. Одним словом — скукота египетская.

— Два без козыря, — начал банкир.

— Три черви, — ответил судья.

Доктор задумался, ему предстояло принять правильное решение. Слегка волнуясь, Мильвидский вынул из внутреннего кармана фляжку. Сделав два глотка, он поморщился и стал её убирать, но сразу ему это не удалось.

— Не угостите? Что там у вас? Коньяк? — присяжный поверенный протянул руку.

— Нет. Это водка.

— Отлично! Мне чуть-чуть, чтобы взбодриться.

Ардашев взял фляжку и, налив немного в пустой стакан от только что выпитой сельтерской, заметил:

— Прекрасная вещь. И тоже серебряная.

— Да, подарок жены, — согласился Мильвидский, пряча предмет в карман.

Услышав слово «фляжка», директор «Модерна» встрепенулся и, глядя на Поляничко, спросил:

— Скажите, Ефим Андреевич, неужто Харитон вот так взял и запросто умер, а? Он ведь ни на что не жаловался, а если и болел, то только с перепоя… Ну как такое может случиться?

— Вопросец не по адресу, — приоткрыв глаза, усмехнулся Поляничко. — Это вы у нашего уважаемого врачевателя спросите. Я в медицине не разбираюсь.

— А тут и выяснять нечего. Тапёра отравил господин Мильвидский, — не отрывая глаз от карт, негромко выговорил присяжный поверенный.

В комнате воцарилась тишина. Было слышно, как под потолком бьётся случайно залетевшая большая чёрная муха.

— То есть как?! — привстав от негодования, воскликнул врач. — Вы хотите сказать, что Акулов был убит и это сделал я?

— Именно, — невозмутимо подтвердил адвокат.

В мгновение ока Поляничко поднялся и, оказавшись за спиной Мильвидского, тихо прошептал:

— Вы не волнуйтесь, Савелий Панкратович, не волнуйтесь. Сядьте. Давайте послушаем Клима Пантелеевича. Он обычно пустыми обвинениями не бросается.

— Как помните, господа, — начал рассказ Ардашев, — тапёр Харитон Акулов имел обыкновение во время сеанса подливать из фляжки в чайный стакан алкоголь. Так было всегда, но сегодня ещё до начала фильмы фляжку подменили. Это случилось в тот момент, когда Акулов, оставивший сюртук на стуле, куда-то вышел. И сделал это доктор Мильвидский. Какой разновидности было отравляющее вещество, я затрудняюсь сказать. Знаю только, что оно очень сильного действия. Думаю, после проведения химического анализа эксперт-криминалист определит состав яда и подтвердит мои слова. Сия жидкость, как вы помните, осталась во фляжке, найденной в кармане настройщика пианино. Нисколько не сомневаюсь в том, что и причина смерти Акулова — отравление ядом — будет засвидетельствована после вскрытия тела.

— Допустим, тапёра отравили. Но при чём здесь я? — робко осведомился Мильвидский. — Да и какие у вас имеются доказательства моей вины?

— Поверьте, их более чем достаточно, — горько усмехнулся присяжный поверенный и продолжил: — Итак, на серебряной фляжке Акулова, как, надеюсь, все помнят, было выгравировано: «С днём Ангела, милый! Твоя Крошка С.». И тут же стояла дата вручения подарка: «17.VI.12.», то есть семнадцатое июня прошлого года. А в этот день отмечают день ангела не Харитона, а Савелия. День ангела Харитона — одиннадцатое апреля. Точно такую дату вы найдёте на фляжке, находящейся в данный момент в кармане господина Мильвидского. И надпись там почти та же: «С днём Ангела, милый! Твоя Крошка До. 11.IV.10». Латинская буква С на фляжке, найденной у покойного, — не что иное, как нота «до». Именно такой литерой она обозначается. Другими словами, подписи на обоих подарках почти одинаковые. Разнятся только даты. Вероятно, всем присутствующим уже ясно, что «Крошка До (С)» — это Домна Александровна Мильвидская, супруга доктора, подарившая в разные годы и мужу, и любовнику одинаковые фляжки с похожей гравировкой.

— Стало быть, мотив смертоубийства — ревность? — спросил Поляничко.

— Ревность и месть, — подытожил Ардашев.

— Послушайте, Ефим Андреевич, но это же полная ерунда! — дрожа от негодования, возмутился медик. — У новоявленного господина Пинкертона нет никаких серьёзных доказательств! Да мало ли кто и что пишет на подарках? Разве к этому можно относиться серьёзно? И потом, если уж и принять во внимание заявленные доводы, то на фляжке, которая якобы моя, должны остаться отпечатки моих пальцев. Вы согласны? Давайте проверим, есть ли они там?

Присяжный поверенный покачал головой и сказал:

— Скорее всего, мы их там не обнаружим. Вы ведь действовали в перчатках. Они и сейчас лежат в вашем боковом кармане. Но это ни о чём не говорит. Перчатки есть и у меня, и у других присутствующих. Дело не в них. Вы надеялись успеть вторично заменить фляжки, когда ринулись приводить в чувство уже отошедшего в мир иной Акулова. Но не успели, поскольку я оказался рядом. Если бы вам это удалось, то ни у меня, ни у кого-либо другого не было бы никаких шансов раскрыть это преступление. И потому выкладываю вам ещё одно доказательство вашей вины — это безусловное наличие отпечатков пальцев покойного на той фляжке, что лежит в вашем кармане, то есть на фляжке, принадлежавшей ранее тапёру. Конечно, теперь там будут и мои следы, но в результате дактилоскопического исследования их можно легко отличить от ваших папиллярных узоров.

Мильвидский не проронил ни слова. Он молча уставился в пол.

— Положите фляжку на стол! — приказал Поляничко.

Доктор молча повиновался.

— Позвольте узнать, Клим Пантелеевич, — осведомился банкир. — А когда у вас появились первые подозрения в отношении убийства тапёра?

— Почти сразу. Свою роль сыграли три обстоятельства: наличие обильной пены изо рта музыканта, состояние фляжки, найденной в его сюртуке, и дорогой коньяк. Такая пена обычно наблюдается при отравлении сильнодействующими ядами. Что касается фляжки, то, судя по дате, её подарили три года назад. Однако на ней отсутствовали сколько-нибудь заметные следы пользования: царапины, вмятины, потёртости. Отсюда следовало, что её хозяин не злоупотребляет алкоголем, чего нельзя было сказать о погибшем музыканте. Да и стоимость коньяка немалая. Не каждый тапёр может позволить прихлёбывать его во время сеанса.

— По поводу коньяка всё-таки непонятно, — задумчиво проронил Старосветский. — Зачем надо было покупать, допустим, дорогой мартелевский, если можно было обойтись дешёвым кизлярским? Какая разница, что выпьет жертва перед смертью?

— Я и не покупал, а взял тот, который был дома, — мрачно вымолвил доктор и, подняв глаза, спросил: — Уж коли пошёл такой разговор, то и у меня к вам, Клим Пантелеевич, вопрос: когда вы поняли, что я имею отношение к смерти этого негодяя?

— Несколько минут назад. Когда вы, достав фляжку, отхлебнули прямо из горлышка и тут же покривились. Было ясно, что вы выпили тот напиток, который не ожидали почувствовать. А когда мне стало ясно, что там находится водка, подозрения усилились. Внешний вид изрядно подержанной фляжки, несмотря на недавнюю дату подарка, говорил о том, что её хозяин любил выпить. А на вас это уж точно не похоже.

— Эх, и зачем я только остался с вами на игру? Вот ушёл бы сразу, выбросил бы эту чёртову флягу, и всё было бы хорошо.

Мильвидский умолк на несколько секунд, а потом сказал:

— Вы спросите меня, как так случилось, что врач, интеллигент, человек добрый и отзывчивый пошёл на преступление? А я отвечу: мне стало обидно, что женщина, с которой я прожил столько лет, не просто мне изменяла, но и за мои деньги дарила подарки пьянице и бабнику. Но даже не это самое ужасное… Страшно, что она ставила меня в один ряд с ним. И писала одни и те же надписи на совершенно одинаковых фляжках. Ну как я мог это вынести? Как? Потому-то я и спланировал убийство мерзавца на глазах мерзавки. А знаете, с каким наслаждением я хлестал его по щекам, когда уже бездыханная голова моталась из стороны в сторону?! Впервые за этот месяц я был счастлив. Да, месяц назад я случайно увидел его фляжку, когда, вернувшись неожиданно из поездки по уездам, пришёл домой. И он был там. Домна сказала, что у дочери расстроилось пианино и она вызвала настройщика. Но она мне врала. Я видел это по глазам. А потом, когда Акулов обувал в передней калоши, у него выпала фляжка. Тогда я всё понял и стал разрабатывать план… Дальше вам всё известно. Что ж, господа, как бы там ни было, но я исполнил всё, что хотел. Простите, что своим присутствием очернил вашу приличную компанию. Если сможете, не поминайте лихом.

Доктор поднялся. Тут же встали все остальные. Поляничко проследовал за врачом.

А за стеной, в большом зале ресторана «Гном», плакала и заливалась скрипка. Густой женский голос надрывно пел о любви.

Знак Сатаны

I

«Зима уже на исходе. Пройдёт ещё пара дней, и наступит последний холодный месяц. А там и весна. Город скинет с себя белое покрывало и, проснувшись, будет казаться серым и неумытым, как уставший солдат в окопе. А потом через месяц-другой приободрится и наденет парадный мундир. Тотчас же запахнет молодой травой, душистой сиренью, запоют скворцы, а высоко в небе беспокойные стрижи начнут вычерчивать латинские литеры: от простых V и L до замысловатых X, Y, Z. Уже в апреле солнце будет греть не только землю, но и души горожан. Только всё это будет позже. А пока Ставрополь укутался в снег, точно в плед, и тихо дремлет, как старый вояка перед камином. Что ему снится? Лихие сабельные атаки под началом доблестного генерала Ермолова? А может, первый бал в Офицерском собрании?.. Временами отставной офицер вздрагивает и просыпается, но опять проваливается в мягкий, как пух, сон. Его будит скрежет фанерных лопат, оббитых для прочности тонкой железной полосой. Снег идёт уже третий день. Дворники в овчинных тулупах и мохнатых шапках трудятся с ночи до утра. Отдохнут немного, попьют чаю и опять примутся за работу. А утром, когда в домах едва затеплятся жёлтые огоньки керосиновых ламп, Николаевский проспект будет прибран и готов к новому дню, как 81-й Самурский пехотный полк к парадному смотру. И даже оконные стёкла под стать городу-крепости, дадут морозу разрисовать себя витиеватыми узорами из былинных народных преданий.

Января 30-го дня 1909 года», — присяжный поверенный Ставропольского окружного суда Клим Пантелеевич Ардашев отложил дневник, поднялся из-за стола и стал рассматривать улицу.

Неожиданно перед домом остановились сани. Из них выбрался доктор Нижегородцев. По лицу медика было видно, что он чем-то озабочен. Расплатившись с возницей и отряхнув с пальто снег, частнопрактикующий врач шагнул к входной двери. Раздался звонок. Адвокат направился в переднюю, но горничная оказалась проворнее и уже принимала у гостя одежду.

— Простите великодушно, что потревожил вас в субботу, да ещё в полдень. Всем известно, что в это время вы заняты литературными трудами. Однако я уже второй день не могу найти покоя. Тут, знаете ли, странное дело приключилось…

— И не думайте извиняться, мой друг. Пройдёмте в кабинет. Там всё и расскажете, и вишнёвой наливочки отведаете, — проговорил Ардашев и, повернувшись к прислуге, велел: — Варвара, нам как всегда: осетинского сыру и вишнёвки, но только той, что приготовлена по рецепту Вероники Альбертовны.

— Так другую и не держим, — развела руками молодая и стройная горничная.

— Вот и хорошо, — отшутился адвокат. — Нам другой и не надобно.

Не успел Нижегородцев усесться в кресло, как на маленьком столике появилось угощение.

Клим Пантелеевич наполнил рюмки и, сделав несколько глотков, оттенил вкус наливки кусочком сыра. Доктор выпил разом, точно это была не наливка, а водка, и закусывать не стал.

Промокнув губы салфеткой, Ардашев заметил:

— Вижу, вы и впрямь не на шутку встревожены. Итак, я вас слушаю.

— Вы знали купца первой гильдии Тяглова?

— Это тот, что третьего дня застрелился?

— Он самый. Я тут странную деталь узнал: оказывается, перед смертью негоциант снял со счёта в банке всю наличность. А потом пришёл домой и покончил с собой. Те деньги так и не нашлись. В доме, конечно, были ещё ассигнации, но они как лежали в сейфе, так и лежат.

— Может, из-за долгов?

— Да что вы! — доктор даже подпрыгнул в кресле от возмущения. — Это ему все были должны! У него одной недвижимости в городе — дай Бог каждому… Нет, тут что-то другое…

— Простите, Николай Петрович, но для выяснения всяческих подозрений существует полиция, сыскное отделение, возглавляемое Ефимом Андреевичем Поляничко, судебные следователи, в конце концов… Вот они пусть и занимаются выяснением всех обстоятельств смерти. Вы-то чего переживаете? Насколько мне известно, покойный Фёдор Тимофеевич вам ни близким родственником, ни свойственником не приходился. Помнится, и я познакомился с ним за ломберным столиком в Коммерческом клубе.

— Вы правы. Но человек он был в высшей степени порядочный. Такого среди богатого купечества не сыщешь. Не живоглот какой-нибудь, не сквалыга, а меценат, даритель… Ещё до вашего переезда в Ставрополь на его деньги Александровскую больницу для умалишённых построили, да и вашей родной Успенской церкви немало жертвовал. А о приютах для бездомных я уж и не говорю. Не умер бы — всенепременно стал бы почётным гражданином города. Да, в картишки поигрывал, азартен был, но, как говорится, кто не грешил, тот и Богу не маливался.

— Хорошо, — Клим Пантелеевич налил гостю новую порцию наливки и заметил: — Допустим, вы хотите понять причины суицида. Но что вам это даст? Я же читал в «Северокавказском крае», что Фёдор Тимофеевич находился в своём кабинете и, кроме него, жены и одной прислуги, никого другого в доме не было. Даже из короткой газетной заметки ясно, что главный признак самоубийства (оружие рядом с трупом) налицо. Более того, пуля вошла в правый висок. Стало быть, сомнений нет — чистое самоубийство.

Адвокат выпил полрюмки, отправил в рот маленький кусочек сыра и, ожидая ответа, внимательно посмотрел на собеседника. На этот раз врач к наливке не притронулся. Разделяя слова, как обычно делают гимназические учителя, втолковывая непонятливым школярам прописные истины, он принялся объяснять:

— Всё… так… как… вы… сказали, за исключением… некоторых… моментов, а именно: в доме покойного Тяглова стали происходить загадочные и необъяснимые явления, словно там поселилась нечистая сила. Стоит Елене Ивановне заплакать, как вдруг разлетается вдребезги тарелка или звенит окно, будто камешек бросили. А ночью она чувствует, что кто-то спит рядом с ней, но никого не видит. Уж и горничную просила расположиться на ночлег в её спальне, да только та, услышав в полночь тяжёлые шаги на лестнице, вообще сбежала и служить у неё отказалась, даже за расчётом не пришла.

— Ого! «Человек-невидимка» из рассказа Герберта Уэллса поселился на Воробьёвке, — рассмеялся присяжный поверенный. — Ведь там, кажется, находится дом вдовы? Уважаемый доктор, мало того, что вы, будучи врачом, верите всяким небылицам, так ещё их и распространяете. Неужто забыли, историю с «Замком привидений» на Барятинской, 100? Тогда ведь тоже уверяли меня, что в окнах появляется Апраксия, умершая дочь купца Щегловитова, облачённая в подвенечное платье. А что на деле оказалось? Помните?

— Как не помнить, — вздохнул Николай Петрович, — проспорил вам ящик мартелевского коньяку… Но всё-таки, Клим Пантелеевич, не могли бы вы навестить вдову и осмотреть дом. Это даже не я, это Ангелина Тихоновна просит. Они с Еленой Ивановной давно дружат.

Ардашев грустно заметил:

— А вот это, мой друг, запрещённый приём. Знаете ведь, что не могу вашей супружнице отказать… Ладно, так и быть. Схожу завтра на воскресную службу и к одиннадцати навещу вдову. Только извольте известить её об этом сегодня.

— Так я прямо сейчас и отправлюсь домой, — просиял доктор.

— А зачем так спешить? Могли бы и в шахматы партию-другую сыграть.

— Благодарю, но лучше быстрее обрадую Елену Ивановну. Она ждёт не дождётся моего возвращения.

— Так она у вас, что ли?

— Ну да, — с лёгким оттенком стеснения признался доктор. — С самого утра уговаривала меня, чтобы я к вам съездил. Я было отнекивался, зная ваше отношение ко всякого рода «чертовщине», но потом сдался.

— Ох и вьют, скажу я вам, из нас дамы верёвки, и даже не верёвки, а корабельные канаты! — пошутил хозяин дома. — В таком разе поезжайте. Шахматы от нас никуда не денутся.

Проводив Нижегородцева, Клим Пантелеевич вернулся в кабинет, поднял трубку и попросил соединить его с начальником сыскного отделения города. Тот, к счастью, оказался на месте.

— А! Клим Пантелеевич! Рад слышать. Давненько наши тропинки не пересекались, — приветствовал адвоката сыщик. — Чем могу служить?

— Прочитал в газете о самоубийстве купца Тяглова. Дай, думаю, позвоню и узнаю, не левшой ли он был?

— Ай да присяжный поверенный, ай да шутник, — рассмеялся Поляничко. — Думаете, мы лаптем щи хлебаем да телушку огурцом режем? Нет, господа адвокаты, не дождётесь! Кроме найденного на месте самоубийства браунинга, на правом виске обнаружен чёткий пороховой след, и пуля вышла навылет. Помещение осмотрено со всей скрупулёзностью: окна на зиму законопачены и никакого потаённого хода, кроме обычного погреба, в доме нет. Имеется лишь парадная дверь и выход в сад, кой на момент убийства был закрыт изнутри на засов. Опросили супругу и горничную. Обе, услышав выстрел, бросились в кабинет и увидели труп. Как понимаете, оснований возбуждать уголовное дело у судебного следователя Леечкина не было, и потому мы дали разрешение на погребение. А что этот заурядный случай так вас волнует? Не утаивайте, поведайте старику, как на исповеди. Иль секрет?

— Нет никакого секрета. Узнал от доктора Нижегородцева, что покойный перед смертью снял в банке всю наличность. Дома жена этих денег не нашла. Остались лишь те, что хранились в сейфе.

— Нам об этом факте известно, но это не наш резон копаться в личных делах самоубийцы. Полиция такими вопросами не занимается. Кто его знает, какие у него были долги или, может, мамзельки высокооплачиваемые имелись? Взял одну красотулю да и осчастливил на всю жизнь. А почему бы и нет?

— А с кассиром беседовали? — не обращая внимания на иронию собеседника, осведомился присяжный поверенный.

— Обижаете! Не только кассира, но и управляющего отделением Волжско-Камского коммерческого банка под протокол опросили. Такие клиенты, как Тяглов, у кассового окошка не стоят. Им наличность приносят с поклоном и кофею предлагают откушать прямо в начальственном кабинете-с.

— И что говорят?

— Да ничего особенного. Заметили, что грустный он был какой-то, подавленный. От угощения отказался. Видать, уже тогда знал, болезный, что руки на себя наложит. Ох, помилуй, Господи, его грешную душу!

— Благодарю вас, Ефим Андреевич.

— Не стоит, Клим Пантелеевич. Уж сколько раз вы меня выручали, скольких душегубцев помогли изловить — одному Всевышнему известно, не считая нас с вами, — хохотнул сыщик и добавил: — А доктору Нижегородцеву передайте: пусть его супружница поменьше лясы точит с госпожой Тягловой. Уж рассуждения у неё слишком фантазийные. Готов спорить на «красненькую»[2], что недавно вы встречались с Николаем Петровичем, вот он и попросил вас ввязаться в это дело.

— Ох, смотрю, и агентура у вас!

— А как же! Работаем-с.

— Рад был вас слышать.

— Взаимно.

— Честь имею кланяться.

Адвокат положил трубку. И хотя многое прояснилось, тем не менее после разговора с Поляничко в сердце поселилось неприятное тревожное чувство, известное каждому, кто хоть раз случайно встречал похоронную процессию. Вроде бы и покойного не знаешь и расстраиваться глупо, но душа всё равно печалится, будто понимает, что когда-то и ей придётся отправиться в дальнюю дорогу.

Дабы отвлечься от грустных мыслей, Клим Пантелеевич снял с полки «Пёстрые рассказы» А.П. Чехова и принялся читать.

II

Церковь во имя Успения Пресвятой Богородицы находилась на северной окраине Ярмарочной площади, за бывшей Тифлисской заставой, охранявшей город от набегов горцев. На её месте теперь высились арочные Тифлисские ворота, открывавшие одноимённый тракт. И белокаменная Успенская церковь, и грандиозные ворота были построены почти одновременно в середине прошлого века.

Дорога от дома № 38 на Николаевском проспекте до церкви занимала пять минут на извозчике или двадцать минут пешком. Но Божий храм привлекал Ардашева не только своей близостью. Восемь лет назад на Успенском кладбище нашёл свой последний приют отец Клима Пантелеевича. И потому каждое воскресенье присяжный поверенный приходил к его могиле. Вот и сейчас, после окончания Божественной литургии, адвокат вновь навестил могилу дорогого ему человека.

Уже на выходе, за каменным забором, он увидел незрячего старика, просившего милостыню. О его слепоте напоминали чёрные круглые очки. Длинная седая борода и изрезанное морщинами лицо, рваный тулуп и потрёпанный треух, перелатанные валенки — всё говорило о тяжкой доле христарадника. Несмотря на жалкий вид, было в старце что-то светлое и доброе.

Присяжный поверенный нащупал в кармане целковый и опустил в медную кружку. Раздался лёгкий звон. Старик поднял голову, снял очки с закопчёнными стёклами и протянул их Ардашеву:

— Это тебе, барин.

— Зачем они мне?

— Не побрезгуй.

— Оставь себе, старик.

— Это не я прошу, это убиенная душа просит.

— О чём ты?

— Возьми, мил человек, хотя бы на время. Вернёшь потом, когда в них нужда отпадёт.

Адвокат пожал плечами, сунул очки в карман пальто, поднял меховой воротник и махнул извозчику.

Не прошло и четверти часа, как сани остановились у большого каменного дома на Воробьёвке.

Клим Пантелеевич покрутил ручку механического звонка. Через несколько секунд дверь отворилась. На пороге появилась не лишённая красоты дама в траурном платье лет двадцати семи.

— Позвольте представиться…

— Да-да, я вас знаю, — перебила хозяйка. — Мы знакомы через доктора Нижегородцева. Я была на ваших процессах в окружном суде. Проходите, пожалуйста.

— Благодарю.

— Одежду можно повесить на вешалку. К сожалению, горничная сбежала, а новую прислугу пока найти не удаётся. О доме пошла дурная молва. Я, признаться, и сама боюсь тут находиться, но что делать? Нельзя же всё так взять и бросить.

— Хотелось бы осмотреть кабинет вашего покойного мужа. И ещё, Елена Ивановна, не могли бы вы рассказать, как всё произошло? То есть, где находились вы в тот момент, когда прозвучал выстрел?

— В этом кресле, — показала она рукой. — Сидела читала книгу. Потом хлопок… Я сразу поняла, что это был браунинг. Муж учил меня стрелять. Мы как-то тренировались в Архиерейском лесу… Я тотчас забежала к нему. — Голос вдовы задрожал, и по щеке покатилась жемчужная слезинка. Она тут же спохватилась, смахнула её рукой, перевела дыхание и продолжила: — Он сидел в кресле с повёрнутой влево головой. Руки свисали, и пистолет лежал на ковре.

— Что ж, давайте зайдём.

Клим Пантелеевич открыл дверь. Прямо перед ним стоял письменный стол из красного дерева. На полке книжного шкафа мирно дремал большой рыжий кот.

— А где кресло? — поинтересовался адвокат.

— Велела выбросить, как и ковёр. Всё было залито кровью.

Ардашев кивнул и, разглядывая стол, осведомился:

— Тут всё так, как было в тот день? Или тоже навели порядок?

— Я ничего не трогала, кроме портсигара. С ним удивительные вещи происходят: помню, лежал здесь на столе, а потом вдруг исчез и очутился в шкафу среди белья. Я только подумала, что надобно его рассмотреть получше, как он вновь пропал. Часа через два обнаружила его под кроватью. Но доставать не стала. Пусть, думаю, там и лежит.

— Позвольте на него взглянуть?

— Сейчас принесу.

Госпожа Тяглова вернулась быстро. В руках она держала золотой портсигар, напоминающий книжицу с обложкой, щедро усыпанной драгоценными камнями: изумрудами, рубинами и бриллиантами.

— Представляете, захожу в спальню, а он — на моей тумбочке. Словно сам в руки просится, — выговорила изумлённая женщина и передала портсигар.

— Какая филигранная работа!

Клим Пантелеевич надавил на едва заметную кнопку, и две половинки открылись. Его взору предстала удивительная картина: чёрная эмаль, покрывавшая гильошированную поверхность, образовывала бесконечное количество мелких чешуек. Ближе к середине их цвет постепенно приобретал красный оттенок. Но стоило на внутреннюю часть крышки попасть солнечному лучу, как прямо по центру начал проявляться кроваво-красный круг, в котором можно было различить перевёрнутую звезду. Рассмотреть, что же было изображено внутри, мешала последняя папироса, делившая нижнюю часть портсигара пополам. Адвокат уже дотронулся до неё пальцами, чтобы вынуть, как вдруг почувствовал, что у него из-под ног уходит земля и перед глазами поплыли круги. Внезапно раздалось шипение, и ещё недавно спокойно спящий кот прыгнул прямо ему на грудь. От неожиданности присяжный поверенный выронил портсигар на ковёр. Его крышка захлопнулась, и рыжая бестия, довольно проурчав, тут же исчезла за дверью.

— Вам плохо? — испуганным голосом вопросила вдова.

— Простите, что-то голова закружилась.

— Нет, это вы уж меня простите за Шамана. Сама не знаю, что с ним приключилось. Спал себе спокойно, а потом вдруг, точно ужаленный, на вас бросился. С ним никогда такого не было. Вообще-то он смирный у нас, вернее, у меня… я-то теперь одна, — и вдова зарыдала. Тотчас же по дому пронёсся гул, и печная заслонка упала на пол.

Елена Ивановна быстро вытерла кружевным платочком слёзы и примолкла. А потом тихо вымолвила:

— Слышали? Стоит мне заплакать, и сразу в доме что-то случается: то посуда бьётся, то в печных трубах гудит, а теперь вот сами видели…

Клим Пантелеевич поднял портсигар и положил на стол. Задумавшись на несколько секунд, он сказал:

— Я кое-что забыл в пальто.

Когда адвокат появился, он надел тёмные очки и вновь открыл портсигар. Достав единственную папиросу, Ардашев принялся разглядывать внутренний рисунок. Потом защёлкнул крышку и передал дорогую вещицу хозяйке.

— Уберите его от греха подальше. Не дай Бог пропадёт ещё.

— Я замкну его в ящике стола. Так будет надёжней… Могу я задать вам один вопрос?

— Извольте.

— Скажите, появились ли у вас какие-нибудь соображения в отношении самоубийства и пропавших денег? Мне кажется, что эти события связаны.

— Действительно, в смерти вашего мужа много странного и, на первый взгляд, необъяснимого. Чтобы всё понять, мне нужно время. Я никогда не высказываю гипотезы. Это удел гадалок. Не обессудьте. Надеюсь, моё расследование не продлится долго. О его результатах вас известит доктор Нижегородцев, — убирая очки, проговорил Ардашев.

— Я вам бесконечно благодарна за то, что вы всё-таки взялись за расследование. Вот возьмите деньги, — проговорила вдова и протянула толстую пачку ассигнаций.

— Денег я не возьму, поскольку помочь вам меня просил мой друг доктор Нижегородцев. Да и благодарить меня пока не за что. Честь имею. Ещё раз примите мои искренние соболезнования.

Слегка поклонившись, присяжный поверенный проследовал в переднюю, а затем и на улицу. Свободный извозчик стоял рядом с домом.

Уже в санях адвокат решил навестить здешнего мастера по изготовлению экслибрисов. Его контора располагалась на Хопёрской улице.

Присяжный поверенный достал коробочку любимого монпансье «Георг Ландрин» и отправил в рот зелёную конфетку.

А снег всё падал, и посыпанные песком тротуары снова обретали зимний вид. Перед глазами мелькали одноэтажные дома Александровской улицы. На крыше особняка гласного думы Черкасова сидел ворон и грозно каркал. «Плохая примета. Значит, в доме скоро будет гроб», — пронеслась шальная мысль, извлечённая памятью из далёкого детства. «Нет, так не пойдёт. Что-то я совсем раскис. Нужно выкинуть из головы всякие вздорные небылицы. Мир материален, и, стало быть, всё поддаётся логическому объяснению. Что же касается самого дела, то, надо признать, я запутался в его лабиринтах», — подумал он как раз в тот момент, когда извозчик остановил лошадь у конторы изготовителя экслибрисов.

III

Арсений Самсонович Сорокодумов уже перешагнул пятый десяток и был отмечен как полнотой, так и сединами. Будучи художником, он славился не только мастерством изготовления книжных знаков. Талант сего мужа простирался шире. Не имея исторического образования, мастер экслибрисов собирал всевозможные легенды и небылицы ставропольской истории, которые потом приправлял собственной фантазией и выдавал за достоверные факты. Проверять его сведения не удосуживались, и потому многие горожане, пожимая плечами, с ним соглашались. Но одного молчаливого согласия обывателей «краеведу», имеющему, кстати, весьма интеллигентный вид (бородка клинышком, усики пирамидкой), было мало. И вот тогда, чтобы потешить своё тщеславие, Арсений Самсонович отправлялся в редакции газет. Заголовки статей, отпечатанные на стародавнем «Ремингтоне» первого выпуска, всегда заканчивались восклицательным знаком. К тому же они не только звучали сенсационно, но и буквы шли волнами из-за расшатанных рычажков и дребезжащей каретки. Звучали они примерно так: «Ставрополь основали масоны!», «Александр Македонский дошёл до Александровского уезда!», «Под Ставрополем находятся истинные Столбы Птолемея!», «Ставрополь — родина ископаемого целакантуса!» и проч. и проч.

В кабинет редактора он не заходил, а влетал, точно ракета, и, достав из потрёпанного портфеля стопку новых «открытий», тряс ими перед глазами газетчика и выкрикивал заголовки один за другим. Его быстро усаживали, давали выпить стакан воды и обязывались «непременно посмотреть материал». Довольный полученным обещанием, он покидал одну газету и на всякий случай заходил в другую, потом в третью, где всё повторялось сначала, благо недостатка в копиях не было.

Газетная илиада Сорокодумова кончилась, когда все три ставропольских ежедневных издания почти одновременно напечатали его статью «Анархист-бомбист целый год работал шашлычником в “Калужском подворье!”». Тут уже «камень» был брошен не в огород, а прямо в форточку жандармского ротмистра Фаворского, надзирающего за политическим спокойствием губернии. В тот же день Сорокодумов вместе с трясущимися от страха редакторами был доставлен угрюмым городовым на допрос в жандармское отделение и допрошен.

Дело, конечно, вскоре уладили. Арсений Самсонович чистосердечно признался в художественном вымысле статьи, а газеты опубликовали опровержение. Но редакторы с тех пор его больше не печатали и при встрече не раскланивались. Неудивительно, что интерес к истории Ставропольской губернии у «краеведа» тотчас же пропал.

Однако художник не был бы художником, если бы не нашёл новое увлечение. Теперь он принялся постигать тайны халдейской астрологии, персидской магии, древнеегипетской алхимии, что в сочетании с древнегреческой философией привело к овладению герметизмом, хотя и весьма поверхностным. Всего через месяц усиленного чтения старинных трактатов, дополненных книгами мадам Блаватской, он уже бойко предсказывал молодым купчихам день смерти их старых и опостылевших мужей. А к концу года с умным видом советовал им, какие акции «лучше-с покупать на бирже», чтобы иметь «наивысший профит-с» к тому дню, когда по покойному мужу будут служить панихиду. Поскольку обе даты он отодвигал на несколько лет вперёд, то его прогнозами были довольны все. Жёны негоциантов скупали ценные бумаги и крутили романы с молодыми семинаристами, а мужья продолжали здравствовать и наживать семейный капитал. Все были довольны, но больше других, конечно, радовался Сорокодумов. Изготовление экслибрисов превратилось в прикрытие основного занятия колдуна и оракула. Только вот незадача: тайная жизнь художника, краеведа и мага открылась присяжному поверенному ещё в прошлом году, когда Ардашев расследовал дело «Бубнового короля», и Арсений Самсонович об этом знал. А потому относился к адвокату с таким же почтительно-подобострастным уважением, как и к суровому жандармскому ротмистру.

— Клим Пантелеевич! Милости, как говорится, прошу к нашему шалашу! — расплылся в сахарной улыбке Сорокодумов. — Вы одежду-то снимайте и на вешалочку… Ага, вот так… Давайте я вам помогу. Ну вот… Присаживайтесь. Чайку-с?

— Пожалуй.

— Вот и ладненько-с. Сейчас распоряжусь. Самовар, как всегда, на подогреве.

Художник вышел на несколько минут и вернулся. Позади с подносом шествовал приказчик. На столике оказалось два стакана чая в массивных бронзовых подстаканниках, вазочка с конфетами фабрики «Эйнем» и бутылка хорошего кубинского рому.

— Вижу, дела у вас всё лучше и лучше, — кивая на алкоголь, с лёгкой улыбкой заметил Ардашев.

— Работаем-с, как рабы на галерах. Вам рому добавить?

— Совсем чуть-чуть… Благодарю. Тут вот какое дело, Арсений Самсонович, — начал адвокат, — столкнулся я с одним непонятным явлением: оказался у меня в руках золотой портсигар, снаружи украшенный драгоценными камнями. С виду напоминал миниатюрную книгу. Когда я открыл его, то на гильошированной поверхности увидел удивительный рисунок. Чёрная эмаль состояла из бесконечного количества мелких чешуек, которые ближе к центру становились почти красными. И вот тут, в свете солнечного луча, проявился красный круг, а в нём некое подобие пятиконечной перевёрнутой звезды. Но рассмотреть всё изображение я не мог из-за папиросы, которая его закрывала. Стоило мне попытаться её вынуть, как я почувствовал, что у меня кружится голова. В этот момент хозяйский кот, спавший до того на полке книжного шкафа, прыгнул мне на грудь, и портсигар выпал. Мне сразу полегчало. Потом я надел тёмные очки и уже спокойно рассмотрел тот узор. В кругу была изображена козья голова с четырьмя рогами. Это знак Сатаны. Как бы вы с точки зрения магии объяснили внезапное расстройство моего здоровья?

Сорокодумов молчал. Он застыл, будто его приморозили к стулу. Затем покрутил головой, словно проверяя, надёжно ли закреплена шея, часто заморгал и дрожащим голосом вопросил:

— Где находится этот портсигар? Умоляю вас, скажите! Я отдам за него любые деньги.

— Эта вещь моего клиента. Стало быть, её нахождение — адвокатская тайна. Уж не обессудьте. И всё-таки я хотел бы услышать ваш рассказ, — Ардашев сделал несколько глотков чая и поставил стакан.

— Извольте, — Сорокодумов достал платок, вытер со лба капли выступившего пота и принялся рассказывать: — Во-первых, сегодня вас спасло чудо и этот день можете отмечать как свой второй день рождения; во-вторых, гильоширование, то есть нанесение резцом канавок на металлическую часть изделия, образующих кольца, появилось лет сто пятьдесят назад. Надо сказать, что это чисто европейское изобретение, и потому давным-давно придумали различные станки, обеспечивающие весь процесс. Почти сразу научились заливать гильошированный узор эмалью, которая может иметь совершенно разные оттенки. В одной магической книге я нашёл упоминание о ювелире, который в конце XVIII века задумал создать рисунок, обладающий магическим действием из-за определённого сочетания цветов эмали, положенной на гильошѐ. Он понимал, что выполнить это без помощи из потустороннего мира не удастся. И вызвал Сатану. Нечистый явился к нему в виде своего же изображения на изделии. С тех пор мастер и князь тьмы стали неразлучны. Любой другой человек, который хотя бы на три секунды задерживал взгляд на цветном изображении искусителя, становился рабом мастера. Его воля полностью подавлялась благодаря тому, что в его душу проникал Сатана. И через Сатану мастер мог приказывать бедолаге всё, что заблагорассудится. Единственное исключение составляли дальтоники и те, кто, как и вы, пользовались тёмными очками. Только они и оставались неподвластными Люциферу. Это была единственная вещица, созданная тем ювелиром. Дьявол вечен, а человек нет. Мастер умер, и с тех пор портсигар передаётся по наследству среди членов одной семьи, в которой всегда родятся дальтоники. — Художник помолчал немного и грустно заключил: — Получается, что ваш клиент либо слуга повелителя бесов, либо его жертва. Вам же, Клим Пантелеевич, просто повезло, что кот выбил из ваших рук эту драгоценную и такую опасную штуковину. А потом вы, будучи умным человеком, поступили очень правильно, что воспользовались тёмными очками.

— Да, в такое трудно поверить.

— А вас никто и не заставляет в это верить, — безразлично вымолвил художник и, налив в чайный стакан приличную порцию рома не торопясь выпил всё содержимое. Потом поставил стакан на стол и, глядя в глаза присяжному поверенному, спросил: — Если кто-то верит в Господа и обращается к нему в своих молитвах, моля об исцелении, помощи и хорошем урожае, то почему другой человек не может просить Сатану о чём-то греховном? О прелюбодеянии, богатстве, о чьей-то смерти? Ведь в мире всё должно уравновешиваться: белое с чёрным, хорошее с плохим. Разве я не прав?

Но Ардашев уже не слушал собеседника, а думал о чём-то своём, но вдруг спросил:

— Простите, Арсений Самсонович, у вас есть телефон?

— На столике.

— Позвольте, я им воспользуюсь? Мне нужно сделать важный звонок.

— Безусловно, — кивнул художник и без большой охоты покинул комнату.

Присяжный поверенный поднял трубку:

— Будьте любезны соединить меня с домом купца Тяглова. Номер, к сожалению, я не знаю.

Через несколько секунд на проводе уже была вдова.

— Елена Ивановна, это Ардашев. До окончания моего расследования я бы хотел попросить вас ни в коем случае не открывать портсигар.

— Но я его уже продала.

— Как? Кому?

— Не успели вы уехать, как ко мне наведался один господин. Он сказал, что мой покойный муж выиграл портсигар в карты в Купеческом клубе. А это был подарок его жены на двадцатипятилетие их венчания. Он предложил выкупить за десять тысяч рублей, и я не могла отказать. Правда, насилу его нашла. Представляете, он исчез из замкнутого ящика стола и оказался совсем в другом месте, будто кто-то невидимый его спрятал.

— А как выглядел этот человек?

— Солидный, с роскошными усами, без бороды. Очень любезный. Лет сорок — сорок пять. Слегка полноват.

— Деньги отдал сразу?

— Да.

— Благодарю вас. До свидания.

Не успел Ардашев положить трубку на рычаг, как в дверях возник Сорокодумов. Покусывая от волнения губы, он спросил:

— Ну что? Уплыла вещица? Дождались?!

— Никак подслушивали? — одеваясь, осведомился адвокат.

— Виноват, но удержаться было невозможно-с.

— Как вам не совестно, Сорокодумов? А я считал, что у вас ещё остались хоть какие-то черты, присущие честному человеку.

— И куда же вы теперь? — с ехидной улыбкой спросил мастер экслибриса.

— Сначала заеду в сыскную полицию и расскажу Ефиму Андреевичу Поляничко о ваших мошеннических проделках с купеческими жёнами. Они, насколько мне известно, с вами-то и расплачиваются высоколиквидными акциями, кои вы им советуете покупать, так ведь? После полицейского управления загляну в Коммерческий клуб, — запахивая шарф в полы пальто, продолжал Ардашев. — И в тот момент, когда вы уже будете томиться в холодной камере со славными представителями уголовного мира (конокрадами, насильниками и полусумасшедшими убийцами), закажу себе рюмку водки и расстегай с визигой и налимьей печёнкой. А чтобы совсем забыть о вашем существовании, сыграю партию на бильярде. Как вам мой план?

— Вы ни-икогда этого не сделае-ете, — начал заикаться художник, и на заплывшей жиром шее проявился кадык. — Вы же порядочный челове-ек!

— Именно это меня и погубит, — открывая входную дверь, со вздохом вымолвил Клим Пантелеевич. — Счастливо оставаться. Бог вам судья.

IV

Прошло уже два дня, а план поимки злодея так пока и не сработал. Ардашев сидел в кресле и рассматривал корешки книг. Ни писать, ни читать не хотелось. И хоть внешне он был спокоен, но его одолевали мрачные мысли: «Вот же связался я с этой дьявольщиной! Попробуй примени тут законы логики… Ну хорошо, Сатана Сатаной, но действует обычный злоумышленник. Его-то я должен обставить? К тому же у меня есть три преимущества: во-первых, преступник уверен в своей безнаказанности и абсолютной неуязвимости, а значит, его легче застать врасплох; во-вторых, я осведомлён о его секрете и в-третьих, капкан расставлен и приманка готова. Осталось лишь дождаться, когда в сторону хищника подует ветер, и он учует запах добычи».

Из раздумий вывела трель телефонного звонка из соседней комнаты. В дверь постучали.

— Войдите.

— Господин Поляничко звонят. Просят вас, — как всегда, ангельским голоском пролепетала горничная.

Ардашев прошёл в гостиную и взял трубку.

— День добрый, Ефим Андреевич… Слушаю… Значит, в Ростове… понятно… Екатеринодаре… и даже Пятигорске? Так-так… Благодарю вас… Взаимно. До свидания.

«Стало быть, мои подозрения подтвердились», — подумал адвокат и, достав коробочку монпансье, выбрал красную конфетку. — Ждать осталось недолго».

А вечером, когда большие напольные часы пробили восемь, раздался второй телефонный звонок, теперь уже из Коммерческого клуба. Звонил знакомый лакей.

Утром следующего дня присяжный поверенный вновь заехал в полицейское управление и уже оттуда — в Волжско-Камский коммерческий банк.

V

— Простите, что вам надобно, сударь? Вы хотите стать нашим вкладчиком? Я смотрю, вы с саквояжем…

— Не совсем так, господин управляющий, — проговорил солидный мужчина с бритым подбородком и роскошными усами. — Если помните, мы вчера с вами играли в карты в Коммерческом клубе. К сожалению, я проигрался. И даже самая дорогая вещь, доставшаяся мне в наследство от любимого деда, — портсигар — теперь не моя, а ваша.

— Ах да, припоминаю. Однако вас никто не неволил. Действительно, вещица интересная, старинная — настоящее произведение искусства. Увы, теперь такие уже не делают.

— Он при вас?

— А в чём, собственно, дело?

— Да так, сущий пустяк. Вы его уже рассматривали?

— Не особенно. Не успел даже вложить папиросы.

— А вы посмотрите. Там внутри есть очень интересное изображение.

— Одну минуту. Так… достал, и что я должен здесь узреть?

— В центре круг, видите?

— Да.

— А что внутри него?

— Непонятно. Какой-то козёл четырёхрогий. А почему вы меня об этом спрашиваете?.. Погодите, что-то мне плохо… голова закружилась, ох… Подождите…

— А ждать больше и не надо. Выполняйте мои команды.

— Слушаюсь.

— Выпишите мне вексель вашего банка на сто тысяч рублей.

— Хорошо… Извольте.

— Теперь принесите.

— Сей момент.

— А что в сейфе?

— Деньги, ценные бумаги…

— Положите их в этот саквояж.

— Да-да.

— Отдайте мне.

— Вот получите, сударь.

— А вечером, когда придёте домой, разбавьте в кружке цианистый калий и выпейте. Ясно?

— Но у меня нет цианистого калия.

— Так купите в аптеке.

— Не смею ослушаться.

— И не забудьте передать привет архангелу Гавриилу.

— Так точно-с, передам. А от кого-с?

— Неважно. Да… и портсигар верните.

Неожиданно распахнулась боковая дверь, и появился начальник сыскного отделения Ефим Андреевич Поляничко. В руке у полицейского был наган. Следом вышел Ардашев. Управляющий застыл на месте, как приклеенный.

— Не торопись, любезный, — спокойно выговорил сыщик.

— Кто вы такой? И по какому праву вы смеете так со мной разговаривать?

— Перестаньте разыгрывать комедию, сударь, — вмешался в разговор Ардашев. — Вы только что пытались воздействовать на психику господина управляющего банком посредством этого самого портсигара, точнее, изображения знака дьявола, которое находится на внутренней части правой крышки. Кому, как не вам, известно, что стоит поймать зрением эти разноцветные, покрытые эмалью гильошированные узоры секунды на три, как человек полностью теряет волю и становится рабом ваших желаний. Именно так вы расправились со своими жертвами в Екатеринодаре, Ростове, Пятигорске и Ставрополе, предварительно получив с потерпевших векселя, наличность и драгоценности. Смерть купца Тяглова — на вашей совести. Вы намеренно проигрывали жертвам портсигар, а потом, выждав день-два, являлись к ним. Если несчастный сам до этого не рассматривал свой карточный трофей и не разглядывал знак дьявола, то тогда вы, как мы только что видели, добивались этого. Чаще всего вы сразу же забирали эту вещицу назад, но иногда приходилось навещать скорбящих родственников и выкупать орудие преступления уже после смерти жертв.

— Что за бред вы несёте? Какой знак? Какого дьявола? Какие три секунды? — расхохотался незнакомец. — Если верить вашим словам, то тогда и я должен превратиться в послужное орудие Сатаны, так? Вы сказали «три секунды»? Что ж, давайте проверим. — С этими словами он раскрыл портсигар, уставился на внутреннее изображение и стал громко считать: — Раз, два, три, четыре… — Только не успел злоумышленник произнести следующую цифру, как резко открылась и ударилась о стену не заклеенная на зиму форточка.

— Я вижу… вижу цвета: красный, чёрный, синий… — незнакомец выронил портсигар, опустился на колени и, ползая по персидскому ковру, приговаривал: — Какая красота! Цветочки, ромбики, кружочки…

Управляющий Малороссов подошёл к столу, налил полный стакан воды и, выпив жадными глотками, сел в своё кресло.

— Что с ним? — спросил Ардашев.

— Похоже, сошёл с ума, — предположил управляющий.

— Так вы же не сошли, хотя тоже цвета не различаете, — засомневался Поляничко.

— Позволю предположить, что к нему внезапно вернулось полное зрение, и он стал жертвой собственного преступления, — высказался адвокат.

— Странно как-то получается — «вернулось полное зрение», — глядя на ползающего по ковру господина, проронил начальник сыскного отделения. — Но ведь кто-то должен был этому поспешествовать? И кто же?

— Нам не дано знать, — глубокомысленно изрёк банкир.

— Ладно, — Поляничко спрятал оружие и подобрал портсигар. Затем, склонившись над преступником велел:

— Поднимайтесь, сударь, поедем в Александровскую больницу для безумцев.

Незнакомец смиренно поднялся, и на его руках тут же захлопнулись малые ручные цепочки.

— Господа, покорно благодарю за помощь, — поднявшись из-за стола, проговорил Малороссов.

— А с ролью вы справились отменно. Можно в театре играть, — усмехнулся старый полициант. — Только заждались мы в той комнате. Я уже думал, что он к вам и не явится. Хитрый, бестия! Записался на одно время, а пришёл двумя часами позже. Видать, осторожничал.

— Но позвольте спросить: нельзя ли мне вернуть вещицу?

— Какую? — не понял Поляничко.

— Мой портсигар. Я его выиграл в честной игре.

— На настоящий момент это орудие преступления, а стало быть, вещественное доказательство. И потому подлежит изъятию.

— Тогда я с полицмейстером поговорю…

— А это уж как душе угодно. Мы люди маленькие, начальству подчинённые.

— Ещё раз спасибо, господа. Всего доброго!

Покинув кабинет и уже спускаясь по отделанной мрамором лестнице вслед за задержанным, который то и дело вертел головой, называя разные цвета, Ардашев спросил:

— А может, выбросить чёртово изделие в Архиерейский пруд, да и дело с концом? Как думаете, Ефим Андреевич? А то ведь, кто знает, что банкиру на ум придёт? Сам-то он дальтоник. Да и знает теперь, как портсигар использовать. Глядишь, и начнёт промышлять. Денег-то много не бывает.

— Ох, Клим Пантелеевич, вы прямо мои мысли читаете… Только не поверит мне начальство. Скажут, мол, присвоил. Вещь драгоценная, как шапка Мономаха. Ещё под суд отдадут. Нет, так поступить я не могу. Пусть сами решают.

— Да, ситуация, — согласился Ардашев.

Полицейская пролётка стояла неподалёку, но присяжный поверенный отказался ехать и пошёл пешком.

Мороз усилился ещё ночью, и выпавший второго дня снег искрился, как мелкий бриллиант на солнце. Сани с возницами, торопящиеся куда-то люди, застывшие под снегом деревья, яркое, но холодное солнце — словом, настоящая русская зима проносилась мимо Ардашева и не прибавляла ему радости. Клим Пантелеевич пытался объяснить самому себе природу явлений, свидетелем которых он только что был, но ничего не получалось. Не помогала ни привычная дедукция, ни знание криминалистики. И от этого бессилия портилось настроение. Подобного в его практике ещё не случалось.

Вдруг впереди он увидел того самого старика с седой бородой, которому недавно у Успенской церкви пожаловал целковый. Нищий сидел у двери почтамта с той же самой медной кружкой, а на глазах виднелась чёрная повязка.

Присяжный поверенный вынул очки, достал из бумажника «красненькую» и сказал:

— Спасибо тебе, старик. Вот, возвращаю очки. А это на помин той самой убиенной души.

— Упокоилась она небесах, — тихо вымолвил христарадник, склонил в благодарности голову и перекрестился.

Адвокат зашагал дальше. Уже на углу Почтовой и Александровской он оглянулся — старика нигде не было.

VI

В пятницу к Ардашеву наведался доктор Нижегородцев. Он рассказал, что к вдове Тягловой вернулось долгожданное спокойствие и жизнь снова вошла в привычное русло. Воротилась и горничная. Посуда биться перестала, печной гул пропал, и прочие непонятные явления навсегда покинули дом. Она просила передать, что чувствует себя обязанной присяжному поверенному и шлёт поклоны.

Арестованный злодей так и не обрёл здравый рассудок. Находясь в психиатрической лечебнице, он целыми днями разглядывает разнообразные предметы и, указывая на них, то и дело восклицает: «Это красный цвет, это зелёный, а это жёлтый…»

Управляющий Ставропольским отделением Волжско-Камского коммерческого банка Малороссов, получив от полицмейстера свой портсигар, на следующий день неожиданно уехал из города. Бросил банк и жену. Где он теперь, никто не знает…

Убийство на Васильев вечер

Выражаю искреннюю благодарность старому другу — д. м. н. Долгалеву А. А.

Ядовитым и жгучим назову я жало ахреба,

Ядовитее его лишь жгучий язык клеветника.

Арабская поговорка

I

30 декабря 1908 года

Ставрополь уже отметил Рождество и теперь ждал прихода нового, 1909 года. Горожане ещё не устали от праздника. Днями они посещали рождественскую ярмарку, лавки и магазины Николаевского проспекта, где скупали всевозможные продукты, в особенности не забывая молочных поросят, без которых вечер 31 декабря, именуемый Васильевым (в честь святителя Василия Кесарийского), был не вечер. Казалось, что и достаток в новом году не появится в том доме, где хозяин не накроет богатый стол и не угостит всех родственников и друзей, зашедших в гости. Недаром в народе говорили: «Свинку да боровка припасай для Васильева вечерка». Другой весьма приметной особенностью Васильева дня было гадание. Народ говаривал, что всё нагаданное на вечер 31 декабря — сбудется. И погоду примечали. Не зря местные старики учили: «Если на Василия ветер дует с юга — год будет богатый; с востока — повезёт с урожаем фруктов, овощей да ягод; с запада — рыбы будут полные сети, а молока — полные крынки». «Вьюга будет — орехов полные корзины», «если тепло и без снега — к неурожаю и хворям, да и северный ветер — к беде, разрухе и голоду». А старая ворожея Кулешиха, помнившая ещё времена, когда казаки бились с горцами у стен крепости, а сам город состоял из казачьей станицы да десятка улиц, вещала детворе, что «на Василия ведьмы крадут месяц, чтобы он не освещал их ночных прогулок с нечистыми духами». Её слушали, крестились истово и уходили, не оглядываясь, подозревая, что и сама она по ночам летает на метле.

Едва только город погружался во власть фотогеновых, газовых, а кое-где и дуговых фонарей, наступала вторая часть уходящего дня — застолье и развлечения. Кто беднее — оставался дома или навещал родственников, а кто побогаче — хаживал по трактирам, ресторанам, кафешантанам и театрам. Правда, надо признаться, что синематограф любили все: крестьяне, приехавшие в город продать свой товар, мещанское сословие, интеллигенция, военные, чиновники. И даже сам… хозяин губернии не раз был замечен публикой в «Солее». Синематограф покорил всех, благо и цена на билеты была на любую толщину кошелька: от трёх рублей за ложу на четверых в «Биоскопе» до гривенника за место на лавке в «Синематографе Парфиняно».

Не стала исключением из общего правила и семья Клима Пантелеевича Ардашева — присяжного поверенного Ставропольского окружного суда, вернувшегося в город своего детства полгода назад.

Этот день адвокат вознамерился целиком посвятить супруге — Веронике Альбертовне, и потому с самого утра чета отправилась за покупками. К пяти часам пополудни горничная Варвара уже дважды нанимала извозчика, и сани, доверху гружённые коробками и свёртками, отсылались домой — на Николаевский проспект, 38, в большой одноэтажный особняк с причудливой стеклянной дверью в виде огромной замочной скважины.

Чего греха таить, денег для своей половины Клим Пантелеевич не жалел. И не только потому, что доходы позволяли, а главным образом оттого, что супружница, сменившая ещё в июне привычный Санкт-Петербург на провинциальный Ставрополь, с трудом привыкала к тихой и спокойной жизни южного патриархального городка, который хоть и был губернской столицей, но на самом деле больше походил на уездный город. Нет, тут, как и положено, присутствовали все атрибуты губернии, начиная от дворянского собрания и заканчивая театром, но сам городишко можно было проехать на извозчике из конца в конец за каких-нибудь полчаса, а при хорошей паре гнедых или чалых — всего за четверть часа.

Ещё недавно Ардашев — коллежский советник, чиновник по особым поручениям МИД России, а потом и начальник Азиатского департамента — проводил в тайных заграничных командировках немало времени, но всегда возвращался живым и здоровым. На счету сорокалетнего рыцаря плаща и кинжала было достаточно успехов: создание агентурной сети в Британской Ост-Индии (на Цейлоне, в Карачи, Бомбее и Хайдарабаде), вербовка высокопоставленного чиновника английской колониальной администрации в Дели и получение турецко-английского плана блокирования проливов Босфор и Дарданеллы.

Жизнь бросала Ардашева, как девятый вал, и в 1905 году, вернувшись в Одессу из заграничной командировки на борту греческого судна с документами на имя австро-венгерского подданного, тайный посланник Российской империи привёз с собой не только тяжёлую форму тропической лихорадки, но и сквозное ранение обеих ног. Это был результат очень опасной операции по перехвату личного послания премьер-министра Великобритании Артура Бальфура представителю Соединённого Королевства на ожидаемых российско-английских консультациях по разграничению сфер влияния в Персии.

Пули задели и мышцы, и суставы. После трёх перенесённых операций диагноз врачей был неутешителен: передвигаться начальник Азиатского департамента МИД России сможет только с помощью пары костылей. К глубочайшему сожалению, о выполнении деликатных поручений за границей не могло быть и речи.

По особому соизволению государя коллежский советник Ардашев получил из рук Николая Александровича золотой перстень с вензельным изображением «Высочайшего имени Его Императорского Величества», орден Владимира IV степени с бантом, а также единовременную денежную выплату в сто тысяч рублей. От любезно предложенной ему преподавательской работы на кафедре восточных языков при учебном отделении Министерства иностранных дел он отказался и вышел в отставку.

Рассудив здраво, Клим Пантелеевич пришёл к глубокомысленному заключению, что на тот момент закончилась только первая фаза его жизни, а новая может стать не менее интересной и захватывающей. Надо только принять правильные решения.

Прежде всего, следовало самостоятельно разработать методику лечения повреждённых суставов и начать их тренировку.

Не стоило также забывать, что оставались так и не оконченные два курса Петербургского университета, где юный и полный энергии студент постигал основы юридических наук, пока не увлёкся персидским и турецким языками. Внезапный интерес к Востоку и заставил бросить юридическое поприще, перейдя на факультет востоковедения, который он успешно окончил. Вот тогда-то и пригласили молодого выпускника на неведомую ему работу в недавно организованный специальный отдел при внешнеполитическом ведомстве Российской империи. Но всё это было в прошлом. Теперь следовало экстерном окончить факультет правоведения и потом, минуя обязательный пятилетний срок работы помощником присяжного поверенного, стать адвокатом. Если выполнение первого условия зависело всецело от Клима Пантелеевича, то второе казалось нереальным. Это правило никогда не нарушалось. Никогда до Ардашева. Потребовалось личное вмешательство его бывшего начальника, принца Ольденбургского, чтобы министр юстиции Щегловитов издал особое распоряжение, по которому Ардашев мог заняться адвокатской практикой уже в 1907 году.

Между тем предстояло решить, где пройдёт эта вторая часть его жизни. Ответ напрашивался сам собой: в тихом, сытом и солнечном, раскинувшемся на возвышенности в окружении лесов и бескрайних степей городе. Там, где прошло его детство и юность, в Ставрополе.

Для Вероники Альбертовны переезд в Ставрополь был не просто переменой места жительства, а трагедией. Здесь не устраивало буквально всё. И даже новый особняк в самом центре, с молодым садом и родниками, не радовал душу.

Отбоя от клиентов у столичного адвоката не было. Он занялся практикой по уголовным делам. Особенностью его работы было то, что Ардашев соглашался представлять интересы только тех подсудимых, в чьей невиновности был абсолютно уверен. Отсюда и метод защиты — отыскивание настоящего преступника. Только за полтора года ему удалось раскрыть более десятка злодеяний, оправдав тем самым своих подзащитных. Полицмейстер, начальник сыскного отделения, судебные следователи города и товарищ прокурора, участвовавший в судебных заседаниях, чувствовали себя посрамлёнными после каждого вердикта присяжных заседателей о полной невиновности клиентов Ардашева.

После блестящего раскрытия таинственного убийства директора московского отделения Торгового дома Бушерон господина Жоржа Делавинь и его двадцатилетнего сына Людовика «Московский листок» поместил фотографический снимок Клима Пантелеевича с подробным описанием истории расследования этого запутанного дела. Через неделю ту же статью перепечатала парижская Le Figaro, и слава адвоката Ардашева перешагнула границы империи. Гонорары выросли. Достаток, искренняя любовь и уважение — это всё, что мог дать Клим Пантелеевич супруге. Но ей хотелось большего. Веронику тянуло в столицу — к дворцам, балам и приёмам. Видя это, Клим Пантелеевич от досады грустнел, уходил в себя, замыкался в кабинете и просиживал до утра за керосиновой лампой, работая над рассказом, пьесой или повестью. Это новое увлечение пришло неожиданно, и теперь он печатался под псевдонимом Побединцев. Любил он и шахматы, и карты, и бильярд. Это были игры, в которых Клим Пантелеевич почти никогда не проигрывал, если, конечно, перед ним не сидел гроссмейстер, признанный мастер бильярда или заядлый картёжник.

Нельзя сказать, что в Ставрополе не было общества, в котором Вероника Альбертовна могла бы чувствовать себя так же, как в столице, общаясь с дамами своего круга. Нет, дело совсем не в этом. Журфиксы у Высоцких и приглашения в другие дома состоятельных горожан, конечно же, случались, но всё это было похоже на пародию их недавней петербургской жизни. Там — в столице — всё было иначе. Казалось, даже воздух в Петербурге был другой. Что уж говорить о магазинах! Была и иная причина не любить Ставрополь: в столице она почти не изводила себя мыслями о том, что Господь не дал ей ребёнка. А здесь, увидев на улице мальчика или девочку, она едва сдерживала слёзы, чувствуя некую вину перед супругом, хотя Клим ни разу за всю совместную жизнь не упрекнул её за это.

Выйдя из очередного модного магазина-салона, Ардашев сказал жене:

— Итак, дорогая, приглашаю тебя в «Гранд-Отель». Ещё утром я абонировал столик на двоих у эстрады. Хозяин отеля Троятов мне хвастался, что сегодня у него будет необычный вечер. Ожидается выступление французских танцовщиц. В Ставрополе они проездом.

— Это же чудо! Не может быть!

— Вот и я думаю, что не может быть, — улыбнулся присяжный поверенный. — С точки зрения железнодорожного сообщения Ставрополь — тупик. Некий транспортный аппендицит. И никого «проезда» тут быть не может. Сдаётся мне, что сии актрисы к Парижу имеют такое же отношение, как Нижний рынок к Елисейским Полям. Но, думаю, лучше посмотреть, а потом уж давать оценку… А вот и извозчик. — Адвокат сделал едва заметный знак, и сани остановились.

— На Александровскую, любезный. К «Гранд-Отелю», — помогая усесться Веронике Альбертовне, велел Ардашев.

II

Ресторан в гостинице «Гранд-Отель» в Ставрополе считался лучшим. Сюда и в обычные дни было трудно попасть, а в рождественские праздники — и подавно. Метрдотель почётных гостей знал в лицо и потому, едва завидев присяжного поверенного, устремился навстречу.

— Милости прошу, дорогие Клим Пантелеевич и Вероника Альбертовна. Столик ждёт вас.

— Вы очень любезны, дорогой Павел Петрович. Скоро ли начнётся танцевальная феерия?

— С минуту на минуту…

— Клим Пантелеевич! Вероника Альбертовна! Добрый вечер! — раздался чей-то голос. — Давненько я вас не видел.

Ардашев обернулся.

— Здравствуйте-здравствуйте, Василий Фёдорович! Тоже решили посмотреть на француженок?

— А что ещё прикажете делать в нашей провинциальной дыре, в особенности если вдовец так и не нашёл своего счастья? Это вот вам хорошо с Вероникой Альбертовной. А мне — скукота… Только и осталось, что пальмы в зале в кадки сажать да попугаев разводить… Кстати, позвольте поинтересоваться, какие планы у четы Ардашевых на Васильев вечер? — сверкнув глазами, задал вопрос невысокий, щуплый человечек лет сорока с аккуратными усиками-щёткой и клиновидной бородкой.

— Собственно, никаких. Родственников у нас в Ставрополе нет. Собирались остаться дома, — пожав плечами, ответил Ардашев.

— Тогда приглашаю вас ко мне, — проговорил Иванов. — В восемь пополудни. Обещаю очень интересную программу. Во-первых, новейшая игра от Императорской карточной фабрики «Флирт цветов», во-вторых, необычный праздничный стол магрибской кухни, в которой вы, дорогой Клим Пантелеевич, прекрасно разбираетесь, в-третьих, среди приглашённых ваш постоянный соперник за шахматной доской — доктор Нижегородцев и несколько моих друзей со своими нежными и любящими половинами. Чрезвычайно буду рад видеть вас в моём скромном театральном салоне, тем более что 31 декабря — день ангела у Василия.

Ардашев посмотрел на супругу, но она отвела взгляд, предоставив ему право самому принимать решение.

— В таком случае, Василий Фёдорович, не вижу причин для отказа.

— Итак, в восемь пополудни у меня на Мавринской. Жду! — Иванов склонил учтиво голову и удалился. Ардашевы проследовали к своему столику.

Погас свет, и зажглись огни рампы. Заиграла весёлая музыка, слегка напоминающая польку, но в темпе марша. Занавес открылся, и на сцену выехал огромный торт. Первый ряд — шесть женщин, второй — четыре, а третий — две. Торт стал вращаться, и танцовщицы, облачённые в балетные тюники, спустились вниз с пьедесталов и образовали на сцене круг. Оркестр играл всё быстрее. Мандолина и гитара задавали темп. Дамы, взявшись за руки, кружили вокруг. Вдруг от них отделись две танцовщицы, вышли на авансцену и стали выполнять немыслимые прыжки через спину, точно гимнастки. Публика рукоплескала. Вспыхнул свет. Двенадцать красавиц кланялись зрителям. Зал накрыла волна оваций, и между рядами стали ходить два мальчика с букетами. Их охотно покупали и тут же бросали на сцену.

Так продолжалось почти час. Уже под самый занавес над ухом адвоката раздался голос:

— Простите, сударь, вам просили передать.

Присяжный поверенный повернул голову, и официант протянул Ардашеву согнутый вдвое листочек, вырванный, очевидно, из записной книжки.

— Кто просил?

— Не знаю. Записку вместе с чаевыми передал мальчуган, продававший цветы. Он указал на вас.

— Где он?

— Убежал куда-то, — простодушно ответил тот. — Простите, сударь, но мне надобно идти.

— Ладно, — Клим Пантелеевич кивнул и развернул послание. Карандашом было написано: «На Мавринской может случиться убийство».

— Что там, милый? — вопросительно проворковала Вероника Альбертовна.

— Какая-то чепуха. Вероятно, нас с кем-то спутали. — Адвокат убрал записку в карман.

Концерт продолжался, но Ардашевы вскоре покинули ресторан, к радости компании студентов, толкущихся у самого входа перед строгим швейцаром в ожидании освободившегося столика.

Извозчик стоял рядом и, поймав на себе заинтересованный взгляд, тут же подал сани к входу. Вскоре они неслись вниз по Театральной, а потом и Николаевскому проспекту до самого дома под номером 38, не встречая преград. Снег падал перьями, точно на небе распороли огромную подушку. Город не спал. Повсюду слышался смех и весёлые голоса. Приближался Васильев вечер.

III

Каменный терем Василия Иванова, именуемый театральным салоном, стоял почти в самом конце Мавринской улицы. Одноэтажный дом имел две залы со сценами, отделанные дорогим паркетом, золотой росписью по стенам и лепниной по потолку. Полы в фойе были покрыты мрамором. Комнаты для гостей ничем не уступали другим помещениям. Всюду роскошь: картины Клевера и Семирадского в вызолоченных рамах, китайские напольные вазы, бархатные шторы и дорогая антикварная мебель. Откуда такое богатство у недавнего чиновника, учёного и селекционера, возглавлявшего губернскую опытную станцию? Ответ прост: перейдя с государственной службы в коммерцию, Василий Фёдорович Иванов занялся поставками ставропольского зерна за границу через Новороссийский порт. Это и приносило прибыль. Всё бы хорошо, да сорокалетний коммерсант так и не устроил свою личную жизнь после смерти супруги. Откровенно говоря, многие незамужние барышни грезили стать его жёнами, но Василий Фёдорович так и не мог остановиться ни на одной из них. Правда, поговаривали, что не гнушался он адюльтером и с замужними ставропольскими красавицами. Словом, женским вниманием Иванов обделён не был. Даже заезжие столичные актрисы, в том числе и оперные, нередко выступали на одной из сцен его театрального салона. Да и он сам нередко принимал участие в любительских спектаклях.

С западной стороны к дому, а точнее, к спальным комнатам, примыкал зимний сад, устроенный на манер стеклянной галереи. Чего там только не было! Девять разновидностей пальм, привезённых из Сочи. Редкие для здешних мест птицы свободно жили в зимнем саду и перелетали с пальмы на пальму: певчий сорокопут, похожий на снегиря, обладающий удивительным голосом, блестящий скворец необычайного окраса, то ли сине-зелёного, то ли зелёно-чёрного со стальным блеском самого пера, пара желтоклювых токо и, конечно же, попугаи: жако, ара и корелла. Эта часть зала была отгорожена сеткой от потолка до самого пола. За ней был устроен бассейн с диковинными рыбами. Рядом с ним — террариум со скорпионами, представлявший собой большой стеклянный ящик с внутренним покрытием из песка, мха, коры орхидей, сверху закрытый застеклённой рамой.

Надо признать, что хозяин дома держал двери зимнего сада открытыми, и его частыми гостями были не только любознательные учащиеся гимназий, семинаристы, но и простые горожане.

Ардашевы прибыли в гости точно к назначенному часу и не с пустыми руками. Клим Пантелеевич преподнёс имениннику дорогущий Waterman — самопишущее золотое перо. Иванов, которого удивить в этой жизни, казалось бы, уже нечем, искренне благодарил адвоката и его супругу за подарок.

Новогоднее настроение создавала не только рождественская ёлка, наряженная всевозможными украшениями и установленная в главном зале, но и струнный квартет «Букет» (две скрипки, альт и виолончель), игравший Моцарта, Бетховена, Танеева и Чайковского. Сей квартет в Ставрополе был известен главным образом благодаря своему дамскому составу: двум очаровательным скрипкам, ослепительной блондинке альту и стройной брюнетке виолончели. Концерты «Букета» пользовались популярностью, и его выступления хорошо оплачивались.

Вечер, как и обещалось, начался с игры «Флирт цветов». В ней принимали участие восемь человек: располневший, пожилой уже, в сущности, человек заведующий городским ломбардом отставной губернский секретарь Емельян Лукьянович Сафронов с молодой женой Анной Евграфовной, актрисой ставропольского драматического театра; усатый, чем-то похожий на таракана коллежский асессор Иван Кузьмич Краснопеев с очаровательной супругой-блондинкой Натальей Сергеевной; преподаватель физики Ставропольского учительского института Александр Николаевич Шилохвостов, в очках, лысый, как бильярдный шар, человек и его жена Антонина Андреевна, совсем непривлекательная особа под сорок лет; Ангелина Тихоновна Нижегородцева, всегда в чудесном настроении; и сам хозяин дома. Адвокат Ардашев и доктор Нижегородцев коротали время за игрой в шахматы за соседним столиком. Вероника Альбертовна Ардашева сидела тут же и листала дамский журнал.

— Итак, дамы и господа, напоминаю правила игры «Флирт цветов», — выговорил хозяин вечера. — В колоде девяносто шесть карт. Вся колода раздаётся сразу. На любой карте одиннадцать названий цветов. Напротив каждого цветка — фраза. Стало быть, одиннадцать фраз на карте. Если вы желаете что-то сказать своему партнёру или партнёрше втайне от других, то не надо шептаться. Достаточно передать ему карту и назвать цветок. А фраза напротив и будет той самой вашей мыслью. Например, давайте представим, что наш любезный Иван Кузьмич давно и тайно влюблён в супругу доктора Нижегородцева. Тогда он передаёт ей карту и называет упомянутый в ней цветок, допустим тюльпан. Напротив него — строка «Вы сегодня адски милы». Но Ангелина Тихоновна, к сожалению Ивана Кузьмича и счастью для Николая Петровича Нижегородцева, не отвечает ему взаимностью и, передавая в ответ свою карту, называет другой цветок, положим орхидею. Напротив неё фраза «А рыльце-то у тебя в пушку. Что скажет жёнушка твоя, когда узнает?..»

— Ого! Такого поворота я не ожидала, — рассмеялась Ангелина Тихоновна.

— А почему нет? — расплылся в улыбке Краснопеев. — Всякое может случиться.

— Вижу, вам уже не терпится начать игру. Но позвольте, я закончу объяснение… А вот если бы их желания совпали, то госпожа Нижегородцева могла бы в ответ назвать и азалию, рядом с которой стоит иное предложение: «Любимый, как долго я тебя ждала!». Всем ясно? Таким образом, надеюсь, ваши чувства вновь приобретут остроту и яркость. Что ж, сдаю колоду. Каждый получает по двенадцать карт. Я начинаю… с госпожи Сафроновой:

— Сирень.

— Ромашка, — ответила актриса и расплылась в улыбке.

— Теперь очередь Ангелины Тихоновны, — пояснил Иванов. — Прошу вас передать карту кому вздумается. Здесь не обязательно соблюдать правила часовой стрелки. Главное — сохранять очерёдность. Ваш ход. Кто примет вашу карту?

— Иван Кузьмич, — вздохнула Нижегородцева. — Ну, хорошо, пусть будет астра…

Тем временем Ардашев, игравший белыми фигурами, и доктор Нижегородцев — чёрными, уже разыграли ферзевый гамбит. Николай Петрович выбрал защиту Чигорина. Игра постепенно перешла в миттельшпиль[3]. Адвокат рвался к левому флангу противника. Чёрный слон Нижегородцева оказался под ударом. И по всему выходило, что жить ему осталось не более одного хода. Партия обострялась. Музыка струнного квартета умиротворяла. Время от времени слышался переливчатый женский смех. Дамские голоса чередовались с мужскими:

— Ландыш, — пролепетал нежный голосок.

— Ага! А вам левкой! — пробасил кто-то.

— Что? Да как вы смеете? Получайте гвоздику, — возмутилась дама.

— Герань, — выговорил настойчивый мужской голос.

— Колокольчик, — пропела чья-то жена.

— Ой, тогда калла, — разочарованно заявил чей-то муж, не получив взаимного расположения у чужой, но тайно обожаемой жены.

— Роза, я говорю вам роза, — дрожащим голосом проронила гостья.

— Генурис, простите гинура…

— Надо же, генурис… — чуть слышно вымолвил присяжный поверенный, помрачнел и, не отрывая взгляда от шахматной доски, мысленно перенёсся к событиям восьмилетней давности.

31 декабря 1899 г., Египет, Каир, Эль-Карафа (Город мёртвых).

Ардашев пришёл в себя. Темнота. Попытался поднять голову — сильно ударился лбом о каменную плиту. Тело затекло и ныло от однообразного положения. Попробовал приподнять ногу, но шершавая каменная поверхность больно ударила по коленной чашечке. «А может, мне это просто снится? Да нет же, мокрый пот, нечем дышать. Где я? В могиле? В склепе? Меня что… заживо похоронили? Сколько я тут нахожусь? Но как это могло случиться? Стоп-стоп. Первым делом надобно успокоиться и постараться всё вспомнить. Весь день я составлял опись находок в лагере австрийских археологов. А вечером к руководителю экспедиции доктору Хольцеру пришли эти двое. Представились голландскими археологами из Александрии. Сказали, что ведут там раскопки. Хольцеру ничего не оставалось, как пригласить их к ужину. Они достали из рюкзака консервы и коньяк. Сидели за столом, выпивали, говорили о науке. Пили, ели, а потом вдруг я почувствовал себя плохо и ушёл в палатку. Прилёг на койку. Всё. Больше ничего не помню… Выходит, эти двое меня и похоронили заживо. Но как они вывезли меня из лагеря? И зачем? Проще было отравить… Так. Надо думать, как отсюда выбраться. Помнится, читал когда-то в одном романе, что делать, если вас заживо закопали в гробу. Во-первых, нельзя тратить воздух. В классическом гробу запас воздуха — на час, максимум два. Необходимо глубоко вдыхать и медленно выдыхать. Вдохнув, нельзя глотать, это вызывает гипервентиляцию — опасное явление, которое происходит при частом поверхностном дыхании, когда вдох производится в верхней части грудной клетки, что приводит к снижению уровня углекислого газа в крови. Кричать бессмысленно. Крик приводит к панике. В результате усиливается сердцебиение и дыхание, а значит, и расход воздуха. Ни в коем случае не стоит зажигать спички или зажигалку, это отнимает кислород… Кстати, а что у меня в карманах? Часы? Отлично. — Ардашев опустил руку, вынул золотой мозер, открыл крышку и завёл. Механизм заработал. Он нажал на кнопку — заиграла привычная музыка. Саркофаг, точно гитарная коробка, усилил звучание. Извне донёсся чей-то голос. А вот теперь надо было звать на помощь. Набрав полные лёгкие воздуха, прокричал:

— Энахуна![4]

Плита сдвинулась. От яркого света разведчик зажмурился.

— Ахреб![5] — крикнул кто-то.

Клим Пантелеевич открыл глаза. У него на груди сидел скорпион. Местные бродяги с интересом разглядывали европейца…

— Ваш ход, Клим Пантелеевич, — нетерпеливо выговорил доктор Нижегородцев.

— Да-да, простите, задумался… Ну что ж, тогда я возьму вашу пешечку и объявлю шах. Слону недолго осталось почивать…

— Не страшно. Им и закроюсь.

— Это ещё как сказать, дорогой Николай Петрович. Вам опять шах конём и, по-моему, мат.

— Как же это я не заметил? — разочарованно вымолвил доктор.

— Бывает.

К столу, где играли во «Флирт цветов», подошла горничная и что-то шепнула хозяину. Иванов поднялся и объявил:

— Дорогие дамы и господа, прошу всех перейти в соседнюю комнату. Стол уже накрыт. Попробую вас удивить магрибской кухней. Мне удалось на две недели выписать из столицы повара, который знает в этом толк. Милости прошу.

Гости послушно поднялись и прошли в другой зал. Туда же проследовал и струнный квартет.

— Итак, я, пожалуй, расскажу вам немного о тех краях, которые мне недавно довелось посетить, — начал хозяин дома. — Не скрою, магрибская кухня мне особенно запомнилась во время путешествия по Северной Африке и Ближнему Востоку. Кстати, именно оттуда я привёз самого ядовитого бледно-жёлтого, так называемого палестинского скорпиона, именуемого генурисом. Укус его смертелен. Если вы не хотите быть его жертвой, то берите его за последний сегмент хвоста, там, где жало. Это паукообразное существо живёт не более пяти лет. Охотится ночью. Его жертвами обычно становятся черви, многоножки, сверчки и мухи. Я его кормлю один раз в неделю. Это двенадцатый ядовитый скорпион моего террариума. В природе насчитывается множество видов этих паукообразных, более полутора тысяч, но только пятьдесят из них ядовиты настолько, что их укус может привести к смерти. В Северной и Западной Африке проживают племена, отлавливающие гигантских скорпионов и собирающие их яд.

— Простите, Василий Фёдорович, а чем можно объяснить ваш интерес к этим достаточно неприятным существам? — убирая в карман очки, осведомился учитель.

— Не знаю, Александр Николаевич. Трудно сказать. Привлекает, и всё. Может, виновата культура Древнего Египта, которая насквозь пропитана образом этого создания. Вспомните хотя бы богиню Селкет в виде сфинкса-скорпиона… Но давайте вернёмся к магрибской кухне. Здесь на столах лежат приборы: вилки, ложки, ножи. В Марокко ложку используют только для того, чтобы полить бульоном блюдо. Всё едят руками. На стол, как видите, поданы алкогольные напитки, тогда как в этих магометанских странах алкоголь строжайше запрещён. В данном случае я постарался предложить вам угощения сродни тем, что бывают в богатых аристократических домах Рабата, Касабланки или Тлемсена. Обычно там обед начинается с горячего таджина, затем подаются салат мишуи, бастелла, бриуаты. Потом несут жареную птицу, мясные таджины и, наконец, кускус. Гости не прикоснутся к еде, пока хозяин дома не скажет… — он потёр нос и смущённо добавил: — Простите, запамятовал.

— Бисми лла! Магометанский термин для обозначения фразы, с которой начинается каждая сура Корана, кроме девятой, «Во имя Аллаха, Милостивого, Милосердного», — помог Ардашев.

— О да! Благодарю вас! Должен сказать, друзья, Клим Пантелеевич прекрасно владеет арабским и знает тамошнюю магрибскую жизнь лучше меня. Вы, как я понимаю, не раз бывали в тех краях? — осведомился Иванов у Ардашева.

— Да, вояжировал лет восемь назад, — скромно признал присяжный поверенный, — продолжайте, прошу вас, очень интересно.

Рассказ длился ещё пару минут, после чего все приступили к еде.

Гости вели себя непринуждённо и то и дело поднимали бокалы за именинника. Незаметно подкрался и новый, 1909 год. К утру, устав от излишеств, пары стали расходиться.

IV

— Эх, Ефим Андреевич, кто бы мог подумать? Был человек, и нет. А ведь денег девать было некуда… Мерзостей этих понатащил со всего света. От них и почил. И надо же — аккурат на Васильев вечер!

— И не говорите. — Поляничко открыл табакерку, размял пальцами щепоть табаку и поочерёдно заткнул зельем обе ноздри. — Ирония судьбы, Антон Филаретович. Но, право слово, того чёрного скорпиона вы зря затоптали. Небось редкий был вид, огромный, размером со среднего речного рака. Его в музей надобно было сдать, в коллекцию господину Прозрите-те-те… — начальник сыскного отделения вынул белоснежный платок и, прикрыв им нос, смачно чихнул, а потом высморкался. — Прозрителеву. Да-с. Простите-с. Ох и зол этот табачок! До слёз пробирает, точно хрен! Недавно купил в лавке на Александровской. А Рыбалко, наш городовой, молодец. Всех скорпионов собрал. Не побоялся.

— А как было не прикончить эту тварь? Вы же видели, как он хвост поднял, будто петух, и попёр на меня, и попёр, — огрызнулся Каширин.

— Веником бы прикрыли его — и в совок, да в ящик. И крышку бы задвинули. Дел-то. А что, если этот паукообразный немалых денег стоил? Не зря же Иванов его из-за дальних морей привёз.

— На свою погибель, — вздохнул помощник начальника сыскного отделения.

— Это да. Ну что там, доктор скоро закончит осмотр? Тут и слепому всё ясно. Нечего антимонии разводить. Выпишем разрешение на погребение — и дело с концом. Праздник всё же, а мы тут вокруг трупа хоровод водим, а надобно вокруг ёлки.

— А кому выписывать? У покойника ни жены, ни детей. Жил анахоретом да любвеобильничал. Это всем известно. Говорят, давеча для него в спальне целый дамский оркестр музицировал в чём мать родила.

— Ну, положим, не оркестр, а квартет.

— Скажете тоже, Ефим Андреевич! Квартет! Мало, что ли? Это как-никак четыре дамочки! Одна краше другой! Представляете? Вот вы хоть раз с четырьмя мамзельками кувыркались?

— Грех это, супружнице изменять. Седьмая заповедь.

— Вот и я про то… Так что будет Иванов в аду на сковородке жариться. И поделом.

— Не нравятся мне ваши измышления, — Поляничко расправил нафиксатуаренные усы и грозно посмотрел на подчинённого. — Вы когда последний раз в Успенском храме были? Что-то давненько я вас там не встречал. Или церковь поменяли?

— Никак нет-с. Куда же я от отца Антония денусь?

— Так приходите. А то не молитесь, не каетесь, не причащаетесь… Отсюда мысли у вас греховные в голове роятся, как червяки в гнилом яблоке. Негоже стражу порядка в таком разумении рассуждать.

— Виноват-с.

— Я вот, признаться, за птичек переживаю. Посмотрите, какая красота. Кто их теперь кормить будет, заботиться?

— Может, в первую гимназию обратиться? У них там зоологический уголок… Глядишь, возьмут да и рассуют по клеткам.

— А пальмы? Их-то куда? Может, в ресторацию какую? Нет, тут надобно иного рода действия применить, по циркуляру: отписать отношение городскому голове. Пусть кумекает.

— И то дело, Ефим Андреевич. На то он и голова. И с рыбками пущай разберётся. А нет, так и на сковородку можно. Там зеркальные карпы о-го-го! Фунта на три-четыре, а то и на пять-шесть потянут.

— Да побойтесь Бога, Антон Филаретович! Нешто можно так, а?.. Красота-то какая, а вы — «на сковородку». Была бы весна, я бы сам их в Сипягин пруд выпустил. Пусть бы размножались, малёк бы пошёл. Нет-нет, без городской власти мы только дров наломаем. Как придём в управление, напишите отношение: так, мол, и так, в результате несчастного случая, причинившего смерть купцу первой гильдии Иванову Василию Фёдоровичу, посредством укуса скорпиона на Васильев вечер в канун нового, 1909 года…

В этот момент в фойе послышались чьи-то шаги.

— Видать, уже фельдшера подъехали на больничной карете, а наш эскулап до сих пор в чистописании упражняется. Тоже мне, письмоводитель нашёлся, — вздохнул Поляничко и повернулся к двустворчатой двери, ведущей в зал.

— Добрый день, господа.

— О! Господин присяжный поверенный! А вас каким ветром, позвольте полюбопытствовать, сюда занесло? — осклабился Каширин.

— Тем же, что и вас. Я ведь был среди гостей, и когда уходил, Василий Фёдорович был в добром здравии.

— И вероятно, в сильном подпитии, если столкнул крышку со стеклянного ящика, в котором сидели скорпионы. Они, окаянные, и повылазили. Один супостат добрался до спальни и ужалил бедолагу. Доктор нашёл этот укус, прямо в шею, — резюмировал Поляничко.

— Позвольте-позвольте, господа, но это же нонсенс! Они не могли самостоятельно выбраться из этого ящика.

— Да бросьте, господин адвокат, морочить нам голову! — Каширин махнул рукой и открыл портсигар. — Совершенно ясно, что купец заснул спьяну, а его питомцы с ним расправились. Вы вот упомянули, что были вчера в числе приглашённых, а говорят, тут в запрещённую «железку» резались на астрономические суммы. Вы в этом участвовали?

— Что за чушь! Мы с доктором Нижегородцевым играли в шахматы, остальные были заняты «Флиртом цветов». Игра есть такая. Цветы называли: ландыш, розу, генурис, простите, гинуру… — Ардашев вновь мысленно унёсся в прошлое.

1 января 1900 г., Египет, Каир, резиденция российского военного агента[6].

…Через сутки после своего удивительного спасения «австрийский археолог» пил чай в кабинете полковника Евстафьева.

— А всё-таки, Клим Пантелеевич, вы везунчик. Выпутались из такой ситуации! Британцы не простили вам утечки турецко-английского плана блокирования проливов Босфор и Дарданеллы и потому решили расправиться столь изуверским способом. Вместо яда добавили в коньяк снотворного и заживо замуровали в гробнице на кладбище мамлюков. Кстати, завербованного вами агента они прикончили. Но перед смертью долго пытали. Он-то вас и выдал.

— Вполне вероятно.

— Хорошо, что британцы вашего золотого мозера не забрали, не смародёрничали. Часики-то и спасли. Англичане всё предусмотрели, а вот не знали, что нас православных Господь в беде никогда не оставит, тем более на Васильев вечер. — Полковник подошёл к окну и, заложив руки за спину, спросил: — А скорпиона, думаете, они вам подбросили?

— Безусловно. Это очень опасный вид. Самый ядовитый. Так называемый палестинский скорпион, или генурис. К тому же в тёмное время суток он выходит на охоту, а днём, когда в пустыне стоит адская жара, отдыхает. Ночью ведь прохладно и запахи становятся острее, да и жертвы спят, к ним легче подползти незаметно и ужалить. Меня, как вы понимаете, англичане «хоронили» ночью. А в это время скорпион не стал бы искать укрытия в склепе.

— Что ж, послезавтра можете отправляться в Россию. В Александрию прибывает «Королева Ольга». Слава Богу, эта командировка для вас закончилась успешно. Благодарю за службу…

— А не разрешите ли, господа, осмотреть труп? — осведомился Ардашев.

— Да Бога ради, — запросто ответил Поляничко. — Только зачем? Или вы не верите в то, что укус скорпиона может быть смертельным?

— Так вы позволите? — настоял Ардашев.

— Прошу.

Клим Пантелеевич прошёл в спальную комнату.

Труп был раздет и лежал на кровати. Его исподнее покоилось рядом, на стуле. Трудно было поверить, что ещё несколько часов назад это мёртвое тело было живым человеком со своими страстями, заботами и мечтами. А теперь называлось просто — останки. Жизнь скоротечна, но ещё призрачнее граница перехода из одного мира в другой.

— А, Клим Пантелеевич! Пришли полюбопытствовать? Говорят, вы тоже были на этом празднике? — поинтересовался толстый, невысокий, с бегающими свиноподобными глазками и широким носом-картошкой человек. Звали его Анатолий Францевич Наливайко, судебный врач.

Присяжный поверенный кивнул и спросил:

— Место укуса не покажете?

— Да вот оно. Скорпион забрался спящему на шею, тот, видимо, решил его стряхнуть и получил укус. След характерный. И покраснение имеется. Я всё отразил в протоколе. Хотите прочесть?

— Пожалуй, я для начала осмотрю труп.

Адвокат обошёл тело и остановился у ног. Присев, он стал рассматривать подошвы умершего, а потом вдруг повернулся к доктору и спросил:

— Не одолжите мне лупу?

— Да, пожалуйста.

— Не кажется ли вам доктор, что на правой пятке след от укола шприцем? — Ардашев протянул ему лупу.

Наливайко подошёл, взял протянутую адвокатом лупу и принялся изучать место, на которое указал Клим Пантелеевич. После некоторого раздумья он сказал:

— Похоже.

— Согласитесь, что укол сделан непрофессионально. Даже кровь запеклась.

В спальню вошли Поляничко и Каширин.

— Что вы этим хотите сказать? — проговорил с недоумением судебный врач.

— Дело в том, господа, что купец первой гильдии Василий Фёдорович Иванов скончался не от укуса скорпиона, пусть даже самого ядовитого, именуемого генурисом, или палестинским скорпионом, а от укола в пятку. След его хорошо виден.

— То есть как? — спросил Каширин.

— Именно так, господа, и никак иначе, — подтвердил Клим Пантелеевич.

— Вы согласны с доводами адвоката? — Поляничко уставился на доктора.

Тот пожал плечами и вымолвил неуверенно:

— Возможно-с…

— И что прикажете нам теперь делать, господин присяжный поверенный? Где искать убийцу? — процедил сквозь зубы помощник начальника сыскного отделения.

— Совершенно понятно, что преступник был среди гостей. Итак, я перечислю всех присутствующих (кроме хозяина и дамского оркестра, горничная и повар — они не в счёт): заведующий городским ломбардом Сафронов с женой Анной Евграфовной, Иван Кузьмич Краснопеев с супругой Натальей Сергеевной, учитель физики Ставропольского учительского института Шилохвостов с женой Антониной Андреевной, доктор Нижегородцев с супругой и, соответственно, я с Вероникой Альбертовной.

— Если убрать вас с женой и доктора Нижегородцева с супругой, то тогда останутся только шестеро, так? — предположил Поляничко.

— Вы правы.

— Но как узнать, кто виноват?

— У меня есть некоторые подозрения, но они должны подтвердиться. Для этого мне потребуется ваша помощь. Придётся выяснить несколько моментов, о которых я вам сейчас расскажу. Думаю, на это уйдёт два-три часа, не более. Затем попрошу вас пригласить сюда всех, кого я перечислил, включая и доктора Нижегородцева.

— С женой? — осведомился Каширин.

— Необязательно. Как необязательно присутствие и моей супруги. Но прежде чем все вчерашние гости здесь соберутся, я должен буду получить от вас ответы на мои вопросы. А они будут следующие…

V

Вечером первого января в Ставрополе стояла тихая, безветренная погода, что для этих мест большая редкость. Мороз крепчал. Снег скрипел под полозьями, как старый паркет. Луна уже властвовала вовсю. Её свет сливался со снегом, образуя белый фон, который, точно экран синематографа, отображал на своей поверхности дома, заборы, деревья и редких прохожих.

К особняку на Мавринской подъезжали сани. Вчерашние гости с каменными лицами входили в дом. В передней их встречал городовой.

Присутствующие расселись в большом зале. Владелец ломбарда Сафронов с супругой утонули в двух глубоких креслах, Краснопеевы предпочли разместиться за столом. Поляничко, сидя на стуле, с невозмутимым видом читал «Северокавказский край», а Каширин, явно недовольный тем, что в праздничный день пришлось находиться на службе, с досадой тушил в хрустальной пепельнице очередную папиросу, бросая нетерпеливые взгляды в сторону Ардашева. Между тем сам присяжный поверенный прохаживался от одного окна к другому с неизменной коробочкой ландрина в руках. Он ждал появления четы Шилохвостовых. Наконец, к восьми вечера собрались все.

— Итак, господа, — начал говорить Ардашев, — всем вам известно, что вчера ночью Василий Фёдорович Иванов умер от укуса скорпиона. Однако есть подозрение на то, что его убили. Именно поэтому я и попросил господ полицейских собрать в этой зале всех, кто был приглашён покойным на вчерашний Васильев вечер.

— То есть как убили? Разве он не умер от укуса этой ползущей твари? — удивился заведующий городским ломбардом.

— Нет.

— Простите, Клим Пантелеевич, я беседовал с судебным медиком, — вмешался доктор Нижегородцев, — там действительно было покраснение на шее покойного и след от укуса. Как вы это объясните?

— А вот след от укуса меня и смутил. Дело в том, Николай Петрович, что мне приходилось видеть последствия нападения этого паукообразного существа у арабов. Покраснения были сильнее выражены, и их площадь занимала бóльшие участки тела. В данном же случае оно минимально и не переходит в ярко-багровый цвет. Как вы думаете почему?

— Вы хотите сказать, что укус был произведён уже в мёртвое тело?

— Совершенно верно. Злоумышленник, надев кожаные перчатки, сначала произвёл смертельный укол в спящего беспробудным сном Иванова, а потом вошёл в другую комнату, открыл крышку стеклянного ящика, в котором находились скорпионы, и достал их по одному.

— Разве? Вы в этом уверены? — удивился Шилохвостов. — А что, если кто-то ненароком сдвинул крышку террариума и скорпионы сами вылезли?

— Скорпионы не ползают по таким гладким поверхностям, как стекло. Вы можете в этом легко убедиться. Подойдите, откройте и посмотрите. Нет ничего хуже, господа, чем безосновательный спор… Итак, я продолжу: злоумышленник, надев перчатки, достал самого ядовитого, палестинского скорпиона и поднёс к шее уже мёртвого человека. Генурис, почувствовав стеснение, выбросил яд в тело покойника. С момента наступления остановки сердца уже прошло сколько-то времени, по моим представлениям около четверти часа. За этот период кровь ушла с периферийных капилляров в крупные сосуды, что привело к изменению обычного цвета тела на бледный, затем и синюшний. При таких обстоятельствах след от ужаливания скорпиона уже не выглядит таким ярким, как при укусе живого человека. Кроме того, несмотря на то что Иванов выпил несколько таблеток веронала (коробка стоит на прикроватной тумбочке), он бы в любом случае проснулся, если бы его ужалил жёлтый обитатель ближневосточной пустыни. Да и потом, от укуса палестинского скорпиона умирают через семь-двенадцать часов и только лишь в случае полного отсутствия какой-либо медицинской помощи. Вероятнее всего, убийца, чтобы не вызывать подозрения, также покинул дом вместе со всеми. Но потом, дождавшись ухода горничной и повара, вернулся. Как мне представляется, преступник подсыпал Иванову веронал в бокал с алкоголем. Однако чтобы у нас не было вопросов, почему Иванов не проснулся от укуса скорпиона, злоумышленник положил на его прикроватную тумбочку коробку со снотворным.

— Звучит складно, — согласился Краснопеев. — А как вы определили, что он был в кожаных перчатках?

— Во-первых, сейчас зима и все люди нашего круга носят кожаные перчатки. Во-вторых, перчатки из толстой кожи скорпион не прокусит, а без этого их было не достать из террариума. В-третьих, допускаю, убийца осведомлён о том, что любого человека можно отыскать по оставленным им отпечаткам пальцев.

— Вы сказали, что преступник поднёс скорпиона к телу мёртвого человека. В таком случае потрудитесь объяснить присутствующим, каким образом хозяин дома был убит? И перестаньте говорить загадками! Вытащили меня из дома на ночь глядя неизвестно зачем! — возмущённо выпалила актриса Сафронова.

— А что вас так возмутило, Анна Евграфовна? — пожал плечами присяжный поверенный. — Среди нас — преступник. Кто он, вы скоро узнаете. В конце концов, погиб человек, пригласивший вас в свой дом, так что потерпите. Думаю, всё станет ясно минут через двадцать.

— Да как вы смеете подозревать нас! Кто вы такой? — подскочил заведующий ломбардом и затряс кулаками.

— Извольте вести себя подобающим образом, — оторвавшись от газеты, сердито выговорил начальник сыскного отделения. — Сядьте, господин Сафронов.

Клим Пантелеевич прошёлся по комнате, остановился и, глядя на актрису, изрёк:

— Тем не менее я отвечу на вопрос госпожи Сафроновой о способе убийства: Иванову была сделана инъекция в правую пятку. Она и стала смертельной. А укус скорпиона, как вы понимаете, был нужен для того, чтобы пустить расследование по ложному пути.

— Хотел бы я знать, кто этот негодяй, — барабаня по столу пальцами, вымолвил коллежский асессор Краснопеев. — Надо же! Как всё обтяпал!

— Вы правы, Иван Кузьмич, — согласился Ардашев, — преступник не глуп. Однако он не знает, что с самого начала его затея была обречена на неудачу.

— Да вы что! — удивился Шилохвостов. — Ох, как интересно! А почему?

— Ответ на этот вопрос я обязательно дам, но чуть позже, — объяснил адвокат. — Всему своё время. А пока давайте вернёмся в самое недалёкое прошлое, то есть в игру «Флирт цветов».

— Уместно ли это в данный момент? — скривив губы, спросила госпожа Краснопеева.

Пропустив вопрос, Ардашев продолжал:

— Как вы помните, мы с доктором Нижегородцевым играли в шахматы, когда шла игра «Флирт цветов». И в тот самый момент, когда чёрный слон Николая Петровича попал в ловушку и его королю грозил мат, я услышал последние упоминания цветов: ландыш — левкой, гвоздика — герань, колокольчик — калла, роза — гинура. Меня тогда поразило, что парные названия цветов шли на одну и ту же букву и только последние не совпали. Эти сочетания так и отобразились в моей памяти. Колода «Флирта», та самая, и сейчас лежит на столе. — Адвокат взял её в руку — так давайте прочтём, что же сообщали друг другу игроки.

В зале стало тихо и было слышно, как в бассейне плескались золотые карпы. Ардашев взял карту и прочёл:

— Ландыш: «Вы сегодня адски милы», левкой: «Не торопись, мой верный друг», гвоздика: «Я влюблён, влюблён, как мальчик», герань: «Ой, милый, тебя хочу я. Сил больше нет сдержать мне страсть», колокольчик: «Вы завладели моим сердцем», калла: «Зачем так тонко, так хитро всю душу взволновали? Безжалостно зажгли огнём своих речей!», роза: «Оставьте, право, эту мысль», гинура: «Соперник будет мёртв. Поверьте».

— Какой стыд, — Краснопеев вытер носовым платком пот со лба и окинул супругу недовольным взглядом.

Шилохвостов кашлянул и сказал:

— Простите, Клим Пантелеевич, но для чего вы нам эти карты читаете? Это же игра. И какое отношение сии изречения имеют к убийству?

— На первый взгляд — никакого, если бы не одно но. Тот, кто упомянул гинуру, сначала оговорился и вместо «гинуры» сказал «генурис», а это название палестинского скорпиона, того самого, который и укусил покойного. Оговорки — вещь обычная, но имеющая природу своего образования. Чаще всего её появление связано с тем, о чём думает человек. Крутился у него в голове «генурис», вот он взял карту и прочёл вместо «гинуры» «генурис», — заключил присяжный поверенный.

— Браво-браво, — захлопал в ладоши заведующий ломбардом. — Метод, достойный быть упомянутым в уголовных романах, но не в реальной жизни. Или вы таким путём пытаетесь отыскать убийцу? Смех, да и только! Ни доказательств, ни улик. Пустое!

— Возможно, вы и правы, господин Сафронов. Скажите, вы страдаете сердечными припадками? Мучает ли вас грудная жаба? Храпите ли вы по ночам?

— Ну уж… Это вас не касается. Устроили тут не пойми что…

— Как хотите, можете и не отвечать. Здесь находится ваш личный врач — доктор Нижегородцев. И я попрошу его назвать господам полицейским те лекарства, которые он вам прописал. Если Николай Петрович откажется это сделать, тогда вы сами будете допрошены в качестве свидетеля у судебного следователя. Так как? Скажете?

Сафронов пожал плечами и ответил:

— Хорошо. Только я в этих сигнатурах не разбираюсь, — он повернулся к жене. — Лапушка, скажи им.

— Доктор Нижегородцев прописал инъекции строфантина три раза в неделю, а в другие дни муж принимает на ночь бромистый калий для успокоения, — ангельским голоском пропела актриса.

— А позвольте полюбопытствовать, — продолжал Ардашев, — кто делает уколы?

— Фельдшер Никонов из местного лазарета.

— Благодарю вас. А теперь, господа, я попрошу каждого из вас вспомнить, какое он покупал лекарство в аптеках за последние две-три недели. Ответ соблаговолите написать на бумаге и передать мне. На каждом листе указаны ваши фамилии. Думаю, минут пять будет достаточно для выполнения этой моей просьбы. — С этими словами присяжный поверенный раздал всем присутствующим, включая и доктора Нижегородцева, по полулисту почтовой бумаги и карандаши.

— У меня вопрос к господам полицейским, — возмутился Краснопеев. — Как долго ещё будет продолжаться этот бенефис господина Ардашева? Если вы кого-то подозреваете, так тогда и скажите, но зачем подвергать унижению невиновных людей? А посему ни я, ни моя супруга больше участвовать в этом шарлатанском водевиле не будем. — Он поднялся, встала и жена. — Позвольте откланяться.

— А я попросил бы вас остаться, — сухо выговорил Поляничко.

— Нет уж, увольте, — коллежский асессор покачал головой и шагнул к выходу.

— Тогда напоследок, Иван Кузьмич, ответьте всего на один вопрос, — бросил вдогонку Ардашев, — зачем третьего дня в Красной аптеке вы покупали средство от крыс, основанное на цианистом калии?

— Я? — смутился Краснопеев. — Н-н-не-е помню, — он посмотрел виновато на жену. — Для крыс? Ах да! Повадилась тут одна лазить в каретный сарай. Вот я и решил с ней покончить.

— И как? Отравили?

— Какое вам до этого дело? Мне тут больше делать нечего, — зло выговорил чиновник.

— Я приказал городовому никого не выпускать без нашего разрешения — напомнил о себе Каширин. — Так что лучше сядьте.

— Вы поступаете незаконно. Я буду жаловаться, — пробубнил коллежский асессор и опустился на стул. — А на вас, господин Ардашев, подам в суд.

Присяжный поверенный ничего не ответил, а только собрал у присутствующих листки, бегло их просмотрел, передал Поляничко и заключил:

— Успокойтесь, господин Краснопеев. Вы вне всяких подозрений. Убийца купца Иванова — преподаватель физики Ставропольского учительского института Александр Николаевич Шилохвостов.

Каширин тут же подошёл к учителю и стал позади него.

Шилохвостов тревожно забегал глазами. Он искал поддержки во взгляде, но так и не нашёл её. Глотая волнение, катающееся по горлу, вымолвил:

— Это ошибка, господа, Что за бред? Какие доказательства? — Александр Николаевич попытался подняться, но рука помощника начальника сыскного отделения опустилась на его плечо, и он остался сидеть.

— Доказательств на вашу беду более чем достаточно, — ответил адвокат. Начнём с того, что именно вы перепутали цветок гинуру, называемый в народе ещё и женским счастьем, с генурисом, упомянутым мною палестинским скорпионом, от укуса которого ещё не придумали вакцину. Как я уже объяснял, так бывает, когда держишь в голове совсем другую мысль. Это свойственно человеку. Надеюсь, всем понятно, что господин Шилохвостов, отвечая розе на фразу «Оставьте, право, эту мысль», назвав гинуру, сказал: «Соперник будет мёртв. Поверьте».

— Господа, — водя ладонями по лысой голове, бормотал учитель, — это же бездоказательная фантазия! Абсурд… Какая роза? Какой соперник?

— Роза — ваша любовница — актриса Сафронова. Случилось так, что после вас она завоевала и сердце купца Иванова, потому-то вы, страшный ревнивец, и решили с ним расправиться. Вероятнее всего, через час, когда Иванов уже отпустил прислугу и повара, вы вернулись. Придумали предлог. Василий Фёдорович открыл дверь, вероятно, предложил выпить. Вы согласились и подсыпали в его бокал снотворное. Потом, когда он стал буквально засыпать за столом, отвели его в спальню. Дождались, пока он погрузится в сон. Достали шприц (весь вечер он был у вас в футляре от очков, но тогда случая не представилось), надели перчатки и сделали укол в пятку. Убедившись, что Иванов мёртв, открыли крышку террариума и взяли палестинского скорпиона, которого и приложили к шее уже убитого вами купца. Естественно, достали и остальных, чтобы все подумали, что они сами разбежались.

— Да как вы смеете, адвокатишка, унижать нас?! — вскрикнула актриса, передёрнула плечами, посмотрела на мужа и добавила: — Не верь никому, милый, я люблю только тебя. Всё остальное — вздор!

Заведующий ломбардом растерялся. Он сделал такое движение, будто что-то проглотил, но так ничего и не сказал и остался сидеть, потупив в пол глаза.

— Актриса есть актриса. Она и в жизни меняет одну роль на другую. Наблюдает, как за неё дерутся любовники. И вероятно, это её веселит. Догадываясь о планируемом убийстве своего второго любовника первым, госпожа Сафронова по какой-то причине решила поиграть со мной как с человеком, который защищает клиентов тем, что находит настоящих преступников. Она, увидев меня в ресторане «Гранд-Отеля», послала мне через мальчика, торгующего цветами, и официанта вот этот листок, — Ардашев вынул из кармана небольшой кусочек бумаги и прочёл: — «На Мавринской может случиться убийство». Пять слов написаны с наклоном, присущим женскому почерку. Вы ведь не будете отрицать, что были с мужем в ресторане «Гранд-Отеля»? — Адвокат не отводил от Сафроновой взгляда. — Неужели вы получаете от этого удовольствие? Почему вы не отговорили Шилохвостова? Или хотели посмотреть, хватит ли у него смелости ради вас убить другого человека? Вы всё продолжаете играть разные роли, и вам нравится изображать коварную любовницу… Кстати, от вас Шилохвостов и узнал о болезнях Емельяна Лукьяновича. Именно вы рассказали ему, что вашему мужу прописали строфантин. Наверняка пояснили, что это лекарство используют при лечении болезней сердца, но стоит немного переборщить с дозой, и человек мгновенно умирает. Правда, для этого желательно ввести лекарство внутривенно, а не внутримышечно. Но это обстоятельство не смутило вашего первого любовника… Понимая, что для смертельной инъекции нужен дополнительный яд, учитель физики и естествоведения купил в аптеке черемичную воду — известное средство от паразитов, вшей, — продолжал присяжный поверенный. — Кстати, его также можно использовать и для роста волос. Однако злоумышленник, в силу полного облысения, не мог использовать это лекарство по прямому назначению, поэтому он сделал из него яд и добавил в шприц со строфантином. Позвольте мне не вдаваться в детали приготовления смертельного снадобья. Обойдёмся без рецепта. Одно скажу: несколько часов назад господа полицейские вскрыли лабораторный класс господина Шилохвостова и обнаружили в корзине для мусора не только битые ампулы строфантина, но и пустой пузырёк черемичной воды из Красной аптеки. Сохранился даже ярлычок с датой изготовления. Тут же были найдены и сопутствующие предметы: чашка Петри, песчаная баня (кварцевый песок в металлической коробке) и фарфоровая ёмкость — чудовищный набор отравителя. Провизор вспомнил, что несколько дней назад продал господину Александру Николаевичу и строфантин, и черемичную воду. Однако наш учитель не стал упоминать об этом в листке, который я ему передал. Бумага девственно чиста, — Ардашев продемонстрировал присутствующим пустой полулист с надписью «Шилохвостов А. Н.».

— Но, Клим Пантелеевич, вы не привели доказательств того, что мой муж и актриса Сафронова были любовниками, — едва сдерживая слёзы, вымолвила Антонина Андреевна.

— На листе, вырванном из записной книжки, с надписью «На Мавринской может случиться убийство» остался продавленный след от письма на предыдущем, верхнем листке. Чтобы он был лучше заметен, мне пришлось посыпать на него порошком от карандашного грифеля. В результате проступила строка «Саша, я твоя навеки. Прости». Вчера я заметил у госпожи Сафроновой тот же самый блокнот и абсолютно уверен, что линия отрыва этого листка совпадёт с линией отрыва в записной книжке. Как минимум госпожа Сафронова подлежит ответственности за недонесение властям подготавливаемого тяжкого преступления — смертоубийства купца Иванова Василия Фёдоровича. Но это уже дело суда.

Поляничко тут же подошёл к актрисе и велел:

— Соблаговолите предъявить.

— О чём вы? — закатив глаза, наигранно удивилась дама.

— Вы прекрасно понимаете, что я имею в виду.

Сафронова безропотно открыла сумочку и передала начальнику сыскного отделения записную книжку. Поляничко открыл её, нашел вырванное место, взял у адвоката листок, приложил, и линия отрыва совпала.

— Подлец, какой же ты подлец! Я так и знала, что ты мне изменяешь! — жена Шилохвостова горько разрыдалась. — Теперь я понимаю, зачем ты вернулся в этот дом. А мне сказал, что забыл очки у Иванова.

Наступила тишина. В искусственном тропическом саду пели птицы.

— Позволите вопрос? — Краснопеев поднял руку, как гимназист.

— Пожалуйста.

— А почему укол пришёлся именно в пятку?

— Пятку спящего человека легче ухватить и удержать, став к нему спиной, если он вдруг проснётся. Да и заметить след от укола не так просто. К тому же всегда можно подумать, что человек просто наступил на что-то острое.

— Вы сказали, что господин Шилохвостов и раньше носил с собой шприц, но не смог им воспользоваться. По вашим словам, он прятал его в футляре. Как вы это установили? — поинтересовался доктор Нижегородцев.

— Ещё за столом, я обратил внимание, что Александр Николаевич достал очки из кармана, а не из футляра, который весь вечер находился на столе. И когда он собирался уходить, то очки также убрал во внутренний карман пиджака, а футляр — в боковой. Согласитесь, это странно. Вот я и подумал, что шприц «Рекорд-Брюно» прекрасно в этом футляре помещается. Кстати, футляр и сейчас лежит на столе, но теперь уже, очевидно, с очками. Возможно, в нём остались капельки той ядовитой смеси, которой был наполнен шприц. В данном случае эксперт-криминалист сможет это выяснить. Стало быть, господин преступник, появится ещё одна очень важная улика против вас. Так что, сударь, потрудитесь передать её полиции, — велел Ардашев. И Каширин тут же забрал тёмно-синюю коробочку. — А вот чей веронал остался на прикроватной тумбочке, я сказать не могу, — признался адвокат. — Возможно, этому поможет дактилоскопическое исследование, но выяснение этого обстоятельства уже не играет большой роли.

— Не надо никакого исследования, — вымолвил Шилохвостов. — Это я его принёс. — Он поднял голову и добавил: — Я ни о чём не жалею. Мой брак — мёртвое болото. И только Анна Евграфовна принесла в мою жизнь недолгое счастье… Иванов, зная, как я люблю Анну Евграфовну, всё равно не оставлял её в покое и, в конце концов, добился своего. Он растоптал короткое счастье. Да, я простил Анечку, но не Иванова, который своим поступком унизил меня, хотя он, вероятно, так не считал. Я не боюсь каторги, потому что меня больше нет. Остался говорящий труп… Если сможете, не поминайте лихом.

Все умолкли. Сафронова боялась поднять глаза. А её муж, закрыв лицо руками, раскачивался из стороны в сторону, точно сошёл с ума. И только массивные напольные часы продолжали свой спокойный и размеренный ход.

— Если об отношениях господина учителя и актрисы вы узнали благодаря блокнотному листу, то как вы догадались о тайной связи Иванова и актрисы? — справился коллежский асессор.

— Было понятно, что у господина учителя мог быть только один мотив для совершения преступления — ревность. Естественно, я не имел в виду ревность по отношению к его супруге. И потому оставалось предположить адюльтер госпожи Сафроновой и Иванова. Как видите, он подтвердился.

— И всё-таки, Клим Пантелеевич, как вам удалось так быстро распутать это сложное дело? — не унимался любознательный Краснопеев. — Что вам помогло?

— Я изменил общепринятое правило и сначала определил возможные мотивы убийства, а потом отобрал наиболее вероятных кандидатов в преступники. Отбросить неверные версии помогли господа полицейские, за что я им исключительно благодарен.

— А уж как мы вам… Найти убийцу за три часа. У нас такого быстрого раскрытия преступления ещё не было, — вздохнул Поляничко, повернулся к помощнику и распорядился: — Доставьте Шилохвостова и актрису на допрос к судебному следователю Леечкину. Улица Мавринская — его участок… Остальные свободны. Приношу извинения за отнятое у вас время. И, как бы там ни было, — с новым, 1909 годом!

Слепень

Выражаю благодарность актёру театра и кино, режиссёру Николаю Васильевичу Денисову

Выпили все, но яду недостало, а палач сказал, что не будет больше тереть, если не получит двенадцать драхм — столько, сколько стоила полная порция цикуты.

Плутарх. «Сравнительные жизнеописания. Фокион»

I

Ставрополь, 18 января, воскресенье

1909 год царствовал уже две с половиной недели. Новогодние праздники закончились, и жизнь вошла в привычное русло: городская власть правила, судьи выносили приговоры, полицейские арестовывали, адвокаты защищали, врачи лечили, учителя преподавали, газетчики врали, а дворники с трудом справлялись с сугробами… Словом, всё как всегда. Зима. Темнеет рано. И вечерами в печных трубах воет вьюга, а кажется, что одинокая волчица ищет потерянную стаю. Правды ради надо заметить, что хищников уже не раз замечали в предместьях города.

— А слыхали, Клим Пантелеевич, что на 5-й Заташлянской волки почти всех собак, из тех, что на привязи, за ночь съели? — доктор Нижегородцев сделал глоток конька и неуверенно выдвинул белую ладью на поле а3.

— Скажете тоже — «на улице». Там этой улицы всего пять домов, а дальше поля и лес в балке. Охотиться — одно удовольствие. Ничего удивительного — окраина. — Ардашев поставил чёрного коня на f6. — Вам «гарде»[7], Николай Петрович.

— Это мы легко исправим-с, — Нижегородцев вернул ферзя на прежнее место. — Но волки — это ещё не самое страшное. Вы читали сегодняшний выпуск «Голоса Ставрополя»?

— Нет, ещё не успел. — Присяжный поверенный сделал безобидный, на первый взгляд, ход королём.

— А я прочёл — городская сенсация, знаете ли, — усмехнулся доктор и перешёл в наступление слоном.

— У нас по-другому не бывает, что ни день, то сенсация. А лучше бы о реальных ставропольских нуждах писали. На Ташлу вечером извозчики даже летом не хотят ехать. Ни одного фонаря. Перед Епархиальным училищем, по Архиерейскому переулку, вечная грязь. После дождя — болото. Местные жители хворост на дороге укладывают, чтобы телеги не вязли. Почему бы об этом не написать? Или о Воронцовской роще, которая давно требует более внимательного отношения. Старые полузасохшие деревья давно пора вырубить и посадить новые. Хорошо бы и Александровскую площадь привести в порядок. Город наш богатый, купеческий. Зерно возим за границу, а сколько у нас электрических фонарей? Три десятка, ну пять от силы — позор. Чем вообще городской голова занимается? Или он считает, что его главная задача — в управе штаны просиживать?.. А кстати, что там в газете?

— Городу объявлен ультиматум. Три дня дано на его принятие. — Николай Петрович взял чёрную пешку и довольно улыбнулся.

— Может, передумаете? — спокойно предложил Ардашев. — А то ведь следующим ходом вам шах и мат.

— Проиграл так проиграл. Перехаживать не буду. Не повезло-с, — махнул рукой доктор.

— Так и что там за ультиматум? — наполняя рюмку гостя, вновь поинтересовался хозяин дома.

— Извольте полюбопытствовать, — Нижегородцев извлёк из внутреннего кармана пиджака газету и протянул адвокату. — Прямо на первой полосе. Под заголовком «То ли верить, то ли нет».

— Нашёл. — Ардашев сделал из рюмки глоток и принялся читать: — «В нашу редакцию пришло письмо следующего содержания. Смеем надеяться, что полиция не оставит эти угрозы без внимания. Итак, приводим текст полностью, дабы нас не упрекнули в желании его скрыть: “Настоящим уведомляю всех горожан, что мною уже проведён суд над самыми мерзкими и низкими людишками Ставрополя. Я предлагаю им, уже осуждённым, покаяться, читая молитвы в искупление грехов, и заявить об этом искренне, отправив письменное покаяние по адресу: Ставрополь (губернский). Почтамт. До востребования. Подателю рублёвой купюры ВГ 387215. И сделать это надобно до 25 января. Только в этом случае мною может быть принято решение об освобождении от наказания этих лиц в связи с признанием вины. В случае неполучения покаянных писем всем осужденным преступникам приговоры будут приведены в исполнение в соответствии с нижеуказанным, а именно: 1. Старший советник губернского правления коллежский асессор Бояркин Виктор Самсонович обвиняется “в растрате казённой собственности, мздоимстве и противозаконных поступках при заключении подрядов” и приговаривается к смертной казни. 2. Судья окружного суда надворный советник Приёмышев Павел Филиппович обвиняется в “умышленном назначении виновному наказания ниже того рода, которое определено ему законом, из корыстных побуждений, а также в осуждении заведомо невиновных лиц” и приговаривается к смертной казни. 3. Вольнопрактикующая врач Кирюшкина Екатерина Ивановна обвиняется в неоднократных “преступных изгнаниях плода” и приговаривается к смертной казни. Засим откланиваюсь, Слепень”».

— Простите, но кто отважился печатать этот бред? Это же оскорбление! Люди, указанные в качестве обвиняемых, могут быть просто оболганы. Как бы там ни было, но у нас существует презумпция невиновности. Мало ли какому умалишённому что кажется? Как мог пойти редактор газеты на такой шаг и поставить в номер подобный пасквиль? — Ардашев вернул газету, поднялся и заходил по комнате.

— Вы правы. Тираж пытаются арестовать, но куда там! Расхватали! Главный редактор поясняет, что был в командировке в Медвеженском уезде, а его заместитель Кухтин распорядился пустить письмо в номер. Сенсация! Хотел тираж поднять. Сидит теперь у Поляничко и даёт объяснения. Все там. И даже Тимофеева — хозяина типографии — и того притянули. Полицмейстер, говорят, лютует. Губернатор ему разнос учинил. Скандал на всю губернию.

— Откуда вам известны такие подробности?

— На Николаевском проспекте встретил судебного медика. Он и поведал.

— Деяния Кухтина, этого щелкопёра, подпадают под статью «О клевете и распространении оскорбительных для чести сочинений, изображений или слухов». Для возбуждения уголовного дела необходимо всего лишь заявление одного из лиц, указанных в газете. На этот раз, думаю, ему не отвертеться. Максимальное наказание предусматривает восемь месяцев заключения. Дадут семь с половиной.

— Ваша правда, Клим Пантелеевич. И поделом!

Глядя в окно, Ардашев проронил:

— Его может спасти только одно — приведение приговора в исполнение.

— Да что вы такое говорите? Неужто сие возможно? — доктор удивлённо приподнял брови.

Адвокат повернулся:

— А почему нет? Мы разве с вами мало чудес видели? Достаточно всего одной смерти, и он останется на свободе. До какого там числа ультиматум?

— До двадцать пятого.

— Сегодня восемнадцатое. Он дал им неделю. Разумно. Но за это время невозможно привлечь Кухтина к ответственности, судить, вынести приговор и отправить в тюрьму. Даже после окончания предварительного расследования обвиняемому даётся семь дней на поиск и выбор защитника. Так что его может спасти только чья-либо смерть либо неудачное покушение на кого-нибудь из приговорённых. Что ж, посмотрим, дорогой друг, чем закончится этот канкан.

II

— А известно вам, господин хороший, что всего через несколько минут вы окажетесь на нарах? — начальник сыскного отделения Поляничко растёр между пальцами табак, вложил в каждую ноздрю и, разразившись оглушительным чиханием, высморкался в платок.

Кухтин сидел на стуле и смотрел в пол, боясь поднять глаза. Наконец он вымолвил утомлённо:

— Вы уже битый час меня мучаете. Я сто раз вам объяснил, что без злого умысла передал в номер этот материал. Хотел интерес к газете поднять. «Северокавказский край» нас совсем задушил. Тиражи падают. Подписчиков почти нет. Вот я и решил…

— Ну-ну, он «решил», — передразнил Каширин и, взглянув на Поляничко, добавил: — Я вот тоже решил, душа египетская, вас в камеру отправить. Из какого сословия будете?

— Из разночинцев. Отец служит священником Казанской церкви в селе Привольном Медвеженского уезда.

— Во как! Думаете, попадёте к дворянам, чиновникам, купцам и себе подобным? Ан нет! Переведём к каторжным, беглым. Они вас к утру по частям в карты проиграют. Знаете, что такое по частям? Свяжут, в рот тряпку засунут и будут глумиться. Сначала пальцы отрежут, потом уши, следом нос…

— Что вам от меня надо? — стуча зубами, пролепетал газетчик.

— Как к вам попало письмо? — справился полицейский.

— Я его вынул из почтового ящика. Оно же со штемпелем. Его отправили по почте. Как и другие письма, что пришли в этот день.

— Допустим, — согласился Каширин, — но объясните, почему сразу к нам не пришли? Почему ждали выхода своей паршивой газетёнки и уже мы наведались к вашей светлости, а?

— Да потому что тогда вы бы ни за что не разрешили напечатать в сегодняшнем номере это обращение. Неужели не понятно? — возмутился репортёр.

— Посмотрите на него! Он ещё и кипятится! Какой наглец! — нахмурился Каширин.

— В общем, так, — вмешался Поляничко. — Пока ступайте домой и считайте, что находитесь под домашним арестом. Думаю, сегодня к вечеру мы получим заявления от потерпевших, и передадим материалы судебному следователю. Плачет по вам статья 1535 Уложения о наказаниях. Время не теряйте: собирайте тюремный сидор. Ну а ежели что вдруг вспомните ненароком — приходите. Завсегда рады новостям.

Дверь за Кухтиным закрылась.

— Ваши соображения, Антон Филаретович. Какие меры собираетесь принять? — Поляничко уселся в кресло и принялся листать настольный календарь.

— Я, естественно, понимаю, что все эти угрозы — блеф. Но отыскать наглеца надобно. Есть у меня на этот счёт, Ефим Андреевич, одна мыслишка. Я отправлю письмо на почтамт с пустым конвертом и укажу обратный адрес, к примеру, судьи или докторши. И посажу агента на выдачу корреспонденции. Стоит «шутнику» протянуть рубль с указанной серией — мы его цап-царап!

— А зачем письмо-то отсылать? Пусть лучше наш человек там находится и ждёт того, кто предъявит указанный рубль.

— Можно и так. А что, если он слежку учинит за отправителями? — усомнился помощник начальника сыскного отделения.

— Он что, за всеми тремя разом следить будет? Смех! Не выдумывайте. Просто посадим человека на главном почтамте, и всё.

— А если преступников несколько? — не сдавался Каширин. — Всякое может быть.

— Послушайте, Антон Филаретович, я готов держать с вами пари, что никаких злодеев вообще нет. Это чьи-то глупые шутки. Если бы Кухтин выбросил злосчастное письмо в мусорную корзину, всё было бы в порядке.

Поляничко задумался на миг, но тут же спросил:

— А вдруг он сам придумал всю эту катавасию?

— То есть газетчик его и сочинил? — переспросил Каширин.

— Ага, для поднятия тиража. А теперь боится в этом признаться. — Поляничко поднял вверх указательный палец и добавил: — Допускаю, что всё это они заранее согласовали с редактором. И тот, чтобы отвести от себя подозрение, выдумал командировку в Медвеженский уезд.

— Резонно. Пожалуй, надо проверить их «Ундервуды» на предмет совпадения печатных следов букв на бумаге и в письме.

— А вот это правильно. И не теряйте времени. Стало быть, первое: готовим материал для передачи судебному следователю Леечкину по статье о клевете, распространении ложных слухов и оскорблениях; второе: внедряем своего агента на почту и третье: проверяем печатные машинки этой несчастной газетёнки. Всё. — Поляничко поднялся и одёрнул полы пиджака, — пора к полицмейстеру на доклад. А вы занимайтесь, Антон Филаретович, занимайтесь. Работы — непочатый край.

III

24 января, суббота

Впервые за последние три дня коллежский асессор Виктор Самсонович Бояркин проснулся в прекрасном настроении, и причин тому было две. Во-первых, угрозы безымянного злодея не проявились, несмотря на то что Виктор Самсонович никаких покаянных писем не писал, а во-вторых, приснился ему сладкий, как первый поцелуй, сон и вставать не хотелось. Пригрезилось, что он самый настоящий персидский шах и в гареме у него все пятьсот учениц женского духовного училища, что на Невинномысской улице. Этакие лапоньки-скромницы. А верховодит этим «цветником» его любовница, актриса местного театра Людочка Заславская. Готовит себе достойную, так сказать, смену, обучая невинных красоток разного рода любовным премудростям. «К чему, интересно, снится гарем? — пронеслась в голове любознательная мысль. — Супружница наверняка знает, так ведь у неё не спросишь. …Актриска моя небось ещё в кроватке нежится. У неё сегодня вечером премьера. Обязательно сходим с супругой. А в понедельник надо к ней заглянуть, — он сладко облизал губы, — почти неделю не виделись. Служба-с. Оттого, верно, и приснилась… негодница».

Виктору Самсоновичу совершенно не хотелось отпускать эти приятные мысли, и потому он продолжил фантазировать. «А вот бы и правда гарем завести? Ну, можешь себе позволить — изволь! Ты состоятельный человек, не какой-нибудь там инженеришка на заводе Руднева и Шмидта или земский врач в уезде… Конечно, не купец первой гильдии и даже не второй, но всё же деньжата имеются. Так почему нельзя жить, как хочется?» — старший советник губернского правления тяжело вздохнул и пришёл к выводу, что ничего подобного в Ставрополе сделать не дадут. «Ещё и в тюремный замок упрячут». От этой мысли затошнило, ведь в городской тюрьме он, как член попечительского комитета «О тюрьмах», был второго дня. Правда, вместо обхода камер попил чаю в кабинете начальника и через полчаса уехал с подарками, но осадок остался нехороший, будто ночью попал на кладбище, да ещё в осеннюю распутицу. Грязь и страх. И серая безысходность. В коридорах хоть нос закрывай, никакой «Брокар» не поможет. «А всё-таки надобно съездить в епархиальное женское училище на Софиевской площади, начальницу навестить, на воспитанниц поглядеть…».

Из приятного полузабытья вывел механический звонок. Не телефонный, а дверной. Он был не такой, как обычно, а тревожный. Так звонят, когда приносят телеграмму о смерти родственника или доставляют судебную повестку. «Не к добру», — мелькнула липкая, как холодный пот, мысль, и сердце застучало, точно молоточек будильника.

IV

Надворный советник, судья окружного суда Павел Филиппович Приёмышев — невысокий, худосочного телосложения человечек — завтракал с супружницей не спеша, как и положено человеку важному и с достатком. Время от времени он делал жене небольшие замечания: то сетовал, что в кизиловое варенье недоложили сахару и оно теперь кислит, то масло отдавало горчинкой, то окорок казался недокопчённым, то окна плохо проклеили к зиме и от этого много лишних дров приходится тратить. Хозяйка вздыхала, краснела, точно подсудимая, в глаза мужу старалась не смотреть и всем видом показывала полное раскаяние. Будучи моложе на пятнадцать лет и родив сына и двух дочерей, она тем не менее не утратила прежней красоты. Супругу не перечила, была существом кротким и богобоязненным. Не жена, а мечта.

Иногда казалось, что Приёмышев мстит окружающим за неказистую внешность, за унижения, которые он перенёс в детстве из-за своего маленького роста и неестественной худобы. Как только его не дразнили! И Скелет, и Огрызок, и Окурок. Трём своим обидчиками из гимназического прошлого он уже отомстил: судьба отправила их на скамью подсудимых как раз к Павлу Филипповичу. Ух, и потешился он тогда от души, позлокозничал! Теперь Приёмышев изменился, хоть и не вырос, и не потолстел. Но взгляд стал тяжёлый, будто кузнецом всю жизнь работал, руку подаёт этак наизнанку, и, кто пожмёт её, чувствует некую неловкость, переживает потом, что, может, пожал недостаточно крепко или, наоборот, сильно надавил и причинил неудобство уважаемому человеку. Ссориться с ним — себе дороже. В России верно говорят: от тюрьмы и сумы не зарекайся. Всякое может случиться. «Сегодня ты князь, а завтра грязь».

Сам же судья делил общество на две категории: негодяи, заслуживающие наказания, и негодяи, избежавшие кары по случайности, до которых меч Фемиды пока ещё не дотянулся. И хоть полным мизантропом он не был, но более всего не переносил присяжных поверенных, этих тщеславных и самодовольных франтов, обиравших клиентов до нитки так, что судье они уже ничего не могли поднести. Бесило также и то, что адвокаты, воздействуя на присяжных краснобайством, часто добивались оправдания подсудимых. И это обстоятельство всегда приводило Приёмышева в бешенство, из-за того что рождало в обществе обманчивое, иллюзорное мнение о возможности избежать справедливого наказания. После каждого вердикта «не виновен» его лицо багровело до цвета варёной свеклы. Но ничего не поделаешь, приходилось мириться.

Появление фамилии Приёмышева в списке лиц, подлежащих казни, поначалу его даже развеселило, но после глубокого раздумья он вдруг впал в тоску. «А чем чёрт не шутит? — подумал он. — Мало ли сумасшедших? Да и откуда этот безымянный наглец может знать о некоторых моих приговорах, которые я выносил единолично, будучи ещё мировым судьёй?.. А что до подношений, так все берут и я брал. Но в меру и крестясь… Каялся потом, Господу свечи ставил, гривенники нищим жаловал… Все мы грешны. А кто не грешил, тот и Богу не маливался. Совсем без греха только младенцы несмышленые родятся. А чуть умишко появится, смотришь, малец уже мамку обмануть пытается… Газетчика всё-таки надо будет всенепременно наказать за распространение лживых слухов. Оставлять это дело без ответа никак нельзя. Жаль, времена нынче не те, а то бы вынес постановление, чтобы ему прилюдно, на площади, пару сотен плетей всыпать, как раньше. Последнее время народ распоясался и потерял уважение к власти. Так, глядишь, и до бунта, и смуты недалеко, а допустить нельзя, ведь для того государем тут и поставлен».

Изрядно насытившись, Павел Филиппович хотел уже встать из-за стола и пройти в кабинет. Только он поднялся, как сработал механический звонок входной двери. Так скрипит на ветру поломанное дерево или несмазанное колесо у старой телеги. Звонок и раньше скрипел, и Приёмышев не раз говорил жене, что его надобно смазать или заменить, но разве кто в России понимает с первого раза? Была суббота, горничную отпустили в деревню на выходной, и дверь надо было открывать самим. Поняв это, супружница неуклюже подскочила из-за стола и разбила кружку из кузнецовского фарфора. «Замешкалась, как чумная, не зная, что ей делать, но всё-таки, слава Богу, понеслась в переднюю», — с сожалением отметил про себя судья.

Звонок вновь проскрипел, только теперь звук был похож на кашель простуженного старика. Будто вторя ему, где-то на улице завыла собака. «Дурное предзнаменование», — невольно подумал Приёмышев и, глубже запахнувшись в халат, пошёл вслед за женой.

V

Екатерина Ивановна неожиданно проснулась. На сердце скребли кошки. Вернее, кот по кличке Примус. Он сидел у двери и голосил, будто был не январь, а самый настоящий март. «На улицу просится. А я забыла оставить форточку открытой. Раззява. Сама виновата. Вставай теперь», — подумала она. Печь остыла, и холод уже успел забраться под одеяло. Доктор нехотя поднялась с постели, накинула халат, сунула ноги в войлочные тапки, сгорбившись, прошаркала в коридор и отворила форточку. Примус прыгнул и исчез. Уже в спальне она вдруг остановилась перед зеркалом. На неё смотрело недовольное женское лицо с волевыми горизонтальными морщинами на лбу, тонкими поджатыми губами с прямыми вертикальными складками и усталыми, отёкшими глазами… Ей уже пятьдесят два. По нынешним меркам бабка. Да и по прежним тоже. Она горько усмехнулась, вспомнив, что в «Сказке о рыбаке и рыбке» старухе было примерно столько же. Но разница в том, что она никогда не была замужем. Нет, мужчин она не избегала. Напротив. Поклонников всегда и раньше хватало. А теперь, понятное дело, их почти нет, если не считать санитара из морга — недалёкого сорокалетнего пройдоху, на которого она тратила все свои заработки, пытаясь удержать рядом… Господи! Зачем пришёл этот совершенно ненужный выходной, когда она оставалась наедине со своим одиночеством… «Скоро горничная должна появиться. Девке девятнадцать лет, а за ней, с ума сойти, половина Ташлы бегает. На рынке ни один мужик не пройдёт мимо, чтобы не повернуть голову. Красавица нашлась, тоже мне. Знаем мы, чем эти юные смазливые бабёнки заканчивают…» Она вдруг вновь вспомнила эту мерзкую газетную статейку и сморщилась, будто от зубной боли. «Что же будет дальше? Неужто полиция опять придёт и снова будет допрашивать? Пусть. Всё равно ничего у них не выйдет. Каждая акушерка этим грешит, но поди проверь, пока смертельного случая не случилось… За потраву плода — до шести лет тюрьмы, а если беременная умерла — каторга лет на восемь обеспечена…»

Она вновь залезла под одеяло и закрыла глаза. Сквозь сон слышала, как кот вернулся в комнату через форточку. А потом пригрезился кошмар: её, живую, заснувшую летаргическим сном, положили в гроб и начали забивать гвозди. Стук, стук, стук… Стук, стук, стук… Доктор открыла глаза. Стучали в дверь. Настойчиво. Бывало, что и Екатерина Ивановна стучала так же настырно в чужие двери, но чтобы кто-то посмел так тарабанить ей? Нет, не припоминала. Подобными манерами обычно грешат казённые люди, чьи визиты всегда означают беду… Кирюшкина торопливо прокашлялась и пошла отворять.

На пороге стоял почтальон.

— Примите извещение, вам посылка.

VI

25 января, воскресенье

Поляничко и Каширин стояли перед полицмейстером и смотрели в пол. Фен-Раевский взял лежащий перед ним объёмистый четырнадцатый том «Свода законов государства Российского», открыл заложенную матерчатой закладкой страницу и провещал:

— Позволю напомнить вам, милостивые государи, положения статьи 106 «Свода уставов о пресечении преступлений»: «Полиция обязана открывать безымянных сочинителей ругательных или иных для чести оскорбительных сочинений». Вы слышите «обязана»! Это значит, что вы свои обязанности на сей момент выполняете прескверно. Я ещё раз вас спрашиваю, почему преступник ещё на свободе и почему адресанта не арестовали, если на посылках стоит штемпель ставропольского главного почтамта?

— Ваше высокоблагородие, смею заметить, что наш агент, внедрённый на почту, не обратил внимания на эти посылки, поскольку он не может отследить все почтовые отправления. Он ждёт того, кто предъявит рубль с известным номером, — попытался оправдаться Поляничко.

— Он может описать этого человека?

— Никак нет. Посылки принимал другой служащий.

— Обратный адрес там был указан?

— Был. Мы его проверили, и оказалось, что мещанин Раболепов, проживающий на Ольгинской, 26, никакого отношения к отправлению посылок не имеет, — доложил Каширин.

— Хорошо. Допустим. Но какие у вас есть соображения? Как вы можете объяснить именно такое содержание посылок?

Наконец, полицмейстер опустился в кресло и предложил присутствующим сесть.

— Коллежскому асессору Бояркину, как вам известно, прислали пулю, гусиное перо, три серебряных гривенника 1908 года и покаянную молитву, отпечатанную на пишущей машинке. В конце приписано, что у него есть всего одни сутки, в течение которых сразу после получения его покаянного письма этот Слепень объявит так называемый милостивый манифест об освобождении от смертной казни. Ещё, — Поляничко пожал плечами и опасливо посмотрел на полицмейстера, — судье зачем-то положили кусок засохшего сыра с вилкой для мясной нарезки и шесть серебряных монет по пять копеек. Там тоже есть покаянная молитва об отпущении грехов, копия похожего письма-предупреждения, с той лишь разницей, что изменены фамилия, имя, отчество и чин…

— Вилку для нарезки?

— Ну да. Знаете ли, у неё два острых и прямых зубца и ручка без изгиба.

— Понятно. Продолжайте.

— У врача оказалось две серебряные монеты по пятнадцать копеек и крысиный хвост. Приложена покаянная молитва о загубленных младенцах в утробе матери. Также ультиматум о применении милостивого манифеста в случае полного раскаяния. Можно предположить, что это всего лишь чьё-то хулиганство.

— Полагаю, что тридцать копеек серебром — намёк на тридцать сребреников. Преступник нам даёт возможность понять, что все трое совершили преступления из корыстных побуждений.

— Безусловно.

— Позволите? — Каширин посмотрел на Поляничко, и тот кивком головы разрешил высказаться. — Вот пуля, что лежала в посылке Бояркина. — Он вынул из кармана кусок свинца и положил на стол. — Видите, ваше высокоблагородие, она представляет собой окатанный цилиндр. Такие охотники до сих пор используют. Исходя из этого, смею предположить, что злоумышленник, скорее всего, охотник.

Фен-Раевский недовольно поморщился:

— Что даёт нам эта гипотеза?

— Я уже общался с агентурой, служащей приказчиками в оружейных магазинах. Они все как один утверждают, что сейчас такие пули спросом не пользуются, вместо них на кабана применяют жакан. Но есть ещё любители. Это чаще всего старые охотники. Они известны в городе. Если кто появится и решится купить — сразу дадут знать.

— А зачем покупать? — удивился полицмейстер. — Многие сами льют. Используют пулелейки. Это уж совсем белоручки в магазин наведываются. У меня тоже ружьишко имеется. Боюсь, это нам мало поможет… Тут надо искать другую закономерность. А гусиное перо для чего?

— Трудно сказать.

— А вот что объединяет пулю, гусиное перо, сыр, вилку для нарезки и крысиный хвост? — задумчиво выговорил полицмейстер.

— Скорее всего, намёк, — предположил Поляничко. — Возможно, Слепень знает что-то известное только ему и каждому из адресатов.

— А может, это какая-то история про крысу, сыр, гусиное перо и убийство пулей? — несмело предположил Каширин.

— Вы забыли про вилку, — усмехнулся полицмейстер. — Если пулей и вилкой можно убить, то сыр, перо и крысиный хвост никак не вяжутся с известными мне способами отправления на тот свет. Прямо шарада.

— Я, ваше высокоблагородие, предлагаю, — Поляничко посмотрел на Каширина многозначительным взглядом, — отослать три письма с покаяниями на городской почтамт. Поймаем злодея с его рублём.

— Отлично, Ефим Андреевич. Грамотно. Надеюсь, ваш агент будет смотреть в оба. Корреспонденцию приказываю изготовить и сегодня же отправить из тех почтовых ящиков, что расположены неподалёку от домов Бояркина, Приёмышева и Кирюшкиной. Всё чин чином: штемпеля, почтальоны… чтобы у преступника не было никаких подозрений. Пусть письма придут и ждут получателя. Не тяните. А во избежание каких-либо неприятных сюрпризов приказываю установить за старшим советником губернского правления Бояркиным и судьёй Приёмышевым постоянное наблюдение во время следования на службу и обратно. Давайте хотя бы три дня их поохраняем. Насчёт врача, думаю, беспокоиться не стоит. Никто её не тронет. Предупредите, чтобы трое суток сидела дома и на улицу нос не показывала.

— Так точно, выполним. Мы проверили оттиски букв печатных машинок, что в редакции «Голоса Ставрополя». Они не имеют ничего общего с теми печатными буквами, что в письмах Слепня, — доложил Поляничко.

— Что ж, на одну гипотезу меньше. Честно говоря, я склоняюсь к подозрению, что это проделки каких-то юных анархистов. Заигрались сопляки. Ничего, всех накроем… Ступайте, господа, и принимайтесь за работу.

VII

26 января, понедельник

«Обещаю и клянусь всемогущим Богом, пред святым Его Евангелием и животворящим крестом Господним, творить суд по чистой совести, без всякого в чью пользу лицеприятия, и поступать во всём соответственно званию, мною принимаемому, памятуя, что я во всём этом должен буду дать ответ пред законом и пред Господом на Страшном суде Его. В удостоверение сего целую слова и крест Спасителя моего. Аминь…» Судья Приёмышев проснулся в холодном поту и тяжело дышал. Сначала ему приснилось, что он, как много лет назад, даёт судейскую присягу. Тут ещё куда ни шло. Никакого расстройства. А следом вдруг привиделось, что стоит он на коленях, облачённый в белую длинную, почти до пола, рубаху. Прямо перед ним — священник, накладывающий на него епитимью за все совершённые им при исполнении правосудия прегрешения: от заката до рассвета читать молитву об искуплении грехов. И так целый год. А если ослушается, то настигнет его Божья кара. И он читал, пока губы не ссохлись. Мучила жажда, отекли ноги, но останавливаться было нельзя: «О, Господь наш Иисус Христос! К Тебе обращаю молитву свою и молю об отпущении грехов своих. Прости меня грешного за деяния недостойные и мысли. Исцели душу мою от корысти и зависти и не покидай, не оставь в одиночестве. Подари мне благословение и радость. Очисти мои душу и сердце, да укрепи веру мою, чтобы и дальше нёс я крест свой по пути праведной жизни…» «Все расстройства из-за этих угроз, — мысленно рассудил Павел Филиппович. — Неудивительно. С утра до вечера об этом только и думы. И даже во сне страх не отпускает. Чёрт знает что. Надобно взять себя в руки и покончить с дурными мыслями… Легко сказать «покончить». А если они, как червяки, сами в голову лезут, как тогда? Слышал от присяжного поверенного Ардашева, что он, дабы избавиться от подобного состояния, старается размышлять о чём-то таком, в чём мало разбирается. И тогда все помыслы перетекают в иную плоскость, и страхи уходят сами собой… Кстати, у него вроде бы сегодня процесс у председателя суда. Так, может, к нему и обратиться за помощью? Рассказать про эту посылку с куском сыра и вилкой. Он лучше всякой полиции поможет отыскать преступника. Пожалуй, так и сделаю. Вот и нашёл выход», — обрадовался судья, посмотрел на мирно спящую жену и впервые за последние дни улыбнулся.

Уже через два часа Приёмышев встретил адвоката в коридоре, пригласил в кабинет и поведал историю о письме с угрозами и странной посылке. Присяжный поверенный слушал внимательно, не перебивая. Затем спросил:

— Скажите, а вы не собираетесь гащивать на днях или, может, сами намеревались пригласить к себе кого-нибудь?

— Сегодня у младшей дочери день ангела. Ждём гостей к семи.

— Не возражаете, если я приду чуть раньше? Возможно, мне придётся осмотреть ваш дом, не привлекая внимания окружающих.

— Безусловно. Так мы и вас приглашаем!

— Благодарю, но у меня дела. Смогу выкроить время только на осмотр вашего жилища.

— И то хорошо. На полицию нет никакой надежды.

— Не беспокойтесь. Буду у вас без четверти семь.

— Благодарю.

Ставропольское небо в конце января переменчиво. В полдень облака напоминают огромную воздушную перину с голубыми, оставшимися ещё от солнечного утра просветами. К вечеру небосклон затягивается тёмно-синей пеленой, и кажется, что всё в мире поменялось местами: и земля, и небо, и море — оно теперь прямо над головой. Только волны не катятся, они замерли и ждут прихода северо-западного ветра. Морская синева разлилась по крышам домов, по снежному Таманскому лесу, по улицам и площадям… На тёмном фоне купол колокольни Андреевского храма ещё сильнее сверкает золотом и смотрит надменным великаном на всю северную часть города. Поневоле задумаешься и о Боге, и о скоротечности жизни.

Клим Пантелеевич повернул ручку дверного механического звонка особняка судьи Приёмышева. Открыла горничная. Ардашева ждали и, приняв пальто, сразу провели в гостиную.

— Позвольте представиться, присяжный поверенный Клим Пантелеевич Ардашев.

— Лидия Макаровна, — улыбнулась хозяйка.

— Мне известно, что сегодня у вас торжество, и я бы хотел ознакомиться с блюдами, которые будут поданы на стол. Вполне вероятно, что существует угроза жизни вашему супругу. И я здесь как раз по его просьбе, — объяснил Ардашев.

— В этом нет никакой тайны. Собираемся удивить гостей популярным в Европе, но малоизвестным в России, кушаньем. В прошлом году мы отдыхали с мужем во Франции и Швейцарии. Там отведали довольно необычное для нас угощение. По-французски называется фондю.

— Изначально считалось едой пастухов.

— Да-да, нам рассказывали. У нас и посуда, и приборы для этого есть. Изготовили местные умельцы.

— А кто приобретал продукты?

— Кухарка.

— Я бы хотел с ней поговорить. Мы можем пройти на кухню?

— Конечно.

Миновав анфиладу комнат, Клим Пантелеевич вместе с хозяйкой оказался там, откуда доносился смешанный запах специй, плавленого сыра и коньяка. У плиты орудовала женщина лет сорока. По её спокойствию и чёткости движений было ясно, что она мастер своего дела.

— Авдотья, отвечай на вопросы, которые тебе задаст этот господин, — велела Приёмышева.

— Скажите, какие именно продукты будут опускаться в расплавленный сыр? — осведомился Ардашев.

Повариха пожала плечами.

— Для гостей мы закупили сдобные булки, а для Павла Филипповича буханку из ржаной муки грубого помола. Он единственный, кто такой хлебушек с фондёй жалует.

— Такое у него предпочтение, — смутилась Лидия Макаровна. — Говорит, для желудка полезно.

— Я хотел бы на него взглянуть.

— Принеси, Авдотья, — приказала хозяйка.

Кухарка тут же исчезла и через несколько мгновений появилась снова. В руках она держала завёрнутый в бумагу ржаной хлеб.

Клим Пантелеевич осведомился:

— Он был завёрнут в эту бумагу?

— Ну да…

— Кто за ним ходил?

— Булочник мальчишку прислал.

— Раньше вы этого посланника видели?

— Не доводилось.

— А откуда на бумаге такое большое пятно?

Повариха пожала плечами:

— Не знаю. Так и было.

— Где находится хлебная лавка?

— Тут недалеко. Через пять домов. Саркисов торгует.

Ардашев, повернувшись к Приёмышевой, сказал:

— Эту буханку я заберу. Думаю, будет лучше, если за хлебом вы пошлёте кого-то из прислуги. И пусть она сама выберет булку с полки. Честь имею кланяться.

Уже на улице присяжный поверенный отломил кусок хлеба и бросил на снег. Мгновенно прилетела огромная ворона и начала клевать. Не прошло и полминуты, как птица упала замертво. Он обернул остатки хлеба в бумагу и, подняв трость, остановил извозчика.

— Полицейский переулок.

VIII

Полицейское управление располагалось рядом с пожарной частью. И там, как всегда, было шумно. Городовые, околоточные, сыскные агенты, подследственные, привезённые из тюремного замка в ручных кандалах… Служащие куда-то торопились, и были заняты все, кроме, пожалуй, арестантов. Городовой, хорошо знавший Ардашева, проводил адвоката в кабинет начальника сыскного отделения и его помощника.

— Добрый день, господа, — выговорил Ардашев с лёгкой, слегка ироничной улыбкой.

— Если он добрый, — пробубнил Каширин, не вставая с места.

Поляничко же, завидев присяжного поверенного, поднялся из-за стола и протянул руку:

— Что привело вас, Клим Пантелеевич?

— Ко мне обратился судья Приёмышев, чтобы я отыскал злоумышленника, грозящего ему скорой расправой. Искать этого Слепня — не моя профессия, а вот предотвратить возможное преступление — долг любого человека. Как вам известно, на днях судье прислали в посылке вилку для нарезки и кусок сыра. Оказалось, что именно сегодня его жена принимает гостей по случаю дня ангела их младшей дочери. Я наведался к ним и узнал, что главным блюдом на столе будет швейцарское фондю — расплавленный сыр в котелке с разными добавками. В него присутствующие с помощью вилок на длинных ручках макают разного рода хлебные изделия. Только вот Приёмышев предпочитает не белый хлеб, а ржаной из муки грубого помола. Кроме него, никто такой не ест. Подобную булку и доставили, — Ардашев положил хлеб на письменный стол полицейского.

— И что? — осведомился Поляничко.

— Он отравлен.

— Как вы это определили? Неужто проводили химический анализ?

— Нет, конечно. Я обратил внимание, что бумага, в которую заворачивали хлеб, в нижней части булки имеет два пятна с характерным запахом. Отсюда сделал вывод, что в саму буханку шприцем ввели немалое количество синильной кислоты. Но закон всемирного тяготения никто не отменял, и ядовитая жидкость устремилась вниз булки, испачкав бумагу. Выйдя на улицу, я отломил кусок и бросил вороне. Она сдохла после того, как склевала мякоть.

— А вы злодей, господин присяжный поверенный, — усмехнулся Каширин. — Ни в чём не повинную птичку отравили. Жила себе птаха, летала, горя не знала, а знаменитый адвокат взял и совершил смертоубийство несчастной Божьей твари. Никакого гуманизма.

Ардашев внимательно посмотрел на Каширина. Тот, не выдержав прямого взгляда, невольно отвёл глаза.

— Может, милостивый государь, мне вообще не стоило вам помогать? — спросил адвокат. — Сидели бы здесь, бумажки перекладывали, чаи гоняли, а Приёмышев уже бы исходил пеной и трясся в предсмертных судорогах. Так было бы лучше?

— Ладно-ладно, Антон Филаретович, мы благодарить должны Клима Пантелеевича за помощь, а не язвить. Уймитесь, я вас прошу, — Поляничко вытащил табакерку, понюхал табак и разразился чередой чихов. — Простите, господа, — вытерев нос фуляровым платком, произнёс сыщик. — Булку мы, конечно, отправим в лабораторию. Пусть химики дадут заключение. Оно нам надобно, чтобы потом уличить лиходея в попытке совершить преднамеренное смертоубийство. С этим всё понятно. Вопрос в другом: как нам его отыскать?

— К сожалению, мы не знаем, насколько Слепень одержим идеей приведения приговора в действие сообразно тех предметов, кои он выслал потенциальным жертвам, — рассудил Ардашев.

— У нас не остаётся иного выхода, как всячески опекать тех, кому он угрожает, — заметил Каширин. — Стоит предупредить всех троих об осторожности.

— Клим Пантелеевич, а не удалось ли вам узнать, кто им принёс отравленную булку? — осведомился Поляничко.

— Преступник, зная, что судья предпочитает именно такой хлеб, купил его, напичкал ядом и передал какому-то мальчишке, который, я уверен, ничего не подозревая, отдал кухарке Приёмышева.

— Одного понять не могу, — задумчиво протянул Каширин, — откуда Слепню известны возможные грехи Бояркина, Приёмышева и Кирюшкиной? Откровенно говоря, нам известно, что обвинения, которые он выдвигает в отношении их, мягко говоря, не совсем беспочвенны.

— Антон Филаретович, — Поляничко строго сдвинул брови, — не стоит озвучивать сообщения агентов, не нашедшие своего подтверждения.

— Здесь я согласен с Антоном Филаретовичем. Преступник имеет доступ к откровениям чиновника, судьи и врача, — высказался адвокат.

— Вот-вот, — закивал Каширин, — а что, если он священник и ему исповедовались? Либо сам батюшка не сохранил тайну исповеди? Или матушке поведал, а та ещё кому-то? Почему нет?

— В таком разе он может быть и репортёром. У них сведений не меньше нашего, — предположил Поляничко. — В отношении этого Кухтина у меня нет никакой уверенности. Вдруг он и есть Слепень?

— Нет, что вы, Ефим Андреевич, — махнул рукой помощник начальника сыскного отделения. — Он не способен на серьёзный поступок. А вот какой-нибудь его знакомец — может.

Поляничко окинул присяжного с головы до ног испытующим взглядом и спросил:

— А у вас есть подозреваемые?

— Вы же знаете мой принцип — не спешить с выводами. Однако надеюсь, господа, вы будете держать меня в курсе расследования. В противном случае я не смогу помочь вам. Свою миссию на сегодня я выполнил.

Ардашев шагнул к выходу.

— Не сомневайтесь, Клим Пантелеевич, не сомневайтесь. Обо всё вас уведомим. Благодарю за помощь. Доброго вам здравия! — искренне выговорил начальник сыскного отделения.

Когда дверь кабинета за присяжным поверенным закрылась, Поляничко распорядился:

— Составьте список всех лиц в городе, владеющих какой-либо информацией по этим трём персонам. Узнайте, наконец, в какие храмы они ходят и кому исповедуются. Мы в цейтноте. Слепень перешёл к конкретным действиям.

IX

Присяжный поверенный прибыл на Воробьёвскую улицу к дому старшего советника губернского правления почти одновременно с полицией. Поляничко уже не испытывал судьбу и, получив известие о происшествии, тотчас же протелефонировал Ардашеву.

Тело Бояркина покоилось в кресле. Судебный врач осматривал труп со знанием дела. Полицейский фотограф жёг магний в тарелке и снимал на пластину место происшествия с разных ракурсов. Часы показывали десять вечера. Пахло валерьянкой и золой.

Судебный следователь Леечкин, скрипя железным пером, составлял протокол осмотра места происшествия, изредка поглядывая на Ардашева.

Поляничко, переминаясь с ноги на ногу, с трудом пытался разобрать через всхлипывания и причитания слова вдовы:

— Горничная закричала, и я вбежала в комнату. Муж сидел в кресле весь в крови. Не дышал. Лицо изранено. Вокруг валялись тлеющие угли.

— Выстрел был один?

— Да-а! — вдова вновь разрыдалась.

— Благодарю вас. Успокойтесь, пожалуйста. Вы свободны.

Поляничко поманил кого-то рукой через приоткрытую дверь, и появилась горничная.

— Скажите, кто заходил в комнату Виктора Самсоновича?

— Никто. В доме было три человека: Анастасия Мироновна, я и хозяин. Он прошёл в кабинет. Через время раздался выстрел. Я бросилась туда, он в кресле перед камином, окровавленный. Я закричала. Появилась Анастасия Мироновна. Я выбежала на улицу и окликнула городового.

— Камин горел, как я понимаю?

— Да.

— Вы его разжигали?

— Нет, хозяин. Я только поленья в дровницу принесла ещё утром.

— А когда вы зашли после выстрела, что заметили?

— Только головёшки по комнате валялись и тлели.

— Ясно. Можете идти.

Поляничко приблизился к стене, провёл по ней ладонью и сказал:

— Понять не могу, откуда здесь и на полу водяные капли?

— Я тоже заметил, — признался помощник начальника сыскного отделения.

— А что у вас, доктор? — осведомился Поляничко.

— Причина смерти ясна. Труп можно оставить дома. Четыре поранения, два из них — в голову и грудь — смертельные.

— Это и неудивительно, — выковыривая из стены перочинным ножом кусок расплющенного свинца, изрёк Каширин. — Стреляли пулями особой конструкции — охотничьим жаканом: в центре при отливке оставили полость, её заполнили мелом. Благодаря этому при попадании она разрывается, и животное даже при ранении гибнет от обильной кровопотери. А что говорить о человеке!

— Знаете ли, господа, я сам охотник, — признался судебный медик. — Некоторые мои знакомые по бокам такой пули делают ещё и небольшие надрезы, чтобы при вылете из гладкого ствола она под напором воздуха получала вращение на манер винтовочной.

— Это заблуждение, — не согласился присяжный поверенный. — Никакого вращения быть не может.

— Но в данном случае мне непонятно, кто стрелял, — вмешался в разговор Леечкин. — Тут же шесть пуль. Откуда они, если, по словам горничной, выстрел был один? Что-то здесь не так.

Ардашев поднял кружок свинца, вынул из кармана складную лупу и стал его рассматривать. Затем подошёл к камину, извлёк оттуда обрывок картона, понюхал, повертел в руках и поспешил в переднюю. Хлопнула входная дверь.

— Куда это он? — удивился Поляничко.

— А Бог его знает, — пожал плечами Каширин.

Через несколько минут присяжный поверенный вернулся. Он вынул из кармана коробочку любимого монпансье, положил под язык синюю конфетку.

— Вопросов больше, чем ответов, — с сомнением покачал головой Поляничко. — Что это за вода на стенах и полу? Как проник в комнату убийца, если дом был закрыт изнутри? Где ружьё, в конце концов?

— Никакого ружья и в помине не было, — заключил адвокат. — Кусок жакана не имеет характерного полировочного следа от ствола. Убийство было совершенно с помощью порохового заряда, пыжа и нескольких жаканов. Эта своеобразная бомба была запакована в промасленный гусиным жиром картонный цилиндр. — Ардашев продемонстрировал кусок жёлтого картона. — А он, в свою очередь, был вделан в ледяной шар таким образом, что от пороха фитиль, вымоченный в керосине, был выведен наружу. Злоумышленник залез на крышу, зажёг фитиль и бросил бомбу в дымоход камина. Она упала в огонь и взорвалась, пули попали в жертву. Со стороны могло показаться, что раздался выстрел. Силой взрыва разбросало горящий очаг, и угли разлетелись по комнате.

— А для чего надо было использовать лёд? — Леечкин вопросительно смотрел на адвоката.

— Чтобы запутать следствие. Если бы порох находился, допустим, в металлическом контейнере, то, учитывая разлетевшиеся по комнате осколки, сразу бы прояснилось, каким образом произошло убийство. А лёд превратится в воду, вода вскоре высохнет, и тогда совершенно невозможно будет ничего понять. Останутся лишь пули и несколько кусочков промасленного гусиным жиром картона, предохраняющего порох от намокания (ведь только герметичность может привести к взрыву заряда, а не будь его — порох бы просто вспыхнул и сгорел). Без давления, которое обеспечивал лёд, не было бы и энергии, достаточной для выброса пуль.

— Да, но как преступнику удалось незаметно попасть на крышу? — поинтересовался Каширин.

— Без особого труда. Дом хоть и большой, но одноэтажный. Окна обращены в сад. Я только что осмотрел внешнюю часть особняка. Стена, выходящая на улицу, — глухая. Рядом — брама соседнего дома. На ней имеются выступы наподобие ступенек. Их злоумышленник использовал для того, чтобы залезть на крышу, а каминная труба кабинета расположена тут же.

— Теперь ясно, почему в посылке была пуля и гусиное перо, — задумчиво вымолвил Поляничко. — Слепень имел в виду гусиный жир.

— Совершенно верно. Однако я должен заметить, что снег не идёт уже несколько часов, и поэтому прошу вас забраться на крышу и снять следы подошв злоумышленника. Не мне вам говорить, что для этой цели лучше всего использовать столярный клей. Ни гипс, ни воск в данном случае не подойдут, — резюмировал Ардашев.

— А мне непонятно, на каком основании господин присяжный поверенный не только вмешивается в ход расследования, но ещё и раздаёт приказы? Он что, новый полицмейстер? — недовольно вопросил Каширин.

— Хорошо, господа. Раз так, не смею вам мешать.

Адвокат уже собрался уходить, но тут вмешался Поляничко:

— Нам сейчас, Антон Филаретович, не до фанаберий. Тем более что я сам вызвал Клима Пантелеевича. Смею заметить, что предложение господина Ардашева вполне разумное. Лестницу вам найдут. А о клее позаботьтесь сами. Не первый год на службе. Но учтите, что поверхность крыши покатая, потому варите его гуще, чем обычно, и выливайте уже тогда, когда начнёт твердеть. В противном случае всё испортите. И фонарь не забудьте. Слепки следов извольте сегодня же доставить в отделение. Я их лично осмотрю.

— Слушаюсь, — сквозь зубы процедил Каширин и багровый от злости скрылся за дверью.

— Таким образом, присланная Бояркину пуля полностью соответствует способу его убийства, — заключил Леечкин. — Сыр и вилка для судьи — тоже понятно. Но что тогда означает крысиный хвост для врача?

— Это вопрос, — развёл руками Поляничко. — Но, как бы там ни было, Слепень перешёл в наступление, даже несмотря на фальшивые покаянные письма, которые мы отправили на почту. Клим Пантелеевич, какие у вас соображения?

— Давайте для начала подведём итоги. Первая попытка Слепня расправиться с судьёй потерпела неудачу. Будет ли он теперь стремиться совершить убийство вторично, в соответствии с вилкой и сыром, или изобретёт что-то новое — мы не знаем. Но смею предположить, что он попытается разделаться с Приёмышевым таким способом, к которому вилка и сыр будут иметь определённое отношение. Надобно так же осмотреть жилище Кирюшкиной. Возможно, это поможет нам догадаться, каким образом преступник может расправиться с ней и как с этим связан крысиный хвост. В противном случае мы обречены на отставание… Пожалуй, поеду посмотрю, всё ли в порядке у судьи Приёмышева. Уж больно дурное у меня предчувствие, — проговорил присяжный поверенный и направился в переднюю.

— И я с вами. Здесь нам уже делать нечего, — сказал Поляничко. — Тем более коляску в этот час вам не найти. Воспользуемся моей. Давайте сначала заедем к докторше, а после неё и к судье.

— Хорошо.

На улице было слышно, как Каширин кричал на дворника. Доносились обрывки отдельных слов и фраз, смысл которых был понятен: «лестница», «столярный клей», «фонарь». Но были слышны и другие фигуристые выражения, от которых покраснела бы даже гербовая бумага высшего оклада по пятьдесят копеек за лист.

Полицейская пролётка покатила вниз. Дом Кирюшкиной находился на углу Станичной и Казачьей улиц.

Снег точно приклеился к деревьям, и чёрные ветви, будто подведённые тушью на фотографическом снимке, украсились белым нарядом. В некоторых домах ещё не ложились. Сквозь щели закрытых ставней пробивались тусклые полоски жёлтого света фотогеновых ламп.

Ардашев, достал коробку ландрина, отправил в рот синюю конфетку и сказал:

— Ставрополь хоть и губернский центр, но город небольшой. От края до края можно проехать от силы за две четверти часа.

— Нам бы ещё реку приличную или хотя бы озеро вёрст в пять по окружности. А лучше и то и другое. Да где их взять? Может, внуки что-нибудь придумают?

— Зато в каждом дворе — фруктовый сад. А прудов сколько вокруг! Речки небольшие, но родников много. Вода чистая, ключевая… Улицы широкие, точно площади. Церкви, соборы. Один Казанский чего стоит! Колокольню за тридцать вёрст видно. А заметили, как на Пасху Ставрополь преображается? Люди становятся вежливее, добреют, не ссорятся.

— Ваша правда. У нас в книге «Для записи преступлений» на Пасху и Рождество в графах касательно смертоубийств, грабежей и разбоев всё чаще пропуски. Пьяный мордобой в расчёт не беру. Видно, хевраки[8] откладывают свою работу на чёрные дни календаря да на осеннюю ярмарку.

Не доезжая саженей пятидесяти до дома, в котором жила врач Кирюшкина, показалась небольшая толпа, человек пять-семь. Из окна валил дым, раздавались тревожные голоса, и среди этой людской массы виднелся дворник в овчинном полушубке и мохнатой папахе.

— Полагаю, Клим Пантелеевич, тут что-то не так.

Поляничко спрыгнул с коляски и направился к дворнику.

— Что тут у тебя, любезный, стряслось?

— Да вот, ваше благородие, докторша спать легла, а какой-то супостат обмотал живую крысу паклей, пропитанной керосином, поджёг и бросил ей в форточку. Крыса носилась по комнате, поджигала всё вокруг, пока ейный Примус серую бестию не придушил.

— Что ты мелешь, какой ещё Примус?

— Докторша кота Примусом нарекла. Он-то крысу и задавил, хозяйку спас от пожара и верной погибели, но и сам, бедолага, сгорел заживо. Хочите зайти али мне кликнуть её?

— Позови. Пусть выйдет. Дымно там.

— Я мигом, ваше-ство.

Почти сразу появилась доктор Кирюшкина в наброшенном пальто и с заплаканным лицом. Её трясло, точно в лихорадке.

— Екатерина Ивановна, как вы, целы? — участливо поинтересовался Поляничко.

— Я-то в порядке, а вот котик мой погиб.

— Это поправимо. Нового заведёте. Главное — вы живы. Хорошо ещё, что так всё закончилось. А ведь злодей мог и зажигательную бутылку в форточку бросить. Вы уж больше её не открывайте. Ещё лучше — перейдите спать в другую комнату с окнами во двор. Так будет спокойнее.

— Хотелось бы знать, Ефим Андреевич, когда вы поймаете этого Слепня?

— Ищем.

— Скажите, а остальные, о ком в газете писали, в порядке? Или он только ко мне привязался?

— К сожалению, убит коллежский асессор Бояркин, — угрюмо проронил Поляничко.

— Господи! Горе-то какое! Видать, и мой черёд не за горами…

— Из дома, пожалуйста, не выходите. Двери на ночь проверяйте. Мне пора. Честь имею кланяться.

Когда доктор удалилась, Поляничко приблизился к Ардашеву на шаг и сказал негромко:

— Теперь понятно, что означала посылка с крысиным хвостом. Как видим, Слепень уже дважды потерпел фиаско. Вы правы. Он попытается взять реванш. Что выдумает на этот раз? И будут ли новые посылки, или нет? Откровенно говоря, мне трудно представить, каким, например, ещё вариантом можно свести в могилу судью, используя вилку и сыр, если один из способов убийства вы сумели предвидеть и не допустить.

— Думаю, тут надобно смотреть шире. Вилка — не обязательно вилка, под нею может подразумеваться любое острое орудие, а сыр — всё, что относится именно к нему. Фантазии есть где разгуляться. Так же и с крысиным хвостом. Слепень маниакально настойчив. Я убеждён, что он будет следовать предметам, находящимся в посылках.

— И как быть?

— Необходимо сузить круг лиц, осведомлённых о грехах теперь уже покойного Бояркина и ещё здравствующих Приёмышева и Кирюшкиной.

— Каширин этим занимается. Тут вот в чём беда: если доктора можно заставить не выходить из дому, то что делать с безопасностью Приёмышева?

— Ставя себя на место преступника, я бы постарался сосредоточиться на его служебном присутствии. Для этого надобно проникнуть либо в кабинет, либо в залу заседаний, где будет слушаться дело. Но вот как связать новый способ убийства с сыром и вилкой — пока не знаю. Завтра у меня процесс у другого судьи. Но я постараюсь прийти пораньше и осмотреть кабинет Приёмышева.

— Благодарю вас, Клим Пантелеевич. Доброй ночи!

— Честь имею.

Широко выбрасывая вперёд трость, присяжный поверенный шагал по Казачьей улице, сохранившей название с момента основания города. Тротуары были заботливо посыпаны песком, и острый зимний наконечник трости был не удел. Фонари здесь стояли не электрические, как на Николаевском проспекте, а керосино-калийные, выполняющие роль своеобразных маяков в ночном пространстве. Их задача — освещать на сажень в диаметре и не дать прохожему заблудиться в кромешной тьме.

Город спал, но в окнах некоторых особняков, разрисованных затейливыми морозными узорами, горел свет и двигались тени. Там текла чужая, неведомая жизнь. В двухэтажных домах ставней не было. Да и зачем они, если дотянуться до окон даже первого этажа было невозможно? Ставни присущи простым горожанам с невеликим достатком или чиновникам средней руки, врачам, учителям и небогатым адвокатам.

Вскоре показался особняк Ардашевых. Построенный в стиле модерна и неоклассицизма, своим северным фасадом он выходил на Николаевский проспект. Архитектурные изыски отличались смелостью решений. Входная дверь имела форму громадной замочной скважины. Три восточных окна были обрамлены плоскими горизонтальными выступами и фигурными овальными расширениями. Венчал здание простой карниз, над которым высился ажурный кованый парапет с тумбами в ширину каждого оконного проёма. Всё сооружение имело вид строгой роскоши и числилось под номером 38.

В гостиной из-за наглухо задёрнутых портьер пробивался электрический свет. Несмотря на столь поздний час, горничная накрывала на стол. Вероника Альбертовна перенесла ужин, ожидая возвращения супруга с минуты на минуту. Так подсказывало сердце. И оно не ошиблось. Хлопнула входная дверь.

X

27 января, вторник

Обычно Клим Пантелеевич просыпался в половине восьмого. После пятнадцатиминутного комплекса гимнастических упражнений приступал к бритью. Первым делом правил свой Solingen по доводочному ремню из мягчайшей кожи, неторопливо взбивал помазком пышную мыльную пену и наносил на лицо. И хотя в продаже уже появились так называемые безопасные бритвы господина Жиллетта — коммерсанта из Северо-Американских Штатов, — их присяжный поверенный не признавал. Да разве можно назвать бритвой этот тонкий кусочек металла, которым бреются до тех пор, пока не затупятся обе стороны лезвия, а потом выбрасывают и заменяют новым? Бритва, как сабля, должна быть одна. Приятная неровность оправы, изготовленной из панциря черепахи, всегда придавала уверенность выверенным за годы коротким движениям руки.

Горничная Варвара уже внесла самовар и накрыла завтрак. Нарезанная аккуратными ломтиками розовая ветчина благоухала свежестью, а осетинский сыр успел покрыться лёгкими прозрачными каплями влаги. Масло в маслёнке начинало медленно таять. Сваренные в мешочек два яйца стояли в подставках-пашотницах и ждали, когда специальными ножницами будут аккуратно срезаны их верхушки. Пахло свежезаваренным чаем. Супруга сидела напротив. Намазывая масло на хлеб, справилась:

— Дорогой, говорят, что вчера убили старшего советника Бояркина через каминный дымоход? Неужели такое возможно?

— Откуда тебе это известно, если преступление совершено вчера, а газеты сообщат об этом в лучшем случае сегодня вечером?

— У нас закончился осетинский сыр, и Варвара пошла на базар. Там ей и поведали. Право, а ты откуда знаешь об этом? Неужто решил отыскать злодея?

— Судье Приёмышеву тоже угрожают. Он обратился за помощью. Я согласился.

— Бесплатно?

— А ты считаешь, я должен был взять с него деньги за то, что он просит спасти его жизнь?

— Ты прав, прости.

— Приёмышева собирались отправить в мир иной в тот же день, когда он и подошёл ко мне со своей просьбой. Кроме него, мог пострадать кто угодно. И гости, и жена, и дети. Им принесли отравленный хлеб якобы из булочной.

— Какой ужас!

Клим Пантелеевич допил чай, промокнул губы салфеткой и поднялся.

— Ты когда сегодня вернёшься? — спросила жена.

— Заседание начнётся в десять. А сколько продлится — одному Богу известно.

— Желаю тебе удачи, милый.

— Спасибо, дорогая.

Снег под подошвами прохожих скрипел жалобно, словно был обеспокоен за свой ногами мятый вид. Дома стояли угрюмые и отрешённые, будто сонные. Дымными нитками из печных труб тянулось тепло. Колокольня Казанского собора расчертила бирюзовое небо на две ровные части, точно по линейке. Справа — Нижний базар и Ташлянское предместье, слева — Николаевский проспект, Александровская улица, Воробьёвка, Барятинская, Госпитальная… Шум пролёток, крик молочницы и ленивое карканье ворон тонули в снежных перьях, покрывавших землю.

Коляски по близости не было, ждать её не хотелось. Извозчичья биржа находилась за Тифлисскими воротами, и присяжный поверенный пошёл вниз по проспекту.

До начала судебного заседания оставалось ещё три четверти часа, можно было не спешить. Да и думалось, идя пешком, легче. «Итак, на сей момент ситуация пресквернейшая. Один труп уже есть, а могло быть три. Способы убийства на любой вкус: отравление, разрыв картечи, сожжение. И всё это несмотря на присланные фальшивые покаянные письма… Ох, господи, я же должен был проверить залу судебного заседания Приёмышева…

— Извозчик! — Ардашев махнул тростью, и пролётка остановилась.

XI

Поднявшись по ступенькам здания окружного суда, Клим Пантелеевич понял, что опоздал. В коридоре, у кабинета судьи Приёмышева, толпились люди. Ардашев заглянул в приоткрытую дверь. Приёмышев лежал на полу лицом вниз и корчился в судорогах, пытаясь что-то произнести. Прокурор и присутствующий в процессе присяжный поверенный склонились над ним.

— Что здесь произошло? — Ардашев обратился к присутствующим.

— Ничего не могу понять, — развёл руками секретарь судебного заседания. — Павел Филиппович зашёл в залу, сел в кресло и вдруг вскрикнул. Тут же резко поднялся, сказал, что заседание начнётся позже, и вышел. Ни я, ни прокурор, ни адвокат ничего не поняли. Он слегка пошатывался. Я за ним. Открыв дверь, увидел, что судья опустился на четвереньки. Тут же послал за доктором. Я и в полицию на всякий случай протелефонировал, ведь в его адрес были угрозы… Смотрите, он еле дышит. Наверное, апоплексический удар.

— Маловероятно, — выговорил Ардашев и тут же направился в залу судебного заседания.

На зелёном сукне стола среди стопки чистой бумаги лежал конверт, адресованный Приёмышеву. Текст на нём был набит на пишущей машинке.

Затем присяжный поверенный перешёл к осмотру кресла. Он вынул лупу и принялся изучать поверхность сиденья.

— Господа, господа, это полиция! Приказываю всем разойтись! Пропустите врача! — донеслось из коридора.

Ардашев обернулся.

Перед ним возник Поляничко.

— Клим Пантелеевич, вы уже здесь?

— Да, но Слепень меня опередил и на этот раз. Вот, посмотрите, — адвокат указал на кресло.

— Что это?

— Сырная кнопка?[9]

Начальник сыскного отделения уже протянул руку, но адвокат предостерёг:

— Осторожнее, Ефим Андреевич, не пораньтесь. Она заточена на манер ножа, и остриё, вероятно, пропитано ядом. Состав ещё предстоит выяснить химикам.

— Он что, сел на неё? — рассматривая орудие убийства, спросил Поляничко.

— Именно. Преступник проник в зал заседаний, скорее всего, ещё вчера вечером или сегодня утром, вспорол кресло и укрепил кнопку в деревянной части.

— А почему она коричневая? Обычно сырные кнопки стального цвета.

— Слепень выкрасил её под цвет обивки, чтобы она была незаметна. Расположив кнопку под обивкой острыми концами вверх, он, как я смею предположить, обмазал её ядом повышенной концентрации. Ведь судья сумел только дойти до кабинета и упал. Яд быстро проник в кровь. Не последнюю роль сыграло его щуплое телосложение. Злодей предусмотрел и это.

— Получается, что и в данном случае вилка для нарезки и сыр соответствуют способу совершения преступления?

— Совершенно верно.

Поляничко потёр лоб и промолвил:

— Вы не представляете, какой я сегодня получу разнос от полицмейстера. Чувствую, коллежским секретарём и отправят в отставку. Титулярного не дадут…

— Очень важен состав яда. Зная его, будет легче выйти на преступника.

— На это уйдёт день-два, — вздохнул Поляничко, — слишком долго. Но я потороплю эксперта.

Появился Каширин с фотографом.

— А? Клим Пантелеевич, и вы тут? — делано удивился полицейский.

Ардашев усмехнулся:

— А где ещё быть адвокату, как не в суде?

Начальник сыскного отделения недовольно посмотрел на своего помощника и проговорил ледяным голосом:

— Позовите фотографа. Пусть снимет орудие убийства — сырную кнопку. Укупорьте её в пакет как вещественное доказательство.

— Мать честная! — воскликнул Каширин, наклоняясь над креслом. — Ого! На обшивке следы крови, глубоко вошла. Жестоко, спору нет. Но зачем? Таким образом ведь не убьёшь.

— Как сказать, Антон Филаретович. Если лезвие смазать ядом, то можно и сдушегубить.

— Вот оно что! Теперь понятно, почему потерпевший еле дышит. — Он поднял глаза на Поляничко. — Приёмышева увезли в санитарной карете. Даст Бог, выкарабкается.

— Спаси его Господь от смерти, а нас с вами от позора! — Начальник сыска перекрестился и велел: — Пошлите за судебным следователем. И выясните, кто заходил в залу до начала судебного заседания.

— Да-да. Начну с секретаря, — согласился помощник и скрылся за дверью.

— Обратите внимание на письмо. Адрес набит на машинке. Думаю, Ефим Андреевич, его надобно вскрыть.

— Давайте посмотрим.

Начальник сыскного отделения извлёк письмо и прочёл:

— «Врата ада открыты. Слепень». Отпечатков пальцев, я полагаю, как всегда, не оставил. — Тут же протянул Ардашеву. Присяжный поверенный обратился к Каширину, допрашивающему секретаря:

— Простите, что прерываю, Антон Филаретович, могу ли я задать вопрос Сергею Макаровичу?

Сыщик пожал плечами, встретился взглядом с Поляничко и недовольно ответил:

— Задавайте, уж коли надумали.

— А когда это письмецо к вам поступило?

— Как всегда, утром вместе с почтой.

— А почтальон был тот же?

— Не могу сказать. Видел только со спины. Я слышал, что кто-то ходил по коридору, а когда открыл дверь, корреспонденция уже лежала на общем столе. Я выбрал письма, относящиеся к нашему судопроизводству, и вернулся на место. Это послание было адресовано лично Павлу Филипповичу, но его не было, и я положил конверт ему на стол в залу заседаний. Думал, что прочтёт во время прений.

— А вы не обратили внимания, что конверт не только без почтового штемпеля, но и без марки?

— Откровенно говоря, нет. Много было работы.

— Благодарю вас.

Ардашев обратился к Поляничко:

— Ефим Андреевич, а вы истребовали с почтамта письма, отправленные ранее Слепню якобы от имени трёх его потенциальных жертв?

— Это те, что… — замялся он и, не найдя ответа, посмотрел на Каширина: — Изъяли, Антон Филаретович?

— Так от вас указания не было, Ефим Андреевич.

— Соблаговолите, милостивый государь, сии письма немедленно отобрать. Они должны находиться не на почте, а у судебного следователя Леечкина. Это как-никак вещественные доказательства по уголовному делу.

— Слушаюсь.

— Вот так и служим, Клим Пантелеевич, — раздражённо махнул рукой начальник сыска, — так и преступников ищем. За всё должен отдуваться начальник сыскного отделения, да-с. Не сомневайтесь. Мы вас ознакомим. А вы уж не сочтите за труд, верните нам. Суток хватит на изучение?

— Достаточно будет и двух часов.

— Вот и отлично.

— Простите, господа, вынужден вас покинуть, — извинился Ардашев. — Через несколько минут начинается слушание уголовного дела. Честь имею.

— Желаю здравствовать!

Ардашев скрылся в двери другой судебной залы.

Поляничко вынул табакерку и, глядя на Каширина, выговорил с усмешкой:

— Хотел было пожелать Ардашеву удачи, но подумал, что может обидеться. Он же и так никогда не проигрывает.

XII

28 января, среда

Ставрополь — город купеческий. Тихий и богатый, как и вся южная губерния, привыкшая к хлебному изобилию. Население небольшое, но церквей построили семнадцать и вдобавок воздвигли женский Иоанно-Мариинский монастырь, стоящий в шести верстах от города, который и сам как город. Храм на полторы тысячи прихожан с трёхъярусной звонницей, пять корпусов под кельи, двухэтажная больница, две церковноприходские школы, два гостиничных дома для приезжих, двухэтажный корпус для живописи, воскобойный завод, мастерская по изготовлению церковной утвари и ювелирных изделий, водяная и ветровая мельницы, пасека, две маслобойни, скотный двор и многочисленные хозяйственные постройки.

Согласно данным за 1908 год, в губернской столице насчитывалось: банков — пять, заводов и фабрик — четыре, магазинов, лавок и торговых складов — девяносто шесть. Три театра, три библиотеки и пять синематографов. Одна ресторация и двенадцать ресторанов. А трактиров, пивных, рюмочных и шашлычных? Не счесть. Гуляли в городе с размахом! Но отоспавшись, принимались за работу. Жили по-семейному, в мире и согласии. Нищих и беспризорных детей в Ставрополе никогда не было. Всех сирот определили по приютам, а скитальцев — по ночлежным домам.

А вот сплетен и грязных пересудов здесь не любили. Сказывали, что городской голова лично отчитывал в здании думы, что на Соборной горе, двух редакторов газет («Голос Ставрополя» и «Ставропольские губернские ведомости»), затеявших между собой публичную перепалку в прессе. И конечно, все удивились, когда не где-нибудь, а в любимом всеми «Северокавказском крае» появилась статья под заголовком «Город в страхе». От кого-кого, а от господина Евграфова такого не ожидали. Ладно бы был просто редактор, так нет! Ещё и гласный городской думы, лицо, приближённое к власти!

Поляничко с Кашириным стояли навытяжку перед полицмейстером, читавшим ледяным голосом злосчастную статейку:

— «Доблестная местная сыскная полиция вот уже больше недели не в состоянии поймать преступника, терроризирующего Ставрополь и отправляющего на тот свет лучших горожан. В собственном доме убит старший советник губернского правления Бояркин В. С., совершено покушение на вольнопрактикующего врача Кирюшкину Е. И., а вчера злоумышленник сумел нанести увечье судье окружного суда Приёмышеву П. Ф., находящемуся до сих пор без сознания. Кто следующий? Неужто каждый из нас должен трястись от страха и ждать вердикта этого Слепня, обнаглевшего настолько, что он печатает свои так называемые приговоры в городских газетах и даже объявляет милостивый манифест об освобождении от ответственности тех, кто выполнит его условия? Как жить простому обывателю? Хотелось бы задать местной полицейской власти вполне уместный вопрос: на чью помощь мы можем надеяться, кроме Божьей?» — Фен-Раевский поднял глаза и добавил: — Жду от вас ответа, господа.

— Дело осложняется тем обстоятельством, что злоумышленник, как нам представляется, не относится к числу уголовных преступников. По этой причине мы не имеем возможности не только воспользоваться сведениями агентурной сети, но и отыскать о нём какие-либо сведения в картотеке. Совершенно ясно, что это человек с высоким уровнем знаний; за его плечами если не университет, то уж гимназия точно. Считаю вполне резонным обратить внимание на лиц, обладающих какими-либо сведениями о большей части горожан. Мы проверяем врачей, учителей, репортёров и даже священников, то есть всех, кто в силу своей профессии знает, кто и чем дышит. Служащих полиции, судебных следователей и судей я из этого списка исключаю. К сожалению, ваше высокоблагородие, результатов пока нет.

Поляничко вытер платком потный лоб и сказал:

— Антон Филаретович также доложит о некоторых деталях.

Полицмейстер благосклонно кивнул головой.

— На крыше дома погибшего старшего советника губернского правления Бояркина мы обнаружили следы обуви. Слепки сняты. Довольно чётко отпечатался рельеф подошвы правого ботинка. Учитывая длину ступни, можем заключить, что Слепень — человек среднего роста.

— Негусто, негусто… Ладно. О ходе расследования приказываю докладывать ежедневно. Более, господа, вас не задерживаю.

Уже в своём кабинете Поляничко натренированным движением, точно фокусник, извлёк из кармана табакерку и распорядился:

— Вы уж, Антон Филаретович, не сочтите за труд. Доставьте Ардашеву на осмотр наши письма, посланные Слепню по почте. Вы их уже истребовали?

— Никак нет. Не успел ещё.

— Так не тяните. Скажите адвокату, что завтра утром они должны быть у меня. Не теряйте времени. Ступайте.

XIII

Ардашев принял помощника начальника сыскного отделения весьма гостеприимно, хотя их отношения всегда отличались холодком. И тут не столько вина присяжного поверенного, сколько вполне понятная зависть к его успехам со стороны Каширина. Уж сильно удачлив был этот адвокат! Не успел приехать в город — купил особняк на Николаевском, в самом центре, и тут же наладил частную практику. Вскоре все узнали, что у него особенный подход к клиентам — берётся отстаивать лишь тех, в чьей невиновности уверен, да и защищает не как все, заявляя ходатайства и жалобы, а находит истинного преступника и тем самым оправдывает клиента. Дальше ещё интереснее: со слов полицмейстера, Ардашев был настоящим русским шпионом и за свои подвиги награждён не только именным золотым перстнем с вензельным изображением «Высочайшего имени Его Императорского Величества», но и орденом Владимира IV степени с бантом! Тут у любого сведёт скулы от осознания своей полной никчёмности. Он что, этот присяжный поверенный, на другом тесте замешан? Да нет, конечно, такой же, как все. Но отчего ему так благоволит судьба? Почему он дослужился аж до коллежского советника, считай полковника, а тут всё ходишь в самом низком, четырнадцатом классе Табели о рангах и ровня армейскому прапорщику?

Каширин остановился перед дверью, прокашлялся, сделал суровое лицо и привёл в действие звонок. Дверь отворилась почти сразу. Горничная узнала сыщика и без слов пригласила войти в переднюю. Она не успела дослушать полицейского, как появился хозяин дома. Его приветливая улыбка с первых секунд обескуражила визитёра, однако он быстро справился с коротким замешательством, передал Ардашеву письма и, напомнив, что вернуть их надобно на следующее утро, откланялся.

Клим Пантелеевич прошёл в кабинет, сел за стол и положил перед собой три нераспечатанных конверта, отличавшихся только адресами отправителей. Штемпеля их были в полном порядке, клапаны заклеены. Конверты не открывались. Значит, Слепень их и в самом деле не получил. Но зачем же тогда он предлагал послать ему покаянные письма? Откуда он мог узнать, что эти послания были изготовлены в полиции? Неужели среди сыскных агентов есть человек Слепня? А может, и сам Слепень служит в полицейском управлении? Что ж, вполне возможно. Тогда вполне очевидно, откуда у него такие подробные сведения о тайной, нелицеприятной стороне жизни этих трёх выбранных им жертв. Ардашев выдвинул ящик и с помощью лупы принялся исследовать принесённую Кашириным корреспонденцию.

Минут через пять он вздохнул с облегчением, открыл коробочку ландрина и положил под язык красную конфетку. Откинувшись на спинку кресла, адвокат мысленно произнёс: «Вот и всё. Теперь осталось придумать, как заставить Слепня угодить в капкан».

XIV

29 января, четверг

Утром Ардашев вошёл в полицейское управление, чтобы вернуть письма Поляничко, но его на месте не оказалось. Не было и Каширина. На счастье, появился знакомый полицейский надзиратель Синицын.

Присяжный поверенный поздоровался и спросил:

— Могу ли увидеть Ефима Андреевича?

— Нет никого, Клим Пантелеевич.

— И Каширина?

— Да. — Полицейский понизил голос и добавил: — Выехали на осмотр трупа в доходный дом на углу Станичной и Казачьей. Номер не знаю.

— Насколько я помню, там проживает вольнопрактикующая акушерка Кирюшкина?

— Совершенно верно. Но с ней вроде бы всё в порядке. Городовой сказал, что скоропостижно скончался её сосед.

— Благодарю вас, Михаил Макарович.

— Не за что. Скажите, Клим Пантелеевич, а правду говорят, что и вы занялись поисками Слепня?

— Я лишь помогаю полиции.

— Долго ещё ему гулять на свободе? Город в страхе. Никто не знает, кому он вынесет следующий приговор.

— Если вы ожидаете от меня прогноза, то я его вам не дам. Пожалуй, правильно было бы задать этот вопрос судебному следователю Леечкину. Он ведь ведёт расследование. Честь имею кланяться.

— Всего доброго.

Присяжный поверенный миновал Казанский собор и спустился вниз по каменной лестнице. Выйдя на Николаевский проспект, остановил коляску. До угла Казачьей и Станичной ехать пять минут. И вздохнуть не успеешь, как пролётка принесёт к желаемому месту.

Поляничко и Каширин стояли на улице и, судя по всему, уже собирались уезжать. Ардашев расплатился с возницей и направился к полицейским. Начальник городского сыска удивлённо поднял глаза:

— Что-то случилось, Клим Пантелеевич?

— Пришёл в полицейское управление, чтобы возвратить письма, а мне сказали, что вы выехали на осмотр трупа. Назвали примерный адрес. Вот я и здесь, — адвокат протянул три конверта.

Поляничко взглянул на Каширина, и тот убрал письма во внутренний карман своего пальто.

— С Кирюшкиной всё в порядке? — осведомился Ардашев.

— Слава Богу, слава Богу…

— А кто преставился?

— Её сосед по квартире напротив. Письмоводитель акцизного управления Орешкин. Тишайший человечишка. Жил один. Лёг спать. Заплохело. Рвотой изошёл, бедолага. Помочь некому. Видать, съел что-то несвежее… Может, колбасным ядом[10] отравился, а может, ещё чем… Больше суток пролежал. На службе забеспокоились и на второй день пришли его проведать. Смотрят — свет не горит. Позвали коридорного. Он своим ключом дверь открыть не смог — с той стороны комната заперта была и ключ торчал в замочной скважине. Хорошо, что на всех здешних дверях петли наружу выходят. Удалось снять и войти. Несчастный валялся на полу с поджатыми к животу коленками, обделался весь. Рядом с ним — дохлая мышь. Видимо, тоже отравилась колбасой. Вернусь в управление, выпишу разрешение на погребение и сообщу в управу. Пусть там разбираются, кто и за чей счёт будет его хоронить.

— Позволите осмотреть квартиру?

— Сколько угодно, Клим Пантелеевич. Только зачем? Небось думаете, что это проделки Слепня? Нет, как вы помните, письмоводитель Орешкин в списке жертв не числился. Но хотите полюбопытствовать — извольте. Буду вашим чичероне. А то там коридорный строгий, бывший служивый. Санитаров дожидается.

Ардашев, следом за Поляничко, проследовал в небольшую квартиру, состоящую всего из одной комнаты, кухни и маленькой, не более сажени в длину и два аршина в ширину, кладовой. Труп, прикрытый простынёю, лежал на кровати. Пахло кислой капустой, человеческими испражнениями и тошно-приторным запахом уже разлагающегося трупа. Завидев вошедших, коридорный поднялся.

Адвокат осмотрел помещение и, не найдя ничего, что заслуживало бы внимания, прошёл на кухню.

— А где же мышь?

— Коридорный убрал. Я велел. А зачем она вам?

Грустным натюрмортом смотрелся недоеденный ужин: слегка подсохшая колбаса, уже чёрствая краюха хлеба, порезанная дольками и приправленная постным маслом редька, сало, два солёных огурца и остатки квашеной капусты в миске. На полу валялась откупоренная бутылка подсолнечного масла размером с обычную косуху[11] с этикеткой «Маслобойный завод Г. Ломагина». Такая же бутылка, только не початая, хранилась и на подоконнике.

Ардашев поднял бутылку, понюхал и сказал:

— Полагаю, здесь произошло убийство. Этот Орешкин был отравлен подсолнечным маслом, которым он заправил редьку и квашеную капусту. В тот момент, когда ему стало плохо, он, вероятно, схватился за стол, и бутылка упала. Масло разлилось. Мышь прибежала на запах и, отведав отравленного продукта, сдохла. Я, конечно, могу ошибаться, но эксперт, который проведёт химический анализ оставшегося масла, — нет.

Ардашев заткнул горлышко пробкой и протянул бутылку Поляничко. Тот поморщился и сделал знак глазами помощнику. Каширин покорно принял объект будущей экспертизы.

— В таком случае предстоит выяснить, где была эта бутылка куплена, — заметил Поляничко.

— Так никто её не покупал, — заговорил коридорный. — Намедни тут явился приказчик маслобойни Ломагина и спросил, можно ли для рекламы расставить у двери каждого жильца по бутылке этого масла. Мол, новый сорт семечки поступил. Я разрешил.

— Но откуда тогда здесь две бутылки? — не понял Каширин.

— Знамо откуда. У докторши Орешкин и стащил, — пояснил коридорный. — Она из квартиры почти не выходит на улицу. Только во двор.

— Как выглядел тот приказчик, помните? — осведомился Поляничко.

— С усами и бородатый, как цыган, аж до самых глаз. В пальто, шапке и сапогах.

— А сколько лет?

— Не знаю. Я его метрики не видел. Моих, должно быть, лет.

Поляничко уставился на Ардашева и спросил:

— То есть вы считаете, что это была вторая попытка отравить Кирюшкину с одной и той же подсказкой — крысиным хвостом?

— Именно так.

— Но ведь мышь здесь оказалась случайно. Она могла и не прибежать. Тогда какая связь была бы между отравленным маслом и посылкой с крысиным хвостом? — вопросил начальник сыскного отделения.

— Связь самая прямая: масло, и я в этом совершенно уверен, отжато из семечек, протравленных мышьяком для уничтожения крыс и мышей. На рынке это добро продают мешками. По правилам торговли они помечаются надписью «Яд». Только экспертиза, как я уже говорил, может подтвердить или опровергнуть мою гипотезу. Предлагаю дождаться результатов. Метод определения наличия мышьяка в организме человека изобретён в Англии более полувека назад и трудности не представляет. Любой земский доктор в состоянии воспроизвести пробу Марша. Если окажется, что в желудке Орешкина и в подсолнечном масле содержится мышьяк, то вывод будет однозначный — это отравление. Самоубийство в данном случае вообще маловероятно, а если подтвердится моя гипотеза, оно будет исключено полностью.

— Да какое там самоубийство, если покойный решил скрасить ужин бутылкой водки! — скрипнув зубами, возмутился Каширин. — Или вы, Клим Пантелеевич, нас совсем за простаков держите?

— Вот-вот, — поддержал помощника Поляничко. — Не будем гадать, господа. — И добавил: — Проследите, Антон Филаретович, чтобы санитары отвезли труп в прозекторскую городской больницы. Пусть сделают вскрытие. Благо родственников у Орешкина, насколько я знаю, в Ставрополе нет, и разрешения получать от них не придётся. Доктора — люди грамотные, с них и спрос. А наше дело — ловить жуликов и убийц.

Поляничко достал табакерку, заложил в ноздри табаку и со сладостным наслаждением трижды чихнул в накрахмаленный носовой платок. Крякнув от удовольствия, сказал:

— Что касается судьи. Сырная кнопка была намазана отравой растительного происхождения. Точно определить само растение не удалось. Но судебный медик считает, что это цикута, или, если по-нашему, вёх ядовитый. Говорят, Сократа отравили именно им.

— Как сказать, — изрёк Ардашев и покачал головой. — Последние минуты жизни греческого философа довольно подробно описаны его современниками. По их воспоминаниям, после принятия яда Сократ двигался, потом почувствовал тяжесть в ногах и лёг на спину. Он уходил в мир иной спокойно, без лишних мучений. Такой конец обычно свойственен воздействию на организм болиголова пятнистого, но не цикуты. От неё страдают тошнотой, рвотой, идёт пена изо рта и наступает паралич. Разве у судьи были такие симптомы?

— Не припомню, — согласился начальник сыскного отделения. — Он, замечу, держится молодцом. Идёт на поправку. А сначала мы думали, что не выкарабкается.

— Это неудивительно. Действие отравляющего вещества было очень сильным. Полагаю, что преступник многократно выпаривал яд, добиваясь высокой концентрации, после чего обмазал полученной кашицей остриё сырной кнопки, установленной на судейском кресле.

— Похоже на то, — кивнул главный сыщик.

— Ефим Андреевич, вы известите меня о результатах вскрытия Орешкина?

— Не беспокойтесь, Клим Пантелеевич, сразу же сообщу. У нас катастрофически мало времени. Надеемся на вашу помощь.

— Что ж, буду ждать. Однако не забудьте провести экспертизу и с той закрытой бутылкой, что на подоконнике. Уверен, что в ней обычное подсолнечное масло, которое и ставилось перед дверьми всех остальных квартирантов, кроме Кирюшкиной. Пожалуй, теперь всё. Честь имею, господа.

— Всего хорошего! — пожелал Поляничко.

Каширин сухо кивнул и, глядя вслед адвокату, чуть слышно вымолвил:

— Сдаётся мне, что наша адвокатская ищейка в растерянности. Спеси с Казанскую колокольню, а толку — ноль. Не по зубам ему Слепень.

— Нам тоже пока гордиться нечем, — вздохнул Поляничко и смерил помощника недовольным взглядом. — Но ведь он догадался насчёт отравления. А мы — нет.

— Так ещё ничего не известно. Вскрытие покажет.

— Ох и чует моё сердце, Антон Филаретович, что преступник не остановится, пока не прикончит судью и докторшу.

В коридоре послышались шаги, и в комнату вошли два кряжистых мужика c носилками.

— Заждались вас, любезные, — Каширин недовольно повёл подбородком. — Слонов, что ли, запрягали? Или упряжь пропивали? — санитары молчали, опустив в пол глаза. — Везите труп в больницу к прозектору. Скажите, что Каширин велел делать вскрытие. — Он махнул рукой. — Ладно, чего уж там! Поеду за вами и сам поговорю с доктором.

— Вот это правильное решение, — похвалил подчинённого Поляничко. — Я всё-таки навещу Кирюшкину, успокою. Не сегодня, так завтра узнает о случившемся. А коляску забирайте. Я после всего этого трупного смрада с удовольствием по морозцу прогуляюсь.

Между тем Ардашев по дороге домой зашёл в Красную аптеку, где купил борную кислоту, сернокислый аммоний и бурý.

После ужина с Вероникой Альбертовной он колдовал на кухне. Адвокат растворил в кипятке один золотник[12] буры[13], два золотника борной кислоты и шесть золотников сернокислого аммония. Размешав хорошенько содержимое, горничная вынесла кастрюлю в сад и, дождавшись, когда вода остынет, вновь принесла в дом. Тут же появился Клим Пантелеевич, который погрузил в воду лист писчей бумаги и почтовый конверт. Дав им хорошенько пропитаться раствором, он натянул над печью верёвку и на неё прищепкой прикрепил бумагу с конвертом. Не прошло и получаса, как они совершенно высохли.

Уже в кабинете Ардашев обмакнул перо в чернильницу и написал:

«Милостивый государь!

Вы именуете себя Слепнем, однако мне известно Ваше настоящее имя, фамилия и место службы. Спешу уведомить, что на свободе Вам осталось гулять не более четверти часа, после того как Вы дочитаете до конца это письмо. Вы, надеюсь, заметили, что, вскрыв его, угодили в ловушку…»

Когда текст был уже готов, адвокат аккуратно согнул лист и обсыпал его со всех сторон карандашным порошком. Той же процедуре он подверг и внутреннюю часть конверта. Запечатав письмо, наклеил марку и вывел адрес.

XV

Начальник Ставропольского отделения Терского областного жандармского управления Владимир Карлович Фаворский — высокий подтянутый красавец с открытым лицом и закрученными в спираль модными усами — своей службой был доволен, хотя никогда и не думал, что боевому офицеру, прошедшему японскую кампанию и получившему ранение, придётся гоняться за анархистами, эсерами и большевиками. Бывший штаб-ротмистр 17-го драгунского Нижегородского Его Величества полка возглавлял местное жандармское отделение уже четвёртый год. За это время ему удалось полностью охватить миллионное население губернии под свой контроль. И это при том, что в Ставропольском отделении по штату было всего три человека. Как следовало из его многочисленных донесений на имя начальника Терского областного жандармского управления полковника фон Оглио, основную головную боль для Фаворского представляли студенты, приезжающие на каникулы, учащиеся мужской гимназии и духовной семинарии, «учинявшие беспорядки и распространявшие преступные прокламации». Доставлял хлопоты писатель Илья Кургучёв с братом Гавриилом, а также несколько лиц из числа социал-демократической организации (эсеров): нотариус Георгий Праве и мещанин Нахман Лещинский.

Молодой офицер удивительно легко сходился с людьми. За короткий срок он сумел обзавестись довольно широкой агентурной сетью в сравнительно небольшом городе. Вербовочные беседы он проводил лично, встречаясь с «объектами» на конспиративных квартирах или в гостиницах.

Своих тайных помощников Фаворский всячески оберегал от житейских неурядиц и помогал им как мог: устраивал в приказчики, через влиятельных лиц добивался повышения по службе, а лавочников избавлял от мелочных полицейских придирок. Благодаря агентуре ротмистру и удалось выявить лабораторию по изготовлению взрывчатых веществ в губернской столице. При обыске были изъяты уже готовые «средства для проведения террористических акций: цилиндрическая бомба огромной разрушительной силы, начинённая стальными обрезками, а также два десятка бомб» поменьше. Кроме того, в тайнике, как явствовало из рапорта Фаворского, находились: «склянки с азотной и серной кислотой, гремучая ртуть, несколько фунтов бертолетовой соли, бикфордовы шнуры, паяльные лампы, линейки для определения калибра, гипс, воск, различные стеклянные трубки и колбы. Все лица, причастные к преступному производству, задержаны и на время следствия помещены в городскую тюрьму».

Однако одному из сообщников удалось скрыться. На него и составлял сейчас словесный портрет жандармский ротмистр, прибегая к помощи сильной бронзовой лупы, через которую он разглядывал фотографию подозреваемого.

Макая перо в чернильницу, Фаворский выводил каллиграфическим почерком текст разыскного листа: «Наперстный Роман Викторович, мещанин, двадцати восьми лет, роста выше среднего, телосложения худого, сутулый, волосы чёрные, с небольшими усами, бороду бреет, глаза серые, лицо продолговатое, жёлтое, нездоровое, под правым глазом имеется особая примета — родинка». Как раз в этот момент и раздался стук в дверь. Ротмистр по уже выработанной привычке сначала убрал бумаги в стол и только потом разрешил войти.

В дверном проёме, как в картинной раме, показался Ардашев — человек, которого с Фаворским связывали события двухлетней давности. Тогда в поезде, следующем из Москвы в Ставрополь, были убиты директор французского ювелирного магазина и его сын. Саквояж, в котором они везли драгоценности, похитили. Железнодорожная станция Ставрополь находилась в ведении жандармов. Нападавших отыскать удалось. Фаворский лично участвовал в задержании банды, грабившей, как позже выяснилось, не только поезда, но и почтовые кареты. Исключительно благодаря расследованию Ардашева был изобличён истинный похититель бриллиантов. С тех пор на синем форменном мундире ротмистра, как напоминание о том времени, красовался золотой, покрытый красной эмалью Владимир IV степени. Через месяц после награждения ротмистр обвенчался с юной красавицей Вероникой Высотской. Одним из почётных гостей на свадьбе был присяжный поверенный Ставропольского окружного суда Клим Пантелеевич Ардашев.

Офицер шагнул навстречу.

— Давненько наши пути не пересекались. Всегда рад вас видеть.

— Взаимно, Владимир Карлович, — отвечая на рукопожатие, с улыбкой сказал адвокат.

— Присаживайтесь.

— Благодарю.

— Смею предположить, что вы пришли ко мне не для того, чтобы попить чаю, но я его вам с удовольствием предложу.

— Спасибо, не откажусь, но если позволите — чуть позже.

— Что ж, тогда я вас внимательно слушаю…

Ардашев выудил из внутреннего кармана запечатанный конверт, положил перед Фаворским и сказал:

— Вот, взгляните.

Начальник жандармского отделения прочитал вслух:

— Ставрополь (губернский). Почтамт. До востребования. Подателю рублёвой купюры ВГ 387215. Адрес отправителя: Николаевский проспект, д. 38, п. п. Ардашеву К. П. Что это значит?

— Дело, о котором сейчас пойдёт речь, как я понимаю, имеет высшую степень государственной секретности, но в силу крайних обстоятельств я вынужден просить вас выслушать меня, а затем принять решение, — Ардашев сделал паузу и, глядя в глаза, сказал: — Надеюсь, что с помощью этого послания завтра утром мы поймаем злоумышленника с поличным.

XVI

30 января, пятница

Выйдя из дома, Ардашев, купил на улице свежий номер «Ставропольских губернских ведомостей».

На первой странице в глаза бросился заголовок статьи «Новые угрозы преступника», из которой следовало, что следующими жертвами Слепня были опять три человека.

Начальный текст почти ничем не отличался от предыдущего, самого первого. Всё так же предлагалось покаяться в письменном виде и отправить письма на почтамт до востребования подателю рублёвой купюры ВГ 387215. Срок определялся до третьего февраля. В случае неполучения покаянных писем несчастным обещалась смертная казнь, таковыми значились: «1. Председатель правления Ставропольского общества взаимного кредита Артемий Еремеевич Бородин, осуждённый и приговорённый к смертной казни за “незаконное ростовщичество, присвоение и растрату заложенных предметов, уличённый в изменении процентов по ссудам в течение одних суток, в приобретении закладов в собственность”, а также в неоднократном обмане ссудополучателей и доведении последних до самоубийств. 2. Купец первой гильдии Валиев Эйруз Фархат-оглы, осуждённый и приговорённый к смертной казни за “лишение лиц женского пола, не достигших 21 года, свободы и насильственное помещение в притон разврата с использованием их беспомощного либо зависимого состояния”. 3. Отставной полковник Первухин Геннадий Ильич, принудивший горничную Наумову В. П. оставить ночью в сильный мороз в окрестностях Ртищевой дачи новорождённого, внебрачного своего ребёнка “с умышленным намерением придания ему смерти”, повлёкшим гибель младенца, осуждён и приговорён к смертной казни. Засим откланиваюсь, Слепень». «Ну что ж, — мысленно проговорил Ардашев, — тем лучше. Слепень верит в свою безнаказанность и продолжает в том же духе».

Присяжный поверенный щёлкнул крышкой карманных часов. Золотой мозер показывал без четверти шесть пополудни. Свободная коляска стояла тут же, и возница, увидев поднятую трость, мигом же подкатил.

— На Театральную, — велел пассажир, и каурая лошадка потрусила вверх по Николаевскому проспекту. Остановившись у здания первого театра на Кавказе, Ардашев расплатился с извозчиком и пересёк Александровскую улицу. Ему навстречу шёл Фаворский.

— Добрый вечер, Клим Пантелеевич.

— Смею надеяться, что и результат этого вечера тоже будет для нас «добрым», — вымолвил присяжный поверенный.

— Он на месте, — указывая на тусклый свет керосиновой ламы в окне второго этажа дома напротив, выговорил офицер.

— Час назад я послал горничную с моим письмом, квитанция у меня, — пояснил присяжный поверенный.

— Двери закроются с минуты на минуту.

— Тогда пора.

Жандармский ротмистр и адвокат быстрым шагом направились к почтамту и вошли внутрь здания. Служащий хотел их остановить, но, увидев форму жандарма, опешил и точно прирос к полу.

— Степнович у себя? — грозно спросил офицер.

— Так точно, — отчего-то по-военному ответил почтарь.

— Пойдёмте с нами.

Почтовый служащий угодливо кивнул головой и потрусил следом. Поднявшись по лестнице, Фаворский приблизился к кабинету и дёрнул ручку двери. Она была заперта. Тогда он постучал. Никто не ответил.

— Степнович, откройте — это ротмистр Фаворский.

— Я работаю с секретными документами, — послышалось из-за двери.

— Приказываю вам открыть!

— Вы не можете мне приказывать, я подчиняюсь Санкт-Петербургу, а не вам!

— Тогда мы выломаем дверь!

Ключ повернулся, и дверь отворилась.

— Что вам угодно, господа? — делая шаг назад, осведомился помощник почтмейстера.

— Руки! — процедил сквозь зубы Фаворский.

— Простите, не понял?

Ротмистр вынул из кармана малые ручные цепочки, накинул их на кисти Степновича и защёлкнул.

— Вы не имеете права! — возмутился тот.

— Сядьте! — приказал ротмистр. Степнович повиновался.

В комнате горела керосиновая лампа без стеклянного колпака, который стоял рядом. Яркий язык пламени выдвинутого до отказа фитиля, точно кисть художника, рисовал на стене незамысловатую тень профиля Степновича, так напоминавшего собой внешность автора «Мёртвых душ». Пахло жжёной бумагой и каким-то знакомым реактивом, который всегда пропитывает собою все химические классы гимназий. Тут же — металлическая спица; длинная, размером с карандаш, но раза в два тоньше, костяная палочка с разрезом на одном конце и примус с ещё горячим чайником необычной формы: носик у него был расширен до диаметра водочной рюмки и под острым углом смотрел вверх. На соседнем столике гордо покоился внушительный шапирограф[14]. Рядом с ним — «Ундервуд».

Ардашев оглядел комнату и натянул перчатки, нагнулся, поднял из-под стола конверт. Там же лежало письмо с обугленным краем. Бумага едва тлела. Он убавил фитиль на лампе и надел колпак. Потом поднёс к свету письмо и начал рассматривать.

— Отпечатков пальцев хватает. Стало быть, ловушка захлопнулась. Пожалуй, пора вызывать Поляничко.

Адвокат повернулся к служащему почты и велел:

— Соблаговолите известить полицию, что на городской почте задержан преступник, именовавший себя Слепнем.

Жандарм усмехнулся и сказал:

— И не забудьте добавить, что присяжный поверенный Ардашев и жандармский ротмистр Фаворский изволят кланяться доблестному сыскному отделению.

Служащий поспешно удалился.

— Господа, вы шутите или бредите? — с наигранным удивлением выговорил Степнович.

— Нисколько, Елисей Романович, — ответил офицер. — Доказательств с Эверест. Вы только что без вскрытия конверта извлекли спицей письмо, предназначенное предъявителю определённой рублёвой купюры, то есть Слепню. Поняв, что письмо, как и конверт, обработано средством для проявления отпечатков пальцев, вы попытались его сжечь. Но не могли предположить, что адвокат Ардашев заранее предвидел ваши действия и пропитал бумагу и конверт специальным составом, перед которым даже пламя керосиновой лампы бессильно.

Степнович покачал головой и, выдавив улыбку, парировал:

— Вы, как никто другой, знаете, что вскрытие писем и прочтение переписки — моя непосредственная обязанность. Отчёты я направляю вам раз в месяц вместе с приложенными копиями. Да, не буду скрывать, это письмо меня заинтересовало, и я подумал: а что если господин Ардашев и Слепень сообщники? А почему бы и нет, ротмистр? Разве мало мы с вами узнаём о наших горожанах из их переписки? Кто бы, например, думал, что писатель Абрамов собирает у себя дома ячейку социалистов-революционеров и сочиняет антиправительственные прокламации? Или что настоятель Андреевского храма имеет тайную связь с сестрой губернатора? Не буду перечислять все скабрёзные подробности чужих грехов ставропольцев в присутствии постороннего. А то, не дай Господь, разнесёт адвокатишка по свету, а нам с вами отвечать. — Он пожал плечами. — Да, действительно, я снял колпак лампы, чтобы почистить фитиль, и совершенно случайно коснулся пламени краем письма. В этот момент вы забарабанили в дверь. Я растерялся и бросил письмо под стол. С испугу и не то бывает. Знаете, что я вам скажу? За весь этот сегодняшний плохо поставленный водевиль вам придётся отвечать как перед моим столичным начальством, так и перед товарищем прокурора. По большому счёту вы совершили должностное преступление: нарушили режим секретности и ворвались в кабинет с посторонним человеком во время перлюстрации корреспонденции. Сие не премину изложить с подробностями в служебном рапорте для Департамента полиции.

В комнате повисла неловкая тишина. Спокойная и рассудительная речь Степновича обескуражила ротмистра. Он достал папиросу, чиркнул карманной зажигательницей и закурил.

Ардашев, казалось, совсем не слушал монолог Степновича. Он внимательно разглядывал копировальную машину с помощью керосиновой лампы. Вдруг довольно улыбнулся и сказал:

— На шапирографе видно, что последняя копия снималась с письма горничной Наумовой, где она жаловалась на отставного полковника Первухина. Значит, где-то эта копия лежит. Вероятно, господин Степнович собирал досье на своих будущих жертв и, когда их вина в преступлениях, по его мнению, была доказана, закрывал дело и выносил приговор. Необходимо найти эти материалы, кои и будут прямыми уликами.

— Вы правы, — с облегчением выговорил Фаворский и выпустил в потолок струю сизого дыма. — Без постановления следователя о производстве обыска в домовладении господина Степновича мы не обойдёмся. Но до прибытия следователя в качестве неотложной меры я имею право произвести осмотр данного кабинета, в том числе письменного стола и шкафа.

— Хорошо бы привлечь полицейского фотографа, чтобы снять следы копирования на этой штуковине. Прямая улика. И ещё один важный момент: весьма вероятно, что среди домашних цветов этого господина вы найдёте и болиголов пятнистый, ядом которого и была смазана сырная кнопка, установленная в кресле судьи Приёмышева.

— Вы правы. Я скажу об этом Поляничко.

— Думаю, Владимир Карлович, моя миссия на этом закончена. Теперь все козыри в руках у судебного следователя и агентов сыскного отделения. Позвольте откланяться.

— Не смею задерживать, Клим Пантелеевич. Исключительно вам благодарен.

— Честь имею.

XVII

1 февраля, воскресенье

Камин в кабинете Ардашева жил своей обычной жизнью: стрелял, шипел, ругался на полусырые дрова и от злости иногда пускал струйку дыма не в трубу, а в комнату. Это обстоятельство никак не беспокоило ни хозяина дома, ни его старого друга доктора Нижегородцева, проигрывающего уже вторую партию в шахматы.

— Вижу, опять придётся сдаться, — с едва заметной обидой вымолвил врач.

— Пара-тройка ходов у вас ещё есть, но это лишь оттянет неминуемый мат от моего ферзя. Вы сами себя поставили в трудное положение, уверовав в свою непогрешимость, после того как совершенно безнаказанно съели две моих пешки.

— А разве плохо верить в победу?

— Я имел в виду самоуверенность, то есть безусловную веру в свою победу, правоту, непогрешимость и, если хотите, безнаказанность. От этого все беды. — Ардашев потянулся к графину с коньяком. — Ещё по рюмочке?

— С удовольствием. Что ж, сдаю партию. Выпьем за вашу победу.

— Нет, Николай Петрович, лучше за вашу следующую!

— Согласен.

— Горький шоколад с миндалём замечательно гармонирует с мартелем, не находите? — осведомился присяжный поверенный.

— Откровенно говоря, ваш мартель настолько стар и ароматен, что к нему подходит даже воздух.

— Рад, что вам у меня нравится.

— А позволите вопрос?

— Конечно.

— История преступлений Степновича, или Слепня, подробно описана местными газетчиками. От обывателя не утаили обнаружение в его доме около десятка досье потенциальных жертв, выращивание в горшках ядовитых растений, семена которых он выписывал даже из-за границы, наличие обуви с отпечатками подошвы, соответствующей слепку следа, оставленного на крыше дома старшего советника губернского правления Бояркина, соответствие печатного шрифта в письмах его жертв оттискам букв печатной машинки, стоящей в его кабинете, подтвердился также факт отравления письмоводителя Орешкина подсолнечным маслом, изготовленным из отравленных мышьяком семечек, да и приказчик на мельнице опознал в Степновиче человека, сдавшего два мешка семечек на масло. Улик хватает с лихвой на долгую каторгу. Но мне непонятно, когда именно у вас впервые появилось подозрение, что Слепень — помощник почтмейстера и одновременно тайный государственный цензор?

— Я отвечу на ваш вопрос, но давайте сразу договоримся, что не будем обсуждать целесообразность цензуры в нашем государстве. Совершенно уверен, что после окончания предварительного следствия суд над Степновичем будет проходить в закрытом режиме, поскольку подсудимый имеет прямое отношение к государственной тайне. Не стоит будоражить общество сведениями о том, что на почте в губернском городе имелся так называемый чёрный кабинет для вскрытия и перлюстрации корреспонденции. Государство, как вы понимаете, вынуждено прибегать к подобным действиям после беспорядков пятого года. Надеюсь, вы заметили, что никто из газетчиков не обмолвился, чем на самом деле занимался Степнович. И это, как вы понимаете, неспроста.

— Пожалуй, я с вами соглашусь.

— Вот и прекрасно. Первым поводом для подозрения, что преступником является служащий почты, явилось фиаско сыскных агентов по поимке Слепня во время получения писем до востребования, отосланных полицейскими якобы от имени жертв. Слепень письма не получал, но знал о том, что они поддельные. Более того, он ухитрился отправить на адреса приговорённых к смерти лиц, посылки с разного рода предметами, имеющими отношение к способу убийств каждого из них. По всему выходило, что посылки отправлялись из городского почтамта. Так получилось, что я знаком с методами тайного вскрытия писем и могу заметить эти признаки. С некоторых пор, получая письма из Франции от моего партнёра в шахматной игре по переписке, я обратил внимание на то, что клапаны синего международного конверта, если их рассматривать на свет, иногда имеют желтоватый оттенок. Это случается, если конверт вскрывался при помощи горячего пара. Позже, находясь в кабинете Степновича, я убедился в правильности моих догадок — на примусе стоял специальный чайник с широким, обращенным вверх носиком, позволяющим направлять струю пара перпендикулярно клапану конверта. Есть и другие способы извлечения письма из конверта, например при помощи костяной палочки, расщеплённой с одного конца. Точно такая штуковина имелась и у него. Другие специалисты предпочитают использовать стальную спицу, на которую накручивается лист бумаги и вытаскивается через верхний уголок клапана и потом так же аккуратно вставляется на место. Должен признаться, что ваш покорный слуга обладает самым простым способом ознакомления с текстом письма без использования спицы, костяной палочки или пара. Рассматривая запечатанный конверт при свете сильной лампы и лупы и переворачивая его, я достаточно легко прочту содержание, даже если лист свёрнут вчетверо. Поверьте, в этом нет ничего сложного после ежедневных месячных тренировок. Итак, из первых двух моих предположений родилось третье: почта — хранилище секретов, склад душевных переживаний. Ведь люди охотнее доверяют бумаге, чем священнику. Излить душу чистому листу легче, чем каяться в церкви. Бумага нема, её можно сжечь или порвать, а с человеческим ухом этого не сделаешь. Многие, испытывая гнев, неуверенность или страх, пишут близким или совсем малознакомым адресатам. Процесс написания иногда важнее получения ответа. Для большинства главное — излить душу. Такова альфа и омега человеческой натуры.

— Клим Пантелеевич, а преступления тех, на кого собрал досье Степнович, будут расследоваться?

— Нет, конечно. Вряд ли прокуратура пойдёт на возбуждение уголовных дел против столь заметных в городе чиновников и толстосумов. И это ещё один резон провести процесс за закрытыми дверьми. Я не оракул, но совершенно уверен в том, что после вынесения приговора из архива окружного суда бесследно исчезнут все досье, собранные Степновичем.

— Что ж получается? Справедливости нет?

Ардашев посмотрел на доктора со снисходительным превосходством и сказал:

— Ничего не поделаешь, дорогой друг, наше общество несовершенно, но давайте лучше выпьем коньяку…

XVIII

«Северокавказский край» № 22,

8 февраля 1909 г.

Происшествия

Содержащийся в одиночной камере городской тюрьмы бывший почтовый служащий коллежский секретарь Степнович Е. Р., именовавший себя Слепнем, найден мёртвым. Согласно заключению тюремного врача, причиной смерти явилось самоубийство, совершённое через повешение. Дело по обвинению Степновича Е. Р. в смертоубийствах и клевете прекращено.

Тёмный силуэт

Выражаю благодарность Климу Агаркову

I

Куда: г. Ставрополь (Кавказский), Николаевский проспект, 38.

Кому: Г-ну Ардашеву К. П.

Многоуважаемый Клим Пантелеевич!

С большой радостью спешу Вам сообщить, что и на этот раз мой метод угадывания счастливых номеров лотереи оправдал себя. Это уже второй подряд выигрыш! Я вновь получил довольно значительную сумму, о которой ранее, до открытия закономерности «счастливых чисел», и не мечтал, — двадцать тысяч рублей! А Вы мне не верили тогда, утверждая, что движение планет, расположение Солнца и математическая формула «удачи» — вещи несовместимые. Как бы не так! Астрономия и математика помогли мне составить зодиакальную таблицу «удачных» дней. В моём случае всё сошлось: Юпитер и Нептун, имеющий наибольшую построчную сумму, строки Луны, Меркурия и Сатурна поднялись выше трёх экстремумов, а Марс, являющийся центром тяжести всей схемы, достиг максимума значений (простите за ненужные Вам подробности). Пожалуй, вновь куплю облигации Армавир-Туапсинской железной дороги.

Эх, вот если бы ещё и в шахматах можно было бы вывести закономерность победы! Но это, мне кажется, совершенно невозможно. Что ж, начнём партию: 1. e4.

Ваш друг, П. О. Поссе.

22 марта 1914 г., Туапсе.

Куда: Черноморская губерния, г. Туапсе, ул. Мещанская, 24.

Кому: Е. В. Б.[15] Г-ну Поссе П. О.

Дорогой Поликарп Осипович, спасибо за письмо. Искренне рад Вашему выигрышу. Тем не менее, профессор, позволю остаться при своём мнении. Вот не верю я в это волшебство, и всё! Такой уж я скептик. Но искренне желаю Вам выиграть и в третий раз. Вот тогда уж точно переменю своё мнение. Кстати, я тоже получил небольшой доход и хотел бы последовать Вашему примеру с облигациями Армавир-Туапсинской железной дороги. На мой взгляд, есть смысл покупать облигации по двадцать фунтов стерлингов (равно ста восьмидесяти девяти рублям). Я проанализировал последний бюллетень службы биржевых новостей «Рейтер» и пришёл к выводу, что они должны вырасти в цене, как только закончится строительство морского порта в Туапсе. Не расскажите ли, как там обстоят дела?

Ответ тривиальный: е5.

Всё тот же п. п.[16] Ардашев.

25 марта 1914 г., Ставрополь.

Куда: г. Ставрополь (Кавказский), Николаевский проспект, 38.

Кому: Г-ну Ардашеву К. П.

Многоуважаемый Клим Пантелеевич!

Вам, должно быть, известно, с какими трудностями пришлось столкнуться при постройке не только железной дороги, но и самого нашего порта. Я, к сожалению, не был задействован в проектировании всех этих объектов. Но мне известно, что в Туапсе применили доселе неизвестный в России способ возведения морских оградительных сооружений с помощью установки в открытом море массивов-гигантов, представляющих собой железобетонные ящики размером до двенадцати с половиной саженей длины и около четырёх саженей ширины и высоты, весом, в заполненном бетонном виде, до двухсот тысяч пудов каждый. Эти железные ящики построили сначала на берегу, а затем их спустили в море (они обладают превосходной плавучестью), отвезли пароходом на нужное место и погрузили на заранее подготовленное дно, и только потом по специальному трубопроводу заполнили бетоном. Получились своеобразные огромные кирпичи… Обещают к осени все работы закончить. Правда, есть у меня некоторые сомнения, но для обстоятельного заключения мне надобно ещё некоторое время.

Мой следующий ход: 2. Kf3.

Искренне Ваш, П. О. Поссе.

28 марта 1914 г., Туапсе.

Куда: Черноморская губерния, г. Туапсе, ул. Мещанская, 24.

Кому: Е. В. Б. Г-ну Поссе П. О.

Дорогой Поликарп Осипович, благодарю Вас за столь интересные подробности. В газетах пишут, что грузооборот Туапсинского порта в ближайшее время составит пять миллионов пудов. Пожалуй, всё это благодаря новой железной дороге. Слава Богу, начали строить ветку Армавир — Ставрополь — Петровское, и теперь ставропольское зерно, даст Бог, хлынет за рубеж.

Мой ход: 2… Kc6.

Уважающий Вас, адвокат Ардашев.

1 апреля 1914 г., Ставрополь.

Куда: г. Ставрополь (Кавказский), Николаевский проспект, 38.

Кому: Г-ну Ардашеву К. П.

Многоуважаемый Клим Пантелеевич!

Простите, что не сразу ответил. Пришлось отправиться в столицу, поскольку следующая благотворительная лотерея разыгрывается здесь, а мой «удачный» день приходится как раз на сегодня. Город Петра прекрасен, спору нет, но климат не мой. Билет купил, заполнил и через день-два отправлюсь домой. Кстати, сообщаю Вам, как старому другу, выигрышные номера, которые я заполнил, чтобы Вы могли убедиться в моём успехе: 6, 45, 89, 32, 14, 1. Продажа билетов уже закрыта. Очень надеюсь на выигрыш. Пятьдесят тысяч рублей — сумасшедшие деньги! Правда, приснился странный сон… Даст Бог, не вещий.

Хожу: 3. Cc4.

С наилучшими пожеланиями, П. О. Поссе.

7 апреля 1914 г., Санкт-Петербург.

Куда: Черноморская губерния, г. Туапсе, ул. Мещанская, 24.

Кому: Е. В. Б. Г-ну Поссе П. О.

Дорогой Поликарп Осипович, от души и по-доброму завидую Вам! Провинциальный Ставрополь тих, стоит на возвышенности и, кажется, сам себя охраняет от всяческих невзгод, окружённый с трёх сторон лесами. А стоит выехать за город — бескрайняя степь с ароматом трав, пением птиц и бездонным небом. Но иногда нет-нет да и вспомнится царство дворцов, каналов и проспектов. В мире неспокойно, пахнет войной, и, возможно, скоро придётся навестить город Петра.

3… Kd4.

Искренне Ваш, К. П. Ардашев.

11 апреля 1914 г., Ставрополь.

Куда: г. Ставрополь (Кавказский), Николаевский проспект, 38.

Кому: Г-ну Ардашеву К. П.

Дорогой Клим Пантелеевич!

Вот я и дома. Вы пишете о Ставрополе так, что хочется в нём побывать. В свою очередь, замечу, что Туапсе не губернская столица, а уездный город, но сдаётся мне, что лет через пять-десять он станет крупным портом на манер Одессы или хотя бы Новороссийска. Конечно, у Вас там южное раздолье: ковыль, разнотравье, степь сливается с горизонтом, как у нас — море с небом. Но здесь я уже привык. Представить себя не могу без каштанов, орехов, кипарисов, туй, магнолий и кавказских пальм. А самое главное — без запаха моря.

Что ж, пора ввязаться в бой: 4. K:e5.

Уважающий Вас, П. О. Поссе.

14 апреля 1914 г., Туапсе.

Куда: Черноморская губерния, г. Туапсе, ул. Мещанская, 24.

Кому: Е. В. Б. Г-ну Поссе П. О.

Уважаемый профессор! Наша партия грозит перерасти в настоящее побоище. Хожу: 4… Фg5.

Всегда Ваш, К. П. Ардашев.

17 апреля 1914 г., Ставрополь.

Куда: г. Ставрополь (Кавказский), Николаевский проспект, 38.

Кому: Г-ну Ардашеву К. П.

Дорогой Клим Пантелеевич!

Рад! Представляете? Удалось пересмотреть некоторые математические константы, и теперь моя формула уже почти идеальна. Вы не поверите, но погрешность составляет чуть более 4,5 процента! Это, согласитесь, почти ничего! Но есть у меня ещё одна идея, как избавиться и от этой досадной неточности. Ведь до начала розыгрыша осталось не так много времени. Надеюсь успеть завершить расчёты. Главное, чтобы меня не отвлекали…

Искренний друг, П. О. Поссе.

20 апреля 1914 г., Туапсе.

Куда: Черноморская губерния, г. Туапсе, ул. Мещанская, 24.

Кому: Е. В. Б. Г-ну Поссе П. О.

Уважаемый профессор! Вы крайне рассеянны и забыли написать ход. С Вас штраф: ход телеграммой.

Жму руку, К. П. Ардашев.

23 апреля 1914 г., Ставрополь.

Телеграмма.

Отправлена из Туапсе. Получена в Ставрополе 26.04.14.

5. Конь бьёт f7.

Куда: Черноморская губерния, г. Туапсе, ул. Мещанская, 24.

Кому: Е. В. Б. Г-ну Поссе П. О.

Дорогой профессор! Очень сожалею, но иного выхода у меня нет: 5… Ф:g2.

Старый друг, К. П. Ардашев.

27 апреля 1914 г., Ставрополь.

Телеграмма.

Отправлена из Туапсе. Получена в Ставрополе 30.04.14.

6. Ладья на f1.

Куда: Черноморская губерния, г. Туапсе, ул. Мещанская, 24.

Кому: Е. В. Б. Г-ну Поссе П. О.

Дорогой профессор, вероятно, вы уже поверили в то, что угадаете все номера лотереи, если не жалеете денег и вместо писем шлёте телеграммы. С чем и поздравляю! Только в данной партии это вряд ли Вам поможет. Бью коня и объявляю шах: 6… Ф: e4+.

Всегда Ваш, К. П. Ардашев.

30 апреля 1914 г., Ставрополь.

Телеграмма.

Отправлена из Туапсе. Получена в Ставрополе 5.05.14.

7. Слон e2.

Куда: Черноморская губерния, г. Туапсе, ул. Мещанская, 24.

Кому: Е. В. Б. Г-ну Поссе П. О.

Дорогой Поликарп Осипович, а Вы, случаем, не сменили фамилию на Крёз?

Тем не менее, господин будущий богач, с глубоким прискорбием сообщаю: Вам шах и мат — Kf3Х.

Что с Вами, дружище? Может, Вам следует отдохнуть и на время бросить эту Вашу теорию «счастливых чисел» и «удачных дней»? Приезжайте в гости. Встречу Вас на вокзале. У нас в Ставрополе хорошо и по-провинциальному тихо, если не считать военного духового оркестра в Воронцовской роще, заливистого смеха барышень на Николаевском проспекте да душевного перезвона церковных колоколов. А какой чудный женский хор в Иоанно-Мариинском женском монастыре! Не хотите в монастырь, сходим в кафешантан! Или в цирк. Или в Коммерческий клуб (там и карты, и бильярд). Имеется два театра и семь синематографов. Ресторанов, трактиров и портерных — тьма. Раки, выловленные в Сенгилеевском озере, столь огромны, что в Алафузовской пивоварне повар лишился пальца, угодив в клешню одному такому чудовищу. Собирайте чемодан, друг мой! Супружница моя Вам и невесту подыщет. Нельзя же жить анахоретом да ещё с такими деньжищами, которые вот-вот окажутся в Ваших руках. (Представляю, как Вам будет скучно пересчитывать банкноты в одиночестве!) Поверьте, у нас красавиц не меньше, чем в Париже, но у наших дев ощутимое преимущество — говорят как минимум на двух языках, и один из них — русский. Любая полетит за Вами, как бабочка на фотогеновую лампу. Приезжайте, посидим под яблоней, послушаем, как журчит ручей и шелестят Ваши ассигнации. С персидским котом познакомлю. Днём он будет спать у Вас на коленях, а ночью точить когти о бока Вашего дорогущего, пахнущего кожей нового глобтроттера. Заодно отыграетесь за ошибку в дебюте. Только играть будем теперь исключительно на Ваши деньги. И Вы, и я. Надеюсь, не откажете в любезности. Зачем Вам столько? Жду с нетерпением.

Ваш бескорыстный провинциальный друг, К. П. Ардашев.

P. S. Если Вы хоть раз улыбнулись, профессор, значит, я не зря словоблудничал. Приезжайте. И в самом деле, буду рад.

5 мая 1914 г., Ставрополь.

Куда: Черноморская губерния, г. Туапсе, ул. Мещанская, 24.

Кому: Е. В. Б. Г-ну Поссе П. О.

Дорогой Поликарп Осипович, прошла неделя, а Вы всё молчите. Всё ли у Вас хорошо? Прочёл в «Биржевых ведомостях», что облигации Армавир-Туапсинской железной дороги пользуются ажиотажным спросом. С чего бы это?

Уважающий Вас, К. П. Ардашев.

12 мая 1914 г., Ставрополь.

Куда: Черноморская губерния, г. Туапсе, ул. Дворянская, 6. Г-ну п. п. Игнатьеву Р. С.

Дорогой коллега, Родион Спиридонович!

Помню Ваши слова, что я всегда могу рассчитывать на Вашу помощь. Очевидно, этот момент настал. Дело в том, что я участвовал в шахматной игре по переписке с известным Вам профессором Поссе. Последние свои ходы он присылал мне не как обычно, письмами, а телеграммами. Однако вскоре на мои письма профессор перестал отвечать, несмотря на то что я пригласил его к себе в гости. Поликарп Осипович, как Вы знаете, холост и живёт один, а учитывая, что он уже далеко не молод, то с ним всякое может случиться. Не могли бы Вы проведать его и попросить связаться со мной? Адрес его наверняка Вам известен, но на всякий случай: ул. Мещанская, 24. Буду очень Вам признателен. Вы уж простите за беспокойство, но, кроме Вас, мне в Туапсе обратиться не к кому.

Засим откланиваюсь, уважающий Вас, К. П. Ардашев.

17 мая 1914 г., Ставрополь.

Куда: г. Ставрополь (Кавказский), Николаевский проспект, 38.

Кому: Г-ну Ардашеву К. П.

Многоуважаемый Клим Пантелеевич!

Получив Ваше письмо, я тут же отправился к господину Поссе, позвонил, но мне не открыли. Дом оказался запертым. На двери висела табличка, которую обычно вешают постояльцы в гостиницах на дверную ручку: «Не беспокоить!». Тут же были выставлены две пустые молочные бутылки. Как я заметил, молочник регулярно их меняет. Я также видел и почтальона. Профессор, как и я, выписывает ежедневную «Черноморскую газету» (он как-то говорил мне об этом в Общественном собрании) и ещё множество журналов.

Вечером я вновь решил прогуляться. Несмотря на уже задёрнутые шторы, в доме горел свет, и Поликарп Осипович ходил по комнате, но мне дверь не открыл, хоть я и звонил несколько раз. Получается, он дома, но не выходит к людям. Вероятнее всего, опять занят каким-нибудь научным исследованием. Думаю, Вам не стоит беспокоиться, учитывая, что Поликарп Осипович всегда отличался некоторыми странностями, кои свойственны учёным мужам. Как увижу профессора, сразу напишу.

С уважением, Игнатьев Р. С.

20 мая 1914 г., Туапсе.

II

Ардашев допил чай и, глядя на отрывной настенный календарь, вспомнил, что не исполнил ежеутренний ритуал. Он поднялся из-за стола и оторвал лист за 22 мая. На обороте красовалась реклама Русского общества пароходства и торговли. На палубе стояла элегантная пара. Дама в длинном пальто с меховым воротником, пытаясь совладать с ветром, двумя руками придерживала шляпу, поля которой были отделаны опушкой. Полы пальто развевались на ветру. Рядом с ней находился джентльмен в клетчатом кепи, пальто и виднеющемся тёмном галстуке на фоне светлой сорочки. Он носил ботики с лаковыми носами и подвёрнутые по последней моде полосатые брюки. У ног покоился вместительный саквояж с биркой. Казалось, что пара либо только села на пароход, либо собралась его покинуть. Их взор был устремлён вдаль, на египетские пирамиды.

«Какая несуразица, — мысленно усмехнулся Ардашев. — Во-первых, зимние круизы по Чёрному и Средиземному морям РОПиТ не делает. Это опасно из-за штормов. Во-вторых, если представить невозможное, то всё равно пирамиды невозможно рассмотреть с моря, пусть даже зайдя в Александрию. В-третьих, айсбергами эти пирамиды никак быть не могут, поскольку пароходы РОПиТа не ходят через Атлантику, и РОПиТ в данном случае афиширует свой конёк — черноморские круизы, Константинополь, порта Персидского залива до Басры и линию Петербург — Либава. И в-четвёртых, если ветер грозит унести шляпку дамы, то надобно было изобразить и волны. Вероятно, художник никуда дальше мастерской не выбирался и моря не видывал. …А с другой стороны, много ли людей заметят эти ошибки? Думаю, нет».

За окном стояла дождливая майская весна. Из открытой форточки доносилось счастливое щебетание птиц, крик молочницы и шум одинокого автомобильного мотора, вызывавшего, судя по лошадиному ржанию, ужас у встречных экипажей.

Он повернулся к жене и сказал:

— А не махнуть ли нам к Чёрному морю, Вероника? Там сейчас цветёт чёрная магнолия. Говорят, это безумно красиво. В позапрошлом году мы с доктором Нижегородцевым так и не успели её увидеть[17]. У меня как раз сейчас нет новых дел, а старые я закончил. Поедем?

— В Крым? В Ялту? С радостью! — Вероника Альбертовна просияла.

— В Туапсе, — улыбнулся Ардашев. — Магнолии есть и там. Профессор Поссе, мой знакомец, оттуда. Давно не виделись.

— Я согласна ехать куда угодно, лишь бы выбраться из этой провинциальной ды… — она вдруг осеклась и добавила: — Прости, я опять чуть тебя не обидела.

Клим Пантелеевич отмахнулся:

— Я уже привык к тому, что Ставрополь для тебя — провинциальная дыра. Но давай не будем ссориться. Я куплю билеты на поезд до Новороссийска. Там мы сядем на пароход и доберёмся до Туапсе. Морское путешествие гораздо приятнее тряски в экипаже по пыльному Сухумскому шоссе.

— Ты хочешь повторить наше прошлогоднее путешествие в Сочи[18]?

— Да, с той лишь разницей, что из Новороссийска до Туапсе плыть не так долго, как до Сочи. Завтра и отправимся. Не возражаешь?

— О, нет! — Вероника Альбертовна поднялась. — Не буду терять время, пойду собирать чемоданы.

— А я на вокзал…

III

Вагон тронулся. Купе первого класса стоило тридцать рублей. Дорога из Ставрополя в Новороссийск Ардашевым была хорошо знакома.

Локомотив тянул состав через южнорусские просторы. Степь колыхалась волнами бескрайних трав до самого горизонта. Но через приоткрытое окно в купе проникал запах разнотравья, смешанный с угольной гарью. Вскоре земли Ставропольской губернии закончились, и поезд, подрагивая на стрелках наконец остановился. Послышался звон станционного колокола, и где-то совсем рядом, на запасных путях, надрывно застонали паровозы.

— Станция Кавказская. Стоянка один час. Извольте обедать, — провещал проводник.

И обед на станции Кавказской не изменился. Негромко играл патефон, но только вместо меццо-сопрано Анастасии Вяльцевой теперь слышался высокий бас Шаляпина. Официанты, облачённые в длинные фартуки, точно почётный караул, выстроились в шеренгу, приветствуя пассажиров.

На столах, как и положено, блестели латунные таблички с надписями: «I–II класс» и «III класс». Судя по всему, шеф-повар был тот же, что и два года тому назад. Для вояжёров первого и второго класса в меню различия почти не было. А вот третий класс должен был довольствоваться лишь супом из осетровой головы, курицей под соусом с лимоном, мясной солянкой, картофельным пюре и гренками с селёдкой. Вместо «Моэт» — «Цимлянское» и «Барсак». Другое дело — первый и второй класс: борщ зелёный, утка с яблоками или индейка с салатом из маринованных вишен, щука, фаршированная под соусом, говяжьи отбивные с картофельными крокетами и солёные маслята. Водка «Смирновская» и пиво «Калинкин» присутствовали на всех столах. Правда, первый и второй класс мог ещё вкусить кизлярского коньяка «Тамазова» и «Шато-Лафит». На приставном столике гордо блестел самовар. Желающим подавали кофе, а в корзине — пряники и вафли, на блюде — эклеры, а в вазочке — мармелад.

Четвёртый класс проводил время в буфете. На привокзальной площади можно было попить домашнего квасу или купить пирожок на любой вкус.

Основательно подкрепившись, вояжёры вновь разошлись по вагонам. Поезд тронулся.

Клим Пантелеевич коротал время за исторической повестью Даниила Мордовцева «Авантюристы», купленной ещё на вокзале в Ставрополе. Вероника Альбертовна себе не изменяла, и на этот раз её внимание было приковано к судьбе юной лондонской модистки, обманутой сластолюбивым графом в любовном романе английской писательницы Барбары Картленд.

С кинематографической скоростью за окнами пролетали станции: Тихорецкая, Станичная, Екатеринодар, Крымская и Гейдук. Когда на небе уже показалась сырная полуголовка месяца, состав подкатил к вокзалу Новороссийска. Как всегда, пахло пропиткой шпал, машинным маслом и угольной пылью.

Ардашевы вышли на перрон, и перед ними возник носильщик. Загрузив багаж, он покатил тележку к извозчичьей бирже, располагавшейся у центрального входа вокзала. Клим Пантелеевич поднял голову. Сверху сказочным замком нависал самый большой в Европе механический элеватор. Именно отсюда ежегодно отправлялось за рубеж сто миллионов пудов первоклассного зерна из Ставропольской, Екатеринодарской и Ростовской губерний. Вдалеке, за полторы-две версты, в облака устремилась кирпичная труба цементного завода. Напротив уходящими в море молами, словно щупальцами гигантского осьминога, обозначился порт. У пристани в строгом порядке стояли русские и иностранные пароходы.

Извозчика ждать не пришлось. Возница намётанным глазом определил состоятельную пару и, выхватывая у артельщика чемоданы, принялся их грузить на задок фаэтона. Закончив, осведомился:

— Куда прикажете, барин?

— В «Метрополь».

Кучер кивнул и тронул лошадку. Коляска побежала по булыжной мостовой из Нового в Старый город.

Надо сказать, Ардашев заранее выбрал отель. Если в позапрошлом году они останавливались в «Европе», то на этот раз хотелось слегка разнообразить впечатления. Обе гостиницы соперничали между собой и, как следовало из «Иллюстрированного практического путеводителя по Кавказу» Москвича, находились на главной улице Старого города — Серебряковской.

Из того же самого путеводителя Клим Пантелеевич узнал, что Новороссийск — столица Черноморской губернии, образованная только в 1896 году, — имел население всего-навсего около семидесяти тысяч человек, то есть почти как Ставрополь. Только, в отличие от Ставрополя, Новороссийск состоял из двух частей — Нового города и Старого. Новый, застроенный большими зданиями с широкими улицами, вымощенный речным булыжником, стал своеобразной витриной современного и быстро развивающегося промышленного, транспортного и торгового центра. Именно здесь размещалось Новороссийское общественное собрание — лучшее клубное здание на всём Черноморском побережье. Однако и Старый город был неплох. Чего стоила одна Серебряковская улица! Две самые дорогие гостиницы, «Европа» и «Метрополь», были именно там. Почта, телеграф, присутственные места, кинематограф, полиция и даже сыскное отделение, расположенное в арендованном городскими властями пятикомнатном доме архитектора Калистратова, тоже находилось в Старом городе. В народе эта провинциальная часть Новороссийска славилась прежде всего своими кофейнями. В них собирались не только для того, чтобы за чашкой ароматного турецкого кофе обсудить газетные новости или поиграть в кости, но и совершить торговые сделки. Купцы знали друг друга в лицо, дорожили своей репутацией, и обманы случались редко.

Коляска миновала бухту, пересекла железнодорожные пути, реку Цемес и въехала на Серебряковскую улицу. Разнообразные вывески напоминали собой цветные театральные афиши: «Русский для Внешней торговли банк», «Книги и Бумага бр. Борисовых», «Мануфактура бр. Бобович», «Музыкальные инструменты “Северная Лира”», «Колониальные товары Хаджаева», кинематограф «Вулкан», «Фотографические аппараты», «Пистолеты и ружья», «Пишущие машинки “Ундервуд”», «Персидско-Кавказский ювелирный салон», «Зуботехническая лаборатория — мастерская д-ра Лукина» и галантерейные магазины.

Отель «Метрополь» выделялся своей помпезностью. Как следовало из рекламного буклета, двухэтажное здание, занимавшее два земельных участка, построенное ещё в 1886 году азовским мещанином Морозовым, теперь поменяло хозяев и принадлежало Товариществу «Кузнецова и Репникова». В каждом из двадцати пяти номеров имелось паровое отопление, электрическое освещение, ванная комната и душ. К услугам деловых людей были переводчики, комиссионеры и междугородняя телефонная связь.

Клим Пантелеевич расплатился с извозчиком. Дорога обошлась в полтинник. На фамилию Ардашевых портье заказал два билета на завтрашний пароход до Туапсе и выдал семейной паре ключ. Коридорный тотчас же потащил чемоданы на второй этаж. Сутки проживания в номере из двух комнат стоили четыре рубля.

Окна номера выходили прямо на Серебряковскую улицу. Оставив вещи, Ардашевы спустились в ресторан, расположенный на первом этаже. Это был большой зал, украшенный тропическими растениями. Наклеенное у входа объявление гласило, что играет салонный оркестр под управлением известного скрипача Валериана Семёнова.

Остаток вечера Клим Пантелеевич и Вероника Альбертовна провели в прогулке по Новороссийску, напоминавшему скорее Константинополь, нежели европейский город. Хотя по улицам иногда проносились редкие автомобили, пугавшие встречных фаэтонных лошадок.

По дороге в гостиницу Ардашев купил свежий номер «Черноморской газеты». Среди прочего на последней странице поместилось крохотное объявление правления Общества Армавир-Туапсинской железной дороги о том, что с пятнадцатого июня во всех отделениях банков (Северо-Кавказский коммерческий банк, Русско-Азиатский банк, Азовско-Донской коммерческий банк, Петербургский международный коммерческий банк) начнутся годовые выплаты процентов по облигациям Армавир-Туапсинской железной дороги за 1913 год. «Ну вот, — вздохнул Клим Пантелеевич, — всё-таки надо было ещё прикупить облигаций. Общество регулярно выплачивает проценты. Интересно, успел ли профессор вложить два первых лотерейных выигрыша в них, или не стал рисковать?»

IV

Двухпалубный пароход «Сокол», принадлежавший Русскому обществу пароходства и торговли, отошёл от причала в три пополудни. Он возил грузы и пассажиров на линии Новороссийск — Батум. За рубеж не ходил и эксплуатировался только на Крымско-Кавказской линии.

В глазах вояжёров город постепенно превратился в тонкую полоску берега, едва заметную с корабельной палубы. Клим Пантелеевич и Вероника Альбертовна расположились в шезлонгах, дегустировали местные высокие сорта вин — сотерн (семильон), каберне и рислинг.

«Сокол» плавно скользил по гладкой поверхности моря, оставляя за собой бирюзовый след. Матросы в форме РОПиТа, с красными кушаками и буквами «Р.О.П.Т.», выполняли работу со знанием дела, без суеты. Капитан корабля, в белом мундире, с тремя звёздочками на воротнике, с белым чехлом на тулье фуражки, важно прохаживался по палубе.

Ближе к вечеру подул ветер, и началась небольшая качка. Судно теперь держалось ближе к берегу, и стали различимы вершины гор. Миновали Геленджик, Джубгу, Новомихайловскую, Ольгинскую и Небугскую. Луна хоть и висела в небе, но едва выглядывала из-за туч. Зажгли огни, и пароход обрёл очертания.

Туапсе показался неожиданно. Косые рычаги портовых кранов и землечерпалок замерли, ожидая утра. Издалека доносился паровозный гудок прибывшего в порт товарного состава.

«Сокол» пришвартовался к пристани, и на берег спустили трап. Несколько экипажей уже ожидали пассажиров.

Извозчик разместил чемоданы на положенном месте и справился:

— Куда прикажете?

— Сначала на Мещанскую, а потом в «Европу».

— Мещанская большая. Какой дом нужен, барин?

— Дом под нумером 24.

— Это где профессор живёт?

— Да.

— Знаю, возил его.

— Давно?

— Почитай, месяца два тому назад.

Кучер тронул лошадок, и пара гнедых послушно потащила за собой фаэтон.

— А разве мы сразу не в гостиницу едем? — недоумённо поинтересовалась Вероника Альбертовна.

— Я говорил тебе о нём. Он мой партнёр в шахматной игре по переписке. Я как-то консультировал его.

— Ах да, прости, запамятовала.

— А скажи, любезный, дом профессора далеко от «Европы»? — поинтересовался у кучера Ардашев.

— Нет, Мещанская начинается с Петра Первого и тянется далече. Но профессор живёт почти посередине Мещанской. От вашей гостиницы до его дома пять минут пешком.

— Тогда, пожалуй, давай сначала в гостиницу. А на Мещанскую я сам схожу.

Вероника Альбертовна повернулась к мужу, спросила:

— И бросишь меня одну в номере? А как же ужин?

— Хорошо-хорошо, дорогая. Я наведаюсь к профессору после ужина.

Тем временем фаэтон проехал Базарную площадь, свернул на Поперечную улицу и оказался на Петра Первого. «Европа» — лучший отель города — сверкала вывеской, подсвеченной электрическими лампами. Экипаж остановился.

Носильщик, завидев коляску, выскочил на улицу и принял багаж у извозчика.

— Что с меня? — спросил Ардашев возницу.

— Сорок копеек.

Клим Пантелеевич молча протянул рубль и сказал:

— Возьми. Сдачи не надо.

— Премного благодарен, барин, — поклонился кучер, залез на козлы и взмахнул вожжами.

Ардашевы прошли внутрь. Фойе гостиницы мало чем отличалось от роскошного убранства новороссийского «Метрополя». Персидские ковры, люстра из хрусталя с электрическими лампами и дорогая мягкая мебель — непременные атрибуты всех отелей подобного класса.

Метрдотель — немного суетливый мужчина лет тридцати пяти с бакенбардами и густыми нафиксатуаренными усами — зарегистрировал постояльцев и протянул ключи. Клим Пантелеевич скупил все газеты за последние дни. В Туапсе свежая пресса приходила на два дня позже своего появления в столице. Уходя, адвокат заметил, что служащий гостиницы пристально смотрел ему вслед.

Через полчаса Ардашевы спустились в ресторан. Поужинав, Клим Пантелеевич проводил супругу в номер, а сам отправился к дому профессора на Мещанскую, 24.

Город спал. Если на проспекте Петра Первого стояли электрические фонари, то уже Мещанскую, лежащую перпендикулярно проспекту, освещали керосинокалильные. Дневная жара спала, и с моря дул бриз.

Одноэтажный дом профессора особыми изысками не отличался. В таких, обычно пятикомнатных, в Ставрополе живут мещане, учителя и небогатые адвокаты. Портьеры на окнах были задёрнуты, но сквозь узкие щели пробивался тусклый свет. Было видно, как профессор расхаживает по комнате. Его тёмный силуэт скользил по внутренней стороне штор. Лёгкий морской ветер болтал табличку на ручке двери с грозным требованием «Не беспокоить!».

Клим Пантелеевич стал под фонарём и щёлкнул крышкой золотого мозера — без четверти десять. «Что ж, пожалуй, не стоит тревожить Поликарпа Осиповича в столь поздний час. Главное, с ним всё в порядке. Лучше загляну к нему завтра».

V

Утром, едва только Ардашевы покинули после завтрака ресторан и удобно расположились в креслах фойе, им навстречу устремился господин средних лет с бритым подбородком и завитыми кверху усами. Если бы не очки, он бы запросто сошёл за хлыща, изображённого на пачке папиросных гильз «Викторсон».

— Прошу прощения. Позвольте представиться: Африкан Ростиславович Бельский, служу письмоводителем в конторе Общества Туапсинской железной дороги и одновременно местный чичероне. В прошлом году встречал в порту императорскую яхту «Штандарт», императора видел, как вас.

— Большая честь! — воскликнула Вероника Альбертовна. — Присаживайтесь.

— О да! Благодарю вас, мадам.

— Э… запамятовал, простите, как вас… — Клим Пантелеевич вынул коробочку ландрина и отправил в рот жёлтую конфетку.

— Африкан Ростиславович, если вам будет угодно.

— Да-да… Так вот, а не в начале июля это было?

— Точно! Седьмого июля. Государь тогда принимал делегацию Общества Армавир-Туапсинской железной дороги и приказал выделить из казны девяносто две тысячи рублей на реконструкцию старого и строительства нового порта.

— Помню-помню, облигации общества тогда взлетели в цене аж на пятнадцать процентов, — глядя куда-то сквозь собеседника немигающим взглядом, вымолвил присяжный поверенный, закрыл монпансье и убрал в карман.

Бельский невольно вздрогнул, точно его укололи цыганской иглой. Ему отчего-то явственно представилось, что он умер, и потому этот самодовольный господин просто его не замечает. Он закашлялся, судорожно вынул несвежий носовой платок, вытер рот и, боясь встретиться взглядом с Ардашевым, поднял глаза на Веронику Альбертовну и пролепетал:

— Готов помочь вам окунуться в волны впечатлений от окружающих красот. Если у вас есть пара свободных минут, я кратко обрисую местные достопримечательности.

— Мы не против, — за двоих ответила Вероника Альбертовна.

— Благодарю. Итак, у нас множество интересных мест. В урочище Кадоши имеется действующий старый маяк. Можно посмотреть, как он устроен. А если вы интересуетесь историей, то на шестой версте по Майкопскому шоссе, на горе, находится дольмен. Возможно, вам не доводилось бывать в горных аулах. Такая возможность у нас есть — Карповский аул на реке Агой. Кроме того, у нас немало интересных имений, и хозяева всегда рады гостям. Имение Квитко и барона Штейнгеля, «Каменка» Сахновского и «Клод`Аше» Голубева. На даче художника Киселёва, чьим именем названа у нас скала, гостили Чехов и Горький. А в восемнадцати верстах от города — женский монастырь. Вы надолго?

— Думаю, дней пять пробудем. Вода ещё не прогрелась для купания, но возможность подышать морским воздухом и оценить красоты побережья вдохновила нас на приезд, — пояснил присяжный поверенный и добавил: — Мы готовы воспользоваться вашими услугами, Африкан Ростиславович. Хотелось бы начать со старого маяка. Нам не придётся пробираться по лесной чаще, чтобы до него добраться?

— Нет-нет, доедем в коляске прямо до места.

— Вот и прекрасно. Тогда нам не нужно подниматься в номер.

— Я готов. Экипаж у гостиницы. Можем отправляться прямо сейчас.

— Вперёд!

Фаэтон на дутых шинах покатил по булыжной мостовой к горе Паук, что за старым портом. Когда дорога превратилась в серпантин, проводник начал свой рассказ:

— Сам маяк строили французы целых пять лет: с 1874 по 1879 год. Это самый старый маяк на побережье. Вообще же, французы получили подряд на строительстве нескольких маяков: здесь, в Сочи, Батуми, Поти и Сухуми. Но это не только маяк — это ещё и метеостанция. Понятное дело, что на ней удобно вести наблюдения за погодой, ведь высота горы над уровнем моря двадцать пять саженей[19], а сам маяк — шесть. Здесь определяют не только температуру и влажность воздуха, но и направление, и силу ветра, облачность и дальность видимости. Для этого метеостанция оснащена необходимым оборудованием.

Коляска подъехала к одноэтажному оштукатуренному белому зданию, сложенному, судя по всему, из пилёного камня. Здесь жила семья смотрителя, который и показался на пороге. А за ним выскочил босоногий мальчуган лет шести и уставился на гостей. Клим Пантелеевич вынул из кармана коробочку ландрина и протянул сорванцу. Тот выхватил её из руки Ардашева и убежал в дом.

— Вы уж простите проказника, малой ещё, — виновато вымолвил отец.

— Совершенно не стоит извиняться, — улыбнулся гость и спросил: — А можно будет взглянуть на саму лампу?

— Конечно-конечно, — ответил за смотрителя Бельский. — Прошу подниматься.

Ардашевы, проводник и смотритель преодолели все три поворота винтовой лестницы с деревянными перилами и оказались в главном помещении. Проводник был прав: круговой обзор позволял великолепно осматривать окрестности.

— Как видите, лампа керосиновая. Пока к нам ещё не протянули электрические провода, а корабельные аккумуляторные банки, во-первых, тяжелы, а во-вторых, их придётся слишком часто менять. Но тут главное — линза. От простой сферической она отличается тем, что состоит из концентрических колец, каждое из которых представляет собой участок конической поверхности с криволинейным профилем и является элементом поверхности сплошной линзы. Как видите, у неё весьма приличный диаметр — более двух аршинов[20].

— Линза Френеля, — кивнул Ардашев.

— Совершенно верно. Замечу только, что вращается она с помощью вот этого специального механизма, который требует приличной мускульной силы.

— А за сколько миль виден свет маяка? — поинтересовался Клим Пантелеевич.

— За пятнадцать морских миль[21]. Это почти тридцать вёрст.

— Да, действительно, впечатляет, — вымолвила Вероника Альбертовна.

Спускаться по лестнице вниз было гораздо проще, чем подниматься.

Увидев колодец, Клим Пантелеевич попросил напиться. Хозяин достал из колодца ведро, вскоре зачерпнул медной кружкой воду и протянул гостю.

Утолив жажду, Ардашев спросил:

— Вода вполне пригодна для питья, хотя, конечно, не родниковая. Очищаете серебром?

— На дне находятся серебряные сетчатые пластины весом в один пуд. Собственность казны. Я отвечаю за их сохранность. — Смотритель смущённо спросил: — Простите, а как вы догадались?

Клим Пантелеевич пожал плечами и сказал:

— Если учесть, что маяк стоит на скале, то колодец с пресной водой должен быть пробит в камне и уйти в землю, по крайней мере, саженей на пять глубже, чем высота скалы, а это всё вместе не меньше тридцати саженей. А цепь у вас на ведре короткая, да и с крыши дома, как я заметил, отливы сходятся в одном месте, откуда уже по общей трубе вода поступает в бассейн. Что касается серебра, то это просто моё предположение.

— Совершенно точно могу сказать, что вы первый и единственный гость, обративший внимание на все перечисленные вами детали. До вас многие пили воду из колодца, и вопросов никто не задавал, — признался смотритель.

Обратная дорога не заняла бы много времени, если бы Ардашев не попросил изменить маршрут так, чтобы попасть на проспект Петра Первого через Мещанскую улицу. Эта просьба несколько озадачила проводника, однако он не отважился спросить о причине такого решения. Солнце припекало, и Клим Пантелеевич ослабил узел галстука.

Когда фаэтон проезжал мимо дома профессора, присяжный поверенный заметил почтальона, бросавшего в прорезь дверной щели почтового ящика несколько газет и конвертов. А в окне дома любимый кот хозяина рассматривал улицу и грелся на солнце. У входной двери стояли две молочные бутылки с бугельными пробками. Портьеры в комнатах были открыты.

Ардашев попросил кучера остановиться. Ничего не объясняя, он подошёл к входной двери и стал звонить в механический звонок. Кот тут же спрыгнул с окна и, судя по его громкому крику, подошёл к двери передней. Адвокат вновь повернул ручку звонка, опять послышался кошачий крик. И на третий звонок всё повторилось вновь. Клим Пантелеевич ещё раз бросил взгляд на окна и забрался в фаэтон.

— Простите, Клим Пантелеевич, вы ищете профессора Поссе? — спросил Бельский.

— Да, это мой старый знакомый. Хотел навестить, да всё никак не могу застать.

— Наверное, вышел куда-то, — предположил проводник и добавил: — После того как в газетах написали о двух его выигрышах в лотерею, многие стали к нему относиться не только с завистью, но и с подозрением. Профессор это почувствовал и замкнулся в себе. Вернее, замкнул себя в четырёх стенах и редко появляется на людях. В основном сидит дома, а сегодня, — надо же! — видно, решил погулять.

— Давай зайдём к нему вечером, — предложила Вероника Альбертовна.

— Обязательно.

У гостиницы Ардашев расплатился с возницей и щедро отблагодарил Бельского за поездку на маяк. Завтрашней экскурсией была выбрана прогулка в Карповский аул. Чичероне обещал в девять утра ожидать Ардашевых в фойе отеля.

Вечером, после ужина, когда на улице уже стемнело, Клим Пантелеевич вместе с Вероникой Альбертовной отправились вновь навестить профессора.

В доме горел свет. Форточки были закрыты. И опять сквозь задёрнутые шторы был виден силуэт человека, двигавшегося по комнате. Ардашев стал у фонаря, достал часы и то и дело поглядывал то на циферблат, то на окна. Потом повернулся к жене и сказал:

— Вероника, не сочти за труд, покрути звонок на входной двери.

— Хорошо, — ответила супруга и тут же исполнила просьбу, а присяжный поверенный тем временем всё продолжал смотреть и на окна, и на циферблат золотого мозера. Затем подошёл к входной двери, приложил ухо, потом нагнулся, оторвал травинку и приладил её в дверную щель в районе верхней петли.

— Послушай, а тебе не кажется странным такое поведение твоего знакомого? — с некоторым беспокойством в голосе выговорила супружница.

— Поликарп Осипович — гений. А гении не похожи на простых смертных. Завтра загляну к нему ещё раз. Как говорят англичане, tomorrow is another day. Утро вечера мудренее.

— Мог бы и не переводить. По английскому в гимназии я имела «превосходно».

— Не сомневался ни на йоту. Прогуляемся по набережной?

— С удовольствием.

VI

После завтрака за кофе, который супруги решили выпить в фойе, Ардашев внимательно просмотрел газеты и сказал:

— Подожди меня в номере. Я наведаюсь к профессору.

— А как же экскурсия в аул? Африкан Ростиславович вот-вот явится.

— Ты можешь сказать ему, где я. А там пусть сам решает, дожидаться меня здесь или нет. — Клим Пантелеевич улыбнулся. — Не беспокойся. Такие щедрые туристы, как мы, у него встречаются нечасто.

Ардашев поднялся и вышел на улицу. Экипаж стоял рядом. Уже подъезжая к дому Поссе, он увидел молочника, меняющего у входа бутылки с молоком.

— Послушайте, любезный, а где профессор? — осведомился присяжный поверенный. — Приехал, знаете ли, к нему в гости, а он из дома не выходит.

— Не моё это дело, — пожал плечами усатый мужчина лет сорока пяти в картузе, рубахе навыпуск, жилетке, тёмных брюках и штиблетах. На плече у него висела полотняная сумка.

— Постойте! Я ведь с вами разговариваю! Это неучтиво, в конце концов! — выкрикнул вслед адвокат, но незнакомец ускорил шаг и скрылся в подворотне.

Клим Пантелеевич внимательно осмотрел окна и дверь — травинка была на том же месте (следовательно, из дома никто не выходил), а потом взял бутылку, открыл и понюхал. Усмехнулся. Укупорил её, окликнул проезжающего мимо извозчика и прихватил с собой. Усаживаясь в фаэтон, изрёк:

— Дворянская, 6.

— Это мы мигом. Тут недалече. Раз-два — и приехали, — пробалагурил возница.

Через пять минут коляска уже подкатила к дому Игнатьева.

— Постой, подожди, — велел Ардашев.

— Как прикажете.

В этот момент отворилась дверь, и появился хозяин дома — высокий господин лет сорока пяти с аккуратными усами, в тройке и шляпе, с уже заметным брюшком, которое придавало ему солидности, точно так же, как и очки в роговой оправе.

— Родион Спиридонович, добрый день!

— Клим Пантелеевич! Рад вас видеть! Какими судьбами? Приехали отдохнуть?

— Не совсем. Я почти уверен в том, что с Поликарпом Осиповичем стряслась беда.

— Да что вы такое говорите?

— Возможно, его нет в живых.

— Не может быть? — Игнатьев попятился.

— К сожалению, многое указывает именно на это. Нам надо поторопиться. Вы сильно заняты? Может быть, у вас судебное заседание или ещё какие-то важные дела?

— Ничего срочного нет. Собрался, правда, купить билеты в цирк Михайлова. Дочь просила сходить вечером, но если подтвердятся ваши слова, то будет не до развлечений. Какие шаги вы собираетесь предпринять?

— Надо попасть в дом профессора. Без полиции это невозможно. Я даже не знаю, где в вашем городе находится полицейский пристав, и потому прошу вас привести его на Мещанскую, 24. В качестве доказательства моих слов возьмите вот это, — Ардашев протянул молочную бутылку.

— Что это?

— Судя по характерному запаху, это вода, разведённая с белой краской, имитирующая молоко. Злоумышленник ставит утром две такие бутылки перед входной дверью профессора, а потом, проходя мимо, просто меняет их на пустые. Но вчера он не смог сделать это вовремя. И две бутылки с «молоком» простояли до позднего вечера. Я проезжал мимо и обратил внимание, что они даже не превратились в простоквашу. Представляете! Это при такой-то жаре? А четверть часа назад я случайно застал «молочника», оставляющего на крыльце две полные бутылки. Окликнул его, но он шмыгнул в подворотню. На тот момент я не знал, что в бутылке вместо молока налита смесь краски и воды, и потому у меня не было оснований его преследовать.

— То есть вы хотите сказать, что какой-то человек, проходя мимо, под видом молока выставляет две бутылки с краской и водой перед дверью профессора, а потом вечером их меняет на пустые? — вопросил Игнатьев.

— Нет разницы, когда именно он поменяет бутылки. Главное — чередовать их перед дверью. Никто из прохожих не будет специально обращать на это внимание. Он просто носит с собой в сумке четыре бутылки — две полные и две пустые. И меняет, когда ему удобно.

— А почтальон? Я видел, как он приносил почту. Почтовый ящик стоит на внутренней стороне двери. Но его ведь тоже надо освобождать от корреспонденции?

— Вы правы, Родион Спиридонович. Кто-то это делает. Либо другой вариант: с внутренней части двери ящик снят и почта сыплется на пол.

— А табличка из гостиницы «Не беспокоить!»?

Ардашев пожал плечами.

— Её мог повесить, кто угодно.

— Она взята из дома профессора. Я видел её и в прошлом году, — вспомнил Игнатьев.

— Это неудивительно. Поликарп Осипович большой оригинал.

— Постойте, Клим Пантелеевич, — Игнатьев удивлённо приподнял брови, — но я же писал вам, что видел, как вечером горел свет в его доме и он ходил по комнате.

— Вчера я наблюдал то же самое явление. И потому нам надо обязательно попасть внутрь. Был бы вам очень признателен, если бы вы привели полицейского и мы бы вскрыли входную дверь. Возьмите мой экипаж. А я найду другой и отправлюсь на Мещанскую.

— Хорошо.

— Жду вас там.

VII

Присяжный поверенный прохаживался рядом с домом профессора, когда прямо к нему подъехала коляска. Из неё выпрыгнул полицейский пристав с каким-то человеком с сумкой и в простой одежде, а уже за ними следовал адвокат Игнатьев и городовой.

— Пристав Добраго, Пров Нилович, — представился полицейский. Это был высокий, статный мужчина с офицерской выправкой, с густыми усами, широченными бакенбардами и бритым подбородком.

— Ардашев Клим Пантелеевич, присяжный поверенный Ставропольского окружного суда.

— Родион Спиридонович мне объяснил ситуацию, и я привёз с собой… ну, в общем, теперь он слесарь. Хотелось бы надеяться, что мировой судья нам не понадобится[22].

Полицейский покрутил ручку механического звонка. Никто не ответил. Только где-то внутри послышалось кошачье мяуканье.

— Как видите, на окнах все форточки закрыты и крик кота слышен приглушённо, а не у самой двери, стало быть, и вторая дверь передней тоже закрыта. Вряд ли бы профессор её затворил, находясь дома. В такую жару сидеть взаперти, без глотка свежего воздуха невозможно. Да и зачем запираться днём на две двери? Только для одного: чтобы не так был слышен жалобный крик кота. Скорее всего, это сделал тот, кому выгодно создавать видимость, что профессор в доме, — предположил Ардашев.

— А кто же тогда расхаживает по комнатам вечером, призрак? — робко предположил Игнатьев.

— Мы это узнаем, как только зайдём внутрь, — выговорил Клим Пантелеевич.

Пристав кивнул и распорядился:

— Давай, Чалый, бери вертун[23], помаду[24], и поехали.

— Без вертуна обойдусь, тут и помады хватит, — хмыкнул слесарь. — Серёжка[25] еле держится.

— Тебе виднее, ты скачок[26] известный.

— Был когда-то «известным», а теперь отбегался. Хочу пожить спокойно.

— И слава Богу, что ума набрался.

Слесарь ничего не ответил. Он достал инструмент — несколько ударов, и замок в дверном косяке обнажился. В ход пошла фомка[27]. Она вырвала жало замка с первой попытки. Входная дверь распахнулась, будто чья-то неведомая сила внутри дома сама её отворила.

На полу валялся оторванный от внутренней части двери почтовый ящик, и вся корреспонденция, как и предвидел Ардашев, падала прямо на пол, устланный «Черноморской газетой», «Биржевыми ведомостями» и «Математическим вестником». Теперь стало понятно, почему почтовый ящик не надо было освобождать от корреспонденции.

Послышалось жалобное мяуканье. Пристав указал рукой на дверь передней, и слесарь ловко вскрыл вторые двери. В нос ударил запах животных испражнений.

Навстречу выбежал английский кот, представлявший собой жалкое зрелище. Сквозь шерсть животного проступали рёбра.

— Бедный мой, сколько же ты просидел взаперти? — выговорил Игнатьев.

— Ему надо дать воды. Миска на полу совсем сухая, — заметил Ардашев.

— Да-да, конечно, — согласился коллега. — Он открыл кладовую, зачерпнул из ведра железным ковшиком воды и налил коту. Тот с наслаждением стал лакать воду. Закончив пить, он потёрся о ногу адвоката и с готовностью пошёл на руки.

— А теперь, Михалыч, давай старый входной замок восстанавливать. Казённых средств на новый у меня не отпущено, — приказал Добраго.

Слесарь вздохнул и сказал:

— Да есть у меня один в запасе. Пойду принесу?

— А это уж тебе решать.

Ардашев вошёл в гостиную. Портьеры были открыты. На полу лежал старый персидский ковёр, который всё ещё прекрасно смотрелся. Справа возвышался буфет, слева — турецкий диван, а рядом — небольшая книжная полка с несколькими томами книг в дорогих переплётах, они лежали стопкой.

На столе, придвинутом к окну, покоилось странное устройство: на большом металлическом подносе, примерно на вершок[28] друг от друга, стояли четыре бронзовых подсвечника с огарками. Посередине между ними была сооружена тренога из тонкой проволоки с уходящим вверх стержнем, к которому был прикреплён проволочный каркас. На нём держался абажур из папиросной бумаги, имевший в верхней своей части три прорези в виде загнутых вверх лопастей, а по бокам были наклеены чёрные человеческие силуэты. Чуть поодаль, в двух аршинах, на подставке для цветов был установлен уже потухший керосиновый фонарь летучая мышь. Клим Пантелеевич поднял его и потряс. Фонарь был пуст.

Тем временем городовой обошёл все комнаты, вернулся в гостиную и доложил:

— В доме никого нет, подвал и чердак осмотрены.

— Однако, господа, это отнюдь не означает, что профессор мёртв, — заключил пристав.

— А как тогда вы объясните наличие вот этого механизма? — указывая на странное сооружение на столе, осведомился Клим Пантелеевич.

— Для начала хотелось бы понять, что это за чертовщина, — задумчиво выговорил полицейский.

— Это самодельный проектор. Тепло от четырёх свечей поднимается вверх и приводит в круговое движение абажур с чёрными силуэтами людей, а стоящий поодаль фонарь, — Ардашев указал на летучую мышь, — проецирует уже увеличенные образы на окна. И с улицы, глядя на не полностью задёрнутые шторы, кажется, что кто-то двигается по комнате и занимает определённые позы, хотя на самом деле в доме никого нет. Я догадался о существовании этого прибора, когда заметил, что одно и то же изображение появляется каждые двадцать шесть секунд.

— Тогда получается, что надобно каждый вечер вставлять свечи в подсвечники и наливать в лампу ровно столько керосина, сколько необходимо, чтобы сгорели все четыре свечи? — вопросил Игнатьев.

— Обычная восковая свеча горит почти пять часов. Но, судя по огаркам, здесь парафиновые. Больше трёх часов они не живут. Но если насыпать вокруг фитиля соли, то дотянут почти до четырёх. Здесь именно такие. А полного резервуара летучей мыши хватает на тридцать часов. В данном случае его стоит наполнять лишь частично, — пояснил Клим Пантелеевич. — Но даже если фонарь будет гореть в то время, когда свечи погаснут, — ничего страшного. Тусклый свет лампы создаст впечатление, что хозяин работает даже ночью. Совершенно ясно, что злоумышленник заинтересован в том, чтобы об исчезновении профессора как можно дольше никто не знал. Теперь становится совершенно понятно, почему Поликарп Осипович вдруг вместо писем стал слать телеграммы. Очевидно, к тому времени его уже не было в живых, либо его похитили, и он находился в неволе.

— Простите? — не понял пристав.

— Я играл с профессором в шахматы по переписке. Поссе — сильный игрок. Партия начиналась обычным дебютом, и я был уверен, что только в миттельшпиле[29] развернётся сражение. Я играл чёрными и сделал четвёртый ход. Двадцатого апреля получил письмо от профессора, в котором он, очевидно по рассеянности, забыл в конце написать ответный ход белых. По правилам за эту оплошность соперник расплачивается телеграммой, где указывается пропущенный ход. А потом снова идёт переписка письмами. Так и произошло. Телеграмма пришла, но пятый ход был указан неверный. Шестой — тоже. И седьмой. Замечу, что мне слали не рукописные письма, а телеграммы. На седьмом ходу я поставил профессору мат. Но он ли играл со мной? А может, это кто-то другой посылал телеграммы? Я пригласил Поликарпа Осиповича погостить у меня в Ставрополе. Он не ответил. Не отреагировать на приглашение — верх неуважения. Уж он-то наверняка не смог бы так поступить. Тогда, семнадцатого мая, я написал письмо своему коллеге и попросил навестить профессора, — Ардашев повернулся к Игнатьеву и добавил: — Может, вы сами продолжите, Родион Спиридонович?

— Да, конечно. Тем же вечером, как я достал из почтового ящика ваше письмо, я отправился сюда. Звонил в дверь. Дом оказался запертым. Шторы были открыты. На двери висела та же самая табличка, что и сейчас. Две пустые молочные бутылки стояли у двери. Вечером я вновь пришёл. Горел свет, шторы были почти задёрнуты, и мне показалось, что профессор ходил по комнате, хотя на самом деле, как я теперь вижу, кто-то привёл в действие этот механизм, — адвокат указал на абажур с вырезанными силуэтами. — Откуда мне было знать, что это чьи-то фокусы? Я и написал ответное письмо, что всё хорошо и нет оснований для беспокойства.

— Когда вы отправили это письмо? — глядя на Игнатьева, спросил Добраго.

— Где-то в двадцатых числах.

— Оно датировано двадцатым мая, — уточнил Ардашев.

— Клим Пантелеевич, вся эта корреспонденция находится у вас? — осведомился пристав.

— Да, в номере.

— Она понадобится мировому судье для возбуждения уголовного дела по факту предумышленного смертоубийства по статье 1454 Уложения о наказаниях.

— Готов передать вам.

— Хорошо.

— Позволите пройти в другие комнаты?

— Если угодно, не возражаю.

Глядя на городового, Добраго приказал:

— Извести немедленно мирового судью первого участка Семивзорова. Скажи, что пахнет смертоубийством профессора Поссе и придётся составлять протокол осмотра места происшествия.

Полицейский кивнул и тут же исчез за дверью.

— Добрый день, господа, позволите войти? — раздался чей-то голос в передней.

Пристав обернулся. В дверях стоял господин лет тридцати пяти с рыженькими усиками-растопырками, как у кота.

— Что вам угодно, Гавриил Парфентьевич?

— Хотелось бы знать, что стряслось с профессором.

— Послушайте, любезный, потрудитесь освободить помещение. Здесь проходит следственное действие.

— Городовой мне сказал, что тела не нашли, это правда?

— Я прошу вас удалиться.

— Его убили?

— Вы разве не слышали, что я сказал?

— Говорят, сам адвокат Ардашев взялся за расследование. Это так?

— Я могу вас арестовать за неповиновение полиции.

— Ну да, ну да, — заискивающим голосом выговорил вошедший. — Но я, как вам известно, являюсь репортёром газеты «Туапсинские отклики», и общественность должна знать, что случилось в городе. И потому прошу вас поведать… В конце концов, вы обязаны…

— Что? Да как вы смеете, господин Озерецкий! — глаза пристава расширились, рука невольно потянулась к шашке, на скулах заходили желваки, и он шагнул к незваному гостю: — Вон! Я приказываю, вон!

Корреспондент исчез, точно унесённый смерчем.

Добраго вынул из портсигара папиросу, чиркнул спичкой, сделал пару затяжек и выговорил грустно:

— Что за люди, а? Говоришь вежливо — не понимают. А стоит топнуть ногой — мигом слушаются. Не любят русские люди закон. Ох как не любят. О справедливости поговорить, о правде — всегда пожалуйста. Только правда у всех разная! У купца — одна, у крестьянина — другая, у студента — третья. Объединить всех может только закон. Вот он должен быть единым: и для государя, и для великого князя, и для вот этого господина репортёра. А если нет, то разброд и шатание. Так и до новых бунтов недалеко. Мой долг — требовать от каждого горожанина неукоснительного выполнения законности.

— Правовая культура, согласен с вами, у нашего народа хромает, — поглаживая кота, проговорил Игнатьев. — Для воспитания полного законопослушания, думаю, ещё лет пятнадцать-двадцать надобно. Виной всему недисциплинированность русского мужика, разгильдяйство.

— А разгильдяйство у него откуда, Родион Спиридонович? — поинтересовался Ардашев, осматривая подоконник. Не получив ответа, он изрёк: — От власти, от нас, дворян, от помещиков, кои держали его бедного с испокон веков как скотину. Отбили крестьянину всякую охоту к заработку, к инициативе и бережливости. А потом, поездив по заграницам, мы восхищаемся: «Ах, какие немецкие крестьяне экономные, трудолюбивые, опрятные и законопослушные!» Да, они законопослушные, потому что этот самый закон уже не одну сотню лет охраняет самое главное — их свободу, а значит, и семьи, и имущество, и благосостояние. Вот они и привыкли соблюдать закон. Им это выгодно. Возможно, если бы в России отменили крепостное право сразу после победы над Наполеоном, то жизнь бы у нас давно наладилась. И иностранцы восхищались бы русским мужиком не только как отважным воином, но и как крепким хозяином своей земли и законопослушным собственником. А то ведь чуть что — горят помещичьи усадьбы. Петуха запустили!

— Эх, жаль, не дали анархисты Петру Аркадьевичу закончить его начинания! — вмешался в разговор пристав. — Смотрю, его аграрная реформа затормозилась.

— Вы правы, Пров Нилович. К тому же Столыпин, если я не ошибаюсь, стал самым молодым нашим премьер-министром, в сорок четыре года! Случай для России небывалый! — лаская кота, сказал Игнатьев.

— А Котофей Котофеевич вас полюбил, — заметил пристав. — Мурлыкает от удовольствия.

— Мне кажется, он голодный. Позволите, я его заберу? Ведь пропадёт, бедолага. Комнатный. Такие на улице редко выживают.

— Сделайте доброе дело, Родион Спиридонович, Господь отблагодарит. Кстати, надо ему имя придумать.

— А что тут изобретать? Котофеем пусть и будет.

— Правильно!

— Тогда, пожалуй, господа, я вас оставлю. Понесу этого парня домой. Покормлю.

— Конечно. Спасибо, что вызвали меня, — поблагодарил Добраго.

Уже у самой двери Игнатьев сказал:

— Если позволите, Клим Пантелеевич, я вас позже навещу.

— Всегда рад, — проговорил Ардашев. — Только кота зовут Лагранж.

Услышав своё имя, кот замяукал.

— Лагранж? Откуда вам это известно? — изумился Родион Спиридонович.

— На подоконнике у крайнего правого окна лежит кошачий ошейник, на нём написано: «Лагранж, Мещанская, 24». Форточка там не закрывается на поворотную щеколду из-за того, что, будучи всегда открытой, древесина от влаги разбухла. А отворена она была постоянно, потому что Поликарп Осипович разрешал коту ходить через форточку на улицу и справлять нужду. Соответственно, и ошейник с именем и адресом нужен был для того, чтобы в случае невозвращения домой Лагранжа его могли вернуть хозяину за вознаграждение. В доме, как вы заметили, кошачий ящик с опилками отсутствует, оттого здесь и запахи. Преступник, пытаясь создать впечатление нахождения в доме профессора, кота не выпускал и форточку закрыл.

Клим Пантелеевич подошёл к окну и распахнул форточку. Кот мгновенно выскочил из рук Игнатьева, запрыгнул на подоконник и растворился в пространстве открытого прямоугольника. Присяжный поверенный растерянно развёл руками и пробормотал:

— Где же теперь я его найду?

— Не беспокойтесь, Родион Спиридонович. Ещё вернётся в дом.

— Лагранж — странная кличка, — изрёк пристав и усмехнулся: — А впрочем. Стоит ли удивляться? Профессору чудачеств было не занимать.

— Это фамилия известного французского математика XVIII века, внёсшего много нового в теорию чисел и теорию вероятностей. Это как раз то, чем занимался Поссе, пытаясь соединить математический анализ и хорарную астрологию. Я полагаю, ему это удалось. С помощью сего симбиоза, как следует из его писем, он научился выигрывать в любую лотерею, то есть почти на сто процентов угадывать выигрышные номера.

— Помилуйте, Клим Пантелеевич, да разве такое возможно? — вымолвил полицейский, медленно проводя пальцами по бакенбардам.

— В своём последнем письме Поликарп Осипович поведал, что ему удалось вывести некоторые математические величины и он на пути открытия идеальной формулы, позволяющей угадывать номера «счастливых» лотерейных билетов практически безошибочно. Он ждал розыгрыша лотереи «Тюльпан», билеты купил в столице, заполнил и отправил. Вернулся в Туапсе и продолжил работать над уточнением формулы.

— Тогда, выходит, любой человек, имеющий под рукой формулу профессора Поссе, мог выиграть в лотерею? — высказал мысль Игнатьев.

— Да, если только профессор написал итоговую формулу с пояснениями, доступными для простого смертного.

— Что ж, господа, давайте осмотрим кабинет, — проговорил пристав и шагнул в соседнюю комнату.

Книги от пола до потолка занимали три стены кабинета. Сквозь оконное стекло солнечный луч падал на письменный стол и упирался в спинку деревянного кресла, рядом с которым стоял венский стул. Поверхность стола занимал письменный прибор, каменный стакан с карандашами и счётный цилиндр Нестлера[30], настольный календарь, «Отчёт Общества Армавир-Туапсинской железной дороги за 1913 год» и совсем небольшая шахматная доска с расставленными фигурами.

— Клим Пантелеевич, это ваша партия? — осведомился пристав.

— Да.

— А вот и ваши письма, даже с конвертами, — указывая на картонную коробку, заключил полицейский. Он взял одно, прочёл и спросил: — Вы сказали, что профессор прислал вам последнее письмо, датированное двадцатым апреля?

— Именно. А ответ я отправил двадцать третьего, в день получения.

— Вот оно и есть, — пристав потряс конвертом. — И прежние ваши послания тоже здесь… Учитывая, что календарь остался открытым на дате «27 мая — вторник», можно предположить, что профессор находился дома ещё вчера вечером.

— Кстати, господа, я нигде не вижу очков хозяина. Он всегда был в них, — промолвил Игнатьев.

Ардашев полистал календарь, осмотрел шахматную доску, затем открыл несколько ящиков письменного стола и остановился у книжных полок. Оглядывая их, сказал:

— Несомненно, преступник пытается нас убедить, что Поликарп Осипович совсем недавно находился дома и куда-то ушёл. Календарь открыт на вчерашней дате, шахматная партия на столе. Но это не так. Если вам, уважаемый Пров Нилович, недостаточно молочной бутылки с краской, устройства, имитирующего наличие людей в комнате, замученного и исхудавшего кота, вынужденного справлять нужду где придётся, то обратите более пристальное внимание на тот же настольный календарь. Оборотная часть испещрена какими-то математическими расчётами, включая двадцать второе апреля. Исчез листок за двадцать третье апреля. Дальше нет ни одной пометки. Очевидно, профессор привык использовать календарь как своего рода блокнот. Что там за вычисления, я не знаю. Хорошо бы показать их специалисту и получить заключение. Но, согласитесь, странно, что с двадцать второго апреля по двадцать седьмое мая нет ни одной заметки. Всё это красноречиво свидетельствует об отсутствии профессора в течение продолжительного времени. Я вам скажу больше: преступник что-то искал в кабинете. И это были какие-то записи или небольшой клочок бумаги, потому что он скрупулёзно осмотрел каждую книгу библиотеки. Сначала он брал по одной, листал и возвращал обратно, затем это ему надоело, и он начал снимать их целыми стопками, проверять и ставить на полку в произвольном порядке.

— Как вы это определили? — удивился Добраго.

— Поликарп Осипович, как и любой другой книголюб, для которого библиотека не собрание бесполезной, но престижной литературы, а справочник по многим темам. Он располагал книги согласно областям знаний или литературным направлениям: полка по географии, другая по истории, математике, физике, половина полки — лёгкие романы, потом — приключения и прочее. Но это правило соблюдается только вначале. А начиная с середины, книги стоят уже не в таком порядке, как раньше. Нет-нет да и промелькнёт то тут, то там явное несоответствие тематики соседним книгам. Ближе к концу — полный беспорядок. Очевидно, злоумышленник очень торопился. — Ардашев достал коробочку ландрина, повертел её в руках, убрал в карман и продолжил: — А шахматная доска, покрытая слоем пыли? Если представить, что мой соперник, опытный шахматист, так бездарно играл, то он уж точно не стал бы оставлять шахматную доску в позиции, где ему был поставлен мат. Человек так устроен, что он старается поскорее забыть свои неудачи и промахи. А тут целый месяц перед глазами маячит проигранная партия. Зачем? Почему? Ответ прост: чтобы убедить нас в том, что Поликарп Осипович только что покинул дом.

— Откровенно говоря, ваши рассуждения выглядят не слишком логично, — раздался чей-то голос.

Все обернулись. В дверях стоял невысокий, явно злоупотребляющий излишествами, грузный человек лет пятидесяти пяти с заметной проплешиной, обвислыми щеками и усами подковой. Если в молодости люди сначала стремятся вверх, то у незнакомца уже давно начался обратной рост — к земле.

— А! Прибыли! — воскликнул пристав. — Это наш мировой судья первого участка Архип Андреевич Семивзоров. Я попрошу вас, Архип Андреевич, пройти со мной в соседнюю комнату. Надобно кое-что обсудить.

Мировой судья благосклонно кивнул и проследовал за полицейским.

Ардашев тем временем взял в руки логарифмическую линейку в виде туба на деревянной подставке и принялся её внимательно осматривать. На её нижней части была выцарапана, скорее всего, циркулем едва заметная формула. Клим Пантелеевич вынул из кармана складную цейсовскую лупу и стал её рассматривать. Затем выставил на линейке какие-то цифры и раздался характерный щелчок — круглая дверца открылась. Адвокат повернул цилиндр, и прямо ему в ладонь выпал свёрнутый втрое календарный лист за двадцать третье апреля, испещрённый квадратными корнями, степенями, логарифмами и русскими буквами.

Как раз в этот момент в комнату вернулись пристав и мировой судья.

— Что это? — изумился Добраго.

— Возможно, это и есть формула, позволяющая точно угадывать «счастливые» лотерейные билеты, но точно сказать не могу. Однако можно догадаться, что д. р. — это день рождения, м. р. — месяц рождения, а г. р. — год рождения. Но всё равно следует обратиться к человеку, разбирающемуся в математике.

— Хотите сказать, преступник искал именно её?

— Пока я ничего не хочу сказать, кроме того, что на торце логарифмической линейки был выбит пример, с помощью которого этот секретный замочек и открывается. Я слышал о таких сюрпризах, но не встречал. Для того чтобы ларчик открылся, следовало логарифмировать обе части равенства. Слава Богу, я ещё помню, как обращаться с линейкой, и не забыл способы решения подобных задач. И потайной замочек сработал. А этот лист лежал внутри.

— Так вот, господа, — проговорил судья Семивзоров, — я не удивлюсь, если окажется, что все эти фокусы затеял сам Поссе. Сбежал небось со всеми выигранными денежками, а чтобы никто на них не покусился, устроил в доме шапито.

— Позвольте, — усмехнулся Ардашев, — вы считаете, что и вчера профессор был здесь и зажигал свечи и фонарь?

— Ну, если не он, так кто-то из его подручных, друзей-однодельников, — буркнул Семивзоров.

— Каких ещё однодельников? — присяжный поверенный окинул судью холодным взглядом. — Извольте, сударь, выбирать выражения. Насколько мне известно, профессор Поссе никогда не был судим. И вы не вправе использовать в отношении его словечки, применимые к ворам и убийцам. Или вы ко мне адресуетесь?

— Милостивый государь, я прошу вас покинуть этот дом. Вы мешаете нам работать. К тому же все ваши рассуждения носят предположительный характер, и потому я не вижу оснований как для составления протокола осмотра места происшествия, так и для возбуждения уголовного дела о предумышленном смертоубийстве, — сквозь зубы процедил судья.

— В этом разе, Архип Андреевич, позволю с вами не согласиться, — возразил Добраго. — В конечном итоге именно прокурор первого участка будет решать вопрос о возбуждении уголовного дела. А составить протокол осмотра места происшествия вы обязаны. Иначе все эти улики могут исчезнуть, даже если мы поставим замок за казённый счёт. Отмечу также, что если бы господа Ардашев и Игнатьев не забили тревогу, то по сей день создавалось бы впечатление, что профессор дома и пьёт «молоко» из краски. А кто отыскал все эти записи, в том числе и спрятанные в логарифмической линейке? Разве не адвокат Ардашев? Но, если вы настаиваете, присяжные поверенные покинут помещение. Не правда ли, господа?

— Не смею мешать, — Клим Пантелеевич сухо поклонился и удалился.

Возникло неловкое молчание. Его нарушил Игнатьев:

— Присяжный поверенный Ардашев весьма знаменит своими частными расследованиями и мог бы оказать весьма значительную помощь следствию.

— Смею заметить, что частный сыск в России запрещён, — нервно подёргивая животом, ответил судья. — И я не позволю нарушать закон.

— К вашему сведению, его клиентами являются только те, в чьей невиновности он абсолютно уверен. И Ардашев находит настоящего преступника ещё до вынесения приговора его подзащитному, тем самым оправдывая последнего. Всех благ, господа, — выпалил Игнатьев и покинул комнату.

— Напрасно вы так, Архип Андреевич, — махнул рукой пристав. — Пока вы будете всё описывать, я успею съездить на почтамт и узнать, кто отправлял адвокату Ардашеву телеграммы. Скоро вернусь. Нам многое надобно обсудить.

Добраго зашагал к выходу, оставив судью в одиночестве.

После ужина, сидя в фойе отеля и попивая кофе по-турецки, Клим Пантелеевич держал в руках вечерний номер «Туапсинских откликов» и досадно морщился. Заголовок, напечатанный огромными буквами, по мысли редактора, должен был, вероятно, скрыть нехватку материала на целый номер. «Таинственное исчезновение профессора Поссе расследует знаменитый адвокат Ардашев».

Присяжный поверенный положил газету на столик и отхлебнул кофе. Взгляд Вероники Альбертовны невольно скользнул по статье. Она взяла свежий номер и, пробежав глазами по статье, спросила растерянно:

— Так вот почему мы ни с того ни с сего приехали в Туапсе?

— Не совсем так. Профессор Поссе играл со мной в шахматы по переписке и вдруг начал делать глупые ходы. И если сначала я получал от него письма, то затем он слал мне телеграммы. Это выглядело очень странно. Естественно, довольно быстро я поставил ему мат. На моё письмо он никак не отреагировал. Тогда я написал своему коллеге, он живёт здесь, в Туапсе, и попросил навестить профессора. Он пришёл к дому, позвонил в дверь, но так же, как и нам с тобой, никто не ответил. Сегодня дом Поссе вскрыли вместе с полицией. Как выяснилось, его там давно не было. Следовательно, кто-то создавал впечатление, что профессор жив-здоров, но просто никуда не выходит.

— Ты будешь до самого конца расследовать это дело?

— Пока ничего определённого сказать не могу, но это не должно помешать нашему отдыху. Пора, пожалуй, в номер. Утром, думаю, многое прояснится или, наоборот, ещё более запутается.

VIII

Клим Пантелеевич оказался прав: новый день начался со стука в дверь номера. Присяжный поверенный накинул халат и вышел в коридор. Перед ним стоял мировой судья Семивзоров и полицейский пристав Добраго.

— Что случилось, господа?

— Прошу вас одеться и проехать с нами в участок. Вы будете допрошены, пока в качестве свидетеля, а там посмотрим, — сухо выговорил Семивзоров.

— В связи с чем?

— Там и узнаете.

— Откровенно говоря, Архип Андреевич, позволю с вами не согласиться, — вторгся в разговор пристав, — допросить Клима Пантелеевича можно было бы и в фойе. К тому же он обещал добровольно выдать всю переписку с профессором. Так что, позвольте, я сам объясню причину нашего появления.

Пристав посмотрел на Ардашева и сказал:

— Дело в том, что неподалёку от гостиницы, в переулке, обнаружен труп метрдотеля; убит двумя ударами ножа, приблизительно три-четыре часа тому назад. До этого его пытали. В кармане брюк мы нашли записку. В ней всего лишь одно слово — «Ардашев». Именно он заселял вас по приезде. Как вы это можете объяснить?

— Только одним: преступник, расправившийся с профессором, вероятно, предполагал, исходя из нашей с Поссе переписки, что я могу приехать в Туапсе. «Европа» — лучшая гостиница в городе. Думаю, он попросил служащего, теперь уже убитого, предупредить о моём приезде, что тот и сделал. Не исключаю и то, что теперь уже покойный метрдотель или его убийца могли справляться у своих коллег из других отелей относительно меня ещё до моего приезда. При желании вы это легко можете проверить.

— Мы это уже сделали. Никто о вас не слыхал, — сообщил Добраго.

— Вы раньше знали этого метрдотеля? — спросил судья.

— Нет, никогда.

— Господа, а вы не пробовали снять отпечатки пальцев с этой записки? — поинтересовался Ардашев.

— Вы о нас уж очень плохо думаете, — вздохнул Семивзоров. — Наш специалист это уже сделал. Они принадлежат покойному… Ладно. Я внесу в протокол всё, что вы сказали, и вам останется только его подписать. Не забудьте передать нам всю переписку. Мы будем внизу.

— Хорошо.

Ардашев не заставил себя долго ждать. Не прошло и десяти минут, как он спустился в фойе. Подписав протокол и передав корреспонденцию мировому судье, Клим Пантелеевич осведомился у Добраго:

— Вы ничего не узнали относительно вычислений, сделанных на календаре и на календарном листке, спрятанном в логарифмическую линейку?

Пристав кивнул:

— На листках календаря считали плотность бетонных кубов определённого размера в совокупности со стойкостью к коррозии стали, погружённой в воду с определённым содержанием морской соли. Там много разных расчётов. Суть их сводится к определению количества дней, по истечении которых произойдёт разрушение стали и бетона. А касаемо того листочка за двадцать третье апреля, обнаруженного в логарифмической линейке, — это, видимо, и есть пресловутая формула «счастливых чисел».

— По нашим соображениям, — добавил судья, — именно её и искали. Только она не полная. Там есть непонятная постоянная величина, константа. Вероятно, некий коэффициент «счастья». Но, как нам объяснил учитель местной гимназии, константа имеет цифровое значение, а не буквенное. Профессор же зашифровал её латинской буквой z. Только одному ему и ведомо, какая это цифра.

— Позвольте, господа, но ведь могли искать и корешок лотерейного билета, уже заполненного профессором? — вопросил Ардашев. — Не зря же вытряхивалась каждая книга в библиотеке.

— Не исключено, — согласился Добраго. — Много непонятного. Я допускаю, что исчезновение профессора и убийство метрдотеля не связаны между собой. Бумажник покойного, уже пустой, валялся неподалёку. Возможно, банальное ограбление. Но мы проверяем и эту гипотезу. Знаете, я пытался выяснить на почтамте, кто отправлял телеграммы в Ставрополь, но — тщетно. Вразумительного ответа так и не получил.

Неожиданно в фойе появился почтальон. Он подошёл к стойке метрдотеля, спросил что-то и направился прямиком в сторону присяжного поверенного.

— Прошу прощения, господа. У меня телеграмма для господина Ардашева, — он протянул конверт, выудил из кармана форменной куртки бланк, карандаш и сказал: — Соблаговолите расписаться, сударь.

Ардашев поставил закорючку и передал бланк. Затем вскрыл конверт, пробежал глазами и протянул приставу. Тот прочёл:

— «Буду через неделю. Уезжайте. Вы в опасности. П. Поссе». Отправлено из Новороссийска час назад.

— Он что, в Новороссийске, что ли? — недоумённо поднял брови судья.

— Сомневаюсь, что телеграмма отправлена лично Поссе, — предположил пристав. — Кому-то очень хочется, чтобы вы уехали, Клим Пантелеевич. Видимо, вас пытаются напугать. Но ведь это глупо. Уголовное дело возбуждено по факту убийства служащего гостиницы «Европа» Панкратова Сидора Сидоровича, и исчезновение профессора Поссе мы расследуем теперь именно в совокупности с этим убийством. И связующим звеном является записка с вашей фамилией. И вся корреспонденция, присланная вам, — это составная часть всего расследования.

— На мой взгляд, преступник, устранив профессора, заранее продумал свои действия на все случаи. Только вот убийство метрдотеля выбивается из общей линии, — задумчиво проговорил Ардашев, достал коробочку ландрина, покрутил в руках и вновь убрал в карман.

— Милостивый государь, вы настойчиво пытаетесь убедить меня и Прова Ниловича, что профессор умерщвлён. Тогда потрудитесь назвать мотив убийства? Ради чего злодей решил устранить Поссе? И что он искал в его книгах? — судья вперил в Ардашева немигающий взгляд.

— На этот вопрос пока у меня нет точного ответа, — признался адвокат.

— У меня есть предположение, что преступник хотел, чтобы профессор помог ему составить формулу для выигрыша в лотерею. Профессор отказывался. Он его запер в собственном доме и держал какое-то время. А потом, получив формулу, расправился, — высказался пристав.

— А зачем тогда надо было делать вид, что профессор находится дома? — судья скривил рот. — Узнал формулу, убил, получил выигрыш.

— А что, если Поссе умышленно написал неверную формулу и «счастливые» номера пролетят мимо и злодей это заподозрил? Тогда выход один: держать профессора заложником до получения выигрыша, — предположил полицейский.

— Господа, позволю напомнить вам, что Поликарп Осипович, как следует из его письма ко мне, самолично заполнил билет ещё в столице. И именно сегодня в газетах будут названы счастливые номера. Розыгрыш уже состоялся позавчера, но столичную печать в Туапсе, как вы знаете, привозят на два дня позже.

— Если есть счастливчик, угадавший шесть из сорока четырёх цифр, и это не профессор, то, выходит, его надобно проверять либо на причастность к убийству Поссе, либо на насильственное удержание последнего в неволе, так? — спросил судья.

— Не совсем, — поглаживая бакенбарды, возразил Добраго. — Для этого подозрения мы должны иметь веские основания. Но связаться с нашими коллегами в столице мы обязаны.

— Пров Нилович, мы совсем забыли о полученной телеграмме, — встрепенулся судья. — Если считать, что её отправил преступник, то, выходит, его в данный момент в Туапсе нет. А если он решит вернуться назад, то будет среди вновь прибывших. Согласны?

— Прибывших, как и уехавших, мы не сможем отследить. Список пассажиров на пароходах от Новороссийска до Туапсе не составляется.

— Если допустить, что исчезновение профессора, убийство метрдотеля и сегодняшняя телеграмма связаны, то в таком случае мы имеем дело не с одним человеком, а, по крайней мере, с двумя, — вымолвил Ардашев.

— Простите? — не понял судья.

— Как следует из ваших слов, убийство метрдотеля произошло сегодня ночью. Телеграмма отправлена час назад из Новороссийска. Таким образом, преступник должен был после убийства служащего гостиницы успеть добраться до Новороссийска и отбить мне телеграмму. Ночной пароход, насколько мне известно, не ходит. Остаётся только Сухумское шоссе и только автомобиль. Преодолеть ночью все сто восемьдесят вёрст по каменистой дороге с крутыми и опасными поворотами за три часа невозможно. Слишком большой риск улететь в пропасть.

— Не пойму, к чему вы клоните, господин присяжный поверенный, — Семивзоров достал платок и вытер пот со лба.

— А вспомните молочника, менявшего бутылки у дома профессора. Не говорит ли его существование о том, что в городе остался подручный преступника, который и убрал метрдотеля по указанию главного злодея?

— Нет, Клим Пантелеевич, это маловероятно, — покачал головой пристав. — В Туапсе нет телефона, ночью почта закрыта. Как мог убийца получить указание на устранение Панкратова из Новороссийска?

— Разве что почтовыми голубями? — усмехнулся судья. — Это уж совсем немыслимо.

— Мне кажется, господа, — Ардашев поднялся с кресла, — что какое-то известие или событие вынудило метрдотеля на определённые шаги, в результате которых его пытали, а потом и убили. А другой преступник срочно выехал в Новороссийск. Если мы сумеем понять, о каком событии идёт речь, то отыщем мотив главного злодеяния, сиречь убийства Поссе (я уверен, что его давно нет в живых). Здесь, как вы заметили, я иду против логики: сначала ищу мотив и только от него перехожу к поискам подозреваемого. Не спорю, возможно, это тупиковый путь. Мотивы могут быть разные, но правильный только один. К сожалению, другого способа раскрыть исчезновение профессора я пока не вижу.

— Но ведь могло быть и совсем иначе, любезный Клим Пантелеевич, — Семивзоров прокашлялся и продолжил: — Допустим, я и есть преступник. У меня в Новороссийске живёт знакомец, который, получив вечером телеграмму от меня из Туапсе с условным знаком (словом или цифрой), утром следующего дня шлёт телеграмму в Туапсе с уже известным текстом на адрес гостиницы «Европа» для господина Ардашева якобы от имени профессора Поссе. Просто так, за какую-то небольшую плату и согласно прежней договорённости. Он даже и знать не будет, кто такой Ардашев и для чего нужна такая телеграмма. В таком случае я уже расправился с Поссе и спрятал труп либо держу Поссе взаперти как заложника до получения выигрыша в лотерею. Потом я убиваю метрдотеля (мотив пока нам неясен), а чтобы всех сбить с толку, из Новороссийска пришла сегодняшняя телеграмма. В результате: я никуда не уезжал, Поссе убит или взаперти, я могу контролировать ситуацию и наблюдать за вами. Я везде, и я невидим. И каждый из них, — он показал пальцем на постояльцев и портье, — может оказаться преступником. — Семивзоров повернулся к приставу: — Как вам такой вариант, Пров Нилович?

— Не исключено, — кивнул Добраго.

— Прошу прошения, господа. Привезли почту, и прямо сейчас станет ясно, добился ли злодей своей цели или нет, — сказал Ардашев и направился к стойке. Купил несколько газет и вернулся. Раскрыв одну из них, прочитал:

— Ну вот, прямым текстом: сенсационный выигрыш в большую благотворительную, с высочайшего соизволения, лотерею «Тюльпан». Счастливец угадал шесть номеров из сорока четырёх! Небывалый результат! Победитель уже протелефонировал нам! Ждём будущего обладателя пятидесяти тысяч рублей в конторе по нижеуказанному адресу…

— Неужели профессор всё-таки жив? — пристав вскочил от удивления и замер, став похожим на один большой вопросительный знак.

— Уверен, что нет, раз вторая часть билета в руках у преступника, — ответил Ардашев.

— Допустим, но как он мог так быстро добраться из Новороссийска в Санкт-Петербург? — спросил судья.

— Новороссийск — не Туапсе. Мог протелефонировать и в столицу, — предположил пристав. — Надобно срочно связаться с полицией Санкт-Петербурга и в случае появления получателя выигрыша задержать последнего до выяснения всех обстоятельств получения лотерейного билета.

— Если ко мне нет больше вопросов, разрешите откланяться, — проговорил Ардашев.

— Вы свободны. Тем не менее, Клим Пантелеевич, мы надеемся, что вы будете согласовывать с нами любые действия по расследованию этого дела, — пытаясь придать голосу официально-холодный оттенок, выговорил Семивзоров.

— Безусловно. Честь имею, — изрёк присяжный поверенный и удалился.

День, начавшийся с неприятного стука в дверь, ничего хорошего не принёс чете Ардашевых и дальше. Дождь лил не останавливаясь. Море штормило. Солнце время от времени делало робкие попытки выглянуть из-за туч, но тут же исчезало. Непогода точно решила отыграться на горожанах за все их грехи. Оставалось лишь находиться в номере и читать книги.

За ужином Клим Пантелеевич заказал бутылку «Цинандали» князя Андроникова. Официант, мастер своего дела, возникал из ниоткуда. Он разливал вино по бокалам и опять исчезал. Казалось, он где-то рядом, но в действительности у стола его не было. Появившись так же неожиданно в очередной раз, он произнёс:

— Сударь, вам письмо. Пришло ещё днём, но вот только сейчас вспомнили. Приносим искренние извинения.

— Благодарю.

Обратного адреса не было. Почтовый штемпель погасил марку вчерашним числом. Письмо было отправлено из Туапсе. Адрес был выполнен машинописью: «Г-ца “Европа”. П. п. Ардашеву К. П. Лично». Клим Пантелеевич взял с подноса канцелярский нож и вскрыл брюхо конверта. Текст, набранный на печатной машинке, гласил: «Сегодня в 10 пополудни на пересечении Крепостной и Набережной. Получите сведения о профессоре Поссе за 500 рублей. Приходите».

Клим Пантелеевич щёлкнул крышкой золотого мозера. До назначенной встречи оставалось всего три четверти часа. Он убрал лист в конверт и спрятал в карман.

— Что это, Клим? От кого?

— Не знаю. Обещают пролить свет на исчезновение профессора.

— А это не опасно? — Вероника Альбертовна тревожно забегала глазами.

— Не волнуйся. Встреча пройдёт в людном месте.

— Там же дождь.

— Он почти закончился. Найму извозчика. Всё будет хорошо, дорогая. Не беспокойся. Ложись спать и не жди меня. Разговор может затянуться.

Супруги поднялись в номер, но через пять минут Клим Пантелеевич уже спускался вниз, на выход.

Слежку за собой присяжный поверенный заметил сразу и потому щедро расплатился с извозчиком вперёд и объяснил, каков будет маршрут. Фаэтон, шедший позади, не отставал. Саженей за двести до назначенного места, перед поворотом с Ольшевской улицы на Крепостную, Ардашев велел кучеру перейти на шаг. Быстро спрыгнув с пролётки, он прижался к дверям дома так, что свет от фонаря на него не падал. Коляска продолжила двигаться дальше. За ней простучал колёсами другой фаэтон. Ардашев, ускоряя шаг, проследовал за ним. Скрываться не было нужды, потому что полог впереди идущего экипажа закрывал пассажиру задний обзор. Повернув на Крепостную, адвокат увидел, как нанятый им фаэтон остановился в уговоренном месте на Набережной. Саженей за двадцать стала и вторая коляска. Очевидно, преследователь раздумывал, как поступить. Когда Ардашеву оставалось дойти не более пяти саженей до последней коляски, из неё вышел человек в брезентовом плаще с капюшоном. Кучера он отпустил.

Клим Пантелеевич раскрутил трость так, чтобы можно было вынуть кинжал одним движением.

— Мил человек! Не меня ли ищешь? — крикнул присяжный поверенный, приближаясь к незнакомцу.

Тот обернулся и выставил нож. Ардашев шёл прямо на него. Расстояние уменьшалось. В этот момент адвокат сделал последний поворот ручкой трости, и в руке сверкнул длинный клинок. Противник в нерешительности остановился, но было поздно. Фехтовальный выпад Ардашева застал его врасплох. Остриё ударило нападавшему в горло. Он выронил нож, припал на колено и замертво повалился на землю. Кровь хлестала фонтаном, растекаясь на небольшие ручейки, смешанные с бежавшей по мостовой дождевой водой.

Извозчик Ардашева, видевший схватку, от страха взмахнул вожжами и понёсся по Набережной. Просить его остановиться было бесполезно.

Клим Пантелеевич осмотрел труп. Покойнику было лет сорок. В карманах оказалось всего пять рублей, колода дешёвых карт, пачка папирос да спички. Он вытер клинок об одежду убитого и закрутил в ножны.

Неожиданно показалась чья-то пролётка. Возница был один.

— Послушай, любезный! — крикнул адвокат. — А смотай-ка на Перцовскую горку, привези полицейского. Скажи, мол, убийство здесь. А я пока труп покараулю.

— Я мигом, вашество! — отозвался кучер и стеганул лошадей.

IX

Трёхэтажное здание Управления Туапсинским округом по фасаду имело шестнадцать окон. Начальник округа, податной инспектор, акцизные чины, отделение Екатеринодарского окружного суда, управление порта, нотариус и мировой судья — все располагались здесь. В доме горело лишь окно мирового судьи. Пристав Добраго, поднятый посыльным городовым, молча курил и рассматривал текст письма, переданного присяжным поверенным. Судья Семивзоров отхлёбывал чай из стакана и ждал, пока Ардашев ознакомится с протоколом допроса.

— Всё верно, господа. Замечаний и дополнений не имею, — адвокат расписался и положил перо на подставку.

— Это ваше счастье, Клим Пантелеевич, что у вас имеется разрешение на ношение трости со скрытым кинжалом, — резюмировал судья. — И правильно, что при себе сей документ держите. А то бы беды не избежали. И свидетелем не зря обзавелись. Кучер хоть и струхнул и дал дёру, но подтвердил, что убитый первый бросился на вас с ножом. Необходимая личная оборона. Статья 101 Уложения о наказаниях.

Ардашев усмехнулся и процитировал:

— «Нанесение нападавшему увечий или даже самой смерти не вменяется в вину оборонявшемуся, если при отражении нападения он не имел возможности прибегнуть к защите местного или ближайшего начальства».

Семивзоров посмотрел на адвоката, покачал головой и сказал:

— Одно плохо: слово своё вы не сдержали. Обещали не предпринимать никаких самостоятельных шагов — ан нет, не послушались. Нешто жизнь не дорога?

— Ещё как дорога, Архип Андреевич. Вы же понимаете, что я не мог не отправиться на встречу. Мы бы тогда вообще не вышли на сообщника убийцы профессора.

— А что толку, что вышли? Вы же его и порешили. Вот если бы он живой остался, тогда другое дело. Мы бы его смогли допросить.

Ардашев вынул коробочку монпансье, положил в рот синюю конфетку и сказал:

— Жаль, конечно. Но, видно, так Господу угодно. Хочу заметить, что убитый мною преступник и есть тот самый человек, которой менял «молочные» бутылки у двери дома профессора.

— Вы уверены? — наморщив лоб, спросил судья.

— Абсолютно. Мне ещё показалось, что на руке нападавшего я видел татуировку.

— На этот счёт мы запросим Новороссийское сыскное агентство. Возможно, на него что-то есть в картотеке, — предположил пристав.

— Мне кажется, стоит проверить схожесть отпечатков пальцев на записке убитого Панкратова, где была указана моя фамилия, и на этом письме. А вдруг папиллярные узоры совпадут?

— Неужто вы думаете, мы бы и сами не догадались? Сдаем, как велено, вельможный пан. А утром примчимся к вам на доклад, — недовольно пробурчал Семивзоров.

— Утром мы с супругой собирались посетить несостоявшуюся ранее экскурсию в черкесский аул, — не замечая иронию собеседника, парировал Ардашев. — А к обеду — к вашим услугам… Я могу быть свободен?

Судья посмотрел на пристава. Тот кивнул и сказал:

— Полицейская пролётка доставит вас в «Европу». Я распоряжусь, пойдёмте.

Приморский город прекрасен не только днём, но и ночью. И хоть в мае ещё нет того специфического морского запаха, которым водоросли наполняют воздух, но шум волн, бодрящая свежесть воздуха и аромат цветущих магнолий дарят ощущение счастья любому отдыхающему, приехавшему к Чёрному морю. В особенности если он прибыл из бескрайних, тонущих за горизонтом ставропольских степей с палящим солнцем, серебристыми волнами полыни и клубами пыли, неотступно следующими за экипажами.

Ардашев вздохнул полной грудью.

— Как дышится! Отчего-то всегда тянуло к морю. Жюль Верн — любимый писатель детства.

— Так и оставайтесь у нас, — простодушно проговорил Добраго. — Народу, правда, не много. Тысяч двадцать пять, да и то, если с приезжими считать. Для присяжного поверенного вашего уровня — доход мизерный. Другое дело — наведываться сюда на дачу. Если хотите, могу порекомендовать надёжных комиссионеров. Подскажут, не обманут. Уж поверьте. Они у меня вот где, — он потряс кулаком и усмехнулся в усы, вероятно что-то припоминая.

— Спасибо. Над этим предложением стоит подумать.

— Доброй ночи!

Полицейский возница, задремавший в коляске, услышав голоса, проснулся и выпрямился на облучке.

Присяжный поверенный забрался в коляску и только теперь почувствовал усталость, накопившуюся за несколько дней отдыха.

X

Отправившись на экскурсию в черкесский аул, Ардашевы слушали неспешный монолог Бельского об ушедших временах, когда в 1830 году на побережье высадился первый русский морской десант и изгнал из здешних мест черкесов. Позже Вельяминовская крепость, теперь город Туапсе, стала одной из семнадцати крепостей Черноморской береговой линии.

Дорога в селение Карповка проходила по правому берегу реки Агой и начиналась за железным мостом. Так называемая Агойская щель представляла собой долину, сдавленную с боков горами. Но по мере течения реки она расширялась, превращаясь в живописное и уютное для проживания место. Сам аул состоял из одной улицы, каменной мечети и начального училища с единственным здесь русским человеком — учителем.

Со слов Бельского, в прежние времена черкесы промышляли в этих местах не только разбоем на дорогах, грабя путников, но и своеобразным морским пиратством. Ночью они разжигали костёр на скале Кадош, чтобы суда контрабандистов приняли его за свет маяка и, напоровшись на скалы, потерпели крушение. А утром черкесы собирали прибитое волнами к берегу чужое добро. В этих местах дно усеяно остатками разбитых фелюг. Сей преступный промысел процветал вплоть до конца прошлого века, пока его не пресекла таможня и полиция.

Со стороны могло показаться, что Ардашев внимательно слушал Бельского, который страдал от жары, то и дело вытирал платком пот с лица, но на самом деле присяжный поверенный был занят мыслями об исчезновении профессора Поссе и потому искренне обрадовался, когда, подъезжая к гостинице, увидел пристава Добраго. Адвокат расплатился с возницей и Бельским, что-то сказал жене, и она вместе с проводником скрылась за входной дверью отеля.

— Клим Пантелеевич, не уделите пару минут? — выговорил полицейский.

— С удовольствием, Пров Нилович. Какие новости?

— Насчёт отпечатков пальцев вы были правы. На конверте и записке папиллярные узоры принадлежат покойному метрдотелю.

— Исходя из этого, можно сделать вывод, что он был связан с теми, кто вчера организовал на меня нападение. По всей видимости, убитый пытался их шантажировать. Возможно, даже ему заплатили какие-то деньги (об этом свидетельствует выброшенное преступником портмоне покойного), но ему захотелось ещё и нажиться за мой счёт, и он отправил письмо по почте в гостиницу, где и служил.

— Но зачем? — пристав пожал плечами. — Мог бы просто принести его и оставить на стойке.

— Так меньше подозрений.

— Но откуда Кузьма Сафронов или его сообщник могли знать, когда состоится ваша с ним встреча?

— От самого метрдотеля. Вы же сами сказали, что его пытали.

— Помнится, вы высказывали мнение, что какое-то известие или событие вынудило метрдотеля на определённые шаги, в результате которых он и был убит. У вас уже есть соображения на этот счёт?

— Да. Это вечерний выход статьи в газете «Туапсинские отклики» об исчезновении профессора и моём приезде в Туапсе. Считаю, что убийца профессора использовал метрдотеля втёмную. Его попросили лишь сообщить о моём прибытии в гостиницу, что он и сделал бесплатно или за какие-то совсем небольшие деньги. А тут — газетная статья. Панкратов сразу понял, кто может иметь отношение к бесследному исчезновению Поссе. Видимо, этот человек не вызывал у него ни страха, ни опасений за свою жизнь, и он решил его шантажировать. Шантаж удался, деньги метрдотель получил. Но этого ему показалось мало. Он решил заработать ещё пятьсот рублей и отправил письмо в «Европу» на моё имя. Попал, очевидно, в западню и под пытками рассказал о содержании письма, затем его просто зарезали и выбросили на улицу.

— Думаете, он переценил себя?

— Совершенно верно. А нет ли сведений насчёт нападавшего?

— Это Кузьма Сафронов. В прошлом отбывал на каторге восьмилетний срок за грабёж. Освободился пять лет тому назад. Мы считаем, что убийство метрдотеля — дело его рук.

— Резонно. А чем он занимался в последнее время? Где работал?

— В порту. Дорос до старшего артельщика. Заливал бетонные кубы на строительстве нового мола.

— Старший артельщик? — Ардашев открыл жестяную коробочку с надписью «Георг Ландрин» и положил в рот красную конфетку.

— Да, а что?

— Тогда надобно ехать в порт.

— Зачем?

— Хотелось бы взглянуть на его рабочие табели за апрель.

— Кажется, я начинаю догадываться…

— Вот и прекрасно, — проговорил Ардашев и махнул тростью проезжающему мимо свободному извозчику.

Строительная контора Общества Армавир-Туапсинской железной дороги, ведавшая строительством порта, помещалась в небольшом одноэтажном здании неподалёку от южного мола.

Главный инженер, познакомившись с Ардашевым, не преминул указать на большую фотографию в рамке, висевшую над его столом. На ней была запечатлена палуба судна «Штандарт» с императором, нанёсшим визит в порт Туапсе в прошлом году:

— Позвольте узнать, а кто эти люди рядом с государем? — осведомился адвокат.

— Это члены делегации: Певцов Пётр Николаевич, основатель нашего общества, его брат Николай Николаевич (жаль, скоропостижно скончался через месяц), его сводный брат, купцы, начальник округа и ваш слуга покорный.

— Интересно-интересно, — выговорил присяжный поверенный и отправил в рот жёлтую конфетку из коробочки монпансье.

Главный инженер провёл Ардашева и Добраго в другой кабинет, а сам, сославшись на неотложные дела, удалился.

Следующие две четверти часа адвокат и полицейский были вынуждены находиться в компании малоприятного человека, то и дело высказывавшего разного рода недовольства.

— Господа, откровенно говоря, я не совсем понимаю, для чего должен присутствовать при ознакомлении вас с рабочими табелями. Я, если угодно, не какой-нибудь там письмоводитель или счетовод, а товарищ[31] главного инженера порта. У меня много дел. Я должен присутствовать при строительстве мола, а не носить вам кипы бумаг, — выговорил долговязый, похожий на потрёпанную осину человек в очках с оправой из черепашьего панциря. Его клиновидная бородка и тараканьи усы совсем не сочетались с мундиром железнодорожного инженера.

Ни Ардашев, ни Добраго никак не реагировали на стенания. И это обстоятельство вывело из себя хозяина кабинета:

— Это возмутительно! Я всё-таки надворный советник и попрошу меня уважать!

— Ага, нашёл! — воскликнул адвокат, указывая на отпечатанный типографским способом лист, заполненный красным карандашом. — Вот, двадцать третье апреля. Заливка куба № 42, 8-й блок. А двадцать первого и двадцать четвёртого — другие работы. Видите, Пров Нилович?

— Да-да.

— Так вот, — присяжный поверенный посмотрел на инженера, — господин Мосин, придётся этот восьмой блок отрезать, вытащить на берег и разбить на части.

— Но это невозможно! Каждый блок — это ячейка куба. Их несколько десятков. Они связаны между собой. Это титанический труд! И кто понесёт затраты? Кто покроет обществу издержки?

— Это не моё дело, Павел Петрович. Потом разберёмся. А пока велите начать работы, — ответил полицейский.

— Без письменного указания я и пальцем не пошевелю! — неожиданно выкрикнул надворный советник и, испугавшись собственной смелости, опустил глаза в пол.

Пристав оторвался от табеля и уставился на инженера, как учитель на провинившегося гимназиста.

— Что? Вы отказываетесь выполнять указание полицейского начальства? Неповиновение власти? Потворствуете преступникам?

— Господа, вы меня неправильно поняли, — дрожащим голосом проронил Мосин. — Хорошо. Мы попытаемся разделить его на части, применим газосварку (благо блок не в центре куба, а с краю). С помощью водолазов зацепим, отбуксируем и вытащим на берег. Но как мы его разобьём? Это железобетон!

— Придумаете что-нибудь, Павел Петрович. На то вы и инженер, — Добраго усмехнулся, — и надворный советник. Соблаговолите приступить немедленно.

— Ладно. Даст Бог, к вечеру управимся.

А вечером пошёл дождь.

Казалось, сама природа оплакивала профессора Поссе, найденного в середине железобетонного блока. Первичный осмотр трупа показал, что смертельный удар был нанесён чем-то тяжёлым сзади по голове. Затем к ногам покойника привязали гирю и поставили вертикально в блок куба, который тут же залили бетоном и опустили на дно. У приехавшего на осмотр трупа судебного медика создалось впечатление, что профессор не сразу умер. Вполне вероятно, он пришёл в себя, когда на него лился раствор и принял мученическую смерть.

При наружном осмотре в нагрудном кармане пиджака были обнаружены очки в роговой оправе, те самые, без которых учёный никуда не выходил. Они лежали в чехле-коробке и потому совсем не пострадали.

Ардашев внимательно их осмотрел и спросил Добраго:

— А как найти в Туапсе окулиста?

— Проще простого. Напротив вашей гостиницы находится кабинет частнопрактикующего доктора Фонберга. А зачем он вам?

— Нужно подтвердить или опровергнуть одну догадку. Правда, для этого мне придётся прихватить с собой очки профессора. Не возражаете?

Пристав и судья переглянулись. В глазах обоих представителей власти читалось недоумение.

— Смею предположить, что ваша догадка связана с раскрытием данного убийства. Назовёте имя убийцы? — предположил пристав.

— Я вам покажу его.

— То есть как? Разве он не отправился в столицу за выигрышем?

— Смогу ответить на этот вопрос только после беседы с врачом.

— Тогда я поеду с вами.

— Отлично.

Соприкоснувшись с воздухом, труп стал быстро чернеть, и его увезли в морг.

XI

Он смотрел на снующих по перрону Новороссийска пассажиров и вновь возвращался к недавним событиям.

О том, что надо бежать, он понял сегодня, когда увидел, как из бетонной могилы вызволяли тело его жертвы — профессора Поссе. А ведь как всё прекрасно складывалось! После смерти сводного брата, заболевшего тяжёлой формой чахотки, немалая часть облигаций Общества Армавир-Туапсинской железной дороги, согласно духовному завещанию последнего, перешла к нему. И первая серьёзная выплата процентов по облигациям за прошедший год должна была состояться пятнадцатого июня. «Всего через пол-апреля, май и половину июня, то есть через два месяца, моя жизнь должна была измениться до неузнаваемости, и я покинул бы этот неумытый городишко с покосившимися заборами Полтавской улицы, вечными вымоинами Казачьей, свалками мусора на Тенгинской и бесконечными грязными кабаками на Екатерининской, — мысленно рассуждал он. — Для начала я бы женился, а потом купил бы себе уже не облигации, а пакет акций Общества Армавир-Туапсинской железной дороги и переехал бы с молодой женой в меблированные комнаты на Невском проспекте. А позже, к сентябрю, когда закончилась бы постройка южного мола и волнолома, а на месте нынешнего пассажирского порта появилась бы пристань с двумя складами и железнодорожными путями, мои акции поднялись бы в цене как минимум раза в два. В декабре года вышел бы новый отчёт общества, и ценные бумаги вновь бы поднялись в цене процентов на тридцать-сорок. Хороший гешефт! Разве это не достойная награда человеку, годами сносившему унижения от своего старшего сводного братца? Иногда казалось, что уже не вытерпеть, но Господь смилостивился и вразумил больного передать мне часть облигаций. А сколько пришлось умолять, просить, стоя на коленях перед ложем умирающего, и клясться, что после смерти его жена и дети не останутся без родственного присмотра? Поверил. Часть облигаций отписал, но деньги на счетах, недвижимость и остальные ценные бумаги оставил жене и детям. Справедливо? Нет! Но даже и этим вполне скромным мечтам не суждено было бы сбыться, если бы чокнутый профессор передал газетчикам расчёты, из которых явствовало, что постройка нового порта ведётся из негодных материалов. По его словам, в строительстве допущена чудовищная ошибка и через два года мол начнёт рассыпаться и уходить под воду. А потом и пристань. Узнай об этом заёмщики — всё, крах! Облигации бы обесценились, а там и до банкротства недалеко. И прощай, мечта. Прощай, молодая жена и комнаты на главной столичной улице. Слава Создателю, что Поссе проговорился. Убедить его выбраться вечером на мол якобы для того, чтобы привести доводы на месте, труда не составило. Нет, я не пачкал руки злодейством и не брал грех на душу. Смертоубийство совершил другой. Для этого пришлось расстаться со ста рублями. Сумма двухмесячного жалованья… В последний момент, обречённо глядя на волны, профессор почувствовал неладное и сказал, что оставил у нотариуса три письма, которые в случае его смерти должны будут отосланы в три газеты: одно — в “Туапсинские отклики”, другое — в “Черноморскую газету” Новороссийска, а третье — в санкт-петербургские “Биржевые ведомости”. Но деньги были заплачены, и саван смерти уже висел над его головой. Потому и пришлось придумывать весь этот цирк с “молочником”, свечами, летучей мышью и абажуром. Но зря. Оказалось, что профессор блефовал. Никаких писем никому не оставлял. А метрдотеля совсем не жалко. Жаден оказался братец и глуп. Да и Кузьме давно пора было сгинуть. Рвань каторжная. Заплечных дел мастер. Как таких супостатов только земля носит? А с Ардашевым справиться не смог. Слабак. Надобно было порешить ставропольского гостя ещё в первый вечер, как только он появился. Этого я не додумал. Жаль, что моя поездка в Новороссийск для отправления телеграммы якобы от имени Поссе и срочное возвращение обратно оказались бесполезными. Одно радует — выигрыш в лотерею. Пятьдесят тысяч — сумма немалая. Сумел-таки профессор разгадать тайну “счастливых чисел”, сумел! Масоны бились, розенкрейцеры ломали копья, но всё напрасно, а у него получилось. Жаль, формулу не удалось найти. Остался лишь выигрышный билетик. Правда, пришлось попотеть, прежде чем его отыскал. Это ж надо было додуматься вставить крохотную бумажку в альбом для фотокарточек!.. Только вот с очками неувязка вышла. Мои пропали. Неужто профессор по ошибке забрал мои, а я его? Это могло произойти только в последний вечер, когда он в своём кабинете мне формулы писал про коррозию металла и разрушение бетона. Точно помню, что я доставал очки. И он… А потом я уговорил его поехать на мол. К нам подошёл Кузьма. Профессор заподозрил неладное и стал говорить про нотариуса, письма, газеты, но было поздно… Кузьма ударил его по голове молотком, потом обыскал бездыханное тело и сказал, что, кроме очков, ничего нет. И я поверил. Футляры! Вот в чём беда! Они у нас одинаковые… А когда Кузьма опустил труп и включил бетонный шланг, профессор вдруг ожил. Я был не в силах на это смотреть и отвернулся… Скорей бы поезд тронулся».

— Добрый день, Африкан Ростиславович! А мы вам очочки ваши привезли. Насилу успели. Как же вы без них-то в столицу собрались? — усмехнулся пристав и протянул очки. — Ваши?

— Пров Нилович? Клим Пантелеевич? Здравствуйте! Простите, не пойму, о чём вы, господа. О каких очках идёт речь? Это розыгрыш? Мои вот, — Бельский вынул из внутреннего кармана чехол и раскрыл его: в нём лежали очки.

— Всё правильно. Эти тоже ваши, — объяснил Ардашев. — Только вы их купили в начале мая, потому что старые тогда ещё живой профессор по рассеянности сунул в свой карман в день предстоящего убийства, то есть двадцать третьего апреля. Чехлы у вас были одинаковые, вот он и перепутал. Вы этого сразу не заметили, а когда хватились, было поздно: труп уже залили бетоном и блок опустился на дно. Вам ничего не оставалось, как вновь обратиться к своему офтальмологу, чтобы он заказал вам новые очки. Вы их получили, но не сразу, а только через некоторое время, которое понадобилось для заказа столь редких линз. Дело в том, что, как объяснил доктор Фонберг, вы страдаете редкой формой глазного заболевания — смешанным астигматизмом. Данный дефект компенсируется очками с цилиндрическими линзами, имеющими не только различную кривизну по горизонтали и вертикали, но и определённый градус. Такие линзы весьма необычны, их непросто подобрать, и привыкание к ним занимает определённое время. Чаще всего, чтобы получить нормальную переносимость коррекции, приходится жертвовать остротой зрения. И каждый раз при выборе новых очков необходимо посещать офтальмолога и проводить тщательное исследование. По словам доктора Фонберга, из всего двадцатипятитысячного населения города только два человека носят линзы с подобными характеристиками кривизны.

— Помилуйте, господа, но это же полнейшая чушь! Фонберг не единственный офтальмолог и не может знать всех пациентов, страдающих этим недугом.

— Не спорю, — согласился пристав. — Но мы посетили всех окулистов города, включая и тех, кто работает в четырёх больницах: городской, окружной, больнице Черноморской железной дороги и Армавир-Туапсинской. Никто из них, кроме доктора Фонберга, не встречал в Туапсе пациентов с астигматизмом. Кстати, мы даже успели опросить второго больного, страдающего этой редкой болезнью. Им оказался директор Варваринского училища садоводства и виноделия Леонид Петрович Рыбкин. Последний раз он менял очки пять лет назад, — выговорил Добраго и, щёлкнув крышкой карманных часов, сказал: — Поезд вот-вот отправится. Извольте освободить купе и пройти с нами в комнату жандармского офицера.

— Для чего?

— Для задержания, личного обыска и допроса, сударь. Прошу.

Бельский повиновался. Его трясло от волнения, и он, точно сомнамбула, брёл за полицейским.

…Письмоводитель сидел на стуле в одном исподнем. Корешок лотерейного билета был найден зашитым в воротнике сорочки. Отмеченные цифры совпали с теми, что указал профессор в письме, отправленном Ардашеву из Санкт-Петербурга седьмого апреля.

Пристав заканчивал заполнять протокол задержания.

XII

Ардашев сидел с женой за столиком ресторана у самого моря. Вино было выпито, и душа профессора Поссе помянута. Теперь, после отпевания и похорон, она витала где-то в другом измерении, недоступном для человеческого разума. А здесь, на грешной земле, всё было по-прежнему: кричали чайки, волны пересчитывали камешки у самого берега и вдали виднелся пароход. Из его белой трубы дымной ниткой вверх тянулся чёрный след, пачкавший горизонт. До начала Великой войны оставалось всего два месяца.

Примечания

1

Пассаж (фр.) — крытая галерея для пешеходов, соединяющая две улицы, на которых помещаются различные магазины (Словотолкователь под редакцией С.Н. Алексеева, М., 1898. — Прим. авт.).

2

Десять рублей (прим. авт.).

3

Миттельшпиль (нем.) — следующая за дебютом стадия шахматной партии. Середина игры (прим. автора).

4

Я здесь! (араб. — Прим. авт.)

5

Скорпион! (араб. —  Прим. авт.)

6

Так до 1917 года называли военных атташе (прим. автора).

7

Гарде — угроза ферзю, раньше «гарде» надо было произносить вслух во время шахматной игры (прим. авт.).

8

Хевраки (жарг.) — члены преступного мира (прим. авт.).

9

Сырная кнопка — в России сыр покупали большими головками и для сохранности покрывали слоем воска. Для того чтобы придержать сыр во время отрезания куска, использовали сырную кнопку, выполненную из твёрдой стали. Основание кнопки имело вогнутую внутрь поверхность, от которой отходили два острых зубца. Сырные кнопки также втыкали в каравай и насыпали в них соль во время торжеств (прим. авт.).

10

«Колбасный яд», или «мясной яд», — так в те времена называли ботулизм (прим. авт.).

11

Косуха — бутылка водки в 300 граммов (прим. авт.).

12

Золотник — мера веса, равна 4,25 грамма (прим. авт.).

13

Бура — тетраборат натрия (прим. авт.).

14

Шапирограф — множительный аппарат для изготовления копий с документов или писем (прим. авт.).

15

Е. В. Б. (сокр.) — Его Высокоблагородию. Данное обращение использовалось в отношении VI, VII и VIII класса Табели о рангах (прим. авт.).

16

П. п. (сокр.) — присяжный поверенный (прим. авт.).

17

Об этом читайте в романе «Чёрная магнолия» («Секрет Распутина») (прим. авт.).

18

Об этом приключении и расследовании читайте в романе «Черновик Беса» (прим. авт.).

19

Сажень — 2,13 метра (прим. авт.).

20

Аршин — 71,12 см (прим. авт.).

21

Морская миля — 1,74 версты (верста — 1,06 км. — Прим. авт.).

22

Согласно Уставу уголовного судопроизводства, в уездных городах, подобных Туапсе, обязанности судебных следователей по делам, подсудным окружному суду, возлагались на участковых мировых судей. В особых случаях могли прислать судебного следователя из Новороссийска — столицы Черноморской губернии. Кроме того, начальник сыскного отделения города Новороссийска мог по просьбе полицейского пристава из города Туапсе послать специалиста по сыску. Такие случаи были, хотя и весьма редко. Начальник сыскного отделения города Новороссийска в описываемый период пытался наладить взаимоотношения с полицейскими властями всей Черноморской губернии, так как это способствовало раскрытию преступлений.

23

Вертун — коловорот, ручная дрель (жарг., уст., воровск. — Прим. авт.).

24

Помада — долото (жарг., уст., воровск. — Прим. авт.).

25

Серёжка — замок (жарг., уст., воровск. — Прим. авт.).

26

Скачок — взломщик (жарг., уст., воровск. — Прим. авт.).

27

Фомка — маленький ломик (жарг., уст., воровск. — Прим. авт.).

28

1 вершок = 4,445 см = 44,45 мм (прим. авт.).

29

Миттельшпиль — следующая за дебютом стадия шахматной партии (прим. авт.).

30

Логарифмическая линейка в виде цилиндра — аналоговый математический прибор, дата создания 1891–1900 гг. Германия, фирма ALBERT NESTLER (Альберт Нестлер) (прим. авт.).

31

Товарищ — заместитель (прим. авт.).

Content

Иван Любенко
Слепень (повести)

Мёртвое пианино

I

II

Знак Сатаны

I

II

III

IV

V

VI

Убийство на Васильев вечер

I

II

III

IV

V

Слепень

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

Тёмный силуэт

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

Примечания