Татьяна Степанова

Перекресток трех дорог

Смеялся месяц… И от соблазна

Сокрыл за тучи острый рог.

Дрались… А мудрость лежала праздно

На перекрестке трех дорог.

Зинаида Гиппиус. Мудрость

Татьяна Степанова – подполковник полиции, потомственный следователь с престижным юридическим образованием, поэтому в се книгах следствие ведут профессионалы.

Из-под пера автора вышло 40 романов, проданных суммарным тиражом более 8 миллионов экземпляров.

Права на издание детективов Татьяны Степановой проданы в Германию и Польшу.

По книгам «Готическая коллекция» и «Темный инстинкт» сняты телевизионные фильмы.

Главную роль в последнем исполнила Любовь Казарновская. Романы писательницы позволяют читателю побывать в литературной «комнате страха».

Таинственные убийства, почти осязаемая атмосфера преступления, томительное и тревожное ожидание чего-то неведомого, пугающего…

© Степанова Т.Ю., 2021

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

Глава 1

Щенки

Под железным потолком горела тусклая лампочка без абажура. В гараже пахло бензином и рвотой.

Полный рыхлый мужчина, давно разменявший пятый десяток, сидел в круге света от тусклой лампы. Его крепко-накрепко привязали к стулу, замотав руки и ноги скотчем.

Он находился в гараже – он это понял, когда с трудом открыл глаза, очнувшись от долгого обморока, вызванного ударом по голове сзади. Собственно сам момент удара он не помнил. Память сохранила лишь смутную картинку, как он подрулил к своему загородному дому и нажал на пульт ворот гаража. Но пульт отчего-то не сработал, и ему пришлось выйти из машины, чтобы открыть гараж вручную. Это последнее, что запечатлелось в его памяти – темнота летнего вечера, пряного и прекрасного после Великого Карантина, и свет фонаря.

Дальше – просто тьма.

И вот – сумрак, лампочка под железным потолком. Гараж.

Не его гараж. Он понял это сразу, как только огляделся, поворачивая голову, пульсирующую тупой болью.

– Я прошу у тебя прощения.

Голос хриплый, до крайности взволнованный. Почти истерический голос – мужской. Но в нем какие-то бабьи нервные ноты.

– Я умоляю тебя простить меня.

Примотанный скотчем к стулу мужчина не видел говорящего – тот стоял позади. Обхватил его за горло, насильно запрокидывая голову назад, рванул так, что чуть шею не сломал. И когда привязанный к стулу заорал от неожиданности, боли и страха, засунул ему в рот, чуть ли не в самое горло, пластиковую бутылку, наполненную водкой.

Может, и еще чем-то, кроме водки.

Привязанный к стулу едва не захлебнулся, забился, пытаясь повернуть голову и вытолкнуть изо рта горлышко бутылки. Его мучитель вроде как отпустил его. Но в следующую секунду пальцами зажал ему плотно нос, заставляя снова открыть рот широко, и водка лилась, обжигая гортань и пищевод.

Привязанного к стулу вырвало.

Но это помогло мало. Достаточное количество алкоголя попало ему в желудок. И он уже чувствовал, что пьян. Было и еще что-то не так с этой водкой… Кроме жара опьянения он ощущал пугающую скованность во всем теле. Перед глазами все плыло.

Какие странные звуки…

Кто-то скулит…

Словно жалобный плач…

Или это галлюцинация? Морок?

– Я прошу у тебя прощения, – снова повторил хриплый голос у него за спиной. – И ты должен, обязан меня простить.

Говоривший сделал шаг и вышел из тени. Обошел стул с привязанным к нему мужчиной и встал перед ним.

Он больше не скрывался.

Он позволил себя увидеть.

И это наполнило сердце привязанного леденящим страхом.

Хотя в облике его мучителя, его похитителя не было ничего инфернального, ужасного.

На первый взгляд – заурядный человек.

Самый обычный мужчина.

– Прости меня.

Он смотрел на свою жертву – прямо в глаза и произносил это нервно, но так искренне, так страстно, что… его жертва просто не могла не прислушаться к этому тону, к умоляющей интонации.

И взгляд…

– Ну, хочешь, на колени перед тобой встану?

Мучитель медленно и грузно опустился на колени перед привязанным к стулу. Перед напуганной, обреченной на муки и смерть жертвой.

– Вот, видишь? Я на коленях перед тобой. И умоляю о прощении. Думаешь, мне легко сейчас?

Пауза. Только хриплое прерывистое дыхание привязанного к стулу.

– По-твоему, я сумасшедший?! Отвечай!

– Я… я не знаю… нет…Что вам от меня надо?!!

– Мне от тебя надо все. – Мучитель смотрел на него почти жалобно. – И я бы никогда этого не сделал. Все это так дико… Я и сам это признаю. Дико… жутко… глупо… так глупо… Но я ничего не могу сделать, понимаешь? Я должен! Я обязан. Она так сказала…

– Кто она?

– Она… она не простит, если я отступлю сейчас или пойду на попятный. Она так сказала мне – либо ты… либо они. Ну конечно же они… конечно вы… ты… Не я же.

Привязанный к стулу смотрел на него. Он не понимал этого бреда. Все казалось ему страшным сном, кошмаром… Только вот…

В кошмарах не воняет собственной рвотой, испачкавшей дорогую рубашку, запятнавшей стильный галстук.

И эти звуки…

Скулеж… плач…

– Прости меня, мой друг, – сказал мучитель, который не был ему другом.

Он поднялся с колен. Достал из кармана куртки мобильный. Включил камеру на съемку. И поставил мобильный на полку гаража, чтобы у камеры был самый лучший ракурс.

Затем направился вглубь пустого просторного гаража – во мрак. И через минуту появился в круге света с плетеной корзинкой.

В корзинке – щенки. Маленькие, еще слепые. Два черных щенка, отнятых у приблудной прикормленной дворняжки, которую пришлось отравить крысиным ядом, потому что она – мать к своим новорожденным деткам никого не подпускала.

Привязанный к стулу видел, как его похититель достал обоих щенков из корзинки. Они скулили, пищали, сучили крохотными лапками, когда он держал их на весу, словно любуясь ими и показывая их своей жертве.

А потом он крепко, очень крепко начал сжимать кулаки, смыкая пальцы на шеях обоих щенков.

Они пищали, скулили, плакали…

А он медленно душил их на глазах своей потрясенной жертвы.

Когда щенки затихли, он аккуратно положил их снова в корзинку.

– Вот так. А тебе любопытно было на это смотреть? – спросил он тихо свою жертву.

– Ублюдок… садист… сссволочь! – Привязанный к стулу на миг позабыл даже собственный страх. – Что ж ты творишь?!

– Это только начало. Первый шаг. – Его мучитель грустно поник головой. – Она говорит – чем больше мучений, слез, страданий, боли – тем лучше. Тем крепче. Надежнее. Понимаешь – надежнее! А это самое главное.

Он зашел за спину привязанного. И что-то звякнуло. Какие-то металлические предметы. Они лежали на верстаке. Но мужчина не видел, что там такое лежит. Однако одно осознание… что там что-то есть… нечто острое… парализовало его тело. Или ощущение паралича было вызвано чем-то иным?

Его похититель снова встал перед ним – с большим садовым секатором в руках. Он смотрел на свою жертву не мигая. А потом поднес секатор к его груди и…

Щелк!

Мощное лезвие щелкнуло и разрезало скотч, путы, которыми мужчину прикрутили к стулу.

Щелк!

Обрезки скотча упали на бетонный пол.

А следом на пол грузно свалился со своего стула и тот, кто был к нему примотан, а теперь вроде как свободен.

Свободен?

Он не мог пошевелить ни рукой, ни ногой. Тело не повиновалось ему, хотя он ощущал его и чувствовал жжение от ссадин. И боль в затылке. Ощущал, как холодит ему бок бетонный пол.

Но он не мог пошевелиться. Не мог поднять руку. Не мог согнуть ногу. Он словно погружался в сон.

Внезапно сонный морок пропал, хотя оцепенение по-прежнему сковывало все его тело.

Сердце пронзил ледяной ужас.

Он увидел то, что взял с верстака его мучитель, отложив секатор.

Теперь в его руке был топор – тяжелый, остро наточенный топор дровосека.

– Ну, прости меня, мой друг. Мой бесценный прекрасный друг, – признес мучитель, ногой осторожно, почти бережно поворачивая его на спину. – Клянусь, не было, нет и не будет в жизни кого-то ближе, драгоценнее и дороже тебя для меня. Она правду мне сказала: когда сделаешь все это сам, своими руками – только тогда поймешь, что это значит. Что это такое. И как это важно. Велико. Как это хорошо…

Схватив топор обеими руками, он суетливо и неумело вскинул его высоко над головой и, выдохнув хрипло, рубанул…

Его жертва уже не кричала, а выла, пытаясь хоть как-то пошевелиться, повернуться, укрыться, уползти…

Глава 2

Похищение

Слава Крутов на мотоцикле добрался до дома своей покойной бабки в Отрадном только в девять вечера. На федеральном шоссе произошла авария, и он проторчал в пробке почти полтора часа. Мотоцикл не выручил – он прошмыгнул на нем среди машин до самого места аварии, но дальше проезд закрыла полиция, перегородив шоссе своими авто с мигалками. А на обочину как назло на этом участке съехать было невозможно из-за бетонных ограждений. Пришлось ждать и терпеть.

Ну что ж, он честно вытерпел целый нескончаемый карантин. Апрель, май, почти весь июнь…

Его терпение закончилось 15 июня. Оно лопнуло не только у него, но и у всех его друзей, у пацанов и девиц, с которыми он весь долгий карантин общался лишь на какой-то дрянной страничке ВКонтакте, где все шпыняли друг друга и срывали злость из-за взвинченных принудительной изоляцией нервов, хотя и считались как бы «друзьями». А потом кто-то кликнул клич – баста! Так мы все просто рехнемся. Надо встряхнуться.

И они решили устроить тайную вечеринку назло Великому Карантину и всем запретам.

На вечеринке все перезаразились коронавирусом. Собственно, многие узнали это лишь постфактум – и Слава Крутов в том числе. В свои девятнадцать он перенес новую чуму сравнительно легко – покашлял, потемпературил денек, никому не сказал из домашних – ни матери, ни бабке. К бабке даже сгонял на мотоцикле, оформив пропуск, как только почувствовал себя получше – сделал благородное дело как любящий внук: привез ей продуктов, забрав их в постмате «Метро».

Бабке стало плохо через три дня после его приезда. Через неделю она умерла в инфекционном госпитале, развернутом на месте выставочного центра. Коронавирус в тяжелой форме.

Мать обвинила его в том, что он пошел на ту чертову вечеринку, заразился сам и заразил бабку. Мать любила свою мать и искала виновных. Кричала на него, что он бессердечный эгоист, не понимающий, что мир изменился безвозвратно. Что вот он жив и здоров, а ее мать – еще крепкая семидесятилетняя женщина – мертва.

В ответ Слава лишь бубнил: «Мам, мам, прекрати, что за ерунду ты несешь? При чем тут я? Это болезнь».

Он и правда, искренне недоумевал. И самое главное – не верил, что стал причиной смерти бабки, которая вырастила его. И оставила ему в наследство дом в Отрадном – дачу, где он провел все свое детство.

Он так спешно помчался на мотоцикле в Отрадное, потому что назавтра мать записала его на прием к нотариусу. Надо было начинать оформлять бабкино наследство – дом. А документы и на дом, и на участок так и лежали со дня бабкиной смерти в ее комоде. Необходимо было их срочно забрать. Мать не поехала сама. В ее мозгу подобно чудовищной ядовитой орхидее расцвел странный психоз – будто дом ее любимой матери, умершей от коронавируса, теперь надолго заразен. Зачумлен.

Каких только психозов нет сейчас на эту тему. Каких сплетен! Слава в свои девятнадцать презирал все это. Но вместо матери поехал сам – он ведь уже переболел, пусть и в легкой форме, но что-то ведь там, наверное, осталось в его организме – какие-то антитела, про которые все сейчас болтают невесть что.

Оставив мотоцикл у забора, он отпер замок калитки, вошел в сад, захлопнул калитку и… внезапно почувствовал – что-то не так.

Смутное чувство тревоги…

Еще более смутное неуловимое чувство грозной опасности…

С ним такое уже случалось в раннем детстве. Например, как сигнал в мозгу – не надо идти по той улице и заворачивать за угол – там компания пацанов, уличной шпаны, караулящей мелких, чтобы отлупить и обобрать.

Но сейчас это чувство было несколько иным…

Призрачным, что ли…

Слава прошел по дорожке среди давно оцветших бабкиных флоксов и пионов. Оглянулся. Кусты вдоль забора. Вечерний сумрак – нежные, пепельные тени, что становятся все гуще. И жемчужно-серое вечернее небо.

Слава, насвистывая рэп, взбежал на крыльцо, достал ключи из кармана ветровки и…

Внезапно резко обернулся.

Стебный мотивчик застрял в его горле.

Он никак не мог понять – что именно его так внезапно и сильно напугало?

Здесь никого нет. Бабкин дом в конце тихой дачной улицы. Соседи давно живут за границей и на дачу не приезжают много лет. Их участок зарос. Там настоящий лес. Джунгли…

Слава вглядывался в вечерний сумрак – хлипкий штакетник разделяет участки, а за ним – кусты, заросли…

Чувство такое, словно где-то рядом затаился грозный хищник. И смотрит на тебя из засады. Оценивает. Готовится напасть…

Да что же это за бред? Это все нервы, нервы, нервы, расшатанные карантином и долгим бездельем, потерей работы в ресторане «Горыныч», куда он с таким трудом устроился зимой официантом. Это и бабкины похороны, и несправедливые обвинения матери…

А что, если дух бабки все еще здесь?

Слава усмехнулся криво, потряс головой. Ты че, вообще, пацан? Ты че придумал сам себе?

Да, бабка не собиралась умирать. У нее имелись планы на жизнь. У нее были деньги, этот дом. Подруги – старые дамы из обеспеченных московских семей. Она вечно суетилась, болтала по телефону, стряпала, такой живчик, но…

Им же даже в больницу – в тот инфекционный госпиталь – не разрешили приходить ее навещать. Они с матерью после госпитализации бабки сдали тесты на коронавирус. И у него он был положительный, а у матери нет. И она буквально заперлась от него в своей комнате…

Бабка умерла в одиночестве.

Затаила ли она зло на него?

Винила ли его?

Нет, нет… она любила его… она вырастила его…

Но отчего ему так не по себе сейчас – здесь, у ее дома, на ее крыльце, перед ее дверью? Совесть заела?

Шорох в кустах…

Он снова резко обернулся.

Маленькая плюгавая собачонка выскочила из кустов. Что-то вроде клочкастой болонки – в шлейке с волочащимся за ней поводком. Тявкнула как-то жалобно.

Слава спустился по ступенькам крыльца. Это что еще за явление?

– Ты откуда здесь? Ты чья?

– Ой, моя, моя! Это моя собака! Мики… Мики, мое золотко, иди ко мне…

Голос какой приятный.

Слава увидел у забора человека – черные кожаные брюки в обтяжку, берцы, косуха в заклепках, кожаная фуражка. На лице эта чертова маска. Даже здесь, на дачах, кто-то их не снимает!

– Моя девочка вырвалась у меня и шмыгнула к вам на участок. Не могли бы вы ее мне подать через забор. Или впустите меня, я ее сейчас заберу.

Голос просто прелесть.

На сердце у Славы потеплело. И страх пропал.

Он подошел к калитке, открыл ее.

У собачки и правда вид какой-то чумной – шерсть свалялась, глаза гноятся. Собачка подбежала к его ногам, умоляюще заглядывая в лицо. Она как будто просила о чем-то.

Человек, затянутый в черную кожу, словно в латекс, зашел на участок. В правой руке у него было большое черное шерстяное пончо.

– Мики, золотко, иди ко мне. Вы бы не могли поймать ее поводок? Пожалуйста. И прошу прощения за беспокойство.

– Конечно. А песик нервный у вас какой-то.

Слава нагнулся, чтобы взять поводок, волочащийся за собачонкой. И в этот миг…

Точно душный страшный покров на него накинули сверху – пончо, воняющее изнутри чем-то резким, химическим, сладким, тошным…

Он вдохнул эту гадость, пытаясь сдернуть шерстяную тряпку с головы, но его сильно ударили по ногам, подсекли, повалили на землю и притиснули сверху тяжелым телом, всем весом, не давая освободиться от удушающего покрова.

Через минуту, надышавшись, он потерял сознание.

Тьма.

Очнулся он от резкого запаха. Заморгал.

Под нос ему сунули пузырь с какой-то дрянью. Нашатырь, что ли?

Первое, что он увидел, – черное ночное небо, усыпанное звездами. И косматые тени деревьев на его фоне.

Он хотел пошевелиться – и не смог. Все его тело словно паутиной было обмотано липкой лентой – скотчем.

Он хотел крикнуть – и тоже не смог. Потому что скотчем обмотали и все его лицо, оставив свободными лишь нос и глаза. Этакий кокон, а не человек.

Он лежал на боку в багажнике просторного дорогого внедорожника.

– Очнулся? Отлично.

Голос тот же. Все такой же приятный. Но интонация изменилась. Какие-то истерические скрытые ноты, нервозность. Страх. И еще что-то…

Словно предвкушение.

– Как ты себя чувствуешь? На, выпей.

По скотчу у самых губ провели бритвой, вспарывая липкую ленту, порезали и губы. А затем что-то полилось – он видел бутылку в руке похитителя. Он едва не захлебнулся сладостью напитка – мед… молоко… сладкое молоко с медом…

– Я прошу у тебя прощения. Ты прости меня, пожалуйста.

Слава закашлялся. Он не понимал, где он и что с ним. Но липкий животный ужас уже овладел им. Все как в фильмах-хоррорах… Он их смотрел всегда с наслаждением и восторгом. Но как такое может случиться в реальности? С ним? Со Славой?!

Похититель с усилием начал вытаскивать его из багажника.

Вытащил.

Поволок за ноги прочь от машины.

Шел… шел… волок…

– Здесь. Правильно. Это здесь.

Слава лежал в дорожной пыли. И видел над собой черное бархатное ночное небо, усеянное звездами, словно жемчугом. Его похититель куда-то пропал. Возможно, вернулся к машине?

Слава забился на земле. Изогнулся. Приподнял голову, стараясь оглядеться по сторонам. Лес… Темнота… Но он не в чаще.

Это лесная узкая дорога. От нее начинается просека, уводящая в темноту. И есть еще одна дорога – совсем узкая, лесная тропа.

Перекресток. Он на перекрестке трех дорог. Но где это место? Как далеко его увезли от Отрадного?

Шаги. Жалобное тявканье.

Его похититель вернулся, прижимая к груди правой рукой опутанную поводком болонку, которая жалобно скулила, словно плакала.

В левой руке – большая канистра.

Слава почувствовал запах бензина.

– Гляди, – просто, как-то свойски и очень доверчиво произнес его похититель.

Швырнул опутанную поводком собачку в пыль. Она шмякнулась на спину, перевернулась, пытаясь убежать, но намотанный на тело поводок не позволил. Похититель достал мобильный и, держа его одной рукой, начал снимать на камеру, другой рукой отвинтил крышку канистры и плеснул бензина. Бросил зажженную спичку.

Столб пламени!

Дикий визг!

Огненный шар прополз полметра – почти к самому Славе, к его лицу, обдавая жаром.

Слава дико заорал. Изгибаясь, извиваясь, как змей, он бился в пыли, пытаясь отползти, отдалиться от этого полыхающего заживо ужаса.

Его похититель молча смотрел на то, что было живым, а теперь сгорало в огне. Снимал на мобильный, держа его в вытянутой руке.

– Жертва ночная. – Голос тихий, печальный, усталый. – Конечно, это живодерство… И, наверное, деградация. Но таковы правила. Я не могу их изменить. Так было всегда. И это даже жестокостью не считалось… Я прошу у тебя прощения. Лучше для всех и для тебя, если ты не станешь держать на меня зла, когда это случится сейчас.

Похититель с размаха выплеснул весь бензин из канистры на Славу.

– Наверное, не стоило приводить тебя в чувство. В отключке ты бы меньше мучился и так бы и не понял ничего… Но мучения необходимы, они обязательны… И мне нужно было попросить у тебя прощения. Хотелось видеть твои глаза…

Похититель приблизился к нему вплотную, наклонился.

Слава в этот миг увидел его глаза.

Ему показалось, что с ним говорит не человек.

В этом взгляде не было ничего человеческого. Но сквозила печаль.

– Нет, ты меня не прощаешь. Но это не важно. Есть четкий приговор. Либо они, либо… кто-то еще… Ну, получилось, что ты, парень… Конечно же, ты, а не они. За них я не просто убью, понимаешь? За них я умру.

Похититель достал из кармана косухи зажигалку. Вспыхнул крохотный огонек.

Он шагнул назад, продолжая снимать на мобильный, и швырнул зажигалку на землю, туда, где растекалась лужа бензина.

Все вспыхнуло в единый миг.

И возник огромный костер.

Глава 3

Труп

– Федор Матвеевич, здесь раны на теле. Подойдите ближе. Вы же не видите ничего оттуда.

Это сказал патологоанатом, обращаясь к шефу криминального управления ГУВД Московской области полковнику Гущину. Патологоанатом стоял у кривой сосны с расщепленным молнией стволом. Сбоку к стволу дерева уже поставили складную лестницу, и один из оперативников вскарабкался по ней, готовясь ножницами перерезать веревку, не трогая петли и узла. Он ждал лишь команды, когда эксперты-криминалисты, осматривающие почву и дерн у корней дерева, полностью закончат свою работу и расстелят полиэтилен, на который сначала уложат снятое с дерева тело, а затем запакуют его для отправки в морг.

У сосны толпились сотрудники полиции – из местного отдела, из управления Главка, криминалисты делали свою работу, патологоанатом командовал и распоряжался. И лишь трое стояли на значительном расстоянии от сосны.

– Подойди посмотри, что там за раны, где. И сфотографируй для меня на мобильный, – тихо сказал полковник Гущин Клавдию Мамонтову, стоявшему с ним рядом. – Ну и ты тоже иди, глянь. Интересно, что такой, как ты, там увидит.

Странная фраза адресовалась стоявшему рядом с Клавдием Мамонтовым Макару Псалтырникову. Тот посмотрел на сосну, на окруживших ее полицейских, потом на Гущина. Да, эксперты-криминалисты работали, как и принято при осмотре места происшествия, в защитных костюмах и в перчатках. Перчатки были и на опере, который балансировал на складной лестнице, сжимая ножницы и готовясь перерезать веревку. Но больше никто из полицейских не носил ни медицинских масок, ни перчаток – этих новых атрибутов эпохи коронавируса.

А вот полковник Гущин словно собрался на биологическую войну. Мало того что он нацепил и маску и перчатки, но лицо его прикрывал щиток из прозрачного пластика, придававший полковнику совершенно фантастический и слегка ненормальный вид.

Клавдий Мамонтов послушно достал мобильный из кармана и двинулся к сосне, Макар за ним.

Клавдий Мамонтов глянул на серое хмурое небо над головой. Июль… Раннее утро. Однако дождя ночью не было. Он как раз сейчас собирается, поэтому эксперты так торопятся завершить осмотр, собрать улики и все зафиксировать.

А вид у места происшествия ну просто бредовый! Ничего более омерзительного и зловещего он, Клавдий Мамонтов, на службе в полиции повидавший уже достаточно, не наблюдал.

На кривой, расщепленной молнией сосне в петле довольно высоко над землей висел труп. Это была женщина.

Клавдий приблизился и заглянул в ее распухшее багровое от удушья лицо с вывалившимся языком. Женщина средних лет, за сорок. С крашеными жидкими волосами, отросшими у корней, – этакая грязно-серая седая линия на общем блондинистом тоне. Женщина была полной, грузной, широкобедрой. Из одежды на ней был только синий рабочий халат, криво застегнутый и обнажающий обвислые груди. Одежда явно не ее – новый халат, замаранный кровью.

Клавдий Мамонтов созерцал желтую кожу, синюшно багровое пятно на шее под подбородком, где в кожу впивался скользящий узел веревки.

– Что он такое делает, этот извращенец? – шепнул ему Макар Псалтырников, потрясенный тем, что видел.

– Свою работу. А ты молчи, комментарии твои все потом, – шепнул ему в ответ Клавдий Мамонтов.

Фраза Макара относилась к патологоанатому. Тот задрал подол синего халата жертвы, обнажая низ ее живота, лобок и ягодицы. Он указывал именно на ягодицы повешенной.

Клавдий Мамонтов увидел на них кровавые раны.

– Ножевые порезы. Ей было нанесено не менее десяти ножевых ран в обе ягодицы. Некоторые раны глубокие, не менее четырех сантиметров. Другие выглядят как порезы. Все раны имеют прижизненный характер, и я полагаю, они вызвали обильное кровотечение, которое не прекратилось, даже когда тело было привезено сюда и вздернуто на дерево.

Патологоанатом говорил медленно, он работал сейчас на включенный видеорегистратор. Клавдий Мамонтов снял раны с разных ракурсов на мобильный. Он не понимал, для чего Гущину это надо. Ведь будет запись видеорегистратора и фотографии криминалистов. Но они так договорились с полковником. И он исполнял условия договора.

– Жуть какая, – снова, не удержавшись, шепнул ему Макар, разглядывающий раны на женских толстых ягодицах. – Это интимный вопрос. И она дама… леди… и чтобы вот так бесстыдно все демонстрировать…

– Это место убийства, – возразил ему шепотом Клавдий. – Умолкни ты. Они и так на тебя уже косо смотрят. Сейчас попрут отсюда.

– Мы закончили осмотр всего участка, забрали образцы, – старший эксперт-криминалист показал на корни дерева и почву перед ним. – Два четко отпечатавшихся следа спортивной обуви. Один смазанный, нечеткий. Судя по всему, кроссовки. Размер тридцать девятый. Полагаю, что они оставлены убийцей. Вон там, на дороге, еще следы – четкие. Парные. Женских туфель на низком каблуке тридцать седьмого размера и тоже кроссовок – тридцать девятого размера.

– Это свидетельниц, – ответил начальник местного УВД. – Тех, что труп нашли и опознали. Я с ними побеседовал в первую очередь. Они там и стояли. Повешенную увидели именно с дороги.

– С перекрестка трех дорог, – шепнул Макар Клавдию Мамонтову – он все никак не мог угомониться.

Клавдий огляделся. Место и правда необычное. Весьма тихое. В километре отсюда федеральная трасса, там остановка автобуса. От нее через поле и рощу проложена аборигенами тропа, которая уводит в лес у подножия холма, на котором стоит монастырь. В лесу тропа, что ведет от автобусной остановки, пересекается с просекой и еще одной лесной дорогой, ведущей к монастырской пасеке, расположенной на удалении от монастыря. Все это объяснил им с Гущиным начальник местного отдела полиции, отлично знающий здешнюю локацию.

Перекресток трех дорог, возле которого растет эта гиблая уродливая сосна, на нее и так смотреть противно из-за ее больного вида, а тут еще…

– Такие халаты послушницы в монастыре, кажется, носят, – заметил начальник местного отдела полиции. – То есть не послушницы… а эти, как их… трудницы.

– Это иногда одно и то же, – сказал громко Макар.

Полицейские оглянулись на него.

Вообще, кто это такой?

Полковник Гущин – признанный уважаемый профессионал, их бессменный шеф, привез Макара с собой сегодня утром, когда пришло сообщение об обнаружении трупа. Положим, Клавдий Мамонтов, хоть и недавно работает, но в полиции области человек не чужой и уже довольно известный. Но этот тип! Синеглазый красавец блондин… Одни его рваные джинсы чего стоят и потертая косуха в заклепках, как у байкера.

– На коре дерева следы когтей, – бесстрастным тоном оповестил всех один из криминалистов. – На уровне середины среднего человеческого роста. Здесь и здесь, намного выше. Животное, которое их оставило, пыталось добраться до трупа повешенной. Подпрыгивало. И довольно высоко.

– А мы здесь не одни, – заметил Макар. – Я сразу почувствовал – за нами внимательно сейчас наблюдают. И много глаз.

Все как-то на секунду примолкли.

В лесу стрекотала сорока.

Клавдий Мамонтов оглядел заросли опушки леса, обрамляющие просеку и пятачок – перекресток трех дорог. Ему почудилось в кустах какое-то движение. Ветка колыхнулась…

Начальник местного отдела полиции расстегнул кобуру, достал пистолет и выстрелил в воздух. Выстрел эхом пронесся над лесом. Над верхушками деревьев взмыли в небо лесные птицы, щебеча и галдя.

Кусты зашевелились, затрещали ветки и…

Не менее десятка бродячих собак вдруг выскочило на перекресток – здоровенные псы, отнюдь не тощие, лохматые, похожие на волков. Они окружили людей у сосны, молча вперяясь в них, в труп, болтающийся на веревке, и в то, что валялось чуть поодаль, почти в центре тройного перекрестка.

Начальник полиции снова выстрелил в воздух. И вся свора, заходясь злобным лаем, кинулась назад – в лес.

– Собаки бродячие. Их и раньше в лесах было немало. А за время карантина, пока люди три месяца по домам сидели, они здесь полными хозяевами стали. Нам жалобы на них поступали. Живность растерзанную жители в лесах не раз находили. И друг друга они едят. Стая на стаю. Каннибалы. – Начальник местной полиции убрал пистолет.

– Их привлек запах крови, – сказал патологоанатом. – Они разорвали тот пластик, в котором, как я уверен, убийца и перевозил тело, когда использовал машину. А он ее точно использовал. Мы нашли следы протекторов – это внедорожник. Собаки лизали кровь с пластика. – Он указал на ошметки целлофана, который эксперты изымали с места убийства и упаковывали как вещдок. – Я уверен – здесь у нас осталась кровь потерпевшей.

– Значит, женщина была жива, когда ее привезли сюда и повесили? – громко из своего «далека» спросил полковник Гущин.

– Да. Я даже так вижу – все признаки механической асфиксии у нее присутствуют. – Патологоанатом поднял голову, вглядываясь в лицо повешенной. – Причина ее смерти – механическая асфиксия. До этого момента она была жива. Только ранена.

– Почему же она не сопротивлялась? Ведь нет признаков борьбы. Нет следов ее босых ног. – Гущин продолжал уточнять.

– Скорее всего, она находилась в бессознательном состоянии, – ответил патологоанатом. – Проведем биохимию, посмотрим. Возможно, ей дали какой-то препарат. Иначе это объяснить нельзя. Вряд ли она явилась сюда вместе со своим убийцей добровольно, истекая кровью.

– Так ее везти-то недалеко было, – вмешался начальник местного отдела полиции, кивая в сторону монастыря. – Судя по тому, что она у нас уже опознана как…

– Подождите, давайте с осмотром закончим сначала, – приказным тоном, не терпящим возражений, заявил из своего «далека» полковник Гущин. – С ранами разобрались, следы обуви обнаружили. Следы протектора автотранспорта тоже. Нашли пластик, в который заворачивали тело, на нем следы крови. Так, хорошо, а что с этим?

Он указал в сторону перекрестка, где полицейские сейчас расставляли вешки и натягивали желтую ограничительную ленту, намереваясь работать и там со следами.

Клавдий Мамонтов подошел к тому, на что указывал Гущин.

Кровавые ошметки… клочки рыжей шерсти… обглоданные кости.

– Останки какого-то животного, – ответил криминалист. – Его растерзали бродячие собаки.

– Растерзали как? Поймали и загрызли? Или оно уже было мертвым?

– Невозможно сейчас это сказать. Нужно исследовать.

– Это собака, Федор Матвеевич, – сказал Гущину Клавдий Мамонтов. – Рыжая собака. Не белка же. И не лиса.

– А может, лиса. – Эксперт глянул на него с вызовом. – По этим останкам определить визуально нельзя.

– Мне кажется – это собака, – повторил Клавдий Мамонтов, уже не так уверенно.

– Я же сказал, бездомные псы – они все каннибалы, – хмыкнул начальник местной полиции. – У нас тут всего восемьдесят километров от Москвы. И уже такое зверье в лесах. Что говорить о какой-то глухомани на севере? Вот что три месяца безлюдья могут сделать. И цивилизация вся прахом.

– Давайте снимать тело с дерева, – скомандовал патологоанатом. – Я его еще должен детально осмотреть здесь, на земле.

– Я хочу поговорить с теми, кто нашел и опознал труп, – объявил полковник Гущин.

– Обе свидетельницы в нашем полицейском фургоне сидят, я их пока попросил задержаться. – Начальник местного отдела полиции кивнул на припаркованные на удалении от перекрестка полицейские машины. – Беседуйте с ними там, Федор Матвеевич.

– Нет, пусть выйдут обе наружу из машины, поговорим на воздухе. – Гущин повернулся и зашагал прочь от сосны.

Клавдий Мамонтов и Макар, словно его свита, двинулись следом.

Клавдий успел заметить, как переглянулись между собой начальник местного отдела полиции и патологоанатом.

Да и взгляды других полицейских, провожавшие полковника Гущина, были весьма красноречивы.

Глава 4

Очевидцы

Дождь, которого ждал Клавдий Мамонтов, так и не полил. Напротив – выглянуло июльское солнце и стало даже припекать. До полицейских машин было совсем недалеко, однако на половине пути полковник Гущин неожиданно остановился. Он тяжело дышал. Ослабил галстук.

– Долой маску, Федор Матвеевич, здесь же никого нет, или на подбородок ее спустите, – посоветовал ему Клавдий Мамонтов, снимая пиджак от своего черного костюма и перекидывая его через руку. – Вам так дышать совсем невозможно. И перчатки долой. Свариться заживо можно в резине.

– И козырек дурацкий тоже прочь, – подхватил Макар Псалтырников.

Он и сам разоблачился – скинул косуху в заклепках, оставшись в белой футболке, с которой нагло скалился череп в зеленом берете.

– Не страшно сейчас такое носить? – спросил его Гущин, указывая на футболку с принтом. – Символ смерти.

– Sculp [1], черепушка. – Макар погладил грудь и череп, привычно именуя его на английский манер. – Это знак Иностранного легиона, между прочим.

– Служил в легионе? – Гущин окинул его взглядом из-под своего пластикового щитка.

– Нигде он не служил. Я же сказал вам, это мой кузен из Англии. Он в Кембридже учился, а потом полжизни в Лондоне бил баклуши на папины деньги, – пояснил Клавдий Мамонтов.

Обе свидетельницы уже ждали их на вольном воздухе – начальник местного отдела позвонил оперативникам, и те выпустили их из полицейского фургона.

Две тетки в летах – полная и худая. На полной – верх от розового спортивного костюма и юбка. Кенгурушка плотно обтягивала грузные груди и выпирающий живот. Чужеродной частью современного прикида выглядела пестрая ситцевая юбка совершенно деревенского вида, которая не вязалась ни с модными круглыми солнечными очками свидетельницы, ни с ее кокетливой розовой повязкой для волос. Клавдий Мамонтов заметил на ней белые кроссовки, испачканные глиной. Вот кто оставил следы на дороге тридцать девятого размера.

Вторая свидетельница была ей под стать – того же возраста и тоже в долгополой юбке и вязаной кофте внакидку – тощая, как жердь, но крепкая и ростом повыше. Она носила платок, завязанный «комсомолочкой», из-под которого выбивались отросшие за карантин пегие пряди. Обута она была в старые туфли непонятного цвета на низком каблуке. Ну, выходит, и со следами тридцать седьмого размера – от туфель – теперь тоже все ясно.

– Здравствуйте, я начальник криминального управления. – Полковник Гущин представился свидетельницам по полной форме. – А это мои помощники. Назовите, пожалуйста, свои имена и фамилии.

– Павлова Мария Сергеевна, – сказала худая.

– А я Кавалерова Нина Борисовна, – представилась ее толстая товарка.

– Расскажите все с самого начала – куда и откуда вы шли так рано утром и что увидели. – Гущин задавал вопросы, превозмогая одышку.

– У нас смена кончилась в госпитале, в том, что в Дарьино развернули, полевом мобильном. Ночная смена, мы там волонтерками работаем, – начала Павлова. – У меня это как послушание, еще матушка игуменья меня на сей труд благословила, я ведь монастырская. А у Нины – зов сердца. Она доброволец. Закончили смену ночную, сели на автобус в шесть утра и уже через час здесь были, вышли на остановке и побрели потихоньку в монастырь. Так, Нина?

– Все так, Манечка, – ответила ей Кавалерова.

– Идем мы, значит, по дороге от остановки…

– А вы часто этой дорогой ходите? – уточнил Гущин.

– Каждый раз, как с автобуса, – ответила Кавалерова. – Напрямик. Одной, правда, лесом-то не очень комфортно в такой час тихий, безлюдный. Но нас-то ведь двое.

– Наши из монастыря здесь ходят. И кто возвращается из города, и кто с пасеки, здесь же три дороги сходятся. То есть это раньше наши тут ходили. А теперь в монастыре нашем срам сплошной, содом и гоморра – сами, наверное, по телевизору слышали. – Павлова горестно покачала головой. – Матушка игуменья нас покинула. А эти… орда немытая в кельях и в храме засела. А мы… ну, кто не с ними… нам приказ от епархии вышел искать себе место другое, покойное. Самим его искать! А как найдешь?

– Покойное – это на кладбище, – хмыкнул Макар.

– Манечка неправильно выразилась, – ответила ему Кавалерова. – Покойное – в смысле благопристойное. В другой обители. А то в монастыре с некоторых пор такой скандал идет, батюшки-светы…

– Про монастырь чуть позже, сначала о том, что вы видели здесь, – сказал Гущин.

– Ну а что мы видели… страх! Не дай бог такое никому увидеть и во сне кошмарном. Подходим к перекрестку. Глядим… а на сосне-то она висит – качается! – Павлова затрясла головой, словно отгоняя от себя жуткое видение.

– Вы ее сразу узнали?

– Я нет… сначала нет… и Нина тоже нет… нас как громом поразило. Если бы не Нина, я вообще бы прочь бежать бросилась со всех ног. Она меня удержала. Она похрабрей меня. Подошли мы с ней к сосне ближе… о госссподи… А это она!

– Кто она?

– Серафима… Сима… из монастыря, – подхватила взволнованно Кавалерова.

– Она монахиня? – уточнил полковник Гущин.

– Нет, она не монахиня. – Кавалерова вздохнула. – Она как Манечка – в миру и одновременно в скиту. Так это, Мань, называется у вас?

– Примерно так. У меня квартира в Павловском Посаде. Я всю жизнь проработала на разных должностях – сначала в исполкоме, потом в администрации местной, была замначальника бюро пропусков, – похвалилась Павлова. – Замуж так и не вышла, зато на пенсии оказалась. И подумала, что… монастырская жизнь… не схима, а весь этот уклад жизненный – молитва, покой, работа… Это как раз мое, по мне. Да и легче при монастыре существовать одинокой пенсионерке. Вот и Сима была такой. Она здешняя. Но у нее тоже никого. Она детдомовская.

– А как ее фамилия? – спросил Клавдий Мамонтов.

– Симина? – Кавалерова глянула на него. Глаза у нее были круглые, серые, выпуклые, сильно навыкате. Взгляд приветливый, словно обволакивающий. – Ой, а я и не знаю… Манечка, как Симина фамилия?

– Воскобойникова. – Павлова, видно, знала жизнь и обитателей монастыря лучше своей товарки.

– И вы ее сразу опознали? – снова уточнил Гущин.

– Ну да. – Кавалерова кивнула. – Она такая полная, как я, была. И волосы… Правда, Маня?

– Да… лицо, конечно, у нее… о госссподи… такая гримаса. – Павлова содрогнулась. – Язык она себе прикусила, как в петле билась. Я-то сначала подумала – грех какой, руки она на себя наложила, повесилась! Потом смотрим – а у нее халат весь в крови на заднице… Ой, простите, сорвалось с языка… на заду… И там еще какой-то ужас кровавый валяется в пыли – словно сожрали кого-то… Ну, мы тут не выдержали. Я бежать в монастырь хотела. А Нина мне – погоди, пока добежим! Полицию надо срочно вызывать. И мобильник из кармана достает. Я-то про свой телефон в такой миг напрочь забыла.

– Так, значит, это вы вызвали полицию? – спросил Клавдий Мамонтов.

– Мы. – Женщины закивали.

– Сами мы к остановке вернулись. Нам так дежурный полицейский приказал по телефону. Мы ему точное место все никак описать не могли от волнения, – сообщила Кавалерова. – Он нам – вернитесь на остановку, ждите полицейскую машину. Покажете нашим сотрудникам место. Через десять минут приехали. Еще и автобус следующий не успел подойти. Так что и пассажиров-прохожих не было, – докладывала Кавалерова. – А потом ваши вообще проход закрыли к перекрестку.

– А вы сами какое отношение к монастырю имеете, Нина Борисовна? – поинтересовался Гущин.

– Я-то им седьмая вода на киселе. – Кавалерова вздохнула. – Не могу сказать, что монастырская жизнь меня привлекает, как Манечку. Если что и привлекает, то не уклад, а круг общения, люди монастырские, атмосфера церковная. Мы вот с Маней в госпитале волонтерничали весной – в самый разгар, ну сами знаете чего. – Кавалерова и на Гущина глянула своими выпуклыми серыми глазами. – Вы вот маску носите. Перчатки. И правильно. А у нас в госпитале такие дни были – у меня от маски кровавые полосы на щеках, потому что мы по двое-трое суток маски не снимали. Возле больных, у самых тяжелых в реанимации, в красной зоне.

– А все сам это видел. Я через это прошел. Я болел, – ответил Гущин.

Кавалерова задумчиво кивнула. И перевела свой взгляд на Макара, слушавшего их молча.

– Я посещаю монастырь. Сначала приходила к Мане, потом с монашками познакомилась. Они-то на карантине сидели, как все. А у нас были пропуска постоянные для поездок – мы же как медперсонал. Ну а потом в монастыре началась свара. Собственно, чего мы еще ждали? Вот, пожалуйста – чем все это закончилось! Убийством!

– А вы, когда увидели Серафиму Воскобойникову повешенной на дереве, подумали, что это убийство?

– Да. – Кавалерова кивнула. – Я Симу знала пусть и не очень хорошо, но достаточно. Богобоязненна она и истинная христианка. Она бы никогда не совершила суицид.

– Да у нас в монастыре они уже с ножами друг на друга – поубивать готовы, – горестно и пылко подхватила Павлова. – Такое безобразие творится. А для журналистов – все словно шоу. Приезжают с телевидения снимать наш позор! Эти – орда немытая – их гоняют чуть ли не палками. Драки, ругань! Казаков каких-то набрали для охраны. Какие они казаки? Алкаши все ряженые, самозванцы проклятые! А этот черт… что на нашу голову свалился… исповедник-то схимник… да он антихрист настоящий!

– Маня, ты не очень понятно опять выражаешься, – оборвала ее Кавалерова. – Полицейские не понимают твой церковный сленг. Да они и сами разберутся.

– Как ее нам называть – Серафиму Воскобойникову? Если она не монахиня, не послушница и не трудница? – уточнил Гущин

– Можно насельница, – сказала Кавалерова, – но это тоже не точно. Хотя… насельники – это те, кто какое-то место населяют. Зовите ее так.

– Вы считаете, что ее убийство как-то связано с происходящим в монастыре? – задал свой главный вопрос полковник Гущин.

– А с чем же еще это может быть связано! – в один голос воскликнули взволнованные свидетельницы. – Конечно, с тем, что там творится вот уже почти месяц!

– А у вас есть какие-то конкретные подозрения? Кто это мог совершить?

– Кто мог ее так страшно убить? Повесить на дереве? – Кавалерова пожала полными плечами. – Нет, увольте нас, это мы сказать не можем. Да мы и в монастырь в последнюю неделю не заглядывали. Я так вообще – с работы домой. А Манечка всего два раза и была. Да, Маня? Она тоже из госпиталя – к себе в Павловский Посад. Потому что…

– Потому что в монастыре находиться нестерпимо стало, – заявила зло Мария Павлова. – Не обитель святая, а приют мерзости и смертного греха!

Полковник Гущин поблагодарил женщин и записал их адреса. Клавдий Мамонтов предупредил, что их обеих еще будет допрашивать следователь.

Глава 5

Гнездилище смуты. Психоз № 6

– Получается, она из монастыря. Жертва, – объявил полковнику Гущину начальник местного отдела полиции. – У нас вся эта канитель с монастырем Кириллово-Глинищевским еще в карантин началась, а как ограничения сняли, так вообще такой бардак там. Нам в их свару вмешиваться запретили, потому как это внутренние церковные дела. Но там у них до драк дело дошло. Журналисты приезжают снимать – так на них приверженцы игумена чуть ли не с дубинами. Съемочной группе камеры разбили, корреспондентке нос расквасили.

Они стояли возле патрульных машин, наблюдали, как тело повешенной Серафимы Воскобойниковой – монастырской насельницы, запакованное в черный пластиковый мешок, санитары грузят в «Скорую».

Солнце припекало все жарче. С опушки доносился аромат лесных цветов. Пчелы гудели в траве, прилетев с монастырской пасеки.

Клавдий Мамонтов смотрел на белый, обнесенный толстыми стенами Кириллово-Глинищевский монастырь, раскинувшийся на горе.

– Известен с двенадцатого века, – заметил Макар. – Впервые упомянут в летописи, когда был разорен монголами. В начале шестнадцатого века во время осады монастыря татарами по преданию над горой появилась гигантская фигура витязя с мечом. И татары трусливо бежали. С тех пор холм именуется Пужаловой горой. А вся местность вокруг – Кириллово-Глинищевской пустынью. При закладке кафедрального собора – вон его колокольня отсюда видна – присутствовал царь Федор Алексеевич лично, сынок Тишайшего, братан Петра. Позже в монастыре принял постриг Борис Голицын – воспитатель Петра и брат любовника царевны Софьи Василия Голицына. Кстати, они оба тоже монастырь посещали. Со времен царя Федора под стенами монастыря торговала ярмарка, художник Кустодиев сюда наведывался на этюды рисовать ярмарочный быт.

– Ты откуда все это знаешь? – спросил удивленно Клавдий Мамонтов.

– Просто знаю. Слышал, читал. А сейчас монастырь взбунтовался. – Макар усмехнулся. – Явился некий схиигумен Афиноген и начал гнать волну – он напрочь отрицает вирус и эпидемию, считает все это глобальным заговором мировых масонов. Монастырь был женский, но он привел с собой своих последователей с Урала, и сейчас там сборная солянка – и монахи, и монашки, и миряне, и просто любопытные, сочувствующие. Афиноген страстный и популярный блогер – он ведет свой канал на «тьюбе», который регулярно блокируется Роскомнадзором, но словно Феникс из пепла возникает вновь – под другим именем. Блогер-игумен прославился на всю страну. О нем регулярно сообщают медиа, снимают репортажи как о селебрити.

– Мы сначала ко всему этому как к анекдоту относились, потом как к бреду, психозу, – хмыкнул начальник местного отдела. – И на разборки их глаза закрывали. Но вот убийство. И таким зверским способом… Все, финита. Теперь разберемся с монастырем по полной.

– Схиигумена в комментах и соцсетях зовут Отец Офиген, – улыбнулся Макар. – Кто с кем разберется – это еще надо посмотреть. Он, говорят, сами знаете кого Антихристом в открытую именует на своем канале.

– Поедем туда все вместе, – скомандовал словно нехотя полковник Гущин. – Надо будет начинать их всех допрашивать, кого на месте, кого везти в отдел. Но сначала я сам поговорю с этим святым отцом.

Распорядившись, он молча полез во внедорожник Мамонтова, припаркованный у полицейских машин. Еще одно новшество – он не пользовался своей служебной машиной с водителем, как раньше. Предпочитал авто Мамонтова. Так они договорились. И опять же – Клавдий Мамонтов исполнял их договор.

Во внедорожнике полковник Гущин стянул наконец резиновые перчатки. Кисти рук его покраснели и вспотели. Он достал из кармана антисептик и щедро побрызгал на ладони.

– Руки, – скомандовал он.

Клавдий Мамонтов и Макар, как дети, протянули ему руки, и он обильно полил их антисептиком. Сдвинул пластиковый щиток на лоб и опустил маску на подбородок.

– С нами вы в машине без этой муры, – сказал Макар, кивая на перчатки, аккуратно запакованные Гущиным в мусорный мешок. – А там с ними…

– Ты переболел.

– Да, я сказал вам сразу.

– Но я-то не болел, Федор Матвеевич, – заметил Мамонтов. – Где же логика в ваших действиях?

– Не надо мне сейчас про логику, сынок, ладно? – Гущин смотрел перед собой. – Мы договорились, кажется.

До Кириллово-Глинищевского монастыря на горе доехали в полном молчании. А там дым коромыслом. Обогнавшие их полицейские машины с мигалками, с сиренами. И еще машины у ворот – прессы, телевидения и не только.

В воротах – Клавдий Мамонтов сначала подумал, что это ряженые или актеры, может, фильм снимают? Но какие сейчас фильмы? – плотная группа, преграждающая полицейским и не полицейским вход в монастырь. Женщины в черных монашеских одеждах и в мирских нарядах, замотанные до глаз в платки, мужчины – сплошь бородатые – в монашеской одежде и в мундирах, смутно напоминающих казачьи, но выглядящих так, словно их нашли на свалке.

– Ты не пройдешь! – зычным голосом орал дюжий бородач-богатырь начальнику местного отдела полиции, оказавшемуся у монастыря раньше Гущина.

– В связи с расследованием обстоятельств убийства я требую незамедлительно открыть правоохранительным органам доступ на территорию монастыря для проведения неотложных следственно-оперативных мероприятий по горячим следам! – чеканил полицейский.

– Снимайте! Снимайте! Сейчас здесь такое начнется! Дорогие телезрители, наша программа «Жизнь и Вирус», как всегда, в эпицентре событий! – заполошно голосил ведущий с четвертого телеканала, вместе с оператором снимающий и полицию, и монастырских. – Терпение властей наконец лопнуло! Полиция намеревается штурмовать мятежный монастырь. Мы ведем прямое включение с места событий. Но где же знаменитый схиигумен Афиноген? Его пока не видно среди его сторонников. Надо сказать, что сегодня утром в окрестностях монастыря произошло некое событие, обстоятельства которого мы сейчас выясняем. Мы уже обратились за комментариями к полицейским! А пока – прямое включение! Оставайтесь с нами!

– Позовите схиигумена, – очень спокойно попросил полковник Гущин, снова надевший и маску и новые перчатки. – Я представитель областного главка, начальник криминального управления. Я хочу поговорить с отцом Афиногеном.

– А вот он-то захочет с тобой говорить? – крикнул кто-то из «казаков». – Эй, православные, не поддавайтесь на провокации! Они нас раскольниками и сектантами именуют – так это все ложь и наветы!

Из черного роскошного «Ягуара», остановившегося у полицейских машин, вышел импозантный священнослужитель в шелковой рясе с красивым наперсным крестом, с надушенной дорогим парфюмом окладистой бородой и гривой роскошных, словно завитых, кудрей. Он сразу надел на себя медицинскую маску.

– Секретарь епархии отец Викентий, – представился он полицейским. – Я должен зачитать раскольникам решение Священного синода об отлучении их от церкви. – Он взмахнул рукой, держа сафьяновую папку с документами. – Довожу до вашего сведения, что с настоящего момента человек, именующий себя схиигуменом Афиногеном, а в миру Валерием Жабровым, более не является возлюбленным чадом церкви, а переходит в разряд отступников веры и блудодеев! И подлежит церковному отлучению за выбор греховного и опасного пути раскола и смуты, соблазна и греха!

– Этот старец в миру Валерий Жабров? – тихо спросил полковник Гущин начальника местного отдела.

– Ага. Знакомая фамилия? Он же наш бывший, из органов. Я к нему в самом начале этой бузы приехал и так по-свойски ему – Валер, ну ты чего ваньку валяешь? Ты же наш, бывший опер. Ну ладно – в тюрьме посидел, с кем не бывает. Чего ты сейчас-то горбатого лепишь? Юродствуешь? Народ баламутишь? А он на меня глянул и зашипел, как змей, – ах ты прихвостень антихристов, – начальник отдела передразнил игумена – бывшего сыщика.

– Моя прееелесссть, – прошипел в тон ему Макар. – Ну это чудо что такое. Здешний протопоп Аввакум, оказывается, тоже из органов!

– Жабров лишается сана и не может более служить и проповедовать, крестить, исповедовать и отпускать грехи! – повысил голос представитель епархии. – А вместе с ним церковному отлучению подвергаются и те, кто осознанно и упрямо следует бессовестному и опасному словоблудию этого раскольника и некроманта…

– Сам ты некромант! Семя антихристово! – завизжали монашки в черном. – Не сметь лаять на отца Афиногена! Он святой и пророк! А ты глянь на себя – борова гладкого! На какой ты тачке ездишь! Мамону ненасытную свою ублажаешь! Чревоугодничаешь!

– Матильда! Матильда приехала! – пронеслось вдруг над площадью перед монастырем.

И все оживились, зароптали, засуетились. Телевизионщики вооружились длинными микрофонами с мохнатыми чехлами, подсовывая их поближе к «раскольникам».

К монастырю с сопровождающими приехала на внедорожнике Матильда Оглобина – ее не надо было представлять, потому что она и так уже успела прославиться на всю страну.

– Крымская Барабулька пожаловала. – Макар подтолкнул Клавдия Мамонтова локтем. – Ну, сейчас будет потеха. Отец Офиген ее бывший исповедник, они были долгое время очень близки духовно, как сплетничают соцсети. Но и она оставила его, как только он взбунтовался. А сейчас, видно, послана уговаривать его. Вот только кто ее послал, интересно? Вряд ли это ее собственная инициатива.

Крымская Барабулька некогда слыла молодой и симпатичной, этакой девочкой из комиксов Манга – большеглазой, похожей на эльфа, но за годы политического пиара и шухера уже успела постареть, поистрепаться, поблекнуть и обабиться. Сходство с эльфом у Матильды осталось, но эльф выглядел все более злым, мстительным и несчастным, словно огрызающимся на окружающий его мир.

– Афиноген, я приехала! Я звонила тебе! И вот я здесь. Давай поговорим спокойно, культурно, как нормальные люди! – тоненьким голоском «девочки из Манги» крикнула она на весь монастырский двор.

Среди монастырских произошло какое-то движение. Кто-то пролагал себе путь – и перед ним почтительно расступались.

И вот отец Афиноген появился в воротах захваченного им и осажденного властями монастыря.

Первое впечатление о нем – этакий зловещий худенький старичок. Второе – никакой не старичок, а седой мужчина лет пятидесяти, только старообразный, сморщенный, тощий. Третье впечатление – ну, вылитый Горлум из Властелина колец. И глазки пронзительные голубые – круглые. И ухмылочка под клочкастой бородой. Он был облачен в черную схиму, поношенную, закапанную свечным воском. На голове – черная шапочка с вышитым крестом и черепом с перекрещенными костями.

– Здравствуй, Матильда, – приветствовал он свою прежнюю последовательницу. – Здравствуйте и вы все, званые и незваные. Доброго вам всем здоровья и благополучия, чада Господни!

Клавдий Мамонтов отметил, что, несмотря на всю одиозность, отец Афиноген – бывший опер, ему чем-то сразу безотчетно понравился. Может быть, своей зловещинкой и тщательно скрытым от дураков внутренним стебом. И крепким стержнем.

– Я должна передать вам настоятельную просьбу, отец Афиноген. – Матильда назвала его уже, как раньше, «отцом» и на «вы». – Пожалуйста, прекратите все это. Оставьте обитель, распустите своих приверженцев. И закончите всю эту нелепую комедию, столь неподобающую ни вам, ни вашему прежнему положению и сану.

– Ты учить меня, что ли, приехала? – Он смотрел на нее с улыбкой. – Ты уже однажды страну нашу с фильмом про царя-государя все учила, учила, а тебя все личиком ясным об стол и об стол. И как ты мне плакала, как жаловалась – помнишь?

– Это было на исповеди. – Матильда выпрямилась. – Негоже тебе говорить все это, Феня… или ты Афоня? Это не только в церкви, но и у раскольников не принято. Грех смертный.

– Грех смертный предавать своих друзей, Матильда. Грех быть такой маленькой подлой Иудой, как ты. – Игумен покачал головой. – У тебя ведь что ни шаг – то предательство, сначала присягу нарушила, потом друзей предала, от меня отказалась – своего духовного наставника, которого сама же выбрала. Пошла прочь отсюда! – властно указал ей перстом отец Афиноген. – Вон! И закончишь дни свои, как Иезавель, сожранная псами! Это я тебе говорю – а мое слово пророческое!

– Вы собак имеете в виду? – громко, перекрывая всеобщий гвалт, осведомился полковник Гущин.

Все замолчали.

– Вы сейчас «псов» упомянули фигурально в библейском смысле или конкретное что-то имели в виду? – продолжал очень спокойно полковник Гущин. Схиигумен смотрел на него пристально.

– В километре от монастыря произошло зверское убийство, – продолжил полковник Гущин. – Убита насельница вашей обители Серафима Воскобойникова.

В толпе приверженцев и противников игумена послышались шепот, аханье-оханье, возгласы.

– Вам она знакома?

– Да, я ее знаю, – кивнул схиигумен.

– Тогда у меня к вам, Жабров, разговор особый. Приватный. – Полковник Гущин пошел прямо на отца Афиногена, тот посторонился, давая ему дорогу и словно приглашая в монастырь. Клавдий Мамонтов и Макар двинулись следом. А за ними толпа сторонников схиигумена снова плотно сомкнула ряды, преграждая полиции вход в свое мятежное гнездо.

Глава 6

Психоз № 6 – Иезавель

– Кто такая Иезавель в Библии? – тихонько осведомился полковник Гущин, пока они шли за схиигуменом Афиногеном.

– Леди, рассорившаяся с пророком Илией, – ответил ему Макар. – Они не сошлись во взглядах по целому ряду тем, и пророк ее проклял, пообещав, что ее труп разорвут псы. Так и случилось впоследствии. Официально церковь считает Иезавель символом гордыни и порока, негласно – борцом против установленных правил и символом женского протеста.

– Я все забываю тебя спросить – что ты в Кембридже изучал? – осведомился Клавдий Мамонтов.

– Философию, этику, историю. – Макар Псалтырников усмехнулся. – А ты думал – я только пью и на рояле играю?

– А пророк Илья сам натравил на Иезавель собак? – уточнил полковник Гущин.

– Нет, вроде как предсказал ей такой страшный конец. А там кто знает – Библия умалчивает.

Схиигумен Афиноген остановился посреди монастырского двора. На ступеньках храма – немногочисленная группа монашек в черном и женщин в мирской одежде, в платках. Среди них Клавдий Мамонтов увидел тех самых свидетельниц – Павлову и Кавалерову. Их до монастыря подбросили полицейские на машине.

Женщины молча и недобро смотрели на схиигумена.

– Наконец-то полиция явилась меры принимать! – крикнула одна из монашек. – Дождались светлого праздничка. Сколько мы жаловались на эту орду раскольников – ноль реакции от власти. Так вот теперь они одну из наших убили – Серафиму! А мы предупреждали: этим все и закончится – душегубством!

– Не каркай, ворона, – хладнокровно осадил ее отец Афиноген.

– Когда последний раз вы видели Серафиму Воскобойникову? – спросил его полковник Гущин.

– Когда-то видел. Мельтешила она здесь.

– А тогда, когда ты полаялся с ней жестоко в прошлый раз, – снова громко заявила мятежная монашка. – Пусть полиция все узнает. Мы ничего скрывать не станем. Мы не из его приспешников, мы те немногие, кто остался здесь верными церкви, когда он – этот блудодей и раскольник – выгнал из монастыря нашу игуменью Матрону и засел здесь со своей бандой с Урала. Виданное ли дело – мужиков, казаков в женскую обитель понагнал, чтобы мужики, монахи и монашки вместе сожительствовали! Это в сектах только так принято. А он и есть сектант и раскольник. Серафима сразу против этого восстала. Обличала она его – язычника бородатого.

– Да, она против Афиногена выступала открыто, – подхватила и свидетельница Мария Павлова, оборачиваясь к подруге своей Кавалеровой. – Скажи, Ниночка? Мы и сами это с тобой здесь своими ушами слышали.

Толстая Нина Кавалерова кивнула и горестно вздохнула.

– За это они и убили ее. – Монашка в черном ткнула пальцем в отца Афиногена. – Вы только взгляните на его рожу. На ней же все написано – бандит! Может, сам не убивал, так приказал подручным своим. Они все сплошь по тюрьмам сидели!

– Не слушайте вздорных баб, – ответил смиренно схиигумен. – Никого я и тем более моя паства не убивали. А Серафима…

– Что? – спросил у него полковник Гущин.

– Она же не монахиня была, она в миру обреталась. Там и ищите ее убийцу. За стенами нашей обители.

– Вы ее хорошо знали?

– Я много лет был здешним духовником в монастыре.

– Монах в женской обители – духовник?

– Да. Церковь это разрешает.

– И вы были духовником Серафимы?

– Сначала да. Потом она перестала ходить ко мне на исповедь и слушать меня.

– Почему?

– Я открыто осудил власти за введение карантина. Это бред. Потому что нет никакого коронавируса и не было никогда. Все это выдумки.

– Умерших от вируса сейчас в три раза больше, чем потерь наших в Афганскую войну, – заметил Макар Псалтырников. – Это выдумки? От чего же люди умирают?

– А люди смертны. От чего-то да умирают. Мало ли.

– Но церковь всегда занимала разумную взвешенную позицию по вопросам поведения во время эпидемии. Прививаться паству агитируют, соблюдать неукоснительно все требования врачей.

– Шибко умный, да? – Отец Афиноген глянул на Макара из-под кустистых бровей. – Шибко образованный, парень. Счастья-то тебе от этого подвалило, нет? Что-то не вижу я, что ты очень счастливый.

– Серафима конфликтовала с вами на почве вашего отрицания эпидемии? – уточнил полковник Гущин.

– Дура она была, распропагандированная телевизором, – жестко ответил схиигумен. – Что скажут по телику – тому и верила свято. Я ей – открой глаза, оглядись. Мир больше экрана. А она меня в ереси начала упрекать. Меня? А я ей – я, что ли, храмы велел на карантин закрыть в такое время? В такое время, когда слово Господне – оно как набат должно быть! Когда люди напуганы и сбиты с толку, и нет им ни покоя, ни утешения. Нет места даже, где помолиться о здоровье близких! Храмы закрыты! Это что – христианский поступок? Так только еретики поступают! Полные отщепенцы.

– Но о каком таком времени можно говорить, если эпидемии, по-вашему, нет и вирус – выдумки? – снова встрял Макар. – Не логично, святой отче.

– Ты логику в собственных поступках ищи, в своей жизни. – Схиигумен снова глянул на него. – Совет хочешь?

Но он не успел дать совет Макару. Потому что монашки из противного лагеря внезапно разразились криками и проклятиями.

– Серафима против него выступила, она в епархию на него написала, она первая тревогу начала бить – мол, раскол и смута в умах! – кричали монашки. – А ты ей угрожал открыто. Она тебя не испугалась, жалобу митрополиту даже написала. А ты ее кляузницей лаял и потаскухой. А она дева непорочная…

– Сколько лет было Серафиме? – уточнил Гущин.

– Сорок пять! – кричали монашки. – Из них десять она здесь прожила, хотя пострига не принимала. Она всю бухгалтерию монастырскую вела при нашей игуменье Матроне. А ты как появился со своей бандой, перво-наперво руки в монастырские финансы запустил. Она и в этом тебя обличала. В растрате и присвоении денег наших.

– Мятежная Иезавель, – хмыкнул Макар. – Храбрая женщина.

– Вот так они всегда, – печально покачал головой схиигумен Афиноген. – Раз против власти ты – значит, раскольник, блудодей, а теперь еще и вор. Это такое клише сейчас расхожее. Его спецслужбы на Лубянке выдумали и тиражируют для всех несогласных.

– Вы сам бывший сотрудник правоохранительных органов, и вы сидели за убийство, – сказал ему полковник Гущин. – А сейчас вы говорите, словно…

– Да он себя протопопом Аввакумом возомнил! – крикнула свидетельница Павлова. – Ниночка, скажи, а?

Толстая Нина Кавалерова и на это молча и печально кивнула.

– Где одно убийство, там и второе. – Гущин смотрел на схиигумена.

– Я тот грех свой отмолил и искупил. Я из ревности тогда это сделал, женщину приревновал любимую. – Схиигумен покачал головой. – И с тех пор понял – женщина есть сосуд смуты и зла. И Серафима была такой. Она не о пастве здешней пеклась, а о власти своей утраченной, коей она при игуменье обладала.

– Она тебя хотела заставить нормы элементарные санитарные соблюдать, когда столько зараженных! – крикнула монашка-обличительница.

– В монастыре нет и не было больных. – Отец Афиноген повернулся к полковнику Гущину. – Вот ты, мой бывший коллега, заболеть боишься. Дрянь всю эту на себя нацепил – маску, перчатки. Да если бог решит наказать болезнью, разве спасет от его наказания маска из марли? Ты подумай своей головой. И сними ты ее, открой лицо, вздохни полной грудью. Я тебе как бывший мент менту говорю – нет здесь болезни и заразы. Чисто все. И мы все здоровы. Потому что этого вашего вируса – ковида нет и не было никогда. А выдумали его толстосумы мировые, чтобы под страхом смерти управлять вами, тупыми овцами, и во время вакцинации чипировать вас, дураков, сделать из вас всех роботов, покорных исполнителей воли своей сатанинской.

– Психоз крепчает, отче, – сказал Макар. – Хотя Илон Маск свинку с чипом уже миру предъявил.

– Кто и когда из вас видел Серафиму Воскобойникову здесь в монастыре в последний раз? – громко спросил монахинь полковник Гущин.

– Позавчера она была. А потом с полудня ее никто не видел. И не ночевала она здесь в келье!

– А вещи ее?

– Мы сейчас глянули – вещи на месте, какие она здесь держала. Сумки ее нет только.

– Но она не все время ведь жила в монастыре? Так?

– У нее квартира в хрущобе в Дегунине однокомнатная. Она ее монастырю отписала по завещанию.

– А звонить вы ей не пытались на мобильный? – задал самый простой вопрос полковник Гущин.

– Ой… да… то есть нет… у нас тут мобильные не очень в ходу… соблазн мирской… Матушка игуменья нам не разрешала их даже держать при себе. Отбирала и в сейф прятала. Но сейчас… ой… а какой номер-то у Серафимы? Кто знает?

– Надо в книге монастырской справочной глянуть!

– Где книга? – спросил Гущин.

– В канцелярии монастыря. Если они… орда не сожгли там все документы.

– Книга цела, я сейчас скажу, чтобы вам ее принесли. – Отец Афиноген сам достал из кармана рясы айфон последней модели, позвонил и распорядился.

Гущин тоже достал свой мобильный и позвонил начальнику местного отдела, так и оставшемуся за воротами.

– Все, заходите в монастырь. Надо допрашивать свидетелей, обыск провести в келье потерпевшей. И во всем монастыре.

Монастырский двор заполнился народом – те, кто преграждал путь полиции, медленно отступили. На подмогу полицейским приехал ОМОН в черном. Бойцы шли плотным строем, расчищая путь следственно-оперативной группе из Главка и местного отдела полиции. За полицейскими бежала пресса, телевизионщики с камерами и микрофонами.

– Ну что, как? – спросил Гущина начальник местного отдела полиции.

– Внутренний конфликт, неприязненные отношения. Борьба за власть.

– Чем не поводы к убийству? – Начальник отдела полиции оглядывал монастырь. – Вот тебе и место тишайшее. Арестовываем Валеру Жаброва – схиигумена?

– Задерживаем до выяснения. Его надо отделить от единомышленников, чтобы он не оказывал влияния на своих.

В этот момент бородатый казак из ряженых приволок странного, почти средневекового вида гроссбух и отдал его схиигумену.

– Здесь ее номер мобильного записан, – сказал отец Афиноген кротко, листая гроссбух. – Она МТС пользовалась, судя по коду. Звоните, проверяйте.

Гущин кивнул Клавдию Мамонтову, и тот, глянув на номер, набрал его на своем телефоне.

Гудки… гудки… гудки…

Он вспомнил полуголое тело с обнаженной обвисшей грудью и окровавленными ягодицами, бесстыдно вздернутое на сосне, в одном рубище, до которого пытались ночью добраться бродячие голодные псы-людоеды.

Где ее телефон сейчас? У кого? Он не выключен. Он работает. По спине Клавдия Мамонтова бежали мурашки – он ждал, что кто-то ответит ему и…

Гудки оборвались.

– Что и требовалось доказать. – Полковник Гущин повернулся к схиигумену. – Мы задерживаем вас, гражданин Жабров, по подозрению в совершении убийства Серафимы Воскобойниковой, которую вы…

– Святой отче, да что они такое плетут! – взревели ряженые казаки. – В убийцы тебя записали? Да мы… да мы все встанем сейчас за тебя как один!

– Раскольники! Сектанты проклятые! Наконец-то найдут на вас управу! Выкинут вас отсюда! – визжали монашки – противницы схиигумена.

Клавдий Мамонтов видел перекошенные злобой и ненавистью лица. Открытые рты, извергающие проклятия. Увидел искаженное злой гримасой лицо свидетельницы Павловой. А потом увидел Нину Борисовну Кавалерову – ее товарку. Она пригорюнилась по-бабьи и только головой качала скорбно. Взгляд ее выпуклых серых глаз был затуманен.

– Ведите Жаброва к машине, а здесь начинается обыск и опрос свидетелей, – распорядился начальник местного отдела полиции.

– Не орите и не злобствуйте! – Отец Афиноген властно поднял руку вверх, призывая монастырь к повиновению. – Маловеры! Прекратить истерику! Тот, кто, как я, целиком полагается на Господа нашего, не боится ни насилия властей, ни наветов клеветы. Я невиновен, и моя совесть чиста. А Господь совершит чудо! Вы все его узрите, как я уже своим внутренним взором вижу его!

– Жабров, хватит ломать комедию, давайте к машине тихо-спокойно, без эксцессов. – Начальник местного отдела взял схиигумена за локоть.

Тот обернулся. Глаза его вспыхнули.

– Чудо Господне! – крикнул он вдруг пронзительно и страстно. – Чудо! Здесь и сейчас!

Он вырвал свою руку и ткнул перстом в сторону ворот монастыря, которые в этот момент были пусты, потому что все – и полиция, и монастырские противоборствующие стороны, и журналисты-телевизионщики – все переместились во двор.

– Это кто, по-вашему? – громко, торжествующе спросил отец Афиноген.

Глава 7

Как все начиналось, или Психоз № 3

За два дня до описываемых событий

Для Клавдия Мамонтова все началось с вызова к начальнику Бронницкого УВД майору Денису Скворцову, с которым они подружились крепко со времен дела об отравлениях в доме на Бельском озере [2]. Тот сообщил: «Братан, а у тебя опять командировка нарисовалась, просит тебя помочь такой человек, которому не откажешь».

Надо отметить, что свой Бронницкий отдел ГИБДД, в котором он вообще-то по документам числился как сотрудник автоинспекции, Клавдий Мамонтов не посещал давным-давно. Он кочевал по командировкам из одного отдела полиции Подмосковья в другой – его негласно «брали в аренду», как бывшего телохранителя-бодигарда высокого класса, имевшего большой профессиональный опыт в задержаниях не просто одиночных вооруженных преступников, но целых групп. Делалось это по одной простой причине – полиция не желала кланяться в ноги Росгвардии, в которой числились теперь спецподразделения. Хотели обойтись своими силами – дешево и сердито, если наклевывалось серьезное дело с задержанием, погоней и стрельбой. И приглашали Клавдия Мамонтова «по-дружески оказать содействие».

Однако в этот раз все было иначе.

– Кто просит помочь?

– Сам начальник криминального управления Главка Федор Матвеевич Гущин, вы же с ним знакомы. – Майор Скворцов поправил на носу свои модные очки, столь похожие на старинное пенсне. – Он позвонил мне сейчас. И позвонит тебе. Я тебя откомандировываю в Главк в его распоряжение до тех пор… ну, пока он сам тебя назад не прогонит.

Затем Клавдию Мамонтову позвонил сам полковник Гущин и сухо-деловито попросил его приехать завтра утром к девяти в Главк в Москву в Никитский переулок. При этом произнес какую-то странную фразу – как подойдешь к КПП Главка, позвони мне, я тебя встречу.

Чтобы сам шеф криминального управления встречал прикомандированного сотрудника полиции из заштатных Бронниц? Где это видано?

На следующее утро Мамонтов исполнил все инструкции четко. Приехал в Главк, позвонил Гущину – по его номеру на мобильный, который у него определился. Полковник появился со стороны узкого коридора, ведущего во двор Главка.

И Клавдий Мамонтов, увидев его, потерял дар речи. Полковника Гущина он еле узнал!

Он прекрасно помнил, как выглядел шеф криминального управления раньше – здоровый плечистый толстяк за пятьдесят, лысый, тяжеловесный и немногословный. А сейчас он видел тень!

Полковник Гущин похудел на тридцать килограммов. Теперь это был высокий плотный стройный мужчина с крупными руками, на котором мешком висел его старый деловой синий костюм. Он помолодел лет на десять внешне, однако… Клавдия Мамонтова поразило выражение его лица – нервозное, неспокойное. Щека дергается в тике, взгляд какой-то затравленный.

Он шел по пустому коридору, где никого не было. Увидев Мамонтова у КПП, он сунул руку в карман пиджака и достал медицинскую маску. И тут же надел ее. Клавдий Мамонтов заметил на его руках латексные перчатки.

– Привет, – хрипло сказал полковник Гущин. – Спасибо, что приехал. Пойдем во двор, надо поговорить.

Мамонтов поймал взгляд дежурного у КПП – тот смотрел на Гущина странно: с какой-то затаенной жалостью и недоумением.

Сразу после окончания карантина Клавдий Мамонтов краем уха слышал о Гущине лишь то, что тот в середине апреля на пике эпидемии в Москве заразился и заболел коронавирусом. Болезнь протекала очень тяжело. Он находился в инфекционном госпитале полтора месяца – из них почти три недели в реанимации, был и на искусственной вентиляции легких. Затем его выписали домой. Через две недели, уже летом, в июне он вышел на работу. Ему стало плохо прямо на улице – он едва не задохнулся тогда. На «Скорой» его снова отвезли в госпиталь, где лечили еще две недели.

Судя по всему, с больничного он вышел совсем недавно.

– Клавдий, поработаешь со мной? – спросил полковник Гущин. – Снова, как в прошлый раз?

Мамонтов знал, что он имеет в виду то дело об убийствах на Патриарших прудах и в Бронницах, на котором судьба впервые свела его с полковником и… с ней… с Катей [3]. Они были с ней напарниками в том деле, а Гущин – их шефом.

– Мне неловко вам отказывать, – сказал Мамонтов. – Но в этот раз я пас. Я не могу быть здесь в Главке. По личным причинам, Федор Матвеевич.

– По каким личным причинам? – спросил Гущин.

– Она с вами всегда работает. Вы знаете, кто…

– Ее не будет в этом деле. Екатерину я привлекать не стану. К тому же ее нет в Главке. Она в командировке, пресс-служба другими делами сейчас занята. А я официально для всех пока еще на больничном, на реабилитации. Вы поссорились с ней?

– Мы не ссорились. Просто она… не хочет меня видеть. А я не желаю навязываться.

– Повторяю, ее сейчас нет в Главке. Вы не встретитесь с ней здесь даже случайно, пока ты будешь работать в паре со мной.

– Тогда ладно. А что за дело, Федор Матвеевич?

– Нет вроде пока никакого дела. Есть лишь предчувствие, фантом. Но возможно ДЕЛО скоро случится. Вот-вот…

Клавдий Мамонтов воззрился на Гущина. Это как же понимать?

– Наша жизнь кардинально изменилась, – заявил полковник Гущин, достал из кармана пачку сигарет, сунул по привычке сигарету в рот – нелепо под маску и… сразу выбросил. – Я вот курить не могу. Не бросил. Просто не могу. Кашлем захожусь сразу. А все в стороны шарахаются, как от зачумленного. Я с некоторых пор не могу и… Ну, то, что я делал раньше легко, не думая, самые обычные вещи – теперь все это превратилось в некое непреодолимое препятствие. Для меня.

– Не врубаюсь что-то я, Федор Матвеевич.

– Ты мне нужен, Клавдий. Ты умный. Ты внимательный. Ты собран, не заторможен. Ты видишь детали и обращаешь внимание на мелочи. Ты делаешь то, что делал я сам, когда мог… Я хочу, чтобы ты не просто работал со мной. Я хочу, чтобы ты стал моими глазами и моими ушами, моими органами чувств.

– То есть как это?

– Так. И чтобы не задавал мне лишних вопросов.

– Но я не понимаю. И задаю вопросы. Объясните мне – что вы от меня хотите.

– Будешь всегда при мне здесь, на работе. Когда я скажу – войдешь в помещение. Я снаружи останусь. Ты снимешь все на телефон. Или включишь видеовызов и покажешь мне обстановку внутри. Ты будешь общаться с людьми… со свидетелями, подозреваемыми… если я не смогу с ними сам говорить… Потом все в деталях перескажешь мне. Если это будет людное место… ты вообще станешь там работать автономно, сам, поддерживая со мной связь по телефону или в этом, как его… в «зуме». Сейчас технологии позволяют работать и в паре, и дистанционно.

– Хорошо. Ладно. – Клавдий Мамонтов смотрел на полковника. Что у него с головой, а? – Только как же это… почему?

– Потому. Не надо никаких вопросов. Такой у нас уговор.

– Ладно. Уговор. Но почему? Федор Матвеевич?

– Тебе здесь в Главке скажут, что я после ковидного госпиталя свихнулся. – Полковник Гущин выпятил свой раздвоенный подбородок. – Психоз. Ну, что смотришь на меня так, парень?

– Вы и правда очень изменились, Федор Матвеевич.

– Я умер. – Гущин как-то слабо, жалко, печально усмехнулся ему. – Считай, что перед тобой – ходячий мертвец. Воскресший по чистому недоразумению. Совершенно случайно.

– Мне когда приступать к своим обязанностям? – тихо спросил Клавдий Мамонтов.

– Прямо сейчас. Ты завтракал?

– Нет. Я рано утром на машине рванул прямо из Бронниц сюда в Москву.

– Все там же живешь – на папиной профессорской даче?

– Да.

– Далеко тебе будет ездить в Бронницы, у родителей в Москве придется пожить это время.

– Я что-нибудь придумаю с квартирой. Сниму.

– Еще насчет машины. – Гущин помолчал. – Я со своим водителем сейчас не езжу. А сам пока водить не могу – задыхаюсь, в глазах темнеет. Покатаешь меня на своей?

– Хорошо.

– Это в уговор наш входит. В наш пакт. Я ненормально себя веду. А ты этому не удивляешься, парень. И не задаешь мне вопросов.

– Я попытаюсь поступать, как вы хотите, – честно ответил Мамонтов.

– Пойдем завтракать. Ты зайдешь в «Кофеманию», внутрь. – Гущин говорил о знаменитом кафе на Большой Никитской, которое посещали сотрудники областного Главка, – купишь нам с тобой кофе и бургеры – навынос. Вот деньги. – Он достал из портмоне купюры. – Они чистые, я их санитайзером обливаю, а потом оставляю сохнуть.

– Можно на открытой веранде сесть, Федор Матвеевич.

– Там народу полно. На бульваре поедим. На вольном воздухе.

– Ладно, все куплю. Сладкого чего-нибудь взять вам в кафе?

– Сладкого себе возьми. Ты молодой.

– А что за дело нам предстоит, Федор Матвеевич? Которого нет?

– Скоро все узнаешь. Я думаю, ждать недолго. – Гущин повел его через внутренний двор не к КПП, а к въездным воротам, достал пульт и сам открыл их.

Через двор шла группа полицейских.

– Федор Матвеевич, мы к вам как раз. Надо решить… вы к себе в кабинет? Когда к вам можно зайти?

– Вы мне позвоните, – ответил полковник Гущин. – Все вопросы можно решить и по телефону.

Он вышел из ворот в Никитский переулок. Мамонтов чуть замешкался, услышал, как один опер тихо сказал другим:

– Он работать не может. У него с головой совсем плохо. Ковид, видно, и на мозги действует. Это просто другой человек стал!

Они все были без масок и без перчаток.

Клавдий Мамонтов вышел за ворота. Гущин пультом ворота закрыл.

– И самый главный вопрос, – обернулся он к Мамонтову. И тот понял – и правда, перед ним другой человек! Не прежний Гущин. Но кто? – Ты переболел?

– Нет. Я не болел «короной».

– Значит, у тебя нет антител.

– Наверное.

– И тест не сдавал на вирус?

– Нет, Федор Матвеевич.

– А если я попрошу, сдашь?

– Сдам. Только это ведь на один день. Что, каждый день прикажете тест сдавать?

– Тоже считаешь меня ненормальным?

– Вы сильно изменились. Я должен к этому еще привыкнуть.

– Привыкай. – Гущин смотрел на него. – Впрочем, ты можешь отказаться. Вернуться в Бронницы.

– Я вас сейчас не оставлю. – Мамонтов хотел добавить – в таком состоянии, но прикусил вовремя язык.

– Значит, ты не болел. И у тебя нет антител. И ты можешь быть бессимптомным носителем.

– Вы болели. У вас у самого есть антитела. Иммунитет.

– Нет. У меня его нет. В том-то и дело. – Полковник Гущин смотрел на Мамонтова. Глаза над маской. Взгляд такой… пристальный и прямой. – Парадокс. У всех тяжело переболевших есть, но не у меня. И врачи не знают, почему это, может, гены такие. А ты, значит, для меня смертельно опасен.

И он вдруг медленным жестом стянул маску на подбородок. И улыбнулся Клавдию Мамонтову отеческой благодарной светлой улыбкой.

Глава 8

Чудо

– Это кто, по-вашему? – воскликнул схиигумен Афиноген.

И ткнул скрюченным пальцем в сторону ворот монастыря.

Они все, как по команде, подчиняясь его властному окрику, оглянулись – и паства, и противники, и полиция, и телевизионщики.

В пустых воротах – приземистая фигура. Полная грудастая женщина в долгополой юбке с туго набитой хозяйственной сумкой на колесиках, которую она волочила за собой. А сейчас остановилась – сняла платок, обмотанный вокруг шеи, и начала повязывать его на голову «комсомолочкой». Клавдий Мамонтов успел заметить ее тусклые светлые крашеные волосы. На ней, кроме юбки и кроссовок, была черная футболка. Теплая вязаная кофта обвязана вокруг широкой талии.

Монастырские смотрели на нее изумленно и вроде как со страхом. Полиция с недоумением.

– Серафима… Это ты?! – тревожно-испуганно выкрикнула одна из монашек – противниц отца Афиногена.

– Я… а вы чего здесь все? Митингуете? – женщина с сумкой на колесиках выглядела удивленной.

– Так как же это… ты же… ты с того света, что ли, к нам? Вестником? Явление?

– Каким вестником? Наташа, очумела? Ты что так на меня смотришь? Что вы все на меня уставились?

– Тебя же убили! – воскликнула монашка страстно. – Они! Изверги! – Она ткнула в сторону схиигумена. – Они же тебя мученической смерти предали. Полиция здесь – арестовывает их за это!

– Как вас зовут? Назовите свое имя и фамилию, – громко попросил полковник Гущин.

– Серафима я… Воскобойникова… Николаевна по отчеству. А ты, Наталья, что плетешь, когда это меня убили… Типун тебе на язык!

– Вы откуда идете? Где вы находились все это время? – снова задал вопрос полковник Гущин.

– В Москву ездила, – ответила целая-невредимая Серафима Воскобойникова. – По делам.

– По каким делам? Вас не было в монастыре трое суток.

– А вам какое дело? Да вы кто такой, чтобы допрашивать меня? Я человек вольный, пострига не принимала и отчет никому не обязана давать. – Серафима подбоченилась. – Я у подружки ночевала – у сестры своей названой. Мы, детдомовские, на похороны нашего собрались. От «короны» он умер, несчастный. А мы все приехали – потому как брат наш. И там кого только не было – и юрист среди наших есть, и даже замкоманидра этой… как ее… Гвардии! Я с ними переговорила. Найдем на тебя управу, Афиноген! Думаешь, тихие мы, покорные? А ты творить можешь, что хочешь, и никто тебе не указ? Так у меня такие связи теперь! Вот позвоню замначальнику Росгвардии – детдомовскому моему корешу, – она выхватила из кармана юбки мобильный, – так он мигом сюда спецназ пригонит – выкинет тебя с приспешниками из нашего монастыря!

– Мы полиция, – объявил ей Клавдий Мамонтов, – мы вам звонили на ваш номер. Почему вы не отвечали?

– Я с электрички слезала, мобила у меня трезвонила. Недосуг мне было. Да чего здесь стряслось-то без меня?

– Говорю же – вроде как убили они тебя, – уже тише объявила ей монашка, – Наши девочки тебя опознали… ну, тело твое… долго жить теперь будешь. И полиция сюда явилась его арестовывать, твоего убийцу – схиигумена с его бандой.

– Я ему так убью! – Монастырская Серафима-Иезавель бросила свою сумку на колесиках и зашагала к отцу Афиногену. – Ах ты, гнилушка подзаборная… я тебе так убью! Кувырком у меня полетишь, костей не соберешь… Бороденку твою всю по волоску повыдеру! Да ты что?! Ты со мной тягаться вздумал? Я до самого патриарха дойду, а выкурю тебя из нашего монастыря! Самозванец! Мерзавец! Еретик!

Монастырская Иезавель орала на весь двор, грозя увесистым кулаком хилому схиигумену.

– Господь порой совершает чудо, – философски изрек отец Афиноген. – Но лучше бы он его не совершал. Ну что, есть у вас еще ко мне вопросы, господа-товарищи из полиции?

– Что же это такое, Федор Матвеевич? – тихо спросил начальник местного отдела у Гущина.

– Ошибка. Свидетельницы с перепуга обознались. Серафима Воскобойникова жива. А у нас женский неопознанный труп на перекрестке. И жертва необязательно из ваших мест. – Полковник Гущин направился к воротам. – Всем мероприятиям – отбой. Мы покидаем монастырь.

– Да, это уже здесь дела внутренние, церковные, – с облегчение согласился и начальник отдела. – Разбирайтесь без нас.

– Бросаете нас? – взвыли противницы схиигумена. – И это называется – полиция? Ноги в руки и бегом? А нас-то на растерзание еретикам оставляете? Ах вы, ироды, приспешники царя Новуходоносора! Семя антихристово!

Монашки окружили свою разгневанную Иезавель. Сторонники отца Афиногена сгрудились вокруг него, выпятив нечесаные бороды. Телевизионщики вели «прямой репортаж» и лезли в самую гущу событий.

– Вот поэтому я не хожу в церковь, – изрек Макар Псалтырников. – Несмотря на то что в предках моих, судя по фамилии, наверняка имелся какой-то сельский дьячок.

– Значит, неопознанный труп, Федор Матвеевич? – осведомился Клавдий Мамонтов.

– И потерянное утро. – Гущин глянул на часы. – Начинаем все сначала.

– А я бы не считал это утро потерянным, – заметил Макар.

– Почему? – спросил его Гущин.

– Так. Интуиция. Мы все равно узнали с вами и нечто весьма важное. Только мы пока не знаем, что именно.

– Твой кузен из Англии загадками изъясняется, – сказал Гущин Мамонтову.

– Да, он у меня такой, – согласился тот.

Глава 9

Кузен из англии. Смертельные враги

Могут ли смертельные враги стать друзьями? Клавдий Мамонтов с некоторых пор задавал себе этот вопрос. Судьба порой открыто насмехается над пылкостью наших чувств, над гневом и порывами души – и подкладывает этакую свинью. Сентиментальную, нежную и пушистую.

После событий в Бронницах в доме на Бельском озере они с Макаром Псалтырниковым имели немало, что сказать друг другу [4]. Но разговор сам собой отложился до ноября – Макар улетел в Англию и забрал своих маленьких дочек, живших в поместье в графстве Девон под присмотром английской гувернантки и нянек. Он вернулся в Москву, закрыл доставшийся ему в наследство особняк на Бельском озере. Сначала снял квартиру в Крылатском, а затем купил особняк в Замоскворечье.

Они встретились вновь после его приезда – и опять в Бронницах. Оба согласились – пора, пора выяснять отношения! Час пробил. И это дело мужской чести.

В том овраге в лесу у озера они едва друг друга не убили.

Но, к счастью, не убили… Ох, что было…

Катя, из-за которой все и случилось, о тех эпических событиях – об их дуэли! – даже не подозревала.

Мужики не рассказывают женщинам всей своей жизни, ни о своих фиаско, ни о ранах, ни о сломанных ребрах, ни о выбитых зубах.

Так считал Клавдий Мамонтов.

И Макар Псалтырников, который никогда ни в чем с ним прежде не соглашался, на этот раз не противоречил.

Ей не надо знать. Мы сами разберемся. Между собой.

Но вот как-то не разобрались они тогда! Слава богу, оба остались живы-здоровы, не считая переломов и выбитых зубов. И все подвисло – до того самого рокового марта, который стал не только началом Глобального карантина – великого домашнего заточения, но и месяцем судьбоносных перемен в жизни Макара Псалтырникова.

Все звезды сошлись в зените, все пути пересеклись в одной точке. Жена Макара Меланья в начале февраля по приговору суда получила десять лет за совершение покушения на убийство отца Макара и Кати с помощью яда. Она еще находилась в женской тюрьме, готовилась к этапу в Читу в колонию, когда у нее начались преждевременные роды.

Мальчик родился недоношенным, но здоровым и крепким, несмотря ни на что.

Сразу после родов Макар через своего адвоката уведомил жену о том, что он дает старт разводу, отложенному им до рождения ребенка. Меланья в тюрьме подписала все документы, а потом ночью вскрыла себе вены куском припрятанной от надзирателей проволоки.

Ее спасли, перевели в тюремную больницу вместе с младенцем. Там она заразилась коронавирусом. Заболел и новорожденный ребенок.

Как только Макар получил от жены документы и согласие на развод, он сразу поехал к Кате.

Что там у них точно произошло, Клавдий Мамонтов не знал. Макар не сказал ему. Как, впрочем, и сам он не делился с ним подробностями своих сердечных дел.

Он знал лишь, что Макар уже официально попросил Катиной руки.

И Катя ему наотрез отказала.

В тот мартовский вечер Макар на своей машине рванул в Бронницы – в запертый и заколоченный отцовский дом. Он был вдребезги пьян. Не справился с управлением и с эллинга для яхт и каноэ въехал на своем внедорожнике прямо в Бельское озеро.

Дорогая крутая тачка ушла на дно как камень.

Макар из ледяной мартовской воды выплыл.

Узнав о случившемся, Клавдий Мамонтов (все же он числился в Бронницах сотрудником ГИБДД, хотя свободные от командировок дни проводил в тихом отделе регистрации за компьютером) сам выехал на место аварии.

Он забрал пьяного мокрого Макара и отвез его домой в особняк в Замоскворечье. Встретил там горничную Машу, знакомую ему еще по событиям в Бронницах. Располневшая сердобольная пятидесятилетняя горничная опять была при Макаре – исполняла в доме работу помощницы по хозяйству и няньки для маленьких дочек Макара. Клавдий Мамонтов познакомился и с ними, и с чопорной старой учительницей английского, нанятой Макаром гувернанткой к детям.

С Макаром с того злополучного дня случился его очередной алкогольный штопор. Он пил и не просыхал. И никто ничего не мог с ним поделать.

Клавдий Мамонтов оставил старухе-гувернантке свой номер мобильного, и та проявила бурную деятельность – сначала связалась с семейным адвокатом Псалтырниковых, затем позвонила Мамонтову.

С помощью адвоката Макара изъяли как вещь из-под родного крова в замоскворецком особняке и поместили (против его воли) в закрытый фешенебельный рехаб для алкоголиков и наркоманов в поселке Лесные Дали.

На следующий день рехаб закрылся на полный карантин по случаю вируса. Еще через три дня объявили карантин по всей стране.

В рехабе Макара полтора месяца лечили от алкоголизма, купировали запой, приводили в чувство.

В этот момент в рехабе один за другим начали заболевать коронавирусом пациенты, заражая друг друга.

Макар заболел в конце апреля. И болел тяжело – три недели у него не спадала высокая температура. Еще две недели он ощущал дикую слабость и одышку. В больнице он не лежал. Рехаб на тот момент сам напоминал закрытую инфекционную клинику.

После выздоровления он хотел сразу покинуть рехаб, однако вновь оказался в контакте с пациентами, у которых был выявлен вирус, и опять был вынужден недели проводить в карантине. Так продолжалось до конца мая. Рехаб все больше напоминал фешенебельную тюрьму, пациенты – алкоголики и наркоманы психовали. Кто-то даже грозил сжечь ненавистный рехаб дотла.

В конце мая Клавдию Мамонтову на мобильный неожиданно позвонил сам Макар.

Не поздоровавшись, он произнес:

– Адвокат хочет забрать у Меланьи из тюрьмы моего маленького сына – под свою опеку. Адвокат – старый друг моего отца, он считает, что так поможет нам всем. И что сын мой вместе с его матерью-убийцей не отправится по этапу в Читу в женскую колонию. А я хочу, чтобы мой сын был со мной. Но я заперт в клинике для алкашей, понимаешь ты это, Клавдий? Мне – такому – никто ребенка не отдаст.

Клавдий… Клава… помоги мне… ты мент… сделай что-нибудь, помоги… Пожалуйста. Мне некого больше просить. Адвокат – старый сентиментальный дурак. И он считает, что я конченый человек. Алкаш.

Но я отец своего ребенка… я отец своих детей… у меня, кроме них, никого нет, понимаешь? Ни здесь, ни в Англии… И я смертельно боюсь за своего сына, я боюсь оставить его со своей бывшей. Один раз она вскрыла себе вены, она может это повторить. Она может убить и себя и ребенка!

Клавдий, я прошу тебя… Женщина, которую я люблю больше жизни, – ты знаешь кто это, не хочет меня. Она меня отвергла. А я гордый парень, Клавдий. Клава, я такой же гордый, как и ты… Я не могу ее просить помочь в таком деле.

Я прошу тебя – своего врага, своего соперника, я прошу тебя, сволочь ты такая, перешедшая мне дорогу в самом главном, укравшая мое счастье… я тебя прошу – помоги мне ты.

Ты мент. Ты весь из себя такой правильный. Тебе и адвокату отдадут моего маленького сына. А ты заберешь его у адвоката, уговоришь, убедишь его и привезешь моего сына мне. Домой.

Клавдий Мамонтов слушал по телефону весь этот его горячечный бред.

В рехабе спиртного не достать, это исключено. А Макар говорит как пьяный. Или у него опять температура подскочила? Может, у него рецидив ковида там? Или он до такой степени взволнован – убит, расстроен… Он в беспредельном отчаянии, поэтому обращается за помощью к своему сопернику и смертельному врагу?

– Ладно. Сделаю что смогу. Диктуй телефон своего адвоката, – коротко ответил Мамонтов.

И он сделал невозможное. Он надел свою полицейскую форму и пошел по всем инстанциям, начиная от службы исполнения наказаний, тюремной администрации и кончая органами опеки и соцзащиты. Он подключил к этой эпопее своего начальника майора Дениса Скворцова, который был тайно и безответно влюблен в жену Макара Меланью – убийцу и отравительницу, редкую красавицу. Доказывал ему – ей в женской колонии без ребенка может будет и хуже, но ребенок будет избавлен от всего этого! Вдвоем со Скворцовым и вместе с адвокатом они горы своротили.

Клавдий Мамонтов в полицейской форме вместе со стариком-адвокатом, имевшим пропуск на передвижение во время карантина, приехали в женскую тюрьму. И надзирательница с врачом выдали им маленький запеленутый конвертик – голубое одеяльце, перевязанное ленточкой.

Клавдий Мамонтов заглянул в конвертик. Младенец смотрел на него со спокойным философским любопытством. Ну, привет… вот и я нарисовался в твоей жизни. Все путем, да?

Глазки у ребенка – голубые, как у Макара.

Чужой ребенок…

– Как его зовут? – спросил Клавдий Мамонтов.

– Мать… она назвала его Макаром. – Старый адвокат вздохнул. – Так и в свидетельстве записали о рождении первоначально. Но отец… он категорически против этого имени. Он не хочет ничего от нее. Даже этого. Макар меня спрашивал – можно ли официально изменить имя новорожденного? Он назвал его Александром. Сашей. Мы потом переоформим свидетельство о рождении.

– Его отца Савва звали.

– Наверное, это в честь Пушкина, – усмехнулся адвокат. – Сашенька! Мы его с вами, молодой человек, так и будем называть.

Клавдий пылко объяснил старику-адвокату, почему он не оставит ребенка под его опекой, а отвезет сейчас домой к Макару. Получилось очень путано, сбивчиво…

– А вам-то что за дело, молодой человек? – спросил его адвокат. – Вы же совсем посторонний. Не родственник.

Клавдий снова начал – поймите, это ему поможет, это ему сейчас необходимо… ребенок… сын… И потом Макар давно уже не пьет – сколько месяцев он сидит в этом рехабе, он излечился от пьянства… И вообще сейчас такое время, когда дети должны быть при родителях, а вы – пожилой. Вы сами в группе риска, мало ли что…

Адвокат лишь покачал головой и объявил:

– Хорошо, по документам до выхода отца из клиники опекун младенца я, но пусть он живет дома – там ведь и нянька вроде как есть…

Клавдий Мамонтов забрал у него Александра – Сашеньку и на своей машине повез в Замоскворечье. Младенец не плакал. Он вообще был очень тихий. Этакая маленькая вещь в себе.

Дочки Макара, горничная Маша и старуха-гувернантка встретили нового члена семьи, переполошившись до крайности.

– Да как же это будет теперь все? – причитала горничная Маша. – Ой, какой хорошенький… вылитый папа… Но как же это? Я с девочками управляюсь, конечно. Но с такой крохой… Я ведь и замуж не выходила, и детей у меня своих нет. Я и не знаю, как с ним – таким малышом обходиться.

– У меня трое внуков было, я их всех вырастила, не боги горшки обжигают, – ответила старуха-гувернантка. – Я знаю, как надо с маленькими детьми. Но я пожилой человек. У меня силы уже не те. Нужна квалифицированная нянька! И вообще, когда, наконец, их отец появится здесь, в своем доме?

– Он пока лечится, – уклончиво ответил Клавдий Мамонтов.

– Ребенок на искусственном вскармливании? Как давно он ел? – спросила старуха-гувернантка.

– Я не знаю… ох, вот тут дали полное его приданое! – Клавдий Мамонтов сунул им свой баул бодигардовского образца, в который в тюрьме сложили «детское приданое» – какие-то бутылочки, одежду, ползунки, памперсы, чепчики, кофточки, погремушки, некое устройство для подогрева бутылок, одеяло, матрасик.

Он передал ребенка Маше. Младенец завертел головкой в вязаном чепчике и заскрипел недовольно.

– Уже привык у вас на руках. Думает, что это вы его отец, – изрекла старуха-гувернантка и сверкнула на Клавдия Мамонтова очками. – И вы тоже привыкайте. Не за горами дело-то – сами папой, возможно, скоро станете.

Да никогда в жизни!

Клавдий Мамонтов вылетел из особняка как пробка из бутылки.

Позвонил Макару.

– Все. Сделал. Дома твой пацан. Окружен заботой.

– Спасибо, – ответил Макар. – Никогда этого тебе не забуду.

– Лучше забудь.

– Сколько я тебе денег должен?

– В морду дам. Ты опять за свое?

– Нет! – воскликнул Макар. – Я не в этом смысле. Но ты же хлопотал. Что, разве никого не подмазал, чтобы разрешили?

– Все забесплатно получилось. Пока.

– Подожди… а какой он?

– Красавец, как ты. – Клавдий Мамонтов усмехнулся. – Глазенки такие… синие, а иногда голубенькие… И не плакал совсем, представляешь? Мы долго там возились с адвокатом. Пока бумаги все проверили, подписали. А он молчок. И в машине я его вез. На коленях держал, рулил одной рукой. Он не орал. А я думал, они плачут постоянно в таком возрасте.

– Мы – Псалтырниковы. Мы не плачем, – заявил ему Макар. – У нас здесь опять заболели. Я пока сижу. Неделю еще точно.

Они помолчали.

– У меня пропуск как у полицейского, я передвигаться могу, – объявил ему Клавдий Мамонтов. – Они там у тебя сидят тихо-спокойно, дома, никуда не выходят. Все здоровы – дочки твои и обслуга. Я им завтра продуктов привезу.

– Спасибо тебе.

– Карантину скоро конец.

– Да, я слышал. У нас здесь интернет – окно в мир. Телик нам, как на Канатчиковой даче, мозгоправы вырубили. Не разрешают.

– Выбирайся домой. Ты им всем нужен, – сказал Клавдий Мамонтов и дал отбой.

Он думал – все, они расстались с Макаром.

Но не тут-то было.

В день отмены общего карантина закончился и карантин в рехабе, и Макар отправился домой.

Через неделю – как раз вечером после звонка Мамонтову от Гущина позвонила и старуха-гувернантка.

– Вы его друг, – объявила она торжественным тоном. – Негоже бросать друзей в беде.

– Я ему не друг. Мы просто знакомые, мне вообще все равно. – Клавдий Мамонтов опешил. Что там еще у них?

– Приезжайте немедленно. Иначе он опять сорвется. Алкогольный угар, рецидив! Мы пытались с Машей на него повлиять. Нас он нас не слушает. А он ведь отец троих детей!

– Но я…

– Только вы можете вырвать его из того кромешного мрака, в котором он пребывает, – заявила гувернантка. – Кому вы говорите, что вам все равно? Мне? Молодой человек, я повидала на своем веку многое. Вы же закадычные друзья с моим нанимателем. Вы бы видели себя со стороны, когда привезли его Сашеньку к нам.

И Клавдий Мамонтов отправился в особняк в Замоскворечье. Он прочел название тихого переулка, где тот находился – Спасоналивковский. Ну, конечно, в другом месте Макар просто не мог поселиться!

Голоса девочек из детской…

Аромат выпечки с кухни…

Купеческий особняк, где раньше располагался коммерческий банк, «схлопнувшийся» и выставивший на торги всю свою недвижимость.

Макар Псалтырников в рваных джинсах и заляпанной пятнами бренди толстовке сидел в пустой комнате в глубине дома.

Бутылки на полу. В комнате – черный рояль «Беккер», чем-то похожий на тот – в доме на Бельском озере. И еще кожаное кресло, куча книг – на полу, на широком подоконнике.

– Снова ужрался? – грубо спросил его Клавдий Мамонтов. – Ты чего творишь? Ты только из клиники. У тебя здесь дети малые.

– Я тебя убить хотел. – Макар уставился на него тяжелым взглядом. – Там, в овраге, не вышло… эта наша с тобой дуэль… А ты здоровый бугай, Клава… Но я тебя убить жаждал. Нанять хотел киллера, чтобы тебя, гада, на тот свет он отправил.

– Чего же не нанял киллера?

– Не нанял вот.

– Пожалел, что ли, меня?

– Нет. – Макар смотрел на него. – Я тебя ненавидел. Но это было бы подло – убить тебя не своими руками, а чужими.

– Опять допился до чертей.

– А ты такой альтруист, Клава, да? Сына моего спас.

– Вот жалею теперь, что привез ребенка папаше-алкоголику, который не то что о детях своих, о себе позаботиться не в состоянии.

– Я ей звонил ночью, – сказал Макар. – И прошлой ночью. И позапрошлой. Она мне не отвечает. Она плюет на мои звонки, на мои мейлы. Это ты там с ней был?

– Нет.

– Нет?

– Мы вообще с ней давно не виделись. Я ей не нужен так же, как и ты.

Макар с усилием выпростался из кресла.

– Лжешь. Ты с ней сейчас. Вы вместе. Поэтому она так со мной.

– Нет. Мы никогда с ней не были вместе. Она сама по себе. Я сам по себе. – Клавдий Мамонтов тяжко вздохнул. – Честное слово.

Макар вдруг подпрыгнул высоко, словно подбросил свое мускулистое тело в воздух как пружиной. И сделал боковое антраша, как в оперетке.

– Дурак набитый, – хмыкнул Клавдий Мамонтов.

Макар смотрел на него. Он улыбался.

– Прекрати пить. Возьми себя в руки.

– Я пропадаю от безделья, – признался ему Макар. – Эти долгие месяцы в рехабе… я стал такой тупой и ленивый.

– Ну да, у тебя денег куча. Работать не надо за кусок хлеба. Но у тебя дети – дочки, сын.

– И еще у меня жена-отравительница, убийца моего отца. Развод. Еще у меня незаживающая сердечная рана и… Слушай, а чем ты все это лечишь? Ну, ты знаешь, о чем я. Чем это лечится у тебя?

– Работой, – отрезал Клавдий Мамонтов. – Я занят по горло. Мне с тобой нянчится некогда. У нас такие дела на работе странные…

– В ментовке твоей? Опять убийство расследуешь?

– Не пойми чего пока, – честно признался Мамонтов, вспомнив полковника Гущина в маске и перчатках.

– Слушай… а возьми меня в дело?

– Как это?

– Ну, чем дома баклуши бить, я бы тебе помог. Я же должен с тобой как-то расплатиться за твое великое благодеяние?

Клавдий Мамонтов хотел его матом послать – далеко и надолго. Но внезапно глянул на рояль, на пустые бутылки на полу. На одну до половины уже выпитую на крышке рояля. На землисто-бледное лицо Макара.

– Черт с тобой, – сказал он, не узнавая сам себя. – Ладно. Но это работа, понял? Тяжелая оперативная работа. Это тебе не лондонская тусовка, по которым ты всю жизнь таскался.

– А я работы не боюсь, – ответил Макар. – Ну чего, берешь меня в напарники?

– Да. Только сначала делаю вот так. – Клавдий Мамонтов забрал бутылку и опрокинул ее, выливая дорогой шотландский скотч на пол – прямо на вощеный паркет.

Макар смотрел, как льется его виски.

На следующее утро Клавдий Мамонтов перед работой сам позвонил полковнику Гущину.

– Федор Матвеевич, я согласен на все ваши условия. И уговор буду соблюдать. И вопросов постараюсь лишних вам не задавать. Но я сейчас занят устройством дел моего кузена.

– Какого еще кузена? – Гущин надсадно закашлял на том конце.

– Из Англии. Мой кузен Макар. Он в сложной жизненной ситуации. Я его оставить одного не могу. Я и вас оставлять не хочу. А это значит – надо как-то совместить. Пусть он будет при мне – ну, у меня на глазах. Он нам с вами не помешает. Может, даже пригодится. Он в Англии учился и вообще парень продвинутый. Умный. Будет у меня как помощник. А я стану помогать вам. И он тоже, следственно.

Удивительно, но полковник Гущин на «кузена из Англии» никак не отреагировал. Словно этот вопрос посчитал совсем не важным. А когда они с Макаром (протрезвевшим и гладко выбритым) явились к нему – принял кузена из Англии вполне толерантно.

Глава 10

Первобытное

– Труп не имеет никакого отношения к событиям в монастыре, – констатировал полковник Гущин.

Перед тем как отправиться в местный морг на вскрытие, он велел Клавдию Мамонтову везти их всех опять на место убийства. Они были сейчас на лесном перекрестке абсолютно одни. Солнце стояло в зените. Жара усилилась, парило и дышалось с трудом – где-то собиралась великая гроза.

Клавдий Мамонтов созерцал Пужалову гору с венчающим ее мятежным монастырем. Средневековые стены его выкрашены свежей белой краской. Июльское солнце. Мертвая тишина леса. Даже птиц не слышно.

– Это место какое-то секретное, – заметил Макар. – Ни с автотрассы перекресток не видно, ни со стороны монастыря. И от автобуса идти прилично. Перекресток известен местным жителям. Его и по карте в Гугле не определишь – дорога, просека, тропа. Там такое не отображается. И здесь странное чувство…

– Что за странное чувство? – Полковник Гущин сдвинул маску на подбородок, снял наконец постылые перчатки и осматривал на дороге следы протекторов, с которых эксперты сняли силиконовые слепки, правда, толку от них будет мало – следы протекторов сильно смазанные.

– Первобытное. – Макар оглядывал перекресток, кривую сосну, опушку леса. – В этом месте совершенно не чувствуется цивилизация. Линия ЛЭП отсюда далеко, жилья поблизости нет.

– В России, в отличие от твоей Англии, полно таких мест – диких, где не чувствуется цивилизация. Это в Англии у вас по квадратикам все распахано и засеяно. А у нас – степь-ковыль. – Полковник Гущин подошел к кривой сосне и задрал голову. – Женщина была жива, когда ее вздергивали. Однако без сознания. Ей надели петлю на шею. Закинули конец веревки на тот сук и сильно потянули. Тело вешали из положения лежа. А здесь след волочения. За ноги тащили от машины к сосне. Вздернув, обмотали конец веревки вокруг ствола и закрепили узлом. И все это ночью в темноте.

– Убийца на машине приехал сюда, включил фары, дальний свет, – сказал Клавдий Мамонтов.

– Да, так и было. И свет отпугнул лесную свору. А потом собаки пришли сюда и… тут что-то произошло. Было ведь еще животное. Вроде тоже собака растерзанная. – Гущин оглядывал ствол со следами собачьих когтей.

– Собаки могли перегрызться из-за пластика со следами крови. Убили одну из стаи и съели.

– Или этот пес был не из стаи. – Гущин оглядел опушку. – Его тоже сюда привезли и бросили на перекрестке. Макар, они сейчас здесь? Наблюдают за нами?

– Собаки? Нет. Их нет. – Макар смотрел на деревья. – Они спят в чаще – в ямах под корнями, под лапами елей. Они уже больше не домашние, Федор Матвеевич, это дикие псы. Ночные хищники. Стигийская свора… хотя на собак Аида они вроде как и не тянут пока, а?

В морге в бюро судебно-медицинских экспертиз полковник Гущин снова удивил Клавдия Мамонтова. По прежней работе с полковником Мамонтов отлично помнил – Гущин не выносил присутствовать на вскрытии. Делал это всегда через силу и почти лишался чувств, так что ему – толстому и здоровому мужику – сразу совали под нос ватку, смоченную в нашатыре.

Но сейчас полковник был уже не толстый и не здоровый. И не такой, как прежде. Он направился в прозекторскую с каким-то даже видимым облегчением.

– Самое безопасное место сейчас, – сообщил он с энтузиазмом. – Они там все кварцуют через каждые десять минут. Обеззараживают.

– Останься. Подожди нас в коридоре – зрелище не для слабонервных, – обратился Мамонтов к Макару.

– Я в анатомическом театре бывал, когда в Кембридже учился, ходил на лекции по медицине из чистого интереса. – Макар так и пер в прозекторскую вслед за Гущиным.

В морге они все, исполняя предписание, надели маски и перчатки. Судмедэксперт дал им пахучую эвкалиптовую пасту против трупной вони – намазать под носом.

– Вы осмотрели уже тело детально? – спросил полковник Гущин патологоанатома. – Что вы можете нам поведать? Что рассказал наш неопознанный труп?

– Женщина в возрасте примерно сорока пяти – сорока девяти лет, повышенной упитанности, славянской внешности. Не спортивного типа. Размер обуви тридцать седьмой. Примерный размер одежды – пятьдесят второй, – патологоанатом взял мертвую за руку. – Принадлежит к среднему классу. Я еще там, на месте убийства, подумал – она вряд ли монашка.

– Почему? – Гущин из-под своего щитка и маски глядел на патологоанатома, который нацепил собственную рабочую маску из пластика.

– У нее маникюр – сами взгляните. Так называемый французский маникюр – на ногти нанесен прозрачный лак телесного цвета.

– Но она не производит впечатления ухоженной женщины.

– После трех месяцев взаперти кто из нас выглядит ухоженным? – хмыкнул патологоанатом. – Ее связывали скотчем. На запястье следы клея от скотча и на лодыжках тоже. Ни с чем не спутаешь – клейкая лента. Потом, перед повешением, скотч убрали.

– От чего она умерла?

– Механическая асфиксия.

– А время смерти?

– Судя по состоянию тела – давность 18–20 часов. Ее убили между двумя часами ночи и половиной четвертого.

– Сейчас светает рано. Перед рассветом?

– В самый темный глухой час. – Патологоанатом взял с железного приставного стола что-то похожее на долото с загнутой рукояткой. – Тому, что она из среднего класса и располагала финансами, я нашел подтверждение в ее ротовой полости.

Он сунул железку в рот трупа, надавил, разжимая зубы, затем еще раз с силой нажал и ударил кулаком в перчатке по рукоятке. Раздался хруст, от которого у Клавдия Мамонтова заледенела кровь. Нижняя челюсть пошла вниз. Покойница широко распялила рот.

Макар Псалтырников отпихнул Мамонтова и буквально ввинтился между Гущиным и экспертом, прилипая к цинковому столу, где распласталась покойница. Он выказывал к происходящему живейший интерес! Заглядывал мертвой в рот.

– У нее спереди два импланта. – Патологоанатом постучал пальцем в перчатке по зубам мертвой. – А если дальше заглянуть… на задних нижних зубах фарфоровый мост. Все вместе это дорогая работа дантистов. И ниточка – пусть и призрачная – для нас к опознанию тела.

– Какая-то особая зубная работа? – спросил Гущин.

– Сложная. Я с такими вещами сталкивался. – Патологоанатом вытащил свой пыточный инструмент изо рта мертвой. Она так и осталась с открытым ртом. – Не все зубные клиники это делают в комплексе – я имею в виду, и фарфоровый мост, и импланты.

– Проверим, конечно. Особые приметы? Татуировки? Хирургические шрамы?

– Ничего такого нет. – Патологоанатом созерцал голое тело. – Ну-с, приступим к главному.

Он потянулся за пилой.

Клавдий Мамонтов тихонько переместился за спину Гущина. Он уверял себя, что спокоен и непробиваем, как танк. И отступил лишь потому, что готов подхватить полковника, если тот вдруг начнет падать в обморок.

Но Гущин не выказывал никаких признаков смятения или беспокойства. Он и правда кардинально изменился!

Визг пилы… Трупные газы… Эта вонь… от нее не спасает эвкалиптовый ароматизатор…

Вскрытие тела… Все продолжалось очень долго.

Бесконечно долго.

Клавдий Мамонтов потерял счет времени.

– Потерпевшая принимала пищу. Глянем на содержимое ее желудка. – Патологоанатом вытащил нечто и водрузил в фаянсовый лоток. Рассек скальпелем. – Почти переваренная субстанция. Это означает, что последний прием был примерно за пять-шесть часов до ее смерти. Ужин. Видите это? Ни с чем не спутаешь. Это кофе с молоком. Затрудненное переваривание, как обычно. Она вечером пила капучино или латте.

– Не уборщица. Не на рынке торговала. – Гущин кивнул. – Определенный социальный статус. Она рожала?

– Нет, судя по состоянию ее матки. И следов полового акта нет. Повреждения влагалища отсутствуют. Она не была изнасилована.

– А раны на ее ягодицах?

– Ножевые, как я и сказал. Прижизненные. Разной глубины.

– То есть ее полосовали ножом?

– Резали, тыкали острием. Налицо обильная кровопотеря.

– И при этом она была связана скотчем по рукам и ногам?

– Да.

– Пыль в ее волосах?

– Есть. – Патологоанатом провел окровавленной рукой в перчатке по волосам мертвой. – Мы на месте сразу взяли образцы. И содержимое под ее ногтями. Борьбы с ее убийцей не было. Она не сопротивлялась.

– Как с ней справились? Ударили по голове? – Полковник Гущин наклонился над лицом мертвой.

– Нет следов ударов. Какой-то иной способ был выбран. Анализ крови, возможно, что-то покажет. Возможно, ей что-то дали. Алкоголь, наркотик.

– У нее на теле есть шерсть?

– Шерсть?

– Волоски, возможно, пристали к коже.

– Да, мы нашли несколько волосков. Рыжие.

– А следы укусов?

– Отсутствуют.

– А что с останками животного, которое обнаружили там же, на перекрестке? – спросил полковник Гущин. – Вы их уже исследовали? Что это за животное?

– Все в соседнем помещении, мой помощник занимается. Но там мало что осталось. Что за зверь, ДНК точно не покажет нам.

– Почему?

– Потому что беднягу растерзали на клочки. И это сделали бродячие собаки. А это значит, доминирует их ДНК. Но я и без анализов скажу вам – это пес. Задняя часть скелета сохранилась. Голова отсутствует. Порода, возможно, спаниель. И еще: собака была живой, когда ее оставили на перекрестке. Но покалеченной.

– Покалеченной? – Полковник Гущин смотрел на патологоанатома.

– Я, когда останки осматривал, обратил внимание, у собаки сломаны обе задние лапки. Закрытый перелом, и при этом нет следов укусов. Убежать с перекрестка бедняга не могла. Она могла только ползать в пыли.

Глава 11

Мандалорцы. Психоз № 7

В прозекторской они пробыли до семи вечера. Затем полковник Гущин по телефону раздал указания местным полицейским. В отдел полиции он так и не заехал. Сказал Клавдию Мамонтову с Макаром:

– Теперь по домам. Отдыхать. Здесь все равно все застопорилось. Пока не установят личность жертвы, дальше мы не двинемся.

Клавдий Мамонтов помнил, как прежде полковник Гущин буквально «дневал и ночевал» на работе. И чтобы он просто так оставил такое дело… повешенную на сосне женщину… и отправился домой спать? Но, видно, придется привыкать и к этому.

Они поехали в Москву по пробкам. Завезли полковника Гущина домой – после развода он приобрел себе двухкомнатную квартиру на Юго-Западе в новом жилом комплексе.

– Федор Матвеевич, за вами утром завтра заехать? – спросил Клавдий Мамонтов. – Я подумал – как вы до работы добираетесь? Неужели на метро?

– Такси беру, – сухо ответил Гущин.

– Сажусь в такси и надеваю противогаз, – хмыкнул Макар.

Гущин на него только глянул.

– Тебя сейчас закину и поеду, – сказал Мамонтов, когда они уже были на пути в центр города. – А полковнику не дерзи.

– Бывший крутой, да? – усмехнулся Макар. – А теперь он кто?

В Замоскворечье в Спасоналивковский переулок заявились только в девять вечера. Дверь особняка им открыла горничная Маша. За ее спиной – девочки, дочки Макара – шести и трех лет.

– Dad, hi! – младшенькая прыгала, как кузнечик.

– Ты по-русски давай, мы как с тобой договорились? – Макар улыбался.

– Прииииветик!

На Клавдия Мамонтова повеяло ароматом сдобы и корицы. В доме Макара снова что-то пекли. Клавдий Мамонтов прикидывал – куда податься, где переночевать? К родителям? За время карантина он приезжал к ним редко – только доставить продукты. И то, словно курьер – звонил и оставлял пакеты у двери. Общался с отцом и мамой только по телефону и по видеозвонкам, боялся заразить их, сам того не желая. Да и после карантина жить он у них не хотел – страх стать источником заражения по-прежнему сидел в нем крепко. Он решил снять номер в дешевом отеле на ночь. А завтра постараться найти в интернете квартиру на съем.

– Все. Спокойной ночи. Приятных снов. Я поехал. – Он развернулся.

– А ты куда сейчас? – спросил его Макар. – К предкам?

– Нет, в отеле номер сниму.

– А чего в отеле? Слушай. – Макар преградил ему дорогу. – Глянь, какой домина. Купец Расстригин его давно построил. Перед продажей многое переделали – был же у банка дом представительский и отель для своих. Тринадцать комнат и терраса на заднем дворе – вид на Французское посольство. Оставайся. Нам же завтра утром вместе ехать к этому твоему – менту-чудиле. Чего зря бензин жечь? Здесь при доме подземный гараж, загонишь свой гроб на колесах сейчас туда. Поужинаем с тобой. С детьми моими познакомишься поближе. Они о тебе все спрашивали – дочки. Комнату любую себе выберешь гостевую. И живи на здоровье.

– Нет. Исключено.

– Останься. – Макар смотрел на него.

– У нас рассольник с уткой на ужин, – сообщила горничная Маша. – И пирогов я напекла с капустой и с мясом.

Клавдий Мамонтов глянул на Макара, на девочек, на толстую сердобольную горничную. В холл особняка вышла и гувернантка – учительница английского семидесятилетняя Вера Павловна.

– Марш мыть руки сразу, – приказала она громко. – Оба. Вы откуда явились? Вы с улицы явились. Слышали, что все говорят – пришел домой с улицы, первым делом вымыл руки. Гигиена в период эпидемии превыше всего.

– Пошли. – Макар тихонько подтолкнул Мамонтова в дом, шепнув: – Я покажу, где у нас ванные. Тоже выбирай любую, кроме той, что старуха уже себе застолбила.

Вот так и получилось – нежданно-негаданно, что Мамонтов остался жить под кровом своего смертельного врага и соперника.

После ритуала омовения рук Макар повел его по дому. Девочки следовали за ними как нитки за иголками.

– Красоток моих видел уже? – Макар кивнул на дочек. – Старшая Августа. Названа в честь сестры лорда Байрона. Я к ней со школы неравнодушен был. Младшенькая Лидочка – сорванец мой. Назвал ее в честь матери своей покойной.

– Привет. – Мамонтов улыбнулся малышам.

Он знал, что старшая дочка Макара – Августа – ребенок не совсем обычный, с задержкой развития. Августа всегда молчала. Внимательно созерцала мир темными, как у матери, глазами. Лидочка была копией Макара – светловолосая и синеглазая. Этакий живчик. Она считала родным английский и по-русски начала говорить с ошибками только после переезда из Англии в Россию.

– Имя какой твой? – спросила она деловито.

– Клавдий. Был такой римский император давно.

– Я знать, – трехлетка кивнула. – Я знать Ceasar, Neron, Vespassianus – он собирать дань с тойлетс… shit [5]. Знать твой Claudius – он воевать Англия и знать Адриан – он любил Антиной.

Мамонтов потерял дар речи.

– Античность она учит с тех пор, как говорить стала, – пояснил Макар. – Классическое образование – оно чем раньше, тем лучше. В Англии так. Всех олимпийских богов уже знает. Но предпочитает парней типа Марса теткам типа Юноны. Да, мой орелик сизокрылый?

– Да! – Кроха-гений заплясала на тоненьких ножках. – Августа планшет рисовать. Прогресс!

– Августа нарисовала в планшетке, так будет правильно по-русски. Что нарисовала?

– Мы показать! – Лидочка ухватила инертную старшую сестренку за руку и потащила ее вглубь дома в детскую.

– Здесь гостиная, там спальни, комната девочек, комната Веры Павловны. Там вторая детская – где малец мой, и Маша рядом с ним поселилась теперь, – показывал Макар. – А это моя берлога.

Клавдий Мамонтов оглядел просторную комнату – стеллажи, полные книг. Ящики не распакованные, сундуки антикварного вида. Низкий столик, два кожаных дивана. Книги на полу. Теннисная ракетка. Фехтовальные рапиры на стене. Антикварный глобус. У стены – рыцарь, доспехи. Шлем, забрало… и рядом – совсем маленький рыцарь – доспехи, как на ребенка.

– Из Англии все привез? – спросил Клавдий.

– Да, барахло свое. Это мой детский. – Макар кивнул на маленького рыцаря. – Теперь Лидочка надевает, вооружается. Мы с ней в прошлом году на реконструкции битвы при Гастингсе так отрывались весной, когда шоу еще организовывали.

– Ей же было всего два года.

– Ну и что? Я ее брал с собой. Как свой талисман. Туда фанаты и грудных детей берут. Пусть привыкают. Путь воина.

– Ну, ты даешь. Папаша. – Клавдий Мамонтов хмыкнул. – И на мечах она фехтует, скажешь?

– А то, сам учу! И Сашку потом выучу, как подрастет. А ты чего усмехаешься? И ты учись, пока я жив, как с детьми обращаться. Как воспитывать разносторонне.

– Ужин готов. – Горничная Маша заглянула в «берлогу». – Когда вы все только это уберете, Макар? Мне с пылесосом здесь не развернуться. Что не нужно из вещей – в кладовку надо отнести.

– Я разберусь, разберусь, Машенька, вы не волнуйтесь. – Макар поднял руки с раскрытыми ладонями. – Как там пацан мой?

– Спал весь день. И кушал хорошо, – доложила Маша. – Сейчас бодрствует. Погремушками занят, Вера Павловна говорит – он на все, в том числе и на игрушки, очень активно реагирует. Я его оставила – радионяню включила. Вечером и ночью уж вы сами с ним. Мне выспаться надо. И Вере Павловне тоже. Мы не железные ведь.

– Конечно, конечно, я его к себе из детской заберу, всю ночь буду как штык… кормить его надо будет?

– Я там вам список составила, когда давать – все по часам. Подогревать надо сначала бутылочки.

– Хорошо. – Макар кивнул. Светлые волосы упали ему на лоб.

За стол все взрослые сели вместе. Дочки Макара давно уже покончили с ужином. Вера Павловна дала им по их английской привычке по стакану теплого молока с печеньем перед сном.

И за ужином Клавдий Мамонтов убедился, что идиллии нет и в этом богатом странном доме в Замоскворечье, где часть уклада на английский лад.

– Что с нянькой? Вы звонили в агентство? – спросил Макар Веру Павловну.

Та ела чопорно и манерно. Клавдий Момонтов подумал, что старуха до боли напоминает пародию на английскую гувернантку из старого фильма по чеховским рассказам, где ее – даму в очках – играл Игорь Ильинский.

– Это бессмысленное занятие сейчас. – Вера Павловна промокнула губы салфеткой. – Предлагают нянек из Средней Азии. У них ни медсправок, ни страховки, ничего. И тесты они не делают на ковид. Я бы не доверила им малыша по целому ряду причин. Нашли еще двоих – эти москвички. Но они заявили, что жить в доме не могут, мол, приходящий график у них – отдежурил свое при ребенке – и хвост трубой. Я это сразу отмела – сейчас так невозможно. Мы все сидим здесь, в доме, словно в социальном пузыре. Мы никуда не ходим. И чужие к нам не ходят, мы добровольно ограничили все наши социальные контакты. Доставка приезжает, курьеры – слава богу. Девочки наши дома. От развивающего садика Монтессори, который Лидочка раньше, до карантина, посещала, я отказалась наотрез. Вы знаете, что сейчас именно дети – главные источники заразы?

Клавдий Мамонтов, уплетавший вкуснейшую кулебяку с мясом, едва куском не подавился.

– Это почему же? – спросил он гувернантку.

– Потому что они болеют без симптомов, молодой человек. Вы что, телевизор не смотрите? Они заражаются друг от друга. Сами переносят болезнь легко или вообще даже не выглядят больными. Но заражают нас, пожилых, таких, как я. Я звонила своим коллегам – в московских школах брожение. Пожилые учителя боятся начала учебного года. Это впервые такое в нашей истории. Вы понимаете?

Клавдий Мамонтов слушал. Безумие какое… неужели это правда?

– Но вы же работаете здесь, – сказал он.

– Потому что дети дома постоянно. И никуда не выходят. Только на задний дворик или на крыльцо – воздухом подышать. Я не знаю, как я себя буду чувствовать, если вы начнете брать детей куда-то – в этот большой инфицированный мир.

– Вера Павловна, но мы же с Клавдием сегодня тоже шлялись весь день, – заметил Макар. – Были, по-вашему, черт знает где, мало ли с кем общались. Может, с больными «короной»? Мы же тоже для вас – потенциальный источник заражения. Угроза вам.

– Вы, Макар, болели «короной». Вы сейчас безопасны. А ваш друг?.. – Старуха-гувернантка глянула сквозь очки на притихшего Мамонтова, как на своего ученика. – Ну, должен же быть какой-то риск в жизни. Жизнь не сделаешь стерильной. Ваш друг нужен вам здесь и сейчас. И я это только приветствую. Но запомните правило нашего… то есть вашего дома – явились с улицы, сразу первым делом идете мыть руки.

– Психи, все они психи, – шепнул Макар Мамонтову, когда, поужинав, они перекочевали опять в «берлогу». – Клава, нам надо срочно выпить. И забыть весь этот ковидный бред.

– Не стану я пить. И тебе не дам. Ты мне слово дал. Пока работаем вместе.

– Слово? – Макар спохватился. – Когда это я давал тебе слово быть трезвенником?

– Вот – на ночь вам занятие. – В дверях появилась горничная Маша с Сашенькой на руках. – Теперь вы о нем пекитесь. Он мокрый уже. Памперсы ему сами поменяете. Я с ног валюсь. Посуду уберу на кухне – и на боковую. Девочек Вера Павловна уже уложила. Ступайте, спокойной ночи им пожелайте.

Она передала младенца Макару.

– Саш, чего так смотришь? Чего насупился? – Макар неловко держал сына. – Клавдий… Клава… это, подержи его, а? Я к дочкам – три минуты. Спокойной ночи им скажу.

Младенец перекочевал на руки Мамонтова. И заскрипел довольно. Явно предпочитая его своему родному непутевому отцу.

Макар убежал в детскую. Клавдий с ребенком на руках прошелся по комнате. Остановился перед рыцарем. Он бережно держал крохотное тельце, ребенок льнул к нему. Смотрел голубыми фарфоровыми глазками. И неожиданно улыбнулся беззубым ртом.

Клавдий Мамонтов сам расплылся в улыбке.

– Крутой ты, Сашхен. А это знаешь что? Это папа твой надевает – ну, дури-то много. А силы еще больше. В Англии он такому научился. А тут не Англия, тут Москва. Ты в Москве родился. Москвич коренной, как и я. А не англичанин.

Ребенок тянулся ручками к шлему рыцаря.

– Мандалорец, – на пороге «берлоги» возник Макар. – Красотки мои заснули уже. А ты, Клава, точно мандалорец! Похож. Таков путь, да? – Он подошел к рыцарю, снял шлем, водрузил на себя и поднял забрало. – Саша, давай к папе на ручки… Тебя переодеть надо. Я памперсы захватил.

Он положил сына на кожаный диван рядом с раскрытой книгой на английском о лорде Веллингтоне, снял свой рыцарский шлем. Распеленал одеяльце. Ребенок сучил ножками в ползунках. Макар неловко возился с липучками. Отстегнул, стащил ползунки, начал расстегивать липучку памеперсов и…

– Он не только мокрый, он обгадился. – Макар отшатнулся. – Сашка… ну, ты даешь… Фу…

– Я думал, они в таком возрасте не пахнут. – Клавдий Мамонтов едва нос себе не зажал. – Одно же молоко пьет!

– Смеси. – Макар осторожно тянул памперсы, полные «гостинцев». – Кинь мне что-нибудь… у меня там полотенце в ванной… надо памперсы завернуть… вот отстой…

Вдвоем они кое-как поменяли малышу памперсы.

– Чокнуться можно, – признался Макар. – И все время так теперь будет? Да в сто раз лучше с твоим полковником день и ночь пахать, убийцу ловить, чем такая каторга.

– У тебя две дочки, и ты ничему за это время не научился?

– Они с няньками росли с младенчества. Я и не вникал ни во что.

– Да, по клубам ночным в Сохо тусовался.

Чистый перепеленутый Александр-Сашенька одобрительно скрипел.

– Ну все, пошли на боковую. Спать будешь с папой. Папа у тебя кремень. И защитит, и позаботится, и грудью накормит. – Макар наклонился к сыну. – И не слушай никого. Я по клубам таскался до тридцати лет. А потом завязал. Надоело мне это дело.

Разошлись по спальням. Клавдий Мамонтов выбрал себе гостевую комнату, примыкающую к спальне Макара.

В три часа ночи его разбудил какой-то звук. Что-то упало за стеной.

Он вскочил. Как был в одних боксерах. Подумал – вещи надо какие-то из Бронниц с дачи сюда привезти, в чем дома ходить. Не в костюме же. И рубашки нужны чистые… обувь…

Ринулся в спальню Макара. Тот тоже в одних трусах сидел на кровати. Держал сына на руках.

На полу валялась одна из бутылочек со смесью.

– Мы тебя разбудили, Клава? А мы вот не спим. Ни в одном глазу у нас сна. Все сказки уже ему рассказал. По второму кругу пошел. Досказываю про сэра Персиваля из романа фон Эшенбаха.

– Давай мне его, я с ним посижу, – сказал Клавдий. – А ты теперь поспи. Нам работать завтра.

Он забрал ребенка на руки. Тот опять благодушно заскрипел. Макар бухнулся навзничь на кровать.

– Мандалорцы, блин…

Мамонтов с ребенком вернулся к себе.

– Про царевну сказку хочешь? – спросил он младенца. – Разрушительницу сердец. Которая отвергла всех своих женихов… А женихи – такие кретины были, сначала едва не убили друг друга, однако потом…

Он плел еще что-то в таком духе. Младенец слушал внимательно. Он, казалось, одобрял и поддерживал весь этот новый бред… любовный бред… О ней…

В четыре утра Клавдий Мамонтов прилег, положив ребенка рядом с собой. Они оба уснули – на какое-то время.

Их обоих разбудил звонок по мобильному.

Шесть часов утра.

Полковник Гущин.

– Заезжай за мной прямо сейчас, Клавдий.

– Что случилось?

– У нас новый труп.

– Где? Там же?

– Нет, на железной дороге. В заброшенном тупике старых путей. На него случайно ремонтники наткнулись.

Они с Макаром собирались как на пожар. Разбуженная Маша забрала Сашеньку. Дверь за ними закрывала Вера Павловна, ее тоже подняли с постели.

– Еще одно убийство? – тихо спросил Макар.

– Это дело дрянь, – тоже тихо ответил Клавдий Мамонтов. – Я как ее на сосне увидел вчера, сразу понял – мы все еще с этим делом хлебнем.

Глава 12

Тупик

Макара вырвало прямо на железнодорожных путях, когда они увидели это.

– Какова примерная давность смерти? – спросил полковник Гущин, глядя из-под своего защитного козырька и маски на патологоанатома, который на этот раз тоже помимо рабочего защитного костюма надел пластиковую маску. Патологоанатом был тот же самый – полковник Гущин вызвал его лично, объяснив: «вы с подобным уже сталкивались».

Однако «подобное», на взгляд Клавдия Мамонтова, которого тоже тошнило, выглядело совершенно иным!

– Около четырех-пяти дней, судя по следам разложения, – ответил патологоанатом, наклоняясь над телом, вернее, тем, что от него осталось.

В воздухе витал тяжелый трупный смрад.

Когда собирались на станцию Сортировочная, все представлялось не таким ужасным. (Знали бы они!) В гараже особняка Макар открыл свой новехонький навороченный внедорожник «БМВ», на фоне которого старый потрепанный «Гелендваген» Мамонтова смотрелся как бедный родственник.

– Я поведу, ты полночи не спал.

– Ты тоже не спал. – Клавдий Мамонтов после дежурства при младенце и правда чувствовал себя выжатым как лимон.

– Я спал всю вторую половину ночи. – Макар достал ключи. – А ты моего сорванца караулил, поэтому я сегодня сяду за руль и прокачу вас с полковником. А ты отдыхай пока.

Забрали полковника Гущина из дома и по его указанию двинули в сторону Павелецкой железной дороги. Проехали Расторгуево. Полковник Гущин разговаривал по мобильному с представителями транспортной полиции. Дело формально относилось к их территориальности. Гущин коротко объяснил: узнал о происшествии из общей министерской сводки, ему дежурный позвонил рано утром, сразу, как прошла информация об обнаружении трупа на железной дороге. Полковник Гущин приказал дежурной части Главка отслеживать все возможные случаи убийств по целому списку признаков – если хоть один из них совпадет. Клавдий Мамонтов впоследствии прозвал список «хэштэгом» и для себя отметил, что полковник Гущин с самого начала ждет от этого дела непредвиденных и страшных сюрпризов.

Сейчас возле останков находились лишь Гущин, патологоанатом, два криминалиста из транспортной полиции, Клавдий Мамонтов. Макар тоже присутствовал, но стоял, согнувшись, поодаль. Его все выворачивало наизнанку. Всех остальных – своих оперативников и сотрудников транспортной полиции – Гущин попросил отойти назад, на приличное расстояние. Делал он это, как подозревал Мамонтов, не потому, что они могли что-то затоптать на месте убийства, просто сам не желал находиться в близком контакте с окружающими. Ему и опергруппа уже казалась «толпой», в которой легко заразиться.

Психоз… психоз полковника крепчал.

– Мужчина. Полный. Славянской внешности, – перечислял патологоанатом. – Возраст примерно 55–58 лет. Рубленые раны на теле. У него отрублены обе ноги – правая по щиколотку, левая по колено. Отрублена и правая рука – по локоть. Признаки гниения тела… насекомые… Личинки видите в тканях ран? Обильно размножились.

– Вижу, – хрипло ответил Гущин. – А такие повреждения не могут быть механической травмой в ходе наезда на него локомотива? Это железная дорога все же.

Клавдий Мамонтов оглядел место. Железная дорога – да. Но они в стороне от товарных путей. Это глухой тупик. Старые ржавые рельсы, заросшие травой. К ним подходят под углом примерно в тридцать градусов рельсы новые – по ним в этот удаленный от станции тупик отгоняют вагоны. Новые рельсы как бы делят старый заброшенный путь на две части. Получается этакий…

– Три пути сходятся в один. – Макар наконец-то разогнулся, вытер рот тыльной стороной ладони и указал на рельсы. – Клавдий, ты что, не видишь? Или там тебе на путях это не заметно? А отсюда сразу в глаза бросается. Три пути. Тройной перекресток.

Клавдий Мамонтов глянул – ну, можно и так сказать, хотя аллегория не совсем точная.

– Это никак не может быть механической травмой в ходе железнодорожной аварии, Федор Матвеевич, – ответил судмедэксперт. – Возможно, кто-то и хотел выдать все это за аварию на железной дороге. Но подобные повреждения тела не могли быть причинены колесами поезда. Это рубленые раны, понимаете? Их наносили топором. Большая сила ударов. Здесь прямо по туловищу, видите…

Клавдий Мамонтов глянул туда, куда старался не смотреть – на вздутое тело, сильно тронутое разложением, без ног, без руки. А кроме этого чудовищные раны живота и грудной клетки.

– Его рубили, точно мясную тушу, – сказал патологоанатом. – И это произошло не здесь, не на путях. Где-то в другом месте. Судя по состоянию ран, они все прижизненные. Он был жив, когда его вот так чудовищно…

– Четвертовали? – спросил полковник Гущин.

– Выглядит похоже. Смотрите на его левом запястье. – Патологоанатом рукой в перчатке коснулся руки убитого, растер что-то в пальцах. – Следы клейкой ленты. Возможно, он был связан по рукам и ногам. Потом скотч убрали. Одежда, что на нем… темные брюки, голубая рубашка… Остатки галстука – часть его отсутствует. Отрублена, когда убийца наносил раны топором по корпусу.

– Викинги так орудовали секирой, – сообщил громко Макар. – Прием был боевой у них – сначала противнику отрубали руку, в которой он держал щит. Затем наносили удар по колену. Сваливали его с ног. Потом уже лежачему могли отрубить и вторую ногу. А в конце били секирой по туловищу наискось – удар Тора. Перерубали пополам.

– Потерпевшего пополам не перерубили. Правда, две раны очень глубокие, задет позвоночник. Одна из ран и стала причиной его смерти, – констатировал эксперт. – При таких ранах кровь льется рекой. Но на рельсах следов крови нет. Я думаю, мы не найдем этого и в образцах почвы.

– То есть четвертовали в другом месте, а привезли уже обрубок и бросили здесь, выдав за инцидент на путях? – уточнил Гущин.

– Не бросили. Аккуратно положили на спину. И я бы все же не сказал, что кто-то хотел что-то инсценировать. Это нечто иное. Из другой оперы.

Гущин огляделся – за тупиком пустырь, заросший травой. Его осматривала сейчас транспортная полиция. На удалении у вагонов группа полицейских опрашивала свидетелей – тех, кто обнаружил тело. Рабочих железной дороги в оранжевых жилетах. Над вагонами кружила стая черных птиц – галки или вороны. На станции Сортировочная через динамики переговаривались диспетчеры.

– Пять дней тело никто не находил, – сказал Гущин. – На железной дороге такое возможно?

– Тихое место, – ответил патологоанатом. – Как и то… в лесу.

Они глянули друг на друга. Патологоанатом вместе с экспертами остался у трупа. А полковник Гущин зашагал к полицейским и работягам в жилетах. Мамонтов и Макар за ним.

– Откуда про викингов знаешь? Про их боевые приемы? – коротко спросил Гущин Макара.

– Я в исторической реконструкции в Англии участвовал. Книги читал по боевым искусствам. Ну, и сам тоже практиковался в бойцовском клубе.

– И что, секирой вот так можешь?

– Мы покупали свиные и бараньи туши. И тренировались на них. – Макар оглянулся. – Я перерубал с первого удара. Человек, что орудовал топором, не обладает боевой техникой, но силы у него есть, или это ярость, боевой экстаз, исступление.

– Потерпевшего опознали, – объявил Гущину старший опергруппы транспортной полиции. – Он работал на станции.

– Свидетели опознали, которые на тело наткнулись? – уточнил Гущин, глядя на работяг.

– Нет, нет, что вы… это не мы… Мы сразу на станцию побежали. Сказали диспетчеру. – Работяги в жилетах переполошились. – А в станционном офисе был менеджер от «Лоджик», они и по ночам дежурят, когда груз срочный идет транзитом, мы стали им говорить, что на путях, какой ужас! А он спрашивает: мужик в летах? А это не наш ли Громов? Он уже неделю, как на работу не выходит. И на связь тоже – не звонил. Может, он под поезд угодил? А мы и не знали! Он стал начальнику своему звонить – поднял его с постели. Они переговорили с ним. Потом менеджер с нами пошел туда, в отстойник. Он его и опознал.

– Да, у нас такие же сведения, – доложили Гущину транспортники-полицейские. – Потерпевший опознан как Илья Ильич Громов, сотрудник транспортной фирмы «Лоджик» – перевозка грузов и логистика, у них офис прямо на станции. И там их торговая демонстрационная площадка – они до карантина дома готовые продавали из бруса. Илья Громов занимал должность заместителя директора фирмы. А директором у них Петр Смоловский.

– А как зовут менеджера?

– Хохлов Павел.

– Я сам с ним переговорю.

Старший группы транспортников позвонил по мобильному.

– Он с нашими сотрудниками в офисе на станции. Они его показания записывают в протокол. Там и Смоловский уже приехал, их директор, и еще один – то ли знакомый, то ли клиент их. Его фамилия Сперминов.

– Мы сейчас подъедем к офису на станцию. – Гущин кивнул Макару, как главному «водиле», и молчаливому Клавдию Мамонтову. – Я хотел вас еще вот о чем спросить. – Он опять повернулся к старшему опергруппы. – Вы ничего странного при осмотре прилегающей территории не находили?

– Странного? Нет. Следы транспортного средства. Судя по всему, внедорожника – на поле в одном месте, где почва глинистая. – Полицейский кивнул в сторону пустыря. – Мы все зафиксировали как полагается. А вы что же – дело у нас это хотите забрать под свою юрисдикцию?

– Возможно, – заявил полковник Гущин. – А останков какого-то животного вы поблизости не видели?

– Животного? – полицейский поднял брови. – Надо же… А почему вы спросили?

– Так вы нашли что-то? Где?

– На путях. – Полицейский кивнул в сторону «новых рельсов», по которым в тупик гнали вагоны. – Метрах в двухстах. Какие-то клочки кровавые, шерсть. Поезд зверюшку переехал – кошку бродячую, кажется.

– Где? Покажите точно. – Гущин направился по рельсам. Все за ним. Полицейский-транспортник показывал.

Они прошли метров двести. На гравии между шпалами – клочки черной шерсти. И еще какая-то субстанция. Вроде кровь запеклась.

– Мы и значения не придали, – признался транспортник. – Это же железная дорога, здесь по три раза за день такое.

– Все тщательно собрать, подключите ваших экспертов. И на исследование. Я хочу знать – что это конкретно за животное. И как и когда оно погибло.

Они смотрели на эти – вторые останки. Не пойми кого.

Глава 13

Транспортная контора

– Идите в офис, попросите менеджера Хохлова и владельца фирмы Смоловского выйти сюда. Я здесь с ними поговорю, – произнес полковник Гущин, когда они из железнодорожного тупика переехали на станцию Сортировочная к складам и офисам. Возле кирпичного здания без всяких вывесок на обширной площадке – потемневшие от дождей и непогоды разборные дачные дома из бруса – образцы на продажу. Все гнилое и непрезентабельное.

Клавдий Мамонтов и Макар зашли в офис – самый обычный. Но внутри все кипело и клокотало. Громкие мужские голоса доносились из кабинета.

– Да какая, к черту, авария, что, я аварий на железной дороге не видел?

В кабинете пятеро – двое в полицейской форме, сотрудники транспортного отдела. А кроме них грузный мужчина за пятьдесят в замшевом бомбере за столом – в медицинской маске. Мужчина помоложе в брюках и рубашке с короткими рукавами – тоже в медицинской маске. И третий – полный, рыхлый бородач в дорогом синем костюме – без маски, на толстых обвисших щеках багровые пятна.

– Ты что этим хочешь сказать, Хохлов, а? Ты что, спятил?

Это произнес бородатый толстяк в костюме. И обернулся на фразу Мамонтова – «Полиция. Свидетелей прошу покинуть офис. У нас к вам долгий разговор».

– Вы наш офис обыскивать будете? – хмуро спросил грузный мужчина в маске.

– Возможно. – Клавдий Мамонтов окинул взглядом кабинет – самая обычная транспортная контора.

На столе рядом с компьютером и принтером он увидел маленькую темную статуэтку. Единственное украшение кабинета, не считая аляповатого календаря на стене – розы и сирень.

Они все вышли на улицу. Мужчина в маске и тот, второй, помоложе спустились с крыльца и подошли к полковнику Гущину. Бородач остался на крыльце, достал из кармана «гавану», откусил кончик и затянулся дымом. Клавдий Мамонтов заметил, что Макар смотрит на бородача. Тот прищурился и… вдруг кивнул ему, словно знакомому. И удивленно поднял брови. Макар не поприветствовал его в ответ.

Полковник Гущин снова повторил ритуал «представления» и попросил собеседников тоже назвать себя. Мужик в маске и замшевом бомбере представился Петром Смоловским – владельцем компании «Лоджик». И сам сообщил фамилию и имя своего менеджера, типа в рубашке с короткими рукавами – Хохлов Павел. Тот суетливо кивнул полицейским и с облегчением сдвинул маску на подбородок.

– Вы опознали в человеке, найденном нами на заброшенных путях, сотрудника вашей фирма Илью Громова? – спросил полковник Гущин.

– Да, да, это он, – закивал Хохлов. – Как рабочие в диспетчерскую прибежали, как сообщили нам с диспетчером, я сразу подумал – а вдруг это Илья? Меня как в сердце что-то толкнуло. Предчувствие. И я пошел с ними туда. Я его увидел. Да, это он.

– Вы в тот момент посчитали, что он стал жертвой наезда поезда?

– Я так предположил сначала. Но потом, когда я увидел его… этот ужас… я не знаю. – Хохлов страдальчески сморщился. – Мне чуть плохо не стало на путях.

– А вы ходили в тупик? Смотрели на тело? – спросил Гущин Смоловского.

– Нет. Мне Павел в шестом часу утра позвонил. Сказал – так и так. Я не знал, что думать. Я сразу приехал сюда, и Павел мне описал все в деталях… Я позвонил в полицию, приехали ваши сотрудники. Сам я в отстойник для вагонов не ходил.

Голос у Смоловского был сиплый. Он говорил с паузами. Его мучила одышка. Свою медицинскую маску он так и не снял.

– А ваша как фамилия, имя? – громко спросил Клавдий Мамонтов бородача, что наблюдал за ними с крыльца, куря «гавану».

– Это Василий Сперминов собственной персоной, – заметил Макар. – Ба! Какие люди. И в таком месте.

– Да, моя фамилия Сперминов, – важно ответил толстяк. Со своей бородой и прямым пробором в жидких кудрявых волосах он напоминал «купчика» с полотен Кустодиева. Однако носил моднейший синий костюм и стильный галстук. – Я клиент транспортной фирмы. Я приехал сюда так рано по делам – мы ждем груз по железной дороге. Он должен прибыть вот-вот.

– Мы – это кто? – осведомился Макар. – «Царьградский городовой» или «Трехглавый» этот, как его, черта… или «Славянский союз»?

Полковник Гущин поднял руку – тихо. Вопросы здесь задаю я. А Клавдий Мамонтов ничего из слов Макара не понял. Уразумел лишь, что Макар может об этом Сперминове-купчике порассказать немало.

– Нам известно, что ваш сотрудник Илья Громов пропал несколько дней назад, и вы не знали, где он и что с ним. – Гущин снова обращался к Смоловскому.

– Совершенно верно. Он не вышел на работу шесть дней назад. А перед этим получил здесь у меня, точнее у бухгалтера, жалованье за два месяца. Мы вынуждены были задерживать зарплату во время карантина, потому что были закрыты. Когда он не вышел на работу, я подумал: ну, мало ли… может, выпил сверх меры… Я попросил Павла Хохлова ему позвонить. Телефон Громова не отвечал. Мы решили – может, уехал? Домой в Челябинск? Хотя там у них карантин продолжается, но мало ли?

– Громов не здешний? Из Челябинска?

– Там его родители – старики. У него прежде была собственная логистическая фирма. И он долгое время был нашим партнером по бизнесу, держал весь Урал, – объяснял Петр Смоловский, борясь с одышкой. – Но затем он свой бизнес потерял, обанкротился. Перебрался в Подмосковье. Купил частный дом в Расторгуеве. Так как мы в нашей фирме его хорошо знали по прежней работе, я предложил ему должность старшего менеджера. И он согласился. Работал очень добросовестно. Никаких нареканий – все эти три года. Я повысил его до заместителя директора фирмы.

– Это он? – Полковник Гущин показал ему мобильный.

Снимки. Оказывается, он сфотографировал останки на путях. Когда успел? Клавдий Мамонтов не помнил, чтобы Гущин что-то там фотографировал. Или он сам был так потрясен жутким зрелищем, что даже не обратил внимания?

– Ох… да… Это Илья… но… чудовищно… Но это он, Илья Громов. – Смоловский потрясенно созерцал снимки, которые «листал» для него Гущин.

Мамонтов понял – после сокрушительного прокола с опознанием женщины, повешенной на сосне, полковник Гущин пытается сам подстраховаться.

– У вас есть его фотография в отделе кадров? – спросил он Смоловского.

– Есть, в компьютере файлы. Мы вам отдадим все его документы, которые у нас.

– Какой его домашний адрес?

Адрес продиктовал ему менеджер Павел Хохлов.

– Вы бывали у него дома? – спросил Гущин.

– Пару раз заезжал. Перед Новым годом – мы на одной машине с корпоратива фирмы ехали. И до этого – из сауны.

– Он жил в Расторгуеве один?

– Один. У него его бывшая в Челябинске, он упоминал вскользь. Бросила его сразу, как он бизнес потерял. Местная охотница за богатыми мужьями. Кажется, моложе была его лет на пятнадцать.

– Почему вы не стали обращаться в полицию, ведь Громов отсутствовал столько дней и не выходил на связь? – спросил Гущин сухо.

– Сначала мы решили – он загулял, раз деньги получил немалые. А потом… что полиция? – Смоловский пожал плечами. – Вдруг он заболел «короной». И самоизолировался. А признаться не хочет. Сейчас многие не хотят это афишировать. Скрывают из-за социального мониторинга. Я думал, может, объявится, как тесты сдаст, если заболел – позвонит, сам скажет. Сейчас вообще все не так, как прежде. Люди в себе замыкаются. – Он в упор глянул на Гущина в его козырьке, маске и перчатках. – Вы вот болели, как я вижу. И тяжко.

– Да, вы правы.

– И я переболел. Я таких, как мы с вами, сразу вижу. И маску можно не снимать – глаза все сами наши говорят. В глазах это, внутри. – Смоловский закашлял. – Вы где лежали?

– В мобильном госпитале, который на ВДНХ. В павильоне.

– А я в том, что на ЭКСПО был развернут. Раньше, в старые времена, все это называлось чумные или холерные бараки. А теперь красиво – мобильный госпиталь.

Клавдий Мамонтов подумал: какой странный разговор! Беседуют свидетель и шеф полиции. Но о чем они говорят? Не о деле, не о деталях убийства. А о том, как они болели! И понимают, кажется, друг друга с полуслова!

– У Громова имелись в Москве знакомые? – спросил Гущин.

– Конечно. И немало. Он же деловой человек. Бизнесмен был. Жаль, что погорел. Но это уж как судьба. – Смоловский снова закашлял – сильно и схватился за грудь. – Извините… я… это ничего… я не заразный… это остаточное у меня. Легкие ни к черту… Извините, я должен вернуться в офис. У меня там лекарство… микстура от кашля.

– Конечно идите, – сказал ему полковник Гущин.

У бородача Сперминова зазвонил мобильный.

– Слушаю? Прибывает? Какой путь? Сейчас я туда подъеду. Там два вагона, оба пломбированы. Я сам пломбы проверю. – Он сбежал с крыльца.

– Мы с вами тоже должны побеседовать, – объявил ему полковник Гущин. – Куда вы?

– Срочный груз прибывает. Товарняк. – Бородач быстро семенил к дорогому внедорожнику возле избушки из бруса. – Надо вам со мной говорить – приезжайте сами на шестой путь. Я у вагонов буду. К вашему сведению, я этого Громова в глаза здесь с начала карантина не видел.

Он сел в машину и укатил. Гущин ему не препятствовал. Смоловский, заходясь кашлем, скрылся в конторе. Они остались с менеджером Хохловым.

– Нездоров ваш шеф, – заметил Гущин.

– У него почти легких не осталось после того, как переболел. – Хохлов вздохнул. – У нас тут все болели. Я тоже. Но так, как он – слава богу, никто. Он же почти умирал, сказал – его чудо спасло. А на работу сейчас приезжает регулярно. А куда денешься? Фирму надо хоть как-то держать на плаву. Бизнес. Мы все от него зависим. У нас семьи. Громов это говорил ему – мол, держись, не то станешь, как я, банкротом.

– У Громова были хорошие отношения с сотрудниками фирмы?

– Прекрасные. Он умный мужик, деловой. – Хохлов снова вздохнул. – Что же это такое? Кто это сделал с ним?

– По-вашему, он не попадал под поезд?

– Какой поезд? Я двадцать лет на железной дороге. Всякое видел. Когда авария – сразу такой хайп. Это же наезд! Там же видно все – и на колесах тоже остаются следы. И потом, это тупик – какой может быть локомотив, когда туда товарняк задом толкают – вагонами вперед. Да и не отгоняли туда никаких составов за эти дни. Я у диспетчера спросил – сами с ним поговорите. Нет, это все что угодно, но только не железнодорожная авария.

– Вы когда последний раз Громова видели? – спросил Гущин.

– Когда деньги у бухгалтера вместе получали. Задолженность по зарплате.

– В какой точно день?

– Пятница, вечер. Мы задерживаемся здесь допоздна. И по выходным тоже сейчас пашем. Иногда круглосуточно.

– Он домой поехал с работы?

– Не знаю. Наверное. Сейчас по барам и ресторанам народ мало ходит.

– Женщина у него есть?

– Любовница? – Хохлов прищурился. – Были какие-то. Раньше время от времени. Но карантин он дома один проводил – это я точно знаю. Мы в «зуме» постоянно общались – дома этого не скроешь. Да у него и денег сейчас нет, чтобы телок содержать. И возраст у него солидный – не до глупостей уже.

– Кто мог ему желать зла?

– Из наших точно никто. Он был нормальный простой мужик. Хороший сотрудник. Я не сплетник, однако…

– Что?

– Вы присмотритесь к этому деляге повнимательнее. – Хохлов понизил голос. – Который отсюда так быстро слинял. А до этого вдруг заявился – да, груз, конечно, пришел для них сегодня, но он и послать кого-то мог из своих пломбы проверить. Нет, он сам заявился, как только от Смоловского узнал, что тело Громова нашли.

– Вы имеете в виду Сперминова? – спросил Гущин. – Они с Громовым конфликтовали?

– Весь бизнес Громова накрылся медным тазом из-за Сперминова. Тот его деньгами ссужал сначала, а затем вовлек в какие-то финты на бирже. Громов потерял все. Из хозяина фирмы, из босса в наемного служащего превратился. И это в его возрасте! Я думаю, что он Сперминова ненавидел. Мало ли что могло между ними произойти на этой почве, а?

Глава 14

Психоз № 8. Кощей

– И кто этот Сперминов? – спросил Клавдий Мамонтов Макара, когда тот по просьбе Гущина вез их на шестой путь к прибывшим опломбированным вагонам.

– Банкир. Подвизается в разных организациях типа «Византийского собора» и «Славянского союза». Учился и кормился в Штатах, но сейчас всеми силами пытается доказать, что от западника до славянофила, как от великого до смешного – один шаг. – Макар рулил. – Под санкциями сидит который год, как и мой отец, когда был жив. То есть истинный патриот земли Русской. Из-за санкций зол на весь мир. Как Кощей.

«Кощея» они узрели в компании двух железнодорожников в форме – с документами, в масках и перчатках, они терпеливо внимали капризной речи требовательного клиента, придирчиво проверявшего пломбы на товарных вагонах.

– Ленина опять везете – оттуда сюда? – осведомился Макар, когда они вышли из машины и подошли к Сперминову. – Или кого-то из Романовых на царство венчать тайком?

– Вас как по имени-отчеству? – вежливо спросил полковник Гущин, игнорируя дерзости Макара.

– Василий Мефодьевич. Но я не понимаю, какие могут быть у полиции ко мне вопросы? Знаете, кто я такой и кому я могу позвонить прямо сейчас? – Сперминов достал мобильный, выпячивая бороду вперед.

– И кому ты можешь позвонить, интересно, Вася? – Макар лучился любопытством. – Это как в пьесе «Самоубийца» – але, Кремль!

Работяги-железнодорожники угрюмо наблюдали за этой перепалкой. Василий Сперминов властным жестом указал им – проваливайте, нечего слушать такие разговоры.

– Я хорошо знал твоего отца, Макар. – Василий надвинулся на оппонента. – Достойный был человек и нам порой помогал с финансированием. Не скупился на пожертвования. Это из-за тебя он погорел на службе. Это ты виноват, что его вышибли с должности пинком под зад.

– Моего отца отравили. Знаешь, у нас к эпидемии «короны» прибавилась сейчас и пандемия отравлений.

– Я слышал, что это была крайне запутанная история с ядами. – Василий Сперминов ухмыльнулся Макару в лицо. – Говорят, у твоего папы был нелегкий конец. И жена твоя по приговору суда получила за свои ядовитые шалости…

Макар схватил его за лацканы пиджака.

– Тихо, тихо! Макар! – от властного окрика полковника Гущина они все вздрогнули.

Гущин не бросился их разнимать, не прикоснулся, но его хриплый голос прозвучал, как иерихонская труба. И они подчинились. Макар отпустил противника.

– Что вам от меня нужно? – зло спросил Василий Сперминов.

– Проясните ваши отношения с Ильей Громовым. Когда вы с ним встречались в последний раз? – спросил Гущин.

– Еще до карантина. Зимой.

– Узнав от Смоловского о том, что найден труп Громова, вы в такой ранний час явились на станцию.

– Я вам уже объяснил – у нас срочный груз прибыл. Я должен был лично проверить пломбы, прежде чем груз двинется дальше до пункта назначения.

– А что в этих вагонах?

– Не ваше дело.

– Мы их сейчас вскроем, – просто ответил полковник Гущин – и тоже достал мобильный. – Звоню начальнику транспортного управления. И снимаю пломбы.

– Да вы что? Да вы знаете… Не смейте! Это гуманитарная помощь, закупленная на пожертвования членов нашего союза. Не смейте трогать пломбы! – Василий Сперминов растопырился, как Жихарка у печки, прикрывая грудью пломбу на вагоне. – Только не это! Ну, я прошу вас… по-человечески… это секретная миссия, понимаете? На благо нашего Отечества.

– Вскроем, а там гаубица, да? Или «БУК», – засмеялся Макар. – А потом доказывай, Вася, в больших кабинетах, что ты оружием не торгуешь?

– Тогда всю правду о ваших отношениях с погибшим Громовым выкладывайте, – сказал полковник Гущин. – Я слышал – у вас с ним был финансовый конфликт. Он потерял свой бизнес из-за вас.

– Не из-за меня. А из-за своей глупости и жадности, – вспылил Василий Сперминов. – При чем тут я? Эта финансовая пирамида и по моим доходам ударила.

– Но Громов, судя по всему, имел претензии к вам. И, возможно, желал с вами разобраться.

– Да это было три года назад, когда он бизнес потерял! Тогда бы и разбирался, – воскликнул Василий Сперминов. – Повторяю – мы виделись с Ильей давно – в феврале. Не скрою, у него был на меня зуб. Но я не имею никакого отношения к его смерти. А что, его убили или он под поезд попал? Или его туда толкнули?

– Что за человек был Илья Громов? – задал очередной вопрос полковник Гущин.

– Обычный. Простой. Недалекий. Я его в наше патриотическое движение хотел вовлечь. Он меня послал. Дурак. Сам же и поплатился.

– Поплатился?

– Верил бы в бога, ходил бы в церковь – бог бы его в любом несчастии уберег. Я ему это внушал, когда он на меня пер, деньги свои назад требовал. Но это же криптовалюта, майнинг. – Василий Сперминов тонко усмехнулся. – Это все тоже в руках божьих. Но повторяю – мы давно с ним не виделись. И я понятия не имею – что у него было здесь с этими двумя – Смоловским и Хохловым.

– А что они за люди?

– Смоловский сейчас зациклился вконец на своем здоровье. Его больше ничего вообще не интересует. С ним трудно стало. А прежде был ничего. Он дельный бизнесмен. А второй этот… Хохлов. Настоящий подонок – я вам прямо скажу.

– Почему?

– Все и всех критикует. Вы к нему присмотритесь повнимательней. Возьмите мои слова на заметку.

Глава 15

По следам на воде

Со станции, оставив патологоанатома и экспертов-криминалистов заканчивать осмотр места происшествия, а сотрудников транспортной полиции продолжать опросы железнодорожников, полковник Гущин решил ехать в Расторгуево – по адресу Громова, взятого в офисе его фирмы.

– Оказывается, ты и правда в сложной семейной ситуации, как мне и сообщил твой московский кузен, – произнес в машине Гущин, кивая на притихшего Мамонтова. – То-то я смотрю – фамилия вроде мне знакома: Псалтырников. А это твой отец, оказывается.

– Судился со всеми изданиями и с известным оппозиционером, подавал иски о «забвении в интернете», чтобы фамилию нашу не полоскали. – Макар вздохнул. – Умер. И теперь всеми и так забыт.

– В Бронницах дело было об отравлении, Федор Матвеевич, – пояснил Клавдий Мамонтов. – Меня начальник попросил помочь негласно разобраться насчет обстановки в доме и отравителя. Вы тогда отстранены были от работы из-за захвата заложника, мимо вас это все прошло. А мы… мы с ней там в Бронницах работали. Напарниками.

– С ней? – спросил Гущин.

– Да, с ней. Она и я. И результат был от нашей работы.

Макар очень внимательно слушал этот лаконичный диалог.

– Они нашли настоящего отравителя моего отца, – объявил он. – Так я с ней там и познакомился.

Пауза.

И что-то она затянулась.

На окраине Расторгуева их ждали две патрульные машины с сотрудниками местного УВД, которым полковник Гущин позвонил со станции. Гущин огляделся – частный сектор. Дом Ильи Громова – двухэтажный кирпичный, не новый, но добротный, за высоченным забором. Ворота – въездные и гаражные.

– С пульта открываются, – сообщили Гущину оперативники. – Но закрыты. Мы здесь все снаружи осмотрели. Ворота въездные тоже закрыты. Замок механический у них.

– Похоже, он в дом свой не входил в тот вечер, если, как мы предполагаем, он пропал или был похищен убийцей именно в пятницу. – Гущин осматривал забор и ворота. – Но давайте все же вскроем, пройдем на участок.

Оперативники вскрыли ворота. На участке – аккуратные грядки. Дом закрыт, окна зашторены.

– Садовод-огородник был этот Громов. – Гущин ходил вдоль грядок. – Ухожено все. Инвентарь новый. Давайте посмотрим, что там в доме.

Оперативники вскрыли в присутствии понятых дверь дома.

– Я внутрь не пойду, – объявил полковник Гущин. – Клавдий, вы вдвоем идите. Я звоню тебе сейчас на видеозвонок Вотсап, и ты мне все показываешь внутри. Как мы и договаривались.

Он позвонил Мамонтову на мобильный по видеозвонку. Клавдий Мамонтов, держа в вытянутой руке телефон, и Макар вместе с оперативниками зашли внутрь дома. Оперативники молча качали головой – ну и дела с полковником…

– Не касайтесь там ничего. Вы без перчаток, – напутствовал Гущин Мамонтова и Макара. – Просто покажите мне обстановку.

Оперативники начали детальный осмотр и обыск дома потерпевшего. Мамонтов и Макар бродили из одного помещения в другое – кухня, прихожая, большая комната, где диван и телевизор, ванная с бойлером, чулан. Поднялись наверх – спальня хозяина и еще две комнаты – обе пустые, в них затеян ремонт – покраска стен и потолка.

– Жил один, бобылем, – констатировал полковник Гущин из своего «далека». – И гостей не принимал. В пятницу получил крупную сумму денег – задолженность по зарплате. До этого имел финансовые конфликты, потерял бизнес. Но, судя по обстановке в доме, средства все же имел, не побирался. Денег при нем не нашли, ключей от дома тоже. Однако в дом проникновений нет. Его машина… он же на ней ездил на работу… Машины нет. Мобильного телефона тоже, как и ключей от машины. Сам обнаружен на рельсах недалеко от места своей работы, причем на первый взгляд это вроде как инсценировка железнодорожной аварии.

– Но, Федор Матвеевич, вы же сами… – перебил его Мамонтов, он старался показать полковнику через камеру мобильного самый лучший обзор.

– Тихо, тихо. – Гущин, оставшийся в одиночестве у дома, сдвинул маску на подбородок, а нелепый свой козырек – на лоб. – Да, это не инсценировка. Однако все дело в деталях выглядит так, словно его похитили – забрали деньги и еще чего-то от него добивались, пытали его зверски… Может, чтобы с долгами расплатился или что-то отдал из имущества. Ну, если бы у нас была обычная ситуация, могли бы эту версию выдвинуть. Но у нас ситуация другая. И поэтому – все это не так. Не так, как на первый взгляд. А что в сухом остатке? Его, возможно, похитили от дома вечером в пятницу. Где-то держали, пытали, убили и потом привезли на место его работы и уложили тело на рельсы в тупике, который так сразу не найдешь, потому что известен он лишь железнодорожникам. И очень напоминает по своему виду…

– Перекресток трех дорог! – выпалил Макар. – Хотя это и железнодорожные пути. А учитывая тот наш случай в лесу у монастыря, это не что иное, как…

– Тихо, фантазии горячечные на тему серийных убийств потом, – хмыкнул Гущин. – Походите там еще – покажите мне, чего они там делают – наши. Где роются у него, чего нашли.

Мамонтов и Макар еще побродили.

– Ясно. Ладно, теперь поехали снова в морг, – объявил Гущин после часа такого вот «видеовебинара». – Патологоанатом на данный момент в наше областное центральное бюро судмедэкспертиз перебрался. Труп женщины из леса туда перевезли, и тело Громова тоже туда доставили. Так что у нас опять вскрытие. Держите себя в руках, парни. В обморок не падайте.

– Кто из нас падал? – буркнул тихонько Клавдий Мамонтов.

А Макар вновь выказал к поездке на вскрытие самый живой и неподдельный интерес.

В прозекторской уже вовсю кипела работа. Защитный костюм патологоанатома и его пластиковая маска были густо залиты черной давно свернувшейся кровью. Встречая «гостей», он отложил пилу.

– У Громова я обнаружил травму затылка помимо всего того, что мы видим. – Он указал на голое тело – без ног и без руки. – Шишка внушительная. Его оглушили сзади. Именно так убийца с ним справился. Потом он был скручен и к чему-то привязан. Следы от скотча у него не только на запястье, но и на рубашке спереди на груди и по бокам. Я думаю, его примотали скотчем к стулу. Но затем, когда ему наносили раны топором, скотча на нем уже не было. Анализ крови только что сделали. В крови большая доза алкоголя.

– Он был пьян, когда его похитили? – уточнил Гущин. – Ну да, вечер пятницы, посткарантиновый загул.

– Он был пьян на момент причинения ему этих страшных увечий, – уточнил патологоанатом. – Кроме того, тесты выявили в крови следы клофелина. Лошадиная доза. Ему дали препарат вместе с алкоголем. Классическая схема. И в химии не надо разбираться его убийце.

– А ДНК? – спросил Гущин.

– Есть. – Патологоанатом кивнул. – Мне из биолаборатории звонили. Нам повезло, что за эти дни так и не выпало дождей. Они будут исследовать, проверять, сравнивать.

– А что по женщине из леса?

– ДНК на обрывках пластика. Два вида ДНК. ДНК животных – собак и два образца ДНК человека. Одно ДНК нашей неопознанной жертвы. А вот второе другое. А так же это самое другое ДНК на веревке. С образцами, что мы нашли сейчас на трупе Громова, будем, естественно, сравнивать. ДНК, ему не принадлежащее, найдено на его коже в области шеи. У него с убийцей был близкий прямой контакт.

– Убийца его душил?

– Следов пальцев на горле нет. Скорее, это был захват сзади. Возможно, таким способом Громова пытались заставить выпить водку с клофелином. Я так предполагаю. – Патологоанатом смотрел на изувеченный голый труп. – Причина его смерти – острая кровопотеря. Раны по корпусу, которые ему нанес топором убийца, тоже не оказались смертельными. Несчастный просто истек кровью.

– А с тем случаем, первым, ДНК, которое обнаружили на пластике из леса и на веревке, совпало? – спросил Гущин. – Хотя бы с одним нашим образцом?

Клавдий Мамонтов весь обратился в слух. Вот оно – то, скрытое в этом деле, чего они с Макаром пока не знают. О чем полковник Гущин упорно молчит. Но с чего все, видимо, и началось. И заставило Гущина относиться к этому делу так настороженно и выжидательно.

Патологоанатом глянул на Гущина и отрицательно покачал головой.

– Давность смерти у Громова та, которую я и назвал вам раньше. – Патологоанатом перешел к другой теме. – Мы не можем себе даже представить, какую муку этот несчастный вытерпел перед тем, как перестал дышать.

– А что с останками животного? – спросил Гущин.

– По ДНК конечно установим, что это за существо. – Патологоанатом пожал плечами. – Но, Федор Матвеевич, ни один эксперт по тем останкам, которые в нашем распоряжении, не скажет вам точно, как именно и когда оно погибло.

– То есть все же животное в этом конкретном случае попало под поезд?

– Восемьдесят процентов – за. Это ведь железная дорога, сами поймите.

– Но двадцать процентов все же…

Патологоанатом снова пожал плечами.

– Точно уже никто не скажет.

– Понятно, тогда продолжим. – Полковник Гущин повернулся к трупу на медицинском столе из нержавейки.

Макар снова так и совался под руку эксперта, созерцая с нездоровым восторгом его манипуляции с внутренностями жертвы.

Клавдия Мамонтова тошнило. Он считал минуты и мгновения.

В морге они провели еще два незабываемых часа.

На вольном воздухе – после – из всех троих именно Мамонтов никак не мог надышаться жарким вечерним пьянящим воздухом, хватая его ртом жадно, как астматик.

У полковника Гущина зазвонил телефон.

– Новость, Федор Матвеевич, – сообщил ему старший группы уголовного розыска.

– По Громову? Что-то нашли у него в доме?

– Жертву повешенную опознали.

– Женщину?

– Да. И на этот раз уже точно. По отпечаткам пальцев. Мы ее по всей базе прогнали. Совпало без всяких сомнений.

– Она судима?

– Она наша, то есть из правоохранительной системы. Федор Матвеевич, эта женщина – Вероника Лямина, начальник канцелярии Фоминовского городского суда первой инстанции. Мы же все в системе дактилоскопию проходим. Мы в суд позвонили – она сейчас официально вот уже две недели как в отпуске. Они о ней ничего не знают. И она женщина одинокая, жила одна.

– Фоминово – это почти в семидесяти километрах от Кириллово-Глинищевского монастыря, – сказал Гущин.

– Да, другой район. Юг, а монастырь – восток области. Но в Фоминове сейчас всех подняли по тревоге, как стало известно, что убита одна из судейских. Они сразу опросили ее соседей по дому. И повезло крупно – нашли свидетельницу.

– Ее соседку?

– Официантку городского кафе. Соседи не видели Лямину с карантина. А официантка видела ее три дня назад. Она посетила их кафе.

– Диктуйте мне адрес, я сам поеду к официантке, – объявил полковник Гущин. – Кафе, надеюсь, работает допоздна?

– Они открылись недавно после карантина. – Оперативник продиктовал адрес.

– Бензина у тебя хватит до Фоминова? – спросил полковник Гущин Макара.

– Хватит, я полный бак утром залил на заправке. – Макар глядел в сторону морга. – А с этим домом чудес мы уже расстаемся? Здесь было так интересно!

– Извращенец, – хмыкнул Клавдий Мамонтов.

И они поехали искать официантку.

Глава 16

Официантка, или Есть ли жизнь после карантина?

По пути в Фоминово полковник Гущин позвонил председателю районного суда и включил громкую связь.

– Мы все в шоке после того, как полиция нам сообщила. – Председатель суда изъяснялся лаконично и мрачно. – Вероника Николаевна – один из лучших наших сотрудников, проработала в суде почти двадцать лет. Начинала секретарем в судебном заседании. И вот уже семь лет, как начальник судебной канцелярии. Фактически она была во всех технических делах по ведению судопроизводства моей правой рукой. Такого работника еще поискать. Она прекрасно знала судебные архивы, чуть ли не наизусть, могла сразу найти и поднять нужное дело. Помнила не только имена обвиняемых по прошлым делам, но и фамилии адвокатов, прокуроров, экспертов, свидетелей, участвовавших в судебном разбирательстве. Я к ней сам сто раз обращался по разным вопросам и другие наши судьи тоже. Она всю себя отдавала работе. И сейчас в наше непростое время – вы же знаете, мы закрывались на карантин всего на месяц, затем суд возобновил работу. А это непросто было сделать. Вероника Николаевна лично разработала график, чтобы канцелярия суда работала бесперебойно и часть вольнонаемных находилась на удаленке. Но сама постоянно присутствовала на работе. Сейчас лето… Она попросилась в отпуск, и я ее, конечно, отпустил. Мы не знали, что она отсутствует дома – как мне полицейские сказали. То, что произошло с ней, в голове не укладывается. А как ее убили?

Полковник Гущин очень скупо, однако с подробностями, рассказал.

– Чудовищно. – Голос председателя суда дрогнул. – Что же это такое… На дереве повесили в лесу… Может, это месть?

– За что?

– Ну, мы же суд. Сами понимаете.

– Но Вероника Лямина не была судьей. Начальник канцелярии. Я хотел вас спросить – многие судебные секретари и канцелярские сотрудники пытаются построить карьеру судьи, попасть в судейский корпус. А Лямина? Она имела юридическое образование?

– В молодости она заочно закончила юридический институт. Заочно – сами понимаете – не приветствуется сейчас в судейском корпусе. Да, она пыталась, дважды. Подавала документы, но так и не прошла квалификационную комиссию по отбору.

– А почему не прошла? Раз она такой ценный сотрудник?

– Наверное, потому, что… я не вникал и не расспрашивал ее. Она болезненно относилась к своим неудачам. Я думаю, ее не допустили до государственных экзаменов на должность судьи из-за ее некоторой ограниченности ума.

– Она глупая была женщина?

– Она была женщина исполнительная, аккуратная. Перфекционистка страшная. – Председатель суда подбирал слова. – Однако звезд с неба не хватала. И она была такой упертой. Очень полагалась на собственное мнение. Считала себя истиной в последней инстанции. А в судействе это опасный признак.

– Она не выходила замуж?

– Нет.

– Она была религиозной? Посещала, может, церкви, монастыри? Имела духовного наставника, какого-нибудь монаха-схимника?

– Никогда от нее об этом не слышал. Пасху праздновала – яйца красила, куличи дома пекла. Угощала нас на работе. Это все.

– А мужчины? Может, служебный роман?

– У нас с этим очень строго, – сухо отрезал судья. – За нами сто глаз смотрит, вам это прекрасно известно, полковник. Хочу вас уверить – ни в характере Вероники Ляминой, ни в ее… хм, внешности не было ничего, что подталкивало бы к таким авантюрам. Да ее саму, кажется, это не особо волновало. Ее интересовала карьера. Своей должностью она гордилась. Надо признаться – мы, я лично, как председатель суда, потерял неоценимого сотрудника. Вы должны сделать все, чтобы найти ее убийцу.

Кафе «Прованс», где работала официантка – свидетель по фамилии Мурашко, располагалось в центре городка – сонного и пустынного, словно затянутого тиной. С закрытыми частными магазинами на главной улице и с открытым торговым центром, в котором, как горошины в стручке, болтались редкие посетители.

На городок опускался тихий волшебный летний вечер. И вроде бы все было как всегда, как прежде. Но нет! Клавдий Мамонтов оглядывал торговый центр, возле которого они припарковались. Кафе «Прованс» арендовало там два зала и летнюю террасу. Сейчас была открыта лишь терраса. На столиках горели свечи под колпаками. Но сами столики стояли на приличном расстоянии друг от друга. А часть мебели вообще горой громоздилась в углу, опутанная клейкой лентой. Перед торговым центром, залитым огнями рекламы, не толпилась, как обычно, молодежь, никто не тусовался. Но прохожие сновали мимо витрин без масок – как тени прошлого.

Полковник Гущин остановился и тускло смотрел на призывный свет свечей. Он снова надел свежую маску и латексные перчатки. Однако дурацкий козырек из пластика, видно, его и самого уже достал – и он забыл его в машине.

– Официантку Мурашко мне сюда вызвать? – нейтрально спросил Клавдий Мамонтов. – На веранду не зайдете?

– Она же открытая. На воздухе сидеть – допрашивать милое дело, – встрял Макар. – Поели бы там заодно, поужинали. Целый день ведь ни крошки во рту, ни корки сухой!

– Я не голоден. – Полковник Гущин смотрел на открытую веранду. Взгляд остекленевший.

– А мы голодные, как волки, – капризно возразил Макар. – У них меню на доске перед входом. Чего только не наготовили. Клава, ну скажи свое веское слово.

– Федор Матвеевич, смотрите, и народа почти нет, всего три стола заняты. Мы бы самый удаленный выбрали. Сели бы. И вы наконец поели бы нормально горячего. – Клавдий Мамонтов уговаривал шефа, как ребенка.

– Правильно. Чего труса такого праздновать? – снова встрял Макар. – Это вообще уже просто смешно!

– Заглохни ты, дурак, – прошипел Клавдий Мамонтов.

На «труса» полковник Гущин среагировал моментально. Он сунул руки в карманы брюк, под пиджак и попер сам первый на открытую террасу кафе.

– Вот так, – прошипел в ответ Мамонтову Макар, – порой лучшее лекарство, понял? Когда гордость мужика уязвлена насмешкой. И дальше буду над ним издеваться, а вылечу его от этого психоза!

Они не поспевали за решительным полковником. Он выбрал самый дальний столик в углу. Они сели. К ним сразу подошла молодая официантка – блондинка в перчатках и маске.

– Мы из полиции, – объявил Клавдий Мамонтов. – Нам надо поговорить с вашей сотрудницей Мурашко.

– С Кристиной? Уже приезжали из полиции днем. Это насчет убийства клиентки? Но я ничего не знаю. Я сейчас Кристи позову. Кристи! – Официантка повысила голос. – Подойди к нам. Это к тебе из полиции. Поменяемся – этот столик обслужи ты, а я твоими займусь.

Подошла стройная молодая девушка лет двадцати пяти. Брюнетка. Темные глаза зыркнули на Клавдия Мамонтова и остановились на Макаре. Затуманились. Макар улыбнулся официантке. И она вручила им всем меню.

– Мы из полиции, по поводу одной вашей клиентки, Кристина, – объявил полковник Гущин.

Официантка встала на расстоянии полутора метров от столика.

– Подойдите ближе, я не могу кричать на всю террасу, – попросил полковник Гущин. – Сядьте на стул.

Официантка послушно села напротив.

– Полиция вас уже допрашивала по этому поводу.

– Приехали, показали мне ее фото в мобильном. Я ее сразу узнала. Она нашей постоянной клиенткой была – до карантина часто захаживала. Потом мы закрылись, как все, надолго, и вот начали работать недавно.

– После карантина эта клиентка первый раз к вам зашла? – продолжал полковник Гущин.

– Да, впервые. Села вон там, у перил, где цветы в ящиках.

– Вечером она зашла? В такое время, как мы, или позже?

– Нет, это было днем. Часа примерно в четыре. Я ей подала меню, но она попросила только кофе – двойной капучино с корицей. Спросила меня – открыт ли салон красоты в торговом центре. Она выглядела плохо. Волосы такие… неухоженные. С седыми корнями. И лицо опухшее. Мы все после карантина как чушки… до сих пор никак в норму не придем. – Темные огненные глаза метнули на красавца Макара взгляд – словно файер.

– Тяжко, наверное, было в карантин вам без фитнеса, – заметил Макар.

– Я дома занималась по «зуму» с тренером. Что вы будете заказывать? У нас специальное меню есть – фитнес-лайт.

– Мы пока выбираем. А клиентка… эта дама, когда раньше приходила до карантина – она с шопинга шла или, может, что-то посещала в вашем центре – спортклуб или студию йоги?

– Что вы, она спортом не занималась, – хмыкнула официантка Кристина. – Она такая толстая, расплывшаяся вся. Это вот та, другая…

– Какая другая? О ком вы? – спросил полковник Гущин.

– Ой, я только сейчас вспомнила. Я не сказала вашим полицейским – у меня из головы вылетело от волнения. Она – эта женщина, она же какую-то знакомую здесь встретила. Когда пила свой капучино.

– Знакомую? – Гущин весь обратился в слух.

– Ну да. Она сидела, пила свой кофе. А та подошла к столику. Но садиться не стала. Эта наша постоянная клиентка с ней разговаривала. А потом она кофе допила, поднялась, и они вместе ушли.

– Куда они ушли? В Торговый центр?

– Нет, к парковке.

– И сели в машину?

– Я не видела. Отсюда же парковку саму почти не видно.

– А женщина… вы ее прежде здесь в кафе видели?

– Нет, никогда.

– Опишите ее, пожалуйста.

– Она такая вся из себя. – Кристина сделала рукой небрежный жест. – Навороченная. Сумка дорогая у нее от Валентино, в заклепках. И сама такая – рокерша, блин… но рокерша она никакая! Кожаные легинсы, представляете? В такую жару! И духами от нее пахло за версту – Шанель номер пять. Как от старухи древней.

– Она была старше вашей постоянной клиентки? – уточнил полковник Гущин.

– Нет. Это наша посетительница старше – ей за сороковник уже. А эта моложе ее выглядела намного. Крашеная такая, блонд. Знаете, бывают такие – стервы… точнее, лярвы богатые. Да, еще! У нее на лице маска была! И знаете какая – такие губки накрашенные бантиком, как у Мерилин – и все на черном фоне. А когда она к столику подошла, она маску спустила на подбородок, поздоровалась с нашей клиенткой. И у нее такая челюсть тяжелая нижняя, почти мужская. Рот до ушей. Наверняка ботоксом вся наколотая!

– Значит, эта незнакомка – крашеная, молодая, блондинка, в кожаных легинсах. А что еще на ней было?

– Футболка белая с какой-то надписью, я не разглядела. На руках золота полно – и браслеты и кольца. Упакованная, вся из себя. В нашей деревне таких и не встретишь. Таких лярв я только в Москве на Патриках видала. – Темные глаза официантки гневно сверкнули над маской.

– А как была одета ваша постоянная клиентка?

– Брюки розовые, кроссовки. Кофточка такая цветастая. И палантин у нее был на плечах льняной. Сумка недорогая. Не то что у этой лярвы в прикиде.

– И ваше кафе они покинули вместе?

– Да. Так вы будете заказывать?

– Будем, – радостно воскликнул Макар. – Посоветуйте, что у вас есть максимально безопасное? Что руками на кухне не трогают и жарят-парят?

– Все. – Официантка глядела на него. – Мы все здесь абсолютно безопасны. И здоровы, тесты постоянно сдаем. Возьмите наш шашлык из баранины – он же на шампурах и на открытом огне. Возьмите стейк – он на гриле. Кукурузу молодую – початки тоже на гриле. Цветную капусту.

– Тогда мне все это. – Макар смотрел на официантку в упор. – А потом сладкое, Кристина. На ваш персональный выбор.

– И мне тоже шашлык и кукурузу. – Мамонтов повернулся к Гущину, который свое меню даже не раскрыл. – Федор Матвеевич, здесь все обрабатывают при высоких температурах, на огне, на гриле. Что вы будете есть?

Гущин в перчатках дотронулся до своей маски. Смотрел на приборы на салфетке.

– Суп, – буркнул он хрипло. – Любой. Двойную порцию.

Официантка встала и упорхнула исполнять заказ.

– Наша повешенная перед смертью с кем-то встретилась. И это женщина, – констатировал Клавдий Мамонтов. – Начальник судебной канцелярии и какая-то дамочка в кожаных легинсах, вся в золотых браслетах и кольцах… Необычная подружка для судейской.

– Как вы свой суп есть будете? – спросил Макар Гущина. – Вы же маску умрете – не снимете здесь. Я, конечно, вам могу дырочку прорезать на маске. Но я тут финт видел в интернете. Хитрости «ковидной» жизни нашей. Есть у вас еще одна маска, полковник? Наденьте ее сверху так, чтобы только нос закрывала.

Гущин достал из кармана пиджака пузырек антисептика. Салфетку смочил и начал методично и медленно протирать свои столовые приборы. Затем глянул на Макара и достал вторую маску. Надел, как тот сказал.

– А свою опустите ниже. Пусть первая маска вам верхнюю губу прикроет, а вторая подбородок и нижнюю губу, и можете ложку спокойно с супом в рот совать. Обольетесь, потом маски смените. – Макар говорил все это на полном серьезе.

А полковник Гущин все это на полном серьезе сделал.

Клавдий Мамонтов смотрел и пытался измерить мысленно дно психоза, в который они все погружались медленно, но верно.

– Сейчас общество после карантина поделилось на тех, кто считает, что худшее уже позади и все скоро устаканится и станет как прежде. Поэтому они пытаются жить, как жили. И не замечать ничего. Ходить, например, в кафе, в котором столики отодвинуты друг от друга и воняет антисептиком от пола и столов. – Макар облокотился на стол, придвинувшись к Гущину. – А другие шарахаются от собственной тени. И считают, что нам дана временная передышка. А все самое худшее еще впереди. И никакой прежней жизни уже никогда не будет.

– Ты, конечно, первой категории, кузен из Англии. – Гущин смотрел на Макара. Две маски на его лице выглядели… страшно. Не смешно – страшно.

– Нет. Я ни к первой категории себя не отношу, ни ко второй. Я посредине где-то застрял. Как стоик. Читали Марка Аврелия, Федор Матвеевич?

– Нет. Император который римский?

– Философ-стоик. Он считал, что умереть… в общем-то, можно тоже достойно и красиво. Не делая из себя посмешище для людей. Он жил во время первой чумы, пришедшей в Рим с востока. От чумы в результате и умер.

– Федор Матвеевич, мы, конечно, будем искать эту незнакомку в кожаных легинсах, которая с Ляминой в кафе встречалась, – перебил Макара Клавдий Мамонтов. – Но вы… вы же нас втемную пока держите. Вы нам не говорите самого главного.

– Чего еще я вам не говорю? – Полковник Гущин неожиданно печально вздохнул.

– Главного. С чего вся эта история для вас лично началась. Почему вы так вдруг мне позвонили. Почему решили сами этим делом заняться, хотя… уж я вам правду сейчас скажу – для вас в таком психологическом состоянии работать просто невозможно. История с повешенной Ляминой и четвертованным Громовым – это ведь на самом деле середина истории. А у нее есть начало. И вы о нем нам отчего-то не рассказываете.

– Есть начало, – ответил полковник Гущин. – Я не стал вам говорить по одной простой причине. Начало этой истории абсолютно не похоже на то, что мы имеем сейчас. Возможно, оно вас даже разочарует. Вы ведь уже на девяносто процентов уверены – по глазам вашим вижу, что мы столкнулись с серийным убийцей.

– Да! Я вам это уже сказал. И Клава… Клавдий и сам так думает, – воскликнул Макар оживленно.

– Тогда настала пора рассказать вам, с чего все это началось пять дней назад. – Полковник Гущин протянул руку, взял со стола бутылку боржоми – они стояли на столах как комплимент от кафе для клиентов, сильными пальцами сковырнул пробку без открывалки. Достал из кармана новую антибактериальную салфетку и протер горлышко. А затем сунул его в рот – в щель между масками. И начал жадно пить прямо из горла.

Глава 17

Полковник в Аиде

Апрель. За 3,5 месяца до описываемых событий

Воют… скулят… рычат… собаки? Стигийские псы, о которых не знаешь ничего толком, но вроде где-то читал – давно, в другой жизни. И не вспомнить уже… Стигийские псы из ада, бегущие по следу…

Воют…

Скулят…

Кашляют, захлебываясь мокротой…

Стигийские псы не болеют, они рвут вас на части – изнутри. Их клыки словно кинжалы впиваются в вашу грудь. Вгрызаются в ваши легкие.

– Да что же это такое… дышать… я дышать совсем не могу… ааааааааа! Да сделайте же что-нибудь! Разрежьте мне горло! Я задыхаюсь!! Задыхаюсь…

На соседней больничной койке кричит, захлебываясь кашлем, больной – голый тучный мужчина в зеленой больничной робе. Он обеими руками сдирает с лица кислородную маску, которую пытается удержать на нем медсестра в защитном костюме и маске.

Полковник Гущин – тоже голый, тоже в одной зеленой больничной робе, завязанной на боку, тоже с кислородной маской на лице пытается приподняться на постели. Его тело сжигает жар. Температура сорок. Но он все видит и слышит. Он знает – он в аду.

Ад… Аид… в нем нет сумрачных лугов, покрытых белыми цветами асфоделиями. Нет и черной реки забвения.

Аид… Ад – это койки, койки, койки, заполненные людьми в огромном помещении, разгороженном на соты. Железные конструкции под потолком, линолеум на полу, залитый дезинфицирующим раствором, заляпанный рвотой, кровью, залитый мочой из опрокинутых «уток».

Когда-то тут располагался выставочный павильон, который посещали толпы туристов и любопытных – здесь проводились международные презентации и конгрессы. А теперь это огромный мобильный городской госпиталь, переполненный больными коронавирусом.

– Я задыхаюсь!! – кричит сосед на койке рядом и, преодолевая сопротивление сестры, сдирает с лица кислородную маску, которая уже больше не помогает ему дышать. Он свешивается с кровати и кашляет, кашляет… харкает… выплевывая в фаянсовое судно кровавые сгустки – мокроту и ошметки своих собственных легких.

Тело его выгибается назад, и он падает на пол с кровати. Сучит ногами, хрипит… У него агония. Напуганная до смерти медсестра в защитном костюме кидается к нему, нажимает тревожную кнопку. Но врачи заняты умирающим на другой стороне этой огромной палаты – они делают ему интубацию, суют в горло трубку до самой ручки. Их просто не хватает на всех тяжелых больных. Они сами поставлены перед выбором – кому помогать, кого отпустить.

Полковник Гущин чувствует, что внутри него – огненный шар. Он растет в груди, сжигая его дотла. Горло словно забито горячей ватой.

А стигийские псы все воют, скулят и рыщут, бегут по его следу. Скоро они доберутся до него, ворвутся сюда, стащат его за ноги с больничной койки и…

Он проваливается в горячечное забытье бреда. Он почти уже не может дышать. Он умирает.

Не кричит, как тот, сорвавший с себя кислородную маску.

Полковник Гущин не видит задыхающегося соседа, требующего кислород, который уже не принимают его истерзанные «короной» легкие.

Полковник Гущин чувствует, что он тоже умирает.

И не подозревает, что когда-то, возможно, слуха его коснется сентенция о том, что «умереть можно достойно и красиво, не становясь посмешищем для окружающих». Умереть почти по Марку Аврелию – философу-стоику.

Умереть, как тот римлянин, возомнивший себя греком Золотого века, а не подохнуть в этом больничном Аиде среди криков, кашля, предсмертных хрипов, воя, плача, среди всей этой так внезапно образовавшейся в нашей обычной повседневной жизни боли.

Полковник Гущин уже ни на что не надеется. И ничего не ждет. Третью неделю подряд у него держится температура под сорок. Страшный кашель сотрясает его тело, забивая глотку мокротой и кровью.

Он царапает пальцами грудь, разрывая на себе больничную робу, словно пытается добраться до собственных легких. Обнажить их. Вырвать из груди. Дать им полную свободу. Дышать. Пульсировать…

И сразу проваливается в кромешный мрак.

В Аиде верхнем, где кашляют, кричат, рыдают и требуют кислород, всегда светло, там горят неоновые лампы.

В Аиде нижнем – всегда полный чернильный мрак.

Полковник Гущин не видит, как его койку окружают врачи в защитных костюмах – реанимационная бригада.

Его переворачивают на живот и заталкивают ему глубоко в горло стальную полую трубку.

Но он не ощущает уже боли.

И не видит этот самый аппарат для искусственной вентиляции легких, на который в верхнем Аиде все молятся, как на новое божество.

Новое время ведет за собой новых богов. Они почти все сплошь технократы.

Старые боги наблюдают за этим вторым пришествием из своего темного угла.

– Вас спасло чудо.

Это первое, что слышит полковник Гущин, вернувшись из чернильной могильной тьмы в неоновый белый свет реанимации госпиталя.

Он снова не обращает внимания на аппарат ИВЛ. Не знает он и того, что между его последним воспоминанием и тем, что он видит сейчас, моргая и пугаясь, прошло долгих пять дней, во время которых он был подключен к этому аппарату и находился на грани жизни и смерти.

Он видит только склонившийся над ним силуэт в зеленом защитном костюме и маске. Все расплывается перед его глазами. Но он дышит сам – без той страшной трубки в горле.

– Вас спасло чудо.

Голос… полковник Гущин его тоже не помнит. Не видит он и лица – кто это? Врач? Медсестра? Медбрат? Волонтер?

– Сейчас вам сделают укол. А потом мы поставим вам капельницу…

Полковник Гущин переводит взгляд на свою исхудавшую руку – на запястье клейкой медицинской лентой закреплен катетер.

Глава 18

Мучения

За 9 дней до описываемых событий

– Это Миша Алтайский. Вроде бы. Но его здесь трудно узнать. Хотя татуировки… его татуировки, Федор Матвеевич, ни с какими другими не спутаешь.

– Да. – Полковник Гущин кивнул, глядя на тело, на которое было страшно смотреть.

Его подняли с постели в половине третьего – летняя ночь еще царила в мире, когда они приехали в Борки недалеко от Одинцова. А сейчас уже брезжил рассвет. Над Москвой небо окрасилось розовым, словно по нему повозили окровавленной тряпкой.

– Ну, теперь пойдут такие разборки, Федор Матвеевич, мама не горюй, – начальник УВД Одинцова покачал головой. – Миша Алтайский – кто? Сами знаете. Главный решала воровского мира. Когда от коронавируса в апреле умер вор в законе Арнольд, его место опустело. Говорят, он лежал в том же мобильном госпитале, что и вы, в выставочном центре ВДНХ. И скончался. А две недели назад в Сочи собрался воровской сход. И Миша Алтайский туда ездил. Он сказал свое веское слово. Там короновали Петуню Орджоникидзе. Фактически Миша его и выбрал. А за Петуней, сами знаете, какой хвост кровавый, скольких он убрал. Сколько людей его ненавидит. В Мише Алтайском разочаровались те, кто категорически не желал воровской короны для Петуни Орджоникидзе. И вот результат. Вернулся Миша из Сочей и… жуть какая. Я такого еще не видел. Что у него с лицом?

– Химический ожог губ и рта, – ответил судмедэксперт, осматривающий тело. – Нам надо его поскорее отсюда убирать. Здесь место бойкое, проезжая дорога. Пока рано еще, и мы все перекрыли, но это Борки. Одно шоссе, эта трасса как Бродвей.

Полковник Гущин – в маске, в козырьке и своих латексных перчатках – стоял чуть поодаль от начальника Одинцовского УВД и судмедэксперта, на социальной дистанции. Они находились у трупа втроем. Остальные сотрудники полиции по его настоятельной просьбе пока к телу не приближались.

Перед ними на асфальте лежал крупный седой мужчина в джинсах и разорванной в клочья на груди летней льняной розовой рубашке. Босой. Его волосатую грудь, шею, живот и узловатые руки сплошь покрывали затейливые татуировки – каких, и правда, поискать. По ним его и опознали сотрудники Одинцовского УВД. Потому что по лицу несчастного опознать было трудно.

Багровое распухшее лицо. Вытаращенные, вылезшие из орбит остекленевшие глаза. Распяленный в немом вопле рот – точнее, черная рваная дыра в нижней части лица.

Судмедэксперт вооружился пинцетом и наклонился низко над лицом погибшего, засунул пинцет в рот, что-то подцепил и…

– Боже, он себе кончик языка откусил, – прошептал он потрясенно. – В ротовой полости слизистая полностью сожжена. А язык… он откушен… Часть его застряла между зубами.

– Причина смерти? – спросил полковник Гущин, созерцая авторитета Мишу Алтайского, откусившего себе язык.

– Пулевое ранение в затылок. – Судмедэксперт в перчатках коснулся головы убитого и приподнял ее. – Входное отверстие. Пуля у него в мозгах. Гильзы нет. Его добили таким способом. А перед тем как застрелить, его зверски истязали. Я забираю труп в наше бюро. Одно могу сказать точно – убили его не здесь. Где-то в другом месте.

Полковник Гущин огляделся – дачное шоссе и заборы. Но как раз в этом месте к шоссе примыкает новая бетонка, ведущая к расположенным у леса загородным виллам – в серых рассветных сумерках видны их кованые ажурные ограды на фоне деревьев и яркие красные крыши из металлочерепицы. И сюда же упирается узкая протоптанная пешеходами дорожка, ведущая к приземистому магазину продуктов с яркой надписью «Раки на Рублевке».

Перекресток трех дорог.

В тот момент полковник Гущин еще не придал этому факту значения. Просто по привычке отметил для себя особенности локации.

– Его привезли и выбросили из машины, – сказал начальник Одинцовского УВД. – Сделали это ночью. Наша патрульная машина проезжала здесь дважды – в одиннадцать и в час сорок. В одиннадцать тела на перекрестке не было. В час сорок патрульные его увидели, едва сами не наехали на труп.

– Не похоже, что выбросили, – заметил Гущин, отходя еще дальше, потому что подошли оперативники с носилками и черным пластиковым мешком – упаковывать тело под руководством патологоанатома. – Поза у трупа нарочитая какая-то. Руки по швам. Ноги раскинуты. Он словно вписывается в перекрещение этих путей – шоссе, бетонки и тропинки. И лежит ближе к тропе, так, чтобы на него как раз проезжающие по шоссе машины не наехали. Если бы труп выбросили на ходу из авто, вряд ли он сам так расположился бы. Нет, он здесь кем-то уложен.

– Пса его точно выбросили. – Начальник Одинцовского УВД кивнул на второе мертвое тело, валявшееся в двух метрах от жертвы.

Это была массивная собака тигровой масти – питбуль, бойцовая порода. Собака валялась на боку, скрючив лапы.

– Это его пес. Дом его охранял, – сказал начальник Одинцовского УВД уверенно. – У Миши дом здесь недалеко – на берегу Москвы-реки. После возвращения с зоны отгрохал себе. Такая избушка – с сауной и бассейном-джакузи. Жил один. А зверюга эта виллу его охраняла. В нее вон всю обойму засадили, смотрите, Федор Матвеевич, сколько пулевых отверстий на боку и на брюхе. Где пса прикончили, там, возможно, и хозяина пытали.

Полковник Гущин глядел на труп собаки.

– Поехали к нему на виллу прямо сейчас, – распорядился он.

В доме Миши Алтайского они сразу поняли – это то самое место, где «решала» уголовного мира встретил свою смерть.

Ворота виллы оказались открыты настежь. Бронированная дверь дома распахнута. В холле на мраморном полу – следы крови. Видно было, что тело волокли здесь к входной двери. Страшный разгром царил в богато обставленной гостиной. На полу лужи крови. И рвоты.

Полковник Гущин подумал, что кровь, скорее всего, пса и его хозяина. А вот рвота – только хозяина. Ее обнаружили и на опрокинутом кожаном вольтеровском кресле у камина, и на подлокотнике дивана. И на перевернутом журнальном столике из флорентийской мозаики.

– Впечатление, что он здесь метался и его рвало, – заметил полковник Гущин, оглядываясь. – Пытался скрыться от убийцы?

Внутрь дома они тоже зашли сначала только вдвоем с начальником Одинцовского УВД – по настоянию Гущина, который просто пересиливал себя и буквально заставлял находиться в этом замкнутом помещении, насквозь пропитанном смертью и… заразой, как ему воображалось.

Что-то привлекло его внимание. Яркое, на полу. Он нагнулся и достал из-под опрокинутого кресла пластиковую бутылку.

– Очиститель для труб, – прочел этикетку начальник Одинцовского УВД. – Мать моя начальница…

Полковник Гущин покинул виллу сразу, как только туда зашли криминалисты-эксперты. Он оставил всю опергруппу делать полный осмотр дома, а сам отправился в морг. Он и не подозревал, что все последующие дни именно такой ритуал действий почти войдет у него в привычку.

И еще он понял там, на вилле: он не в состоянии нормально функционировать в прежнем своем профессиональном качестве в одиночку. Если дальше все так пойдет, то кончится для него грандиозным провалом. Психическим срывом и профессиональным позором. Утратой чести.

Ему необходим помощник. Напарник, на которого целиком можно положиться.

Он пока еще не отдавал себе ясного отчета – что же так удивило, насторожило и напугало его… да, именно напугало в этом деле, которое начальник Одинцовского УВД с ходу уверенно охарактеризовал, как…

– Классическая разборка, Федор Матвеевич, – заявил начальник полиции Одинцова. – Ясно как божий день. Мише Алтайскому отомстили жестоко свои же уголовники. И связано это, по всей видимости, с тем, что он на воровской сходке не просто поддержал, а продавил кандидатуру Петуни. Надо от этого отталкиваться, здесь связи искать и исполнителя его убийства. Он был дома вечером. К нему вломились – у него здесь камер полно, мы начнем пленки смотреть. К нему вломились и начали его убивать, пытать. А затем застрелили в затылок. Пуля в черепе. Так что и это уже зацепка. Возможно, что-то нам эта пуля подскажет. И собаку его здесь застрелили. В ней тоже штук пять пуль засело. Хотя гильз и здесь мы не нашли, видимо, их собрали. Но все равно есть над чем нам работать. Хотя… я таких разборок что-то давно не припомню. По накалу страстей и жестокости. Он ведь себе язык откусил…

– Химический ожог ротовой полости, гортани, пищевода, желудка, – сообщил полковнику Гущину судмедэксперт уже вечером в прозекторской, когда они оба были на вскрытии. – Видите, каково состояние слизистой и внутренностей? Ему влили в горло этот самый очиститель для труб в большом количестве. Он умер не сразу. Нам даже невозможно представить, какие адские мучения он вытерпел перед тем, как его прикончили выстрелом в затылок. Его рвало, но желудок его от кислоты очиститься не мог. Она медленно разъедала его изнутри на протяжении часа, если не больше. Это страшная боль. Он разорвал на своей груди рубашку… он сделал это сам – у него под ногтями хлопковые волокна, мы изъяли образцы. Болевой шок был настолько страшный, что в судорогах он откусил себе кончик языка. Я ничего подобного в своей практике не видел, Федор Матвеевич.

– Вы хотите сказать, что это не похоже на обычную криминальную разборку? – задумчиво спросил Гущин.

– Я хочу сказать, что если это разборка, то с подобными деталями мы до сих пор еще не сталкивались. Мы изъяли у него в доме много предметов и взяли достаточно образцов. Посмотрим, что расскажут следы ДНК. Дом – закрытое помещение, в таких местах всегда можно что-то обнаружить. Следы обычно остаются, как бы преступник ни осторожничал.

– А почему убийца не оставил его дома? – спросил тогда там, в прозекторской полковник Гущин. – Зачем надо было его вытаскивать, забирать собаку и везти на шоссе в Борки на проезжую дорогу?

– Мне местные оперативники сказали, что потерпевший часто заезжал за свежими раками в этот придорожный магазинчик, – ответил судмедэксперт. – Может, с этим как-то связано? А иначе какое другое объяснение столь нелогичным действиям убийцы, для которого оставить тело на вилле было бы в сто раз безопаснее, чем везти его в машине – пусть и ночью – и укладывать в нарочитой позе на дороге?

В тот момент девять дней назад полковник Гущин удовлетворился этим ответом, хотя и посчитал его недостаточным.

Однако последующие события заставили его в корне изменить как восприятие всего происходящего, так и подходы к оценке событий и фактов.

Глава 19

Нестыковки

– Значит, сначала вы все же решили, что это криминальная разборка, пусть и очень жестокая, – подытожил Клавдий Мамонтов после того, как они выслушали рассказ полковника Гущина.

Им уже принесли заказ. Полковник Гущин мрачно разглядывал двойную порцию овощного крем-супа из брокколи и, смочив антисептиком салфетку, медленно протирал ложку, все не решаясь попробовать зеленое варево. Макар и Мамонтов ели без всяких опасений и предосторожностей, да так, что за ушами трещало.

– Выглядело все так. Дом Алтайского осмотрели очень тщательно. Дверь у него входная массивная, бронированная, с тремя замками. Он открыл ее своему убийце сам – дверь не взломана была. А это значит – он знал того, кто к нему явился. И этот человек из его круга, то есть из уголовного мира. Так мы думали сначала. А потом… поняли, что, возможно, ошибаемся.

– Почему? – спросил Макар.

Гущин все никак не решался попробовать суп.

– Вы на диете, полковник? – небрежно бросил Макар.

– Нет.

– А что же привередничаете, как кисейная барышня? Между прочим, здесь кухня отменная. Или вы боитесь и супом заразиться?

Полковник Гущин сразу отправил ложку супа в рот – точнее в ту щель между двумя масками, прикрывающими теперь его нос и нижнюю губу.

Мамонтов под столом наступил Макару на кроссовку – заглохни ты! Тот пихнул его ногой – отстань. Сказал же – буду стебать его, это лекарство горькое, но действенное.

– А разве уголовник не может быть маньяком? – не унимался он. – Да вы взгляните объективно теперь на то, что мы имеем! Это же маньяк натуральный орудует! То, что объединяет эти убийства, прямо в глаза бросается. Перекресток трех дорог! Что-то мне это напоминает, я пока только точно вспомнить не могу. Но я вспомню. Такие перекрестки всегда считались местом силы. Причем нечистой, темной. Вот маньяк и бросает трупы жертв на перекрестках. Это как вызов нам… то есть вам – полиции. Он хочет, чтобы мы его остановили. Неужели вы не видите?

– Это никакой не вызов, – мрачно ответил Гущин, глотая свой суп. – Мы в этом деле начали с ошибки, предположив, что имеем дело с криминальной разборкой между воровскими авторитетами. Хорошо, хоть мы… я сразу понял, что все это совсем не так.

– А что вас заставило изменить мнение? – спросил Клавдий Мамонтов.

– ДНК там, в его доме на месте убийства, оказалась разной. На трупе Миши Алтайского одна, на бутылке с очистителем для труб – другая. Убийца действовал не один, их было двое.

– Но бутылку с очистителем кто угодно мог в руки взять – продавец в магазине, прислуга.

– К Мише Алтайскому после его возвращения из Сочи с воровского схода домработница не приходила, мы это выяснили. Он ее рассчитал накануне отъезда.

– ДНК и раньше на бутылке могла остаться.

– Ее обнаружили на горлышке, на пробке. Это ДНК того, кто отвинчивал пробку перед тем, как влить очиститель для труб в глотку Миши Алтайского. – Полковник Гущин поперхнулся супом и закашлял. Перевел дух и продолжил: – Один его держал, второй заливал очиститель ему в рот. В Мише Алтайском было сто двадцать килограммов. Когда с ним это проделывали, он не был связан, как, например, другая жертва, Илья Громов. Чтобы справиться с таким здоровяком, требуется либо очень большая физическая сила, либо двое преступников.

– Необязательно. Он и сам мог выпить очиститель, – хмыкнул Макар.

– То есть как это сам?

– На него ствол убийца наставил и приказал – пей, не то мозги веером. И ваш Алтайский, как Сократ, выпил свою чашу цикуты до дна.

– Миша? Очиститель для труб? – теперь хмыкнул мрачно полковник Гущин. – Кузен из Англии, ты кому это говоришь?

– Вы сказали, в доме камеры, – вспомнил Клавдий Мамонтов.

– Шесть камер, полный обзор дома и двора и еще две внешние снаружи. И все оказались отключены – компьютерный сбой. Причем это было не механическое вмешательство, как нам наши компьютерщики-спецы пояснили, а виртуальное. Камеры отключили дистанционно через программу и Сеть.

– И это сделали два уголовника? – снова хмыкнул Макар.

– Когда идут убивать такого авторитета, каким был Миша Алтайский, продумывают все до мелочей. В том числе и блокировку гаджетов. – Гущин ел свой суп. – Они могли нанять спеца, чтобы тот дистанционно отключил для них камеры в нужное время.

– А в фильмах маньяки все это сами проделывают. У них такой приборчик с шифрокодами. Набрали шифр и – полный blackout.

– Своих убийц Алтайский в дом впустил сам, следовательно, он их не боялся. Его не испугало и то, что дверная камера вырубилась. Возможно, он их ждал, они ему могли позвонить и заранее договориться. На его мобильном, который мы нашли в доме, звонков, представляющих интерес, не было. Но это ничего не значит. У него мог быть не один айфон. И тот, второй, вполне вероятно, забрали убийцы. И распечатка его номера ничего не дала. На телефоне мог номер паленый стоять, без привязки к личным данным. В их среде они только такими и пользуются. Маньяк… кем бы он ни был, он бы никогда к Мише так близко не подобрался. Это могли сделать только свои.

– Тогда это криминальная разборка! – воскликнул Клавдий Мамонтов. – Вы же сами себе сейчас противоречите. Но это первое убийство. А у нас уже сейчас три трупа. Их объединяет не только перекресток – место, где оставляют тела. Я вам еще несколько признаков могу перечислить. И это уже не просто совпадение – серия. Федор Матвеевич, мы имеем дело с настоящими серийными убийствами!

– Это не серийные убийства, Клавдий. Поверь моему опыту… моей интуиции… это все что угодно, но только не классические серийные убийства. И, конечно же, при всех внешних признаках это не обычная криминальная разборка в случае Миши Алтайского.

– А что тогда все это, по-вашему?

Полковник Гущин не ответил – у него зазвонил мобильный.

– Федор Матвеевич, мы закончили обыск и осмотр квартиры Вероники Ляминой, – сообщил ему начальник Фоминовского УВД. – Вы еще у нас в городе? Можете подъехать? Мы нашли кое-что интересное.

Они быстро закончили свой ужин, расплатились. Макар забил в навигатор адрес квартиры начальника канцелярии фоминовского суда, и они двинули на улицу Первомайскую в новый микрорайон, где Вероника Лямина вместе с остальными судейскими получила квартиру в недавно построенном элитном жилом комплексе.

Во дворе – свет фонарей, высокая современная комфортабельная многоэтажка. Полицейские машины с мигалками. Полковник Гущин глянул на дом, на подъезд.

– Клавдий, Макар, идите туда вы. А я останусь здесь, – сказал он тихо. – Связь как раньше, по видео.

Клавдий Мамонтов кивнул. Мимо патрульного у двери подъезда, открытой настежь, они зашли в дом и поднялись на десятый этаж на лифте.

Двухкомнатная квартира Ляминой была заполнена полицейскими. Клавдий Мамонтов оглядывал жилище начальника судебной канцелярии – добротная мебель, высокие потолки, большая кухня, холл, лоджия. Он водил мобильным, показывая через камеру Гущину весь обзор.

– А Федор Матвеевич сам-то где? – поинтересовался у него начальник местной полиции.

– У него срочный разговор из министерства, он в машине. Потом подойдет. – Мамонтов придумывал на ходу. – Что вы нашли? Я ему все передам.

– Покажете. – Начальник полиции кивнул на мобильный в руках Мамонтова. – Да, дела… кто бы мог подумать, что такой человек, как Гущин, и так вдруг сломается… как ветка на ветру.

– Он не сломался. У него важный разговор, ему позвонили из министерства. Замминистра. Вы нашли здесь доказательства того, что ее похитили из квартиры?

– Нет. Другое. Из квартиры ее не похищали. Когда мы вошли, вскрыв дверь, обстановка в доме свидетельствовала о том, что она ушла из дома, сама заперла дверь на ключ и никто на нее здесь не нападал. Никаких следов взлома или борьбы. Так что ее забрали не из дома.

– Тогда что же вы обнаружили? – Клавдий Мамонтов водил мобильным, показывая прихожую и большую комнату полковнику Гущину.

– Нечто интересное в ее ноутбуке. – Начальник местной полиции привел их на красивую кухню, где рядом с недопитой чашкой кофе на столе и пепельницей, полной окурков, стоял ноутбук покойной хозяйки. Над ним уже колдовал оперативник. Он открыл какие-то файлы.

Мамонтов увидел на экране многочисленные папки – все они были пронумерованы. Оперативник кликнул на одну из папок. Открылся массив документов.

– Протоколы судебных заседаний, – пояснил начальник полиции. – Видите? Шестьдесят одно уголовное дело, рассматривавшееся в суде. Протоколы сканируют и переводят в электронку, хранят в архиве. А она их себе копировала. И хранила в своем компьютере. Кстати, это строжайше запрещено. Это подсудное дело – негласные копии. И тем не менее она их копировала и хранила у себя. Вопрос – зачем?

– Это все дела, по которым уже вынесены судебные решения? – уточнил Мамонтов.

– Да. – Ему ответил оперативник за ноутбуком. – Здесь копии приговоров, списки участников процессов – адвокатов, прокуроров, свидетелей, обвиняемых. Полное досье на дому.

Вернувшись к полковнику Гущину на улицу, Клавдий Мамонтов и притихший Макар ждали, что он скажет на все это.

– Лямина – дамочка с секретом, причем служебным. – Полковник Гущин задумчиво созерцал темное небо над обычным подмосковным двором, тихим и пустым в этот вечерний час. – Итак, она – начальник канцелярии городского суда. Алтайский – ранее судимый криминальный авторитет, у него за плечами четыре ходки и столько же приговоров. И… Илья Громов – замдиректора логистической фирмы, занимающейся транспортировкой железнодорожных грузов, в том числе и каких-то тайных, непонятных, как мы успели уже убедиться с вами на примере банкира Сперминова и компании. И все эти люди зверски убиты. Причем вроде кто-то нам словно подсовывает маньяка-серийника… То есть маскируется и заметает следы из хлебных крошек, которые ведут… Куда? Как там в той старой немецкой сказке про людоеда.

– Не людоед, в сказке ведьма была, Федор Матвеевич, а следы вели прямо к ней в логово, – поправил Макар.

– Я не об этом. Я сейчас о самих жертвах. Об их социальной и профессиональной принадлежности. Возможно, если цепочка есть, то она именно в этом. Здесь нам и надо копать. Искать какой-то побудительный мотив, возможно – коммерческий интерес.

– По-вашему, они все вместе что-то химичили и поэтому их так страшно убили? – напрямик брякнул Макар.

Полковник Гущин молча полез во внедорожник. И всю дорогу до Москвы был задумчив и неразговорчив.

Глава 20

Семейное счастье эпохи Covid

Они возвращались в Москву из Фоминова. Столица в этот поздний час поражала своей красотой, своим великолепием и своей опустошенностью.

Залитые ярким неоновым светом проспекты, площади, здания, переливающиеся соцветием огненных красок, словно драгоценные камни. Окутанные, будто облаком, розовым неоном мосты в районе набережной Тараса Шевченко, помпезный Сити с небоскребами и башнями – блистательными и опустевшими с апреля, так и не вернувшимися к нормальному ритму работы. Садовое кольцо в золотых огнях… Офисы из стекла и бетона в свете и серебре хромированной стали, прозрачные, подобные пустым аквариумам. Яркие кричащие вывески ресторанов и баров, клубов, кинотеатров, концертных залов – неон, реклама – жизнерадостная и такая «доковидная», воспевающая старую добрую сытую спокойную жизнь, словно и нет ничего ужасного в новом мире, полном заразы, смерти, боли и слез.

Свет и красота ночных огней словно пытались компенсировать людям, все еще сидящим по своим норам, квартирам, домам, то, что когда-то было таким обыденным и привычным, повседневным, а во время карантина и после него превратилось в редкий драгоценный подарок – свободу существования. Возможность ходить и гулять где хочется, встречаться с теми, кто дорог и любим.

– Пол-одиннадцатого. – Макар глянул на часы на приборной панели. – Пока довезем вас, полковник, на ваш Университетский проспект, пока по пробкам назад допрем ко мне в Замоскворечье, полночь пробьет. И Золушкина хрустальная туфелька превратится в кованый солдатский сапог.

– Я сам доберусь. Останови машину. Я такси себе вызову, а вы домой езжайте. – Гущин показал, где припарковаться.

– Ну да, и стресс такой в такси заработаете, что завтра работать не сможете. – Макар капризничал. – А нам с утра ни свет ни заря просыпаться, опять за вами пилить. А у меня дети малые, у нас вон с Клавой. – Макар покосился на сидящего рядом на пассажирском сиденье Мамонтова. – Ребенок грудной. Ночи не спим, баюкаем посменно. Думаете, легко нам?

– Ты к чему все это? – спросил Клавдий Мамонтов.

– А к тому что… до Замоскворечья нашего – навигатор показывает двенадцать минут всего езды. Чего к вам в такую даль пилить, полковник? Когда вы прекрасно можете не просто переночевать, а к нам с Клавой перебраться – ну, пока у нас такое дело кошмарное и трупы один за одним.

– У тебя такой способ в гости звать, кузен из Англии? – спросил полковник Гущин.

– Ага. Мы вас официально с Клавдием приглашаем. В целях всеобщего комфорта, покоя и глобальной экономии бензина и средств.

– Благодарю, нет. Останови машину. Я такси себе вызову.

Макар и ухом не повел, рулил.

– Ах, полковник, вы отказались, я так и думал. У меня же дети, трое. А вы людей панически стали бояться. Вы, как вампир, предпочитаете ночь и одиночество. Но детки мои из дома никуда не ходят. Горничная тоже все время на месте сидит, к нам доставка приезжает со всем необходимым. Только вот старуха-гувернантка у нас проблема большая – если бы вы согласились переехать к нам, она бы вас драконовскими санитарными мерами до припадка довела. Антисептиком бы вас день и ночь поливала, санитайзером.

– Федор Матвеевич, а может… правда? – тихонько спросил Клавдий Мамонтов. – А чего вы там один в квартире? Ни поесть, ни попить нормально. Вы и в магазин, наверное, не ходите даже… А у Макара дома быт странный, хаотичный, но налажен, как часы.

– К развилке подъезжаем, Ленинский проспект – к вам дорога, Полянка моя родная – к нам. Решайте, полковник. – Макар обернулся. – От чистого сердца моего – вам предложение. Поживите с нами. А то нам скучно, когда вас рядом нет, ей-богу!

Полковник Гущин молчал. Потом кивнул.

И они втроем завалились домой к Макару.

А дома-то никто не спал!

– Девочек я уложила, а они встали. Беспокойные. Расторможенные. Вас ждут, – доложила с ходу горничная Маша Макару. – Утром-то спозаранку с каким шумом вы уезжали. Они проснулись. И с тех пор мы все в тревоге. Там что, убили кого-то? Вам-то это все зачем, мы понять не можем. Разве это ваше дело – убийц с утра до ночи разыскивать, на это полиция имеется, им за это деньги платят.

– Девочки, Маша, Вера Павловна, прошу познакомиться – Федор Матвеевич, наш бессменный бесстрашный шеф. Так сказать, наш собственный русский Шерлок Холмс. – Макар представил Гущина и подмигнул старшей дочке Августе, созерцавшей массивного исхудавшего полковника с серьезным и задумчивым видом. – Он будет жить у нас, пока ему самому не надоест. Маша, надо приготовить ему комнату, наполнить горячую ванну и достать из шкафа самый теплый банный халат и махровые полотенца.

Полковник Гущин созерцал купеческий особняк – бывший банковский дом приемов – жилище Макара.

– Отец тебе такой дом оставил?

– Нет. Я сам купил, а дом отца в Бронницах, где его отравили. Поместье в Лондоне риелторы продают.

– Живешь, как в кино, кузен из Англии. Поместье Даунтон.

– У вас там что? Маска, перчатки использованные? – Чопорная Вера Павловна подошла к Гущину с пластиковым закрытым ведром в руках. – Бросайте сюда, здесь антисептик. Я без него даже в мусорный контейнер эту дрянь не выброшу. Мойте сразу руки все, как пришли! Быстро в ванную! А вы какой молодец, а! В маске, в перчатках. Не то что наши. Я уже повторять устала – они меня не слушают. Вы их начальник? И Макара тоже? Так прикажите им соблюдать строго меры социальной гигиены в период пандемии.

Полковник Гущин тепло, проникновенно глянул на старуху гувернантку. И Клавдий Мамонтов, которого душил смех, понял – эти двое нашли друг друга.

Вымыли тщательно руки в разных ванных. Вытерли полотенцами египетского хлопка.

Макар представил полковнику дочек. Старшая Августа продолжала внимательно разглядывать нового человека, появившегося в доме. Маленькая, живая, как ртуть, Лидочка что-то сначала засмущалась. Маша принесла Сашеньку, вооружившегося погремушкой. В кружевном английском винтажном чепчике и вязаной белой курточке, в ползунках он был похож на фарфоровую куколку с голубыми глазками. Увидел Клавдия Мамонтова и счастливо заулыбался ему беззубым ртом.

– Определенно он именно вас считает своим отцом, – констатировала Вера Павловна.

Макар наклонился к сыну, тыкая себя пальцем в широкую выпуклую грудь, обтянутую белой футболкой с черепом.

– Саша, слушай сюда! Я, я твой отец! А этот здоровый – он… считай, он твой ангел-хранитель. Он тебя от тюрьмы спас. Понял? А то бы загремел ты в тюрьму в грудном возрасте. И клеймо на всю жизнь. Правда, полковник? – Макар обернулся к Гущину. – Его, моего маленького, с моей бывшей по этапу хотели в Читу отправить, в колонию.

Гущин медленно подошел к ним. Он испытывал странное чувство в этом доме – богатом, таком безалаберном и теплом, полном детей, света, пропитанном чем-то очень старым, знакомым и одновременно новым, неизвестным. Но не пугающим, а словно целебным… пусть и нарочито искусственным, ошеломляющим, но вместе с тем таким живым… живым…

Сашенька улыбнулся и отцу беззубым ртом, но протянул свою крохотную ручку не ему, а полковнику Гущину.

Тот после минутного колебания взял его ручку, пожал.

– Привет. Ты, значит, Саша, будешь? А я… Меня дядя Федор звать, как в том мультике. Или ты еще мульты не смотришь?

– Все он уже смотрит и все понимает, бедовый ребенок, – ответила Маша-горничная. – Девочки с утра стриминговый канал смотрели по телевизору, и он с ними в своей переносной колыбельке, на бочок перевернулся! Смеется! Потом я делами занялась на кухне. А он спал, маленький наш, без задних ног. Весь день проспал. Поест и опять спит. А сейчас проснулся. И всю ночь колобродничать снова будет – это я вам говорю!

– У малыша ненормальный режим, – сухо констатировала Вера Павловна. – Надо что-то с этим делать. Я проконсультируюсь по телефону с детским врачом.

– Он отца ждет, орелик мой сизокрылый! – Макар забрал сына на руки, оглядел девочек. – Ну а вы что, мои принцессы? Почему до сих пор не в кровати?

– Мы тебя все ждать, – рассудительно ответила маленькая Лидочка, – и тебя. – Она повернулась к Клавдию Мамонтову. – Ты как White Knight in Alice book [6]. Августа тебя нарисовать. Хотя и не сказать никогда, что это есть ты. Она в тебя fall in love [7].

– Лида! – воскликнула гувернантка Вера Павловна. – Это неприлично. И мы условились, дома мы больше говорим с тобой по-русски. По-английски только на наших уроках.

– Мы страдать! Мы скучать! – Трехлетка Лидочка подпрыгнула на своих тоненьких, как спички, ножках. – А кого убивать? Где?

– Мы ничего ей не говорили, она сама утром услышала ваш разговор, – быстро ввернула Маша. От волнения она так и колыхалась всем своим полным телом. Поглядывала на Клавдия Мамонтова.

– Никого никто не убил. – Клавдий Мамонтов решил – пора! Надо всех успокоить. – Просто есть очень-очень нехорошие дяди…

– Отвратные мужики, – подхватил Макар. – Ну, как орки или тролли из Хоббита. Но мы с ними разберемся. Полковник вон их как клопов всех передавит.

– Colonel? O, my admiration to you! [8] – Лидочка совсем по-взрослому светски отвесила Гущину комплимент и сделала реверанс.

Горничная Маша вперевалочку побрела готовить комнату и ванну для полковника. Макар пощекотал сына и скорчил ему потешную мину.

– Девчонки, все – закон и порядок вступают в свои права. Мы с друзьями перекусим – дружеская пирушка, мы как рыцари Круглого стола. А вы, Белоснежки, спать.

– Мы с Августой не хотеть спать. Папа, мы тебя так ждать! Это не есть честно.

– Папа всегда честен и открыт. – Макар пытался отцепить ручки Сашеньки от своих светлых волос цвета спелой ржи, которые тот со счастливым видом пытался выдрать. – Так, ладно. Чувствую, назрел маленький домашний раскарданс. Желаете безобразий?

– Да! Yessss! – воскликнула Лидочка и толкнула тихую Августу. – Pleeease!

– Их есть у меня! – Макар как предводитель домашней орды двинулся по анфиладе купеческих комнат, торжественно неся сына, дочки за ним. Следом семенила Вера Павловна, бубнившая:

– Да что же это такое? Да ни в какие уже ворота… Как воспитывать детей, когда их отец как мальчишка сам и потакает…

Клавдий Мамонтов пошел за ними. Полковник Гущин… он помедлил, снял пиджак, распустил галстук и тоже двинулся следом, еще не понимая, что это за бардак такой кругом и вообще куда он попал? И почему ему вдруг так хорошо здесь… как давно уже не было нигде и ни с кем.

Макар привел их в пустую комнату, где стояли только рояль и потертое кожаное вольтеровское кресло у окна, возле которого валялись толстые тома. Открыл крышку. Передал Сашеньку вернувшейся на шум Маше.

Он сел за рояль. И заиграл Wonderful… Wonderful Life [9].

Запел. И Клавдий Мамонтов поразился, как необычно и классно звучит в его исполнении знакомая с детства песня. Макар играл одной рукой, с джазовыми вариациями, а другой отбивал ритм по крышке рояля.

И Мамонтов не выдержал – сел на подлокотник кресла, поднял с пола увесистый том Вестника Британского исторического общества и забарабанил по нему, подмигнув подскочившей Августе. И вот уже и она барабанила – пусть и не в такт по спинке кресла.

Wonderful… wonderful life… Чудесная жизнь…

Лидочка пустилась в пляс по комнате, кружилась и прыгала под музыку. А Макар пел:

I need a friend to make me happy… Нужен мне только друг для счастья…

Только друг…

Только дом…

Только свет…

Только любовь…

Полковник Гущин – человек по натуре жесткий и не сентиментальный, сильно изменившийся за время своей болезни, однако все же в главном оставшийся прежним, внезапно понял – этот миг… песня на чужом языке… их лица… их счастливые лица, их смех… все это надо крепко, очень крепко ему запомнить. Положить на самое дно сердца.

Потому что – наступит момент, когда именно это только и поможет.

Останется в памяти не просто как момент мимолетного эфемерного счастья.

Но станет звездой путеводной. Спасет в той тьме, что все ближе.

Что уже рядом.

Глава 21

Камеры, на которых вроде как никого не видно

Утром собирались на работу все втроем – и в нормальное время. Полковник Гущин попросил и Мамонтова и Макара взять с собой ноутбуки. В доме проснулись только взрослые, дети на этот раз крепко спали. Завтраком горничная Маша накормила их таким, какого полковник Гущин никогда в жизни не ел – с английскими булочками «сконс», тающими во рту от масла.

Клавдий Мамонтов вспомнил, как вчера после ужина Макар сразу забрал Сашеньку. Мамонтов снова предложил сменить его среди ночи, но Макар отказался. Они с сыном спали спокойно в эту ночь, Макар просыпался по будильнику, только чтобы покормить ребенка из бутылочки.

Полковник Гущин сказал, что ему надо взять вещи из дома, и перед работой они все же отправились к нему на квартиру и загрузили сумку с вещами и чехол со сменным костюмом в багажник внедорожника Мамонтова (на этот раз он был за шофера, давая Макару возможность отдохнуть).

В Главк в Никитском переулке все трое попали не обычным путем – через КПП, а снова через ворота и внутренний двор. Клавдий Мамонтов думал, что полковник Гущин поднимется к себе в криминальное управление по пожарной лестнице, по которой никто не ходил, но нет! И тут их ждали сюрпризы!

Полковник Гущин направился к старой пристройке во дворе, приткнувшейся между библиотекой Главка и общим с министерством тиром. Часть пристройки занимал склад для вещдоков. А тесное помещение, примыкавшее к библиотеке, полковник Гущин приказал освободить и там – на первом этаже – оборудовал себе кабинет с отдельным входом: стол, стул, сейф для документов, оружейный сейф, кулер для воды, телефоны спецсвязи, ноутбук и… канистры с санитайзером у двери, хоть залейся!

Полковник Гущин с Макаром остались в этом причудливом рабочем «офисе» – Макар зашел в библиотеку рядом и попросил там еще два стула и какой-нибудь приставной столик, припер все это сам. А Гущин в перчатках, вооружившись двумя тряпками, методично протирал стол, подоконник, дверные ручки, сейфы санитайзером, брызгая его обильно и на пол. Делал все лично, потому что уборщице не доверял.

Клавдия Мамонтова он послал наверх к себе в приемную, предварительно позвонив своему секретарю. Мамонтов шел по коридорам Главка – здесь все тоже сильно изменилось в период пандемии. Сотрудники поделились, как и везде, на «масочников», по-прежнему ходивших так, хотя строгий запрет на ношение масок в помещениях сейчас и не действовал, и пофигистов, делавших вид, что все как прежде и вообще ничего в мире не случилось.

Юный секретарь Гущина корпел в приемной над документами в маске и перчатках! Все это по строгому приказу полковника. Он сразу кивнул Мамонтову на два офисных лотка, доверху заполненных накопившимися документами на подпись, сводками, папками.

– Флешки из розыска – весь материал на них по камерам наблюдения. Пленки, изъятые по двум эпизодам, только сейчас пришли, – сообщил секретарь. – Ну как он там? Я его три дня уже не видел! Со мной только по телефону общается. Совещание в «зуме» проводил, оперативку тоже. Все ждем, когда он в себя придет. Вирус-то, он ведь и на психику, как говорят, влияет.

– Федор Матвеевич совершенно нормален, – ответил ему Мамонтов, забирая лотки и папки, – просто никак не справится со стрессом. Но это пройдет.

– Вопрос – когда? – Юный секретарь-лейтенантик вздохнул. – Скажите ему – я опять тест сдал, отрицательный у меня. А то он меня в свою «каморку Папы Карло» даже на порог не пускает – все через фрамугу с улицы у меня забирает. А если это у него уже никогда не пройдет? Как он работать станет?

Что мог Клавдий Мамонтов ответить лейтенанту полиции, переболевшему бессимптомно и даже не заметившему, как многие, свою болезнь?

В «каморке папы Карло» Гущин попросил их с Макаром разобраться с флешками – с записями камер наблюдения. К ним прилагался подробный отчет, где черным по белому написали – ничего, представляющего оперативный интерес, на пленках с камер не обнаружено. Сам Гущин, нацепив перчатки, занялся подписанием документов и чтением министерских депеш.

Клавдий Мамонтов и Макар начали смотреть записи. Они делились на группы – записи камер торгового центра в Фоминове, записи камер парковки – там же. Видео с дорожных камер в Одинцове в районе Борков. И флешка под номером 13 – к ней не было пояснительной записки.

Помня о показаниях официантки, они внимательно просмотрели сначала записи с камеры на парковке перед торговым центром в Фоминове. И не увидели на них двух женщин в период с четырех часов до восьми вечера. На парковке были женщина с детьми и семейная пара. И все. Просмотрели они и записи камер торгового центра. На это ушло два с половиной часа – камеры имелись у входных дверей и у магазина «Азбука вкуса». И здесь ноль.

– Вероника Лямина и та незнакомка на парковку не приходили, официантка ошиблась, – сказал Мамонтов. – И в торговый центр после кафе они не заходили. Если они и отправились куда-то вместе, то не туда.

– Погоди-ка… это ведь церковь возле торгового центра. – Макар кликнул, и расплывчатый кадр застыл на экране ноутбука. – Магазин, а рядом церковь… тут смазано все… но ты видишь?

– Ничего не видно, Макар.

– А так. – Макар попытался укрупнить. – Силуэт. Женщина. Невысокая, приземистая… как наша повешенная и как та из монастыря, с которой Лямину свидетельницы перепутали. Иезавель… Вот – на ступеньках церкви.

– Ничего не видно, это просто тень.

– Федор Матвеевич, взгляните сами, – попросил Макар, поворачивая к Гущину, поглощенному документами, свой ноутбук.

– Смутно все, – полковник Гущин снял очки, прищурился, затем снова очки надел. – Но вроде кто-то есть, да… И церковь опять выплывает. Надо съездить туда, порасспрашивать их.

– Можно позвонить, в храмах тоже есть телефоны, – усмехнулся Макар.

Он погуглил, нашел в интернете адрес фоминовской церкви и позвонил. Ему ответила работница храма, он долго и вежливо-витиевато ей объяснял ситуацию.

– Мы открыты, но не служим, – ответила работница храма. – Наш прежний настоятель служить не может, ему за восемьдесят, он боится в храм приходить. А нового пока епархия не назначает. И прихожан мало. Женщины, говорите? В брюках обе? Одна в кожаных даже? Нет, таких точно у нас не было, я в тот день сама на свечном ящике сидела, больше-то некому. Я бы таких приметила и точно в храм не пустила.

– Разве Христос не говорил – придите ко мне все. И про дресс-код он не упоминал, – заметил Макар.

– Есть определенный канон, – недовольно отрезала работница храма. – Нет, таких прихожанок у нас не было в тот день. Но, может, в мое отсутствие… я же отлучалась от свечного ящика.

– Могли эти двое туда зайти. – Макар показывал на экран ноутбука. – Я определенно вижу здесь в кадре женщину. Как это вы не видите? Какая тень? Вот же силуэт. И похожа она на ту повешенную из леса. И на монастырскую бунтарку Иезавель – Серафиму. Недаром ее те тетки с Ляминой перепутали.

– Выкроим время, заедем к тем свидетельницам, – сказал полковник Гущин. – Я адреса их тогда записал. Еще раз поговорим – они были уверены, что убили ту… насельницу монастырскую. Так я подумал, может, и правда они похожи? Лямина и она?

– Вот фото Вероники Ляминой, начальника судебной канцелярии. – Клавдий Мамонтов вывел на экран ноутбука фотографию убитой из оперативной ориентировки, которую скачал себе. – И ту скандалистку монастырскую мы хорошо запомнили. Разве они похожи, Федор Матвеевич?

– Но свидетельницы их перепутали. Почему? Откуда такая уверенность? Я подумал, может, они все же видели Лямину прежде? Может, она все-таки посещала монастырь? – Гущин раздумывал. – Съездим потом при случае, потолкуем с ними снова.

– Логика у вас странная, – хмыкнул Мамонтов. – Женщины не особо похожи, однако…

– Что на других записях с камер? – спросил Гущин Макара.

Тот уже подключил другую флешку и смотрел.

– Это, как я понял, пленки с камер в Борках, когда, как вы говорили, полицейский патруль обнаружил на перекрестке труп авторитета. Здесь временной промежуток с одиннадцати до трех часов ночи. И смотрите – за это время прошли лишь четыре фуры и восемь грузовиков.

Полковник Гущин позвонил начальнику Одинцовского УВД насчет машин. Тот заверил – все машины, что на пленке, уже установили и проверили, три из них ехали через Москву транзитом и вряд ли имели отношение к происшедшему. Остальные еще проверяют, но и там, судя по всему, пустышка. Водители работают в логистических компаниях. Но вряд ли труп Миши Алтайского был привезен на перекресток в таком грузовике.

Макар открыл флешку под номером тринадцать и без сопроводительного рапорта. Он долго рассматривал записанные на ней файлы, позвал на помощь Мамонтова.

– Федор Матвеевич, а это, судя по всему, записи частных камер домов и вилл в Борках, которые рядом с дорогой расположены, – сказал Мамонтов. – Но они все в стороне от места обнаружения трупа на перекрестке. А эти камеры у домов, что на берегу Москвы-реки.

– Вилла Алтайского на берегу. – Гущин поднялся и подошел к ним, склонился над ноутбуком. – Давай все медленно крутить, всю эту запись, полная раскадровка.

Мамонтов перешел на раскадровку.

И почти сразу они увидели машину. Черный джип «Чероки». Он возник в кадре с поворота. Затем еще раз появился – уже на фоне забора. И мелькнул в третий раз на сером фоне – то ли кустов живой изгороди, то ли леса.

– Так. Внедорожник. Время… 1.30 – Полковник Гущин смотрел на экран. – Едет не останавливаясь, но это не тот участок дороги… однако вот он сворачивает – куда? На наше шоссе? Откуда он едет? От дома Алтайского? По направлению только можно судить. Укрупни, номер виден?

Номер читался – хоть и расплывались две последние цифры. Одну из них все же они прочли. Вторую – нет.

Полковник Гущин записал себе номер и перезвонил сотруднику, чтобы тот проверил в ГИБДД по банку данных.

Они ждали около часа. Гущин снова занялся своими документами, Макар неутомимо корпел над ноутбуком, проверяя еще раз видеозаписи. Ему все было в новинку. И он прямо горел на работе! Ему все нравилось!

А Клавдий Мамонтов скучал.

Оперативник перезвонил наконец.

– Есть машина по такому номеру (кроме последней цифры), принадлежащая фирме по аренде транспорта представительского класса. Фирма в Москве зарегистрирована, вот ее адрес на бывшем ЗИЛе, где сейчас офисы и лофты. Возможно, джип в тот день был кем-то арендован. Если, конечно, это та самая машина, которую мы ищем, а не другая.

– Вот мы сейчас все сами и узнаем, – объявил полковник Гущин. – Ну что, поехали на ЗИЛ, на свежий воздух, а то вам на месте не сидится.

– Да! – пылко воскликнул Макар. – Я восхищен методикой вашей работы, полковник.

Глава 22

Тату и странное происшествие

– Джип «Чероки» арендовала у нас на сутки организация, а не частник. Потом машину нам вернули, – пояснял полковнику Гущину, Клавдию Мамонтову и Макару менеджер фирмы по аренде автомобилей.

Они шли по двору, заставленному автомобилями представительского класса. Макар разглядывал белые лимузины.

– Не продаете? – спросил он.

– А кому сейчас такое продашь? – вздохнул менеджер. – Раньше у нас белые членовозы звезды эстрады арендовали, «Хаммер» нарасхват шел. А теперь все по домам сидят, концертов, гастролей нет. Когда из фирмы мне позвонили насчет аренды джипа, я на седьмое небо от счастья взлетел.

– Что за фирма? – спросил полковник Гущин.

– Название в компьютере, сейчас подниму для вас документы, договор аренды. Я так понял – эскорт-фирма. Исходя из моего прежнего опыта.

Он открыл дверь офиса. Полковник Гущин сразу остановился.

– Зайдите, уточните и возвращайтесь. Здесь поговорим.

Менеджер покосился на его медицинскую экипировку, но ничего не сказал. В офис с ним зашел Клавдий Мамонтов. Затем они вернулись.

– Фирма называется «Черный бамбук». Но это не похоронная контора. Ваш помощник, – менеджер кивнул на Клавдия Мамонтова, – на флешку все скачал. А вот распечатка документов.

– Как этот «бамбук» с вами расплачивался? – спросил полковник Гущин.

– Деньги на счет перечислили, причем не предоплату, а всю сумму сразу. И страховку, что мы берем. Машину просили пригнать на стоянку на МКАД. Там есть адрес, схема.

– И после истечения аренды тоже оставили на стоянке?

– Нет. У нас порядок жесткий – авто пригоняется после аренды сюда. И я сам лично его осматриваю – на предмет возможных повреждений. Они хотели просто оставить на стоянке, но я сказал, что у нас другие правила. И от них приехали двое, вернули машину.

– Двое? Сотрудники фирмы?

– Ну да.

– Опишите их, пожалуйста. Они назвали свои фамилии?

– Нет. Подпись, правда, закорючку старший поставил на документах.

– Старший?

– Они, судя по всему, братья, – заявил менеджер. – Старший и младший. Похожи очень друг на друга. Старший такой плотный, качок. А младший – парень молодой, ну типа байкера в коже, штаны в обтяжку.

– Двое мужчин? – переспросил Клавдий Мамонтов. – А младший не мог быть женщиной? В кожаных брюках и… что еще было надето?

– Косуха, как на вашем сотруднике. – Менеджер кивнул на Макара. – Я что, слепой, по-вашему? Бабу от мужика не могу отличить? Какая женщина? Говорю вам – братья они. Старший вашего возраста, за тридцать, а парень лет двадцати пяти. Темноволосый, глазами так и зыркает по сторонам. Нервный какой-то, может, даже наркоман. Старший-то посолиднее. Но тоже видно – палец в рот ему не клади.

– Опишите его, – терпеливо попросил полковник Гущин.

– Ну, такой он… здоровый. Лицо… длинное, лошадиное. Типа бывалый. Да! У него татуировка вот здесь, – менеджер указал на свое предплечье.

– Что-то вроде дракона? Раз фирма – «Черный бамбук»?

– Нет. Сабля. Он был в черной футболке, и я хорошо его татушку разглядел. Сабля изогнутая, как у турок. А на запястье кусок проволоки колючей вытатуирован.

– Понятно. А прежде эта фирма к вам обращалась насчет аренды?

– Нет, никогда. Впервые они нам позвонили. Джип я осмотрел сам, все в порядке, не битый. Они документы подписали и уехали.

– На чем? – быстро спросил полковник Гущин.

– А вторая машина была у них. Их же двое. Один джип пригнал, второй на своей приехал. Черный «БМВ». Новый, последняя модель. Насчет номера не спрашивайте, не видел я, занимался джипом нашим.

– Федор Матвеевич, с Вероникой Ляминой женщина встречалась в кожаных брюках. А здесь парень молодой. – Клавдий Мамонтов гнул свою линию. – Совпадение? Двое братьев? Менеджер и перепутать мог, как те наши свидетельницы в монастыре. Принял переодетую женщину за парня молодого. А светлые волосы женщины – парик.

– Или трансгендер у нас нарисовался, – фыркнул Макар. – Клава, душа моя, официантка в ресторане совсем другой женский тип описывала – дамочка упакованная в дорогие вещи, украшения. Нет, это все разные люди, не путай нас своими фантазиями.

– Так. Мы сейчас возвращаемся в Главк, и ты, Клавдий, сразу идешь в архив, – распорядился полковник Гущин. – Я туда позвоню. Ты мне вместе с архивариусом постараешься найти одно старое уголовное дело.

Макар и Клавдий Мамонтов переглянулись. О чем это он? Выйдя за ворота фирмы, они подошли к внедорожнику Мамонтова. И в этот момент Макар внезапно резко остановился. Он оглядывал улицу между двумя бывшими заводскими корпусами ЗИЛа, превращенными в офисные здания. Она была сплошь заставлена транспортом. По ней изредка проезжали машины.

– Ты чего вдруг? – спросил Клавдий Мамонтов.

– Помните лес у монастыря? У меня там было постоянное чувство, что за нами наблюдают. Собаки одичавшие из кустов. – Макар как радар поворачивался вокруг своей оси, словно искал что-то. – И сейчас…

– Что сейчас?

– То же самое. За нами наблюдают.

– Кто? Здесь ни леса, ни собак. Офисы полупустые.

– Это не из офисов. Из машины. – Макар замер. – Только я не пойму из какой, их тут полно. У меня с детства это развито. Я в Англии в престижной школе учился, и меня там… короче, булинг там махровый процветал. Бесконечно одинокий русский мальчик в дорогой английской школе. Так вот я всегда чувствовал, например, что мне не надо заходить в душевую после регби или футбола. Потому что за мной уже наблюдают. И ждут там старшие пацаны. Я смазливый был парень в детстве. А это не очень счастливый жребий в престижной английской школе.

Полковник Гущин ничего ему на это не сказал. Но сам внимательно оглядел улицу, освещенную солнцем, сияющим из-за свинцовых дождевых туч.

По возвращении в Главк он сразу позвонил старшему оперативной группы.

– По банку данных пробейте мне сочетание двух татуировок – сабля без ножен и фрагмент колючей проволоки. Есть фигуранты, которые подходят? И еще: ранее судимые – братья. По этим признакам – весь список тоже мне.

Мамонтову он отдал записку для архивариуса, предварительно позвонив в архив – благо ходить из внутреннего двора недалеко, сразу за тиром в подвале.

– А что означают эти тату? – спросил Макар Гущина с любопытством. – Я так понял – это не просто картинки, а уголовные символы?

– Сабля – знак фарта, опасности и значимости. Фрагмент проволоки на запястье означает, что человек уже побывал в исправительно-трудовом заведении, причем не однажды. К тому же они братья. Что-то я слышал подобное… было дело, где братья проходили.

Клавдий Мамонтов ушел в архив и как провалился сквозь землю. Через час оперативник прислал Гущину по электронке данные из картотеки – список лиц, неоднократно привлекавшихся к уголовной ответственности – по признаку «братья, родственники».

Гущин и Макар начали смотреть. Колонки из фамилий. Семьдесят два фигуранта.

Еще через полчаса пришел мейл с данными картотеки о татуировках. И снова длинный столбец.

– Сиди читай, – велел Гущин Макару. – Нам нужно совпадение – чтобы и сабля и проволока.

Сам он позвонил сначала в министерство, в Главное управление уголовного розыска. Затем начал названивать экспертам-криминалистам. Что-то уточнял. Макар, углубившийся в список, слушал вполуха. Он медленно кликал на каждый присланный из банка данных файл, открывая его, разглядывая фотографии татуировок и читая фамилии их обладателей.

Сабля… сабля… проволока… сабля… проволока… проволока… Символы тату были очень популярны. Но пока не пересекались. Макар кликал, открывая все новые и новые файлы.

И вдруг…

Сабля… и проволока…

Он смотрел на фотографию – рука и на ней две татуировки. Сабля на предплечье и проволока на запястье.

Он прочел фамилию того, кто сделал себе такие наколки.

– Гусев! Федор Матвеевич – здесь есть некий Гусев Виктор. И у него одного как раз обе татуировки! Ранее судим… ого, сколько… кража, грабеж, еще грабеж… тяжкие телесные – это когда хотели убить, но человек выжил, да?

– Да. Посмотри дальше его родственные связи. – Гущин снял очки, в которых читал документы.

– Уроженец Ставрополья… возраст… ему сейчас тридцать восемь… мать, отец и… Брат! У него есть младший брат – Гусев Станислав.

– Гуси… Витя и Стасик. – Полковник Гущин покачал головой.

На пороге «каморки папы Карло» возник Клавдий Мамонтов, прижимающий к груди три толстенных тома одного уголовного дела.

– Архивариус только это нашел по вашему запросу, Федор Матвеевич, – объявил он. – Больше ничего нет.

– А больше ничего и не надо. – Гущин забрал у него тома.

Он открыл сразу второй том и начал листать протоколы.

– Дело о разбойном нападении и причинении тяжких телесных повреждений. В Пушкине в дом бизнесмена ночью ворвались двое вооруженных преступников. Произошло это тринадцать лет назад. Бизнесмен имел крупный долг перед Арнольдом. Тем самым вором в законе, который умер от коронавируса. – Гущин кашлянул. – Дело прошлое. Бизнесмен тогда сам встретил нападавших с карабином в руках. Он тоже стрелял и даже ранил их обоих. Обоих Гусей… братьев Гусевых. Старшего Виктора чуть не убил – попал ему в живот. Младшему прострелил руку, а пацану этому Стасику было тогда всего пятнадцать лет. Его братан взял с собой на дело – наказывать должника Арнольда, у которого в то время сам работал личным телохранителем. Младший Стасик, когда увидел, что его брат ранен, набросился на бизнесмена и, несмотря на свою рану, отнял у него карабин и начал его лупить прикладом по голове. Чуть не убил за брата. Так как Гусевы оказались с пулевыми ранениями и на больничной койке, а этот потерпевший сам в роли нападавшего, оба братца за такое дело – вооруженный разбой с тяжкими телесными – получили относительно немного. Старший восемь лет и младший – несовершеннолетка – шесть. И они давно уже оба на свободе. И по-прежнему в деле. Старший Виктор до самой смерти Арнольда был его преданным слугой и охранником. И на ножах с нынешним Петуней Орджоникидзе, которого на воровской сходке лоббировал наш покойный Миша Алтайский.

– Вы хотите сказать, что эти двое – братья Гуси и есть те самые, которые убили Алтайского? – спросил Макар.

– Машину брали в аренду, она мелькала в Борках и у Москвы-реки у дома Алтайского. Они уголовники. Это такой след. – Полковник Гущин покачал головой. – А вы говорите маньяк… какой маньяк… Тут такой след перед нами вырисовывается. Впервые за эти дни нечто осязаемое, реальное и достижимое.

И он достал мобильный и начал сыпать ЦУ направо и налево из своей «каморки» с санитайзерами – до тех пор, пока его телефон буквально не раскалился.

Глава 23

Кавалерова

Братьев Гусевых еще предстояло разыскать, но полковник Гущин не сомневался, что в конце концов это удастся. Последующие несколько часов оперативники Главка по его указаниям поднимали в базах данных все дела, по которым прямо или косвенно проходили Гуси, изучали все их контакты за последние годы и адреса, где Гуси появлялись то там, то здесь. Искали людей, через которых на них можно было бы выйти негласно, поднимали все агентурные данные.

Клавдий Мамонтов наблюдал и думал, что только полковник Гущин может сделать все так быстро, отлаженно, заставить всех пахать для достижения намеченной цели. И пусть что-то неладно с его нынешним психическим здоровьем и фобиями, что терзают его, как гарпии, однако на профессионализме полковника это не сказывается. Когда он целиком поглощен работой, он словно прежний. Ну, почти, как прежний…

Все материалы для Гущина Клавдий Мамонтов забирал у оперов, прибегавших из криминального управления с рапортами, справками и отчетами, словно у курьеров: во дворе у двери в «каморку», не пуская их внутрь. Главные документы шли по электронке, оперативная информация по видеозвонкам.

Во двор вышел Макар. Глянул на здание Главка, на окна.

– Она там сейчас?

– Нет. – Клавдий Мамонтов не спросил его, кого он имеет в виду. Катю они между собой по имени называли редко, словно не хотели ее делить. Однако отлично друг друга понимали с полуслова. – Гущин мне сказал, что ее сейчас вообще в Главке нет. Она другими делами занята. В командировке в области.

– Мало ли что он сказал. – Макар повернулся. – Не заливай мне, что сам туда не ходил проверить. А может, она там? Четвертый этаж…

– Нет. Я не ходил. А ты даже этаж знаешь? – Клавдий Мамонтов глядел на Макара в упор. – Надо же. Интересно. Бывал, значит, и здесь у нее?

– Один раз. Когда вы так вдруг слиняли из моего дома в Бронницах. Я ее искал. И нашел. Слушай, а может, она все-таки там? Пойдем глянем… Хоть мельком…

– ЕЕ сейчас там нет.

Они обернулись.

Полковник Гущин вышел на воздух, глянул на окна на четвертом этаже.

– Все, поехали. Здесь пока Гусей ищут, но это не быстро. А нас ждут другие дела. Мы к свидетельницам успеем заглянуть – к тем теткам, что тело Ляминой обнаружили и обознались. Сейчас позвоню и той, и другой.

И он начал звонить по мобильному.

У Марии Павловой номер не отвечал. Она жила в Балашихе, судя по записанному адресу. Клавдий Мамонтов вспомнил, как обе женщины говорили, что работают теперь волонтерами в мобильном госпитале в Дарьине, а это как раз на полпути между Балашихой и Кириллово-Глинищевским монастырем на Пужаловой горе. Но ехать туда по пробкам прилично.

А телефон Нины Кавалеровой ответил. Гущин назвал себя и сказал, что у них к свидетельнице появились вопросы, и они хотели бы сейчас к ней подъехать. Кавалерова ответила, что у нее сейчас выходные в госпитале, но она в магазине продуктовом – будет дома примерно через час.

Нина Борисовна жила недалеко от Курского вокзала на Садовом кольце. И они отправились туда. Макар несколько раз оборачивался назад. Мамонтов спросил его: «Что, снова чувствуешь за нами хвост?» Макар ответил: «Нет, просто хочу быть уверенным». Мамонтов лишь плечами пожал – и у напарника тоже глюки, свой маленький личный психоз. По дороге остановились у кафе, Мамонтов с Макаром сходили и купили себе и полковнику кофе и сэндвичи. Причем Гущин есть снова упрямо отказывался. На этот раз Макар уговаривал его как ребенка, клятвенно обещав, что сам проследит, как «сэндвичи в кафе обеззаразят в микроволновке».

Ели в машине на парковке.

Дом Нины Кавалеровой – старый серый сталинский – смотрел окнами на Садовое кольцо. Они отыскали подъезд, набрали код, она им открыла – уже вернулась из магазина – и они на лифте поднялись на шестой этаж. Клавдию Мамонтову дом отчего-то напомнил знаменитый Булгаковский дом на Садовой у метро «Маяковская» – тот же стиль, такой же мрачный фасад, только кота черного на лестнице не хватает.

Нина Борисовна Кавалерова встретила их на пороге, вытирая пухлые руки полотенцем. Полковник Гущин замешкался. Мамонтов видел – он делает над собой титаническое усилие, чтобы зайти в квартиру свидетельницы. Странно, что он и ее не приказал вызвать на улицу, поднялся к ней сам.

Кавалерова глянула на него – в маске, в перчатках, правда, без козырька – и одобрительно закивала.

– Здравствуйте, конечно, береженого бог бережет, но вы можете здесь у меня маску снять. У меня все стерильно, как в больнице. Я очень за этим слежу – все протираю антисептиком постоянно, помещение регулярно проветриваю. Опрыскиваю полы санитайзером – видите, даже ковролин сняла из-за этого. А сама постоянно тесты сдаю. Показать вам справку, что у меня тест отрицательный?

Гущин засмущался – покачал головой, ну что вы, не надо. Она руками замахала.

– Я понимаю, я все понимаю. – Говорливая, оживленная, невысокая, полная, с расплывшейся фигурой, в своем розовом спортивном костюме, обтягивающем тяжелые груди и выпирающий живот, она производила чуть комичное и какое-то умиротворяющее, успокаивающее впечатление. – Я как увидела вас там, полковник, на месте того ужаса в лесу, так и подумала: никак вы на своей шкуре испытали, что мы сейчас переживаем. Видать, и на вашу долю хватило в избытке и опыта, и страданий, и боли, и страха, поэтому вы так сейчас осторожны. На воду дуете, страшась снова обжечься. Я таких, как вы, в госпитале навидалась. Их с ИВЛ снимают, кто выжил, не умер, не задохнулся, а они как из ада вернулись. Глаза безумные. Сами словно тени. У некоторых память отшибло. Другие неделями в себя не придут. Незабываемый опыт, да? Поэтому надо беречься. Но здесь вы в полной безопасности, полковник. Я за этим строго слежу. Вы чаю хотите? С вишневым вареньем?

– Да, спасибо. Если можно. Горячего и крепкого, – хрипло ответил Гущин.

Макар и Клавдий Мамонтов переглянулись – надо же! Тетка-то прямо психотерапевт.

Кавалерова повела их на кухню. Клавдий Мамонтов заметил – квартира просторная, двухкомнатная, но, несмотря на все уверения хозяйки в соблюдении ею чистоты, какая-то запущенная, захламленная. Словно время здесь остановилось много лет назад – старые вещи, ничего нового. Телевизор и тот старый «Филипс» – ящик эпохи девяностых. Выцветшие обои, линялые шторы. Хотя она же пенсионерка, судя по возрасту и виду. А пенсионеры бедно живут – те, которые одинокие. А она наверняка одинокая женщина. Волонтерством вон в госпиталях подрабатывает и не боится в своем возрасте заразиться, потому что деньги нужны.

Кавалерова поставила на газ чайник, достала чашки, банку засахаренного коричневого варенья.

– А какой вопрос у вас ко мне? – спросила она с чисто женским любопытством.

– Вы тогда на месте происшествия с приятельницей своей ошиблись, опознали в убитой совсем другую женщину, – сказал полковник Гущин. – Она оказалась жива. А погибла вот эта. – Он достал мобильный и показал Кавалеровой снимок Вероники Ляминой.

Кавалерова вперилась в экранчик и испуганно ойкнула.

– Ох… вроде и не похожа совсем на нашу Симу. Хотя обе светловолосые, полные. В теле, как говорится. Но эта вроде дама деловая. Чиновница?

– Она работала начальником канцелярии суда.

– В суде? – Кавалерова ахнула. – Ну и ну, а наша Сима – насельница, простушка…

– Я подумал – раз вы обознались на месте убийства, так, может, была на то причина? Может, вы все-таки видели эту погибшую женщину прежде? – спросил Гущин.

Кавалерова налила им чаю. Снова внимательно посмотрела на снимок Ляминой в мобильном.

– Нет. Не видела я ее.

– Вспомните хорошенько. Возможно, она посещала монастырь?

– Да я сама в монастыре не частый гость. Время от времени лишь заглядываю. Видели, какой раздрай у них. Мало радости в таком скверном месте бывать. – Кавалерова вздохнула. – Нет, не встречались мы с этой бедняжкой никогда.

– А может, в госпитале вы ее видели? – спросил Макар.

– В госпитале? Да нет… нет, – Кавалерова снова покачала головой. – Я всех своих больных пациентов, за которыми ухаживала, помню. Ее среди них не было.

– А как получилось, что вы ошиблись при опознании? – не унимался Макар.

– Я уж и не знаю, как это вышло. Мы так испугались с Маней там. – Кавалерова на миг умолкла, словно припоминая все вновь. – Идем, трещим как сороки о своем о женском и вдруг…

– Что вдруг? Вы что-то увидели? Услышали?

– Да тело на веревке на сосне – вот что мы увидели! Труп болтается в петле. Словно казнили ее. Я так сразу и подумала – казнили, расправились. А Маня как закричит… «Ой, да это же они Симу убили… Люди добрые, до чего в монастыре все дошло… убили Симу нашу…» Ну я тоже… раз Маня так кричит страшно. Я подумала – надо полицию звать, они сами решат, как и что.

– Правильно вы подумали, – похвалил Гущин. – Значит, твердо можете сказать нам, что Лямину…

– Кого? – спросила Кавалерова.

– Убитую, ту, что на снимке, вы в монастыре и в госпитале и вообще нигде раньше не встречали.

– Нет. Я бы вспомнила. Нет.

– Чай вкусный. Спасибо. Вы одна здесь живете?

– Одна. – Нина Кавалерова улыбнулась ему. – Весь свой век одна кукую. Считай – старая дева. У других семьи, мужья, дети, у меня никого.

– Бывает. Я вот тоже развелся.

– Бывает. – Она смотрела на него ласково. Ее серые навыкате, словно при болезни щитовидки, глаза лучились, вокруг глаз собирались щедрые морщинки – «гусиные лапки», но это не портило ее. – Надо начинать жить заново. Поправляться душой. Для вас, полковник, этот путь, как я вижу, тернист и труден.

– Да нет, я просто…

– Пройду я долиной смерти и не убоюсь… Там много всего было, да? И чудовища во мраке, и химеры? Но есть способ уберечься – если не дай бог все это повторится. Есть способ уберечься, обезопасить себя.

– Уберечься от чего? – спросил Макар.

Кавалерова взглянула на него.

– Ну, у нас же сейчас только передышка наступила, – ответила она просто и печально. – Лето. Болезнь чуть отступила. Но она опять вернется с новой силой. Все говорят – будет вторая волна. И она не просто накроет, она нас захлестнет, словно потоп. Столько народа еще умрет, хоронить станет негде… И все это уже не за горами, произойдет осенью, зимой. Как пережить такое страшное время? Зима близко… вы смотрели тот сериал? Я смотрела. Я тогда не думала, что все уже рядом, на нашем пороге. Но есть способ уберечься.

– Лекарство, что ли? – спросил Клавдий Мамонтов. – Или вакцина? Лекарства никакого от «короны» пока нет. А вакцину только испытывают, и на вакцинацию годы уйдут.

– Я о том же. – Нина Кавалерова кивнула и печально улыбнулась им всем троим. – Но есть способ… ну, можно назвать это лекарством, хотя оно очень горькое. И доступно не всем.

– Вы про коктейль из антител? – живо откликнулся полковник Гущин. – Я читал. Только это баснословные деньги стоит. И все равно не всем помогает.

– Да, можно и так назвать. Антитела… Анти… это же против чего-то они, против микробов… защита.

В этот момент у полковника Гущина зазвонил мобильный – начальник Фоминовского УВД. Гущин вышел в прихожую, но они все равно слышали, потому что он по ошибке нажал кнопку громкой связи.

– Нашли еще двух свидетелей, Федор Матвеевич. Оба свидетеля – один пенсионер, а второй – охранник нашего городского парка – видели двух женщин как раз примерно около шести часов верчера. И женщины шли не к парковке, а в направлении дома Вероники Ляминой. Лямину свидетели узнали по фотографии. А ее спутница по их описаниям – молодая, спортивного вида, худая высокая блондинка в кожаных брюках и белой футболке. В руках она, по их словам, кроме сумки несла то ли куртку черную, то ли пончо. Пенсионер видел их у входа в городской парк. А охранник уже на дорожке – они углублялись в парк. Если идти по аллее, как раз выйдешь прямо к дому Ляминой. Жители часто ходят в торговый центр через парк. Но мы установили, что Лямина в тот вечер так домой и не вернулась. И похитили ее не из дома. А парк… это такое место. Там много дорожек, аллей, там можно оставить машину. Вы понимаете? Я думаю, ее похитили именно из парка. Заманили туда под каким-то предлогом, как в ловушку.

Глава 24

Цепочка

– Итак, что у нас есть на данный момент? – подытожил полковник Гущин в машине, когда они покинули квартиру Нины Кавалеровой. – Братья Гуси – их ищут с фонарями. Подручные покойного Арнольда – вора в законе, предположительно прикончившие авторитета Мишу Алтайского. Молодая женщина – блондинка в кожаных брюках и золотых украшениях, которая предположительно увела в парк начальника канцелярии фоминовского городского суда Веронику Лямину. Которая, в свою очередь, дома в ноутбуке хранила, негласно и вопреки служебным инструкциям, судебные архивные материалы. Зачем? Вспоминается персонаж Коробейников из «Двенадцати стульев» – кинутся люди искать свои мебеля, а они здесь, у меня… Возможно, она продавала информацию из архива тем, кто был в этом заинтересован. А кто может быть заинтересован в таких делах, как не уголовники, мафия? Судя по описаниям, блондинка в коже и золоте вполне может оказаться подружкой кого-то из братьев Гусей – старшего или младшего. Арнольд умер, вора в законе Петуню Орджоникидзе многие на дух не переносят. Гуси могли начать свою игру, делая ставки на повышение. В таком случае Миша Алтайский был у них как кость в горле. Он бы никогда не допустил их возвышения. Может, Алтайский искал через Лямину какой-то судебный компромат на них? – Полковник Гущин вытащил мобильный телефон. – Сейчас позвоню, озадачу наших – надо проверить все, поднять материалы по Гусям. Необходимо узнать, не пересекались ли их пути хотя бы косвенно с какими-то делами, рассмотренными фоминовским судом.

Он позвонил и долго втолковывал сотруднику розыска, что его конкретно интересует. Клавдий Мамонтов и Макар молча слушали.

– Если обнаружим связь Гусей с делами фоминовского суда, то узелок еще крепче завяжется, – объявил Гущин безапелляционно. – Блондинка могла заманить Веронику Лямину в парк, а там ее уже ждали братья Гуси. Ее похитили, пытали. А чем еще могут быть те раны, которые ей нанесли прижизненно, как не следами пыток? От нее что-то хотели узнать – возможно, чего добивался от нее Миша Алтайский. Что еще у нас? Железная дорога… убитый Илья Громов, замдиректора фирмы, занимающейся транспортировкой самых разных грузов – в том числе и в тайных пломбированных вагонах. Макар правильно тогда сказал – откроем вагон, а там гаубица или ракетная установка. Негласная торговля оружием. Гуси могли этим интересоваться. Сейчас в пандемию обычный гражданский рынок схлопнулся, прибыли не приносит, а военные карманы набивают. Если бы Гуси утвердили себя в таком серьезном бизнесе, как подпольная торговля оружием, они со временем смогли бы подмять под себя все прежние связи Арнольда, своего босса. Смогли бы возвыситься. Это дорогого стоит. Но и в этом случае на их пути стоял Миша Алтайский. Так что все одно к одному. Складываться начинает.

– На мой взгляд пока ничего не складывается, Федор Матвеевич, – возразил Клавдий Мамонтов. – Вы сейчас выстроили логическую цепочку. Но вы намеренно оставили без внимания очень важные детали. А их нельзя игнорировать.

– Да они просто в глаза бросаются! – пылко подхватил Макар.

– Какие еще детали? – недовольно спросил Гущин.

– Место! – Макар потряс растопыренными пальцами. – Само место, где оставляют тела. Перекресток трех дорог! Мы с этим во всех случаях столкнулись. И что? Совпадение? Даже ваши уголовники Гуси – если они действительно убили Алтайского, повезли его труп на перекресток, а не бросили на вилле. Зачем?

– И еще собаки, – сказал Клавдий Мамонтов. – Мне этот факт покоя не дает. Во всех убийствах присутствует труп собаки – покалеченной, растерзанной, убитой.

– О том, что собака была убита намеренно, мы можем говорить лишь в отношении эпизода с Алтайским, – возразил полковник Гущин. – Да, тот пес принадлежал самому Алтайскому, такая зверюга! Конечно, они его застрелили. А то бы он их в клочья на вилле разорвал.

– Ну и оставили бы труп пса на вилле! Зачем они его забрали из дома вместе с телом хозяина и бросили на перекрестке? – не унимался Мамонтов. – А насчет остальных…

– Насчет остальных – ничего не ясно. Да, там, в лесу, где повесили Лямину на сосне, кто-то кого-то съел. Вроде как собаку. Но там псов бездомных полно, мы их сами видели. Перегрызлись, одну сожрали. Они до трупа Ляминой пытались добраться! Прыгали на дерево. Там следы на коре. Каннибалы-людоеды.

– Но эксперт тогда сказал, что пса намеренно покалечили, у него были сломаны задние лапы.

– Мог сам сломать. Поэтому собачья стая его и растерзала. Они своих слабых приканчивают. Природа сурова на этот счет. А то, что обнаружили на рельсах на станции – те ошметки… Там ни один эксперт не взялся сказать точно, как погибла та бедная собака. И вообще пока еще неизвестно – собака ли это. Скорее всего, животное просто попало под поезд.

– А вы когда останки на рельсах увидели, – ввернул Макар, – у вас такая физиономия была, полковник. Вытянутая. Я заметил. Вас эта находка поразила. И напугала.

– Меня? Напугала? – Полковник Гущин посмотрел на него в упор.

– Поразила. Только вы теперь признаться нам отчего-то не хотите. И сплетаете цепочку, которая…

– Что?

– Которая далеко не все объясняет в этом странном деле.

– Моя цепочка объясняет главное – выбор жертв. Их связь между собой при таком раскладе.

– А если перед нами совсем иной расклад? – спросил Макар задумчиво.

– Какой?

– Не знаю… пока не знаю. Другой какой-то. Темное это дело, полковник.

– И та дикая жестокость, что присутствует во всех трех эпизодах, – заметил Клавдий Мамонтов после паузы. – Она просто зашкаливает. Честно признаюсь – меня это пугает.

– На сегодня все пререкания со мной закончены, – приказал полковник Гущин. – Гусей найдут, дело сдвинется с мертвой точки. Чем толочь воду в ступе понапрасну, лучше отдохнуть, у меня здоровье подорвано, я теперь без отдыха не могу пахать. – Он глянул в окно внедорожника на Садовое кольцо, где зажигались вечерние яркие огни. – Парни, айда домой.

Макар сказал, что по дороге домой надо заехать в супермаркет, продуктами закупиться – ему, мол, Вера Павловна утром намекала деликатно, а то доставка хоть и работает уже без перебоев, но то того на складе нет, то другое закончилось.

И, конечно же, он повез их в «Азбуку вкуса»! Куда же еще мог отправиться за продуктами Макар.

Полковник Гущин в супермаркет заходить наотрез отказался. Достал из кармана кредитку и протянул Макару.

– Расплатишься моей карточкой. Вот тебе пин-код.

– Да вы что, Федор Матвеевич! Зачем? Я сам все куплю.

– Денег вагон у тебя. Но раз я согласился жить в твоем доме, я хочу внести свою лепту в общий котел. Ты чего, в нахлебниках нас намерился держать?

– Нет, я просто… я не подумал.

– А ты думай, кузен из Англии. – Гущин всучил ему свою кредитку. – И купите больше мыла, антисептиков для рук, масок, дезинфекторов! Вера Павловна правильно говорит – сейчас много таких вещей не бывает. А чуть ситуация изменится – снова все расхватают и цены повысят, как весной. Так что закупайтесь впрок.

В супермаркете Макар взял две корзины на колесиках, и они с Мамонтовым набили их доверху, не забыв и про антисептики с санитайзерами. Рядом с супермаркетом располагался магазин канцелярских и офисных товаров. Макар сказал, что ему надо заглянуть и туда.

– Для Августы красок куплю, карандашей, мелков цветных, – сообщил он Клавдию Мамонтову. – Ей уже шесть, а она до сих пор еще не разговаривает. Но рисует постоянно и на бумаге, и на планшете, даже на обоях иногда. У нее задержка в развитии серьезная. А знаешь почему, Клава?

– Дети порой рождаются такими, Макар.

– Меня моя бывшая… отравительница… все упрекала прежде – мол, это ты виноват. У тебя и мать была сумасшедшая, это ваши гены. А еще говорила, что я алкаш, что, мол, напился тогда и по пьянке ей нашего первенца заделал. Больную Августу.

– Макар…

– Что Макар? Ты слушай. Я предельно откровенен сейчас с тобой, Клавдий. Или снова будешь мне нотации читать, чтобы я пить бросил?

– Да ты сколько дней уже не пьешь, – ответил Клавдий Мамонтов спокойно. – И не умер же? Напротив, прямо воскресаешь на глазах, как Феникс из пепла. Ты иди, грузи покупки в багажник. А я сам твоей дочке старшей все что нужно куплю – и краски, и карандаши, и мелки, и фломастеры. Она на картоне рисует или на ватмане?

– Сказал же, на всем, что под рукой.

– Хорошо. И бумагу сейчас куплю в запас. И картон – он больше по формату. Там картины могут быть масштабнее. – Клавдий Мамонтов улыбнулся.

– Ты моей дочке понравился. Она обычно с чужими всегда дичилась. Веру Павловну сначала никак не принимала. Та с ней билась долго. А тебя она сразу приняла. И полковника – затейника нашего – тоже. Вот чудеса в решете.

Клавдий Мамонтов вернулся на парковку перед супермаркетом с подарками для дочки Макара. А тот все загружал багажник внедорожника. Полковник Гущин одобрительно взирал на это – потому что Макар так и не успел снять ни маску, ни перчатки, которые их с Клавдием Мамонтовым заставили надеть в магазине.

Летние синие сумерки сгущались. Фонари на парковке горели все ярче. Тихий благодатный вечер опускался на истерзанный эпидемией город, словно обволакивая его и залечивая раны.

Внезапно у полковника Гущина зазвонил мобильный.

Звонил старший опергруппы Главка.

– Четыре адреса братьев Гусевых проверили из банка данных – пусто. А на пятом в яблочко, Федор Матвеевич!

– Вы нашли Гусей? Обоих?

– Да. Они в Балашихе на бывшей вилле Арнольда. Кому сейчас дом принадлежит, мы так и не установили. У Арнольда до сих пор спор идет о наследстве между его женами. Но Гуси там. Они в сауне, Федор Матвеевич! Париться приехали на всю ночь. И с ними там две бабы. Обе блондинки. Какие наши дальнейшие действия?

– Никакого оцепления дома, никаких приданных сил. Одна машина наблюдения на удалении. У них наверняка камеры в доме и снаружи. Они люди опытные. Мгновенно засекут нас. А у Арнольда в доме может целый арсенал быть оружейный. Я сейчас сам приеду в Балашиху. Мы их возьмем тихо, малой кровью. До моего приезда ничего не предпринимать. Просто наблюдайте за домом.

Он дал отбой и обратился к Макару.

– Ты, кузен, выкатывайся, вызови себе такси и езжай домой к детям. Мы с Клавдием как видишь, задержимся надолго – мы сейчас в Балашиху. Нас там Гуси ждут.

– Лучше дайте мне сразу в морду, полковник, и выкиньте за борт. – Макар полез во внедорожник первый. – Вы прямо как пират Черная Борода, хотя бороды у вас нет, а только лысина. Вы чего, оборзели?! Чтобы я да с вами не поехал на такое задержание?

– У нас с Клавдием это работа. Служба. А тебе все забава.

– А вы сами в дом к ним пойдете? На виллу этого мафиози? И в сауну тоже? – Макар заржал ехидно. – И «короны» не побоитесь? А вдруг Гуси заразные? А как же вы их хватать будете, задерживать? Это же такой близкий контакт! Никакой социальной дистанции.

Полковник Гущин сорвал с лица постылую маску. Чувства распирали его.

Однако он сдержался.

Плюхнулся на заднее сиденье внедорожника, отяжелевшего от груза продуктов. Сопел, гневался. Затем отошел.

И когда впереди показались вечерние огни подмосковной Балашихи, нацепил на себя свежую медицинскую маску.

Глава 25

Гусиная охота

Вилла покойного авторитета Арнольда, на которой обосновались братья Гусевы, располагалась в сосновом бору на окраине фешенебельного старого дачного поселка Красково. От федеральной трассы туда вела частная подъездная дорога.

К вилле даже не стали пока приближаться – в лес заехала лишь одна машина наблюдения. Штаб операции по задержанию подозреваемых развернули прямо на федеральном шоссе – на стационарном посту ГИБДД. Полковник Гущин категорически отказался привлекать приданные силы в виде спецназа Росгвардии. Вместо этого из Балашихинского УВД привезли два полных комплекта амуниции – бронежилеты, щитки, шлемы, два тепловизора, приборы ночного видения, оружие.

Стемнело – полковник Гущин как раз этого и дожидался. Как только они приехали в Балашиху, он спросил, откуда известно, что братья Гусевы приехали на виллу своего бывшего патрона именно париться в сауне? Старший опергруппы пояснил: принадлежащий им «БМВ» засекли возле виллы, когда отправились проверять адрес. А потом из дома вышел мужчина и направился к автобусной остановке. Там его задержали полицейские. Оказалось – это местный житель, которого еще сам покойный Арнольд когда-то нанял смотреть за домом. Он показал, что ему позвонил накануне Виктор Гусев, которого он хорошо знал, тот работал у Арнольда телохранителем. Виктор приказал открыть виллу и сделать там уборку, закупить в супермаркете еды – мяса для гриля и шашлыков, сказал, что они с братом приедут на несколько дней отдохнуть. Смотрящий за домом не стал уточнять, а как это они, собственно, собираются отдыхать в чужом доме? Он помнил, кто был Арнольд и кто братья Гуси, поэтому без лишних вопросов отправился на виллу, все там убрал и приготовил к их приезду. Братья Гусевы явились, привезли с собой три ящика пива и по ящику шампанского и коньяка. С ними были две молодые женщины – обе блондинки.

Они интересовались особо насчет сауны – просили и там все приготовить загодя. Приказали наполнить купель холодной водой, что смотрящий за домом и сделал. Ему заплатили и велели исчезнуть.

– В доме сигнализация и камеры, – сообщил Гущину старший опергруппы. – Этот мужик, слуга, начертил нам подробный план. Но отключить сигнализацию у нас не получится. Она выходит прямо на сайт охранной фирмы и отключается по паролю на электронную почту. Когда Гуси приехали, то сигнализация была отключена, прислужник ее выключил. Но учитывая, что они сейчас, в общем-то, в бегах и скрываются, раз засели на вилле своего покойного патрона, которая пустовала полгода, могли снова включить, обезопасить себя.

– Надо обесточить дом. И дождаться темноты, – сказал полковник Гущин. – Вы все подготовьте, договоритесь с энергокомпанией, придется ведь целую линию вырубать на время, весь поселок. А мы пока с напарником подготовимся.

– Вы что, сами хотите провести задержание? – изумился старший опергруппы. – А как же…

– Мамонтов профессионал высокого класса. Он один всей Росгвардии стоит. От них сплошная головная боль. Много шума. И рапорты потом как понос. Мы сделаем все сами. Максимально тихо. Надо лишь обесточить этот чертов дом.

Макар завороженно наблюдал, как Клавдий Мамонтов облачается в «доспехи», застегивает бронежилет, примеряет шлем. Раздав ЦУ, этим занялся и полковник Гущин. Раньше на его тучном теле не сходились «липучки» бронежилета, а сейчас, сильно похудев после болезни, он оделся в спецназовскую форму без проблем.

– А маску свою голубенькую тоже под шлем наденете? – с любопытством спросил Макар. – Или вам прозрачного забрала шлема хватит для самоуспокоения?

– Поговори у меня, кузен из Англии. – Гущин пыхтел, но одевался умело и бодро.

– Клава, ты великолепен в этом прикиде. – Макар любовался Клавдием Мамонтовым в амуниции, натягивавшим под шлем черную балаклаву. – Маски-шоу! А мне нельзя с вами?

– Нельзя, ты погуляй, – ответил Мамонтов.

Он выбрал себе оружие из арсенала, привезенного из Балашихинского УВД – два пистолета, «Макаров» и «Глок». Сунул их в спецкарманы на бедрах. В карман у колена спрятал десантную финку, в карман на щиколотку – возле шнурованного армейского ботинка – короткий нож. В карманы нагрудника положил две светошумовые гранаты – на всякий пожарный. На пояс прикрепил рацию. Проверил на шлеме прибор ночного видения. Было видно, что все эти сборы – для Клавдия Мамонтова привычная рабочая рутина.

– Ну ты даешь, Клава, – восхитился Макар. – Я тебя прямо в другом свете увидел.

Полковник Гущин тоже нарядился по полной форме. Правда, в отличие от высокого и прекрасно тренированного Мамонтова, во всей спецназовской амуниции он выглядел не очень – все как-то топорщилось, но Гущин на это внимания не обращал. Проверил обойму пистолета. Потом рацию.

– Мы с напарником выдвигаемся к дому, – объявил он. – Связь по рации. Мы ждем в лесу. Как только электричество в доме вырубят, мы начнем штурм. Вы ждете моей команды и к дому не приближаетесь. У Арнольда на домашнем складе черт знает что может быть – автоматы, гранаты. Поэтому никакой массовости, никакого масштабного штурма. Только я и Мамонтов. Минимальный риск.

– А как вы в дом попадете? – спросил Макар.

Клавдий Мамонтов надел через плечо черный ящик на лямке, открыл его: набор отмычек, стеклорез.

– Через сад и участок. Я план смотрел, что прислужник их начертил. Позади дома застекленная веранда – все лучше, чем бронированная входная дверь. Там металлические рольставни обычно опущены. Но сейчас они сами на вилле, и ставни прислужник на веранде поднял, они же там барбекю собирались делать в патио и выпивать после сауны.

Макар смотрел, как они садятся в оперативную машину, которая должна была довезти их до леса – дальше пешком.

А потом он повернулся в сторону шоссе. Что-то вдруг привлекло его внимание.

Прошел час.

Клавдий Мамонтов и полковник Гущин давно уже были на месте – подошли со стороны леса к высокому зеленому забору виллы. Стояли в зарослях орешника, ждали команды. Было уже совсем темно. В доме на втором этаже горел свет.

– Вы через забор перелезете? – заботливо спросил Мамонтов.

– Ты мне поможешь. – Полковник Гущин через забрало шлема глядел на высоченный забор. – Плечо подставишь и колено.

Прошло еще четверть часа.

– Долго они с энергокомпанией утрясают. – Гущин выказывал нетерпение. – Нам надо скорее, пока они в сауне. Чтобы не услышали, как мы входим.

Еще пять минут пролетело и…

Свет на втором этаже виллы Арнольда внезапно погас. Вырубилась и подсветка над воротами и калиткой.

Захрипела рация: все, дом обесточен.

– Начали, – сказал полковник Гущин.

Они метнулись к забору. Вообще, честно признаться, Клавдий Мамонтов не понимал – зачем Гущин отправился на задержание лично. Не то чтобы он был не уверен в нем как в напарнике, но все же… возраст и такая болезнь… нянчиться, что ли, с ним? Нянчиться просто некогда… В таких делах все решают секунды. Или он хочет этим поступком что-то доказать – им с Макаром и в первую очередь себе? Что еще в форме? Что может? Вот так лично сам задержать опасных вооруженных убийц?

– Помоги мне с забором, дальше я сам, – словно прочитав его мысли, потребовал Гущин.

Клавдий Мамонтов подставил ему колено, а затем начал подсаживать грузного шефа. Буквально вскинул его вверх своими сильными руками. И Гущин зацепился там кое-как, начал подтягиваться и заполз наверх.

Мамонтов преодолел препятствие за доли секунды – подпрыгнул, подтянулся на одной руке и перекинул себя через забор. Он ринулся к темном дому, не дожидаясь Гущина.

И вот он у окна веранды. В доме темнота. Он включил прибор ночного видения и достал стеклорез.

Тихо… тихо…

Работа та еще резать стекло…

Главное, чтобы не грохнулось все внутрь – на пол, а упало на траву. Для этого есть склейки и присоски.

Пять минут работы, и он на присосках аккуратно вытащил большой прямоугольник стекла, проделав в окне веранды солидное отверстие, через которое можно было спокойно пролезть внутрь.

Полковник Гущин сопел у него за плечом. Принял стекло с рук на руки и положил на траву.

– Заходим.

– Я первый, Федор Матвеевич, вы за мной. – Клавдий Мамонтов достал пистолет «Глок».

Мгновение – и он внутри, метнулся к стене, оглядывая сквозь прибор ночного видения веранду. Вытянул руки с пистолетом в боевой стойке.

– Никого, чисто. Заходите. Они где-то в доме.

Гущин забрался внутрь. Не включая полицейских фонарей, используя лишь приборы ночного видения на шлемах, они медленно пересекли веранду и попали в большую темную гостиную, заставленную ореховой мебелью – бархатные кресла, диван. На нем – скомканное женское платье.

Дальше – длинный коридор.

И…

Они замерли, услышав стоны, всхлипы, словно женщина умоляла пощадить ее…

Стон перешел в визгливый крик.

В коридоре – несколько дверей.

Стоны затихли, но полковник Гущин все равно – Клавдий Мамонтов впоследствии удивлялся его опыту и интуиции – приблизился к самой дальней двери и… ударом ноги распахнул ее.

Спальня.

На кровати – двое. Молодой парень оседлал пышную грудастую блондинку, ублажая ее сзади, вошел в такой раж, что даже грохот сорванной с петель двери не заставил его прекратить…

Полковник Гущин врубил фонарь, ослепляя парочку. А Клавдий Мамонтов ринулся к кровати и схватил парня за длинные волосы и за шею, мощным захватом одновременно, и подавляя все его сопротивление разом, и стаскивая с женщины, которая от испуга снова начала истошно визжать.

Он сбросил парня на пол, наступил ему на грудь ногой. Но тот извернулся, пытаясь дотянуться до кресла, где висели на подлокотнике его джинсы.

Что-то упало на пол со стуком.

В свете фонаря – пистолет!

Парень шипел, как гусь, и пытался дотянуться до ствола. Мамонтов подпрыгнул на нем, словно на тренировочном мате, и ударил шнурованным ботинком его в челюсть.

Нокаут!

Он нагнулся за пистолетом.

– Федор Матвеевич, наручники! Это который из них?

– Младший. – Полковник Гущин, многое повидавший, аж крякнул – все произошло так быстро, Клавдий Мамонтов его мгновенно «взял»… Гущин до двух даже не успел сосчитать!

Он сам защелкнул наручники на запястьях младшего из братьев Гусевых – Стаса. А Клавдий Мамонтов сунулся к голой блондинке, скорчившейся на кровати.

– Где его брат? – шепнул он ей.

– Ой… ой… в сауне. – Она пялилась на них обалдело. В свете полицейского фонаря, направленного на нее, лицо ее, сильно накрашенное, выглядело словно гипсовая маска.

– Кто там с ним? – шипел Мамонтов.

– Светка… ой… да кто вы такие?

– Полиция. Тихо сиди. Пристрелю, если заорешь! В Фоминово ты ездила?

– В какое Фоминово?!

– А ты вспомни. – Мамонтов смотрел на нее из-под своего забрала. Нет, не тянет она на «упакованную дамочку». Провинциалка. Ночная бабочка. Крашеные перекисью патлы. Дешевка.

– Федор Матвеевич, вы останетесь здесь, в сауне я сам разберусь, а вы младшего караульте. – Клавдий Мамонтов уже командовал шефом.

– Точно?

Мамонтов поднял руку с пистолетом. Секунда – и он исчез во тьме коридора.

Как он помнил по плану виллы, сауна располагалась в пристройке. И он быстро ее отыскал. Деревянная дверь. Он тихонько приоткрыл ее.

Ночной мрак пытались прогнать толстые свечи, которые зажигала и расставляла повсюду в предбаннике голая девица – приземистая, крутобедрая, с тяжелой силиконовой грудью и мокрыми волосами, на которых едва держался тюрбан из махрового полотенца.

– Света нет, Дусик, – капризно крикнула она кому-то. – Тебе еще свечек принести?

– Светик, здесь же лес, деревня, это бывает. Ныряй скорей ко мне! – ответил ей хриплый и пьяный мужской голос.

– Вода в купели холодная, Дусик, а у меня придатки. Я шампань сейчас принесу тебе!

Блондинка повернулась и увидела на пороге предбанника сауны Клавдия Мамонтова в черных штурмовых доспехах с пистолетом. Она открыла рот, чтобы заорать. Но Мамонтов молниеносно выбросил руку вперед и ударил ее в шею – сбоку, вполсилы. Не тратя слов на увещевания, сразу нейтрализуя.

Она рухнула на пол, как сноп. Он перешагнул через нее и ринулся в «холодную» сауны, где и располагалась купель.

В свете толстых восковых свечей серебряное корыто – наследие авторитета Арнольда. А в нем голый волосатый мужик крепкого сложения, рано начавший лысеть.

Мамонтов вошел бесшумно, однако у старшего из Гусей, видимо, сработал инстинкт – он резко обернулся и… сунулся вперед к деревянной полке – на ней среди мочалок лежал его собственный «Глок».

Вскинул пистолет – выстрел!

Пуля попала в стену в сантиметре от головы Мамонтова. А он… он попер вперед на старшего брата Гусева, не стреляя, а…

Прыгнул на него, как тигр, сам погружаясь в это серебряное корыто, саданул Гусева сверху по темени пистолетом, хватая за плечи и с силой погружая в ледяную воду. Старший Гусь ушел под воду с головой. Но рука его с пистолетом… он не бросил его, не выронил. Он нажимал на курок, выпуская всю обойму. Пули летели в деревянный потолок.

Мамонтов топил его в купели, налегая всем своим весом. И вот Гусь нахлебался воды, выронил пистолет и…

Мамонтов выволок его наружу.

Старший из братьев Гусевых хрипел, отплевывался, хватал воздух ртом – он едва по-настоящему не захлебнулся. На этот раз Мамонтов использовал свои наручники, сковав ему руки за спиной.

Он вылез из купели, промокнув в ней по пояс. И вытащил рацию, на нее вода не попала – все. Операция закончена.

– Федор Матвеевич, как вы там? Здесь порядок. Вызывайте Балашиху.

Он поволок хрипящего, еще не пришедшего в себя голого старшего Гуся за ноги в предбанник, где лежала потерявшая сознание блондинка.

Через десять минут к вилле под вой сирен прибыли сотрудники полиции.

Полковник Гущин и Клавдий Мамонтов в дальнейшем участия не принимали – наблюдали, как полицейские тащат к машинам закованных в наручники, закутанных в одеяла братьев Гусевых. Блондинке из спальни разрешили одеться. Блондинку из предбанника привели в чувство при помощи нашатыря. И тоже дали возможность одеться. Затолкали их в полицейскую машину.

– Ты мокрый весь. – Гущин оглядел Мамонтова в свете фар полицейских авто. – Искупался?

– Пришлось.

– В отделе полиции найдем тебе сухую одежду! Так и воспаление легких можно…

– Да там моя одежда. Вы не волнуйтесь так.

– Я сам взмок от пота под этой сбруей. – Гущин погладил свой бронежилет. – Ну, силен ты, Клавдий. Слышал я про тебя, конечно… Но пока сам не увидишь, не поверишь.

Полицейские начали обыск и осмотр виллы. Ее ворота были широко распахнуты. И на мамонтовском внедорожнике во двор зарулил Макар.

– Ну, вы как, братва? – заорал он, выскакивая. – Живы? Оба?

Гущин глянул на него ошеломленно – это какая я тебе братва?!

– Lads [10]. – От волнения Макар перешел на привычный свой английский. – Ну вы как? Взяли? Обоих? И дам? А чего они говорят?

– Ничего пока. – Полковник Гущин строго глядел на него. – Ты зачем сюда приехал, а? Тебе где было велено нас ждать?

– Я хотел вам сказать одну вещь…

Внезапно Макар умолк и направился к распахнутым воротам.

– Вот же она! На повороте! – закричал он и кинулся назад к внедорожнику Мамонтова.

– Кто? – Гущин ничего понять не мог.

– Тачка! Хвост за нами! Я ее там еще засек, у поста… Она и у салона аренды машин была – я ее видел там среди других, я ее вспомнил вдруг, узнал. И сюда она за нами прикатила – вон на повороте! Я за ней в погоню!

– Стой! Подожди, я с тобой. – Полковник Гущин тяжело побежал к внедорожнику, оглянулся на Мамонтова. – Ты в отдел с задержанными. Этим из Балашихи говорить с ними не давай. Под твою ответственность. С девицами пока никаких допросов, понял? Я с нашим заполошным кузеном – надо разобраться, кого он там узрел, что орет, как ненормальный!

Он, как был в спецназовском прикиде, плюхнулся на сиденье рядом с Макаром.

И внедорожник с места в карьер сорвался во мрак ночной – куда? За кем?

Мамонтов увидел лишь красные габаритные огни. Чужой автомобиль на повороте (он и точно там был) лихо развернулся и помчался прочь.

Глава 26

Погоня

Иномарка, за которой Макар ринулся в погоню, свернула на разбитый проселок, затем вылетела на бетонку – и через пару километров вновь свернула на проселок. Полковник Гущин тоже, как и Мамонтов, видел сейчас в темноте ночи лишь красные габаритные огни. Не внедорожник. Однако шустрая тачка. Летит сломя голову, избегая выезда на федеральную трассу – оно и понятно: там камеры.

Иномарка шла на большой скорости и, когда они догоняли ее, пытаясь прижать к обочине, адски петляла. За рулем сидел профи. И он удирал от них – почему?

– Я эту тачку внезапно заметил у поста ГИБДД, она притормозила и съехала в карман для дальнобойщиков, остановилась. – Макар крутил руль. – Синяя «Тойота», новая. Стекла тонированные. Я не видел, кто за рулем и сколько их там. Но я ее вдруг узнал. Помните, когда мы пришли в офис по аренде машин, я сказал, что у меня такое чувство, словно за нами следят? В переулке было много тачек, но… не знаю. Видимо, я уже тогда на нее инстинктивно обратил внимание.

– Прибавь скорость, – велел полковник Гущин и пристегнулся на пассажирском сиденье.

И Макар прибавил – сто двадцать… сто тридцать… сто пятьдесят…

Они догнали «Тойоту» и плотно сели ей на хвост. Но она снова начала петлять по бетонке, пару раз создав аварийные ситуации.

– Стукнуть ее в бампер? – спросил Макар. – Клава меня потом со свету сживет, что я его сундук на колесах разгрохал.

– Прижимай к обочине.

Но «Тойота» и на этот раз метнулась в сторону и свернула в темный лес – на просеку. Они сбавили скорость. Впереди – тьма, которую рассеивал лишь дальний свет фар. А «Тойота» удалялась – водитель, видимо, решил, что всерьез оторвался от преследователей, и желал закрепить успех. Он летел по просеке на скорости под двести.

– Макар, поднажми, мы отстаем!

Макар снова прибавил скорость.

Мощный мотор внедорожника ревел.

И внезапно…

Они даже не поняли, что произошло…

Глухой удар – несмотря на расстояние – они услышали его!

Истошный дикий визг, от которого мороз по коже.

«Тойота» на огромной скорости вильнула вбок и во что-то врезалась или кого-то сшибла!

На секунду в свете фар внедорожника она словно зависла в воздухе, касаясь дороги лишь двумя колесами – передним и задним, балансируя на боку и…

С грохотом перевернулась!

Вращаясь вокруг своей оси на крыше, отлетела в кювет!

– Тормози! – крикнул полковник Гущин.

Макар ударил по тормозам, и внедорожник на полной скорости, описав петлю, тоже съехал в кювет на противоположной стороне дороги.

Секунд десять они сидели в салоне, приходили в себя.

Затем вышли из машины.

Рядом с внедорожником что-то чернело на дороге. Что-то крупное. Макар устремился туда с криком «да тут сбили кого-то!» Полковник Гущин по привычке заспешил было тоже и… остановился в отдалении.

– Кто это? – спросил он. – Я «Скорую» вызову сейчас.

– Кабан. – Макар смотрел на то, что перед ним.

Гущин подошел. На дороге лежал сбитый «Тойотой» крупный кабан-секач. Жесткая щетина топорщилась на его крутом загривке, клыки блестели в свете фар. Под ним растекалась огромная лужа крови.

– Вепрь. Он умирает. – Макар смотрел на него.

Полковник Гущин достал свой пистолет и…

Выстрел!

Пуля поразила животное в голову. Ноги кабана дернулись в агонии, и он затих.

Макар огляделся вокруг.

– Федор Матвеевич, вы только взгляните…

– Да вижу. Я его – чтоб не мучился, бедняга.

– Нет! Я про место! – Макар озирался по сторонам. – Вы только посмотрите, где мы. Это же тоже перекресток… перекресток трех дорог.

Полковник Гущин оглянулся: просека, впереди перевернувшаяся «Тойота», из которой так никто и не выбрался пока. А здесь, где они стояли над мертвым вепрем, к просеке из леса выходили сразу две широкие утоптанные тропинки, проложенные дачниками или местными жителями. Вроде ничего необычного. Таких мест немало в подмосковных лесах.

– Словно жертву принесли, – тихо сказал Макар.

– Что? – Полковник Гущин убрал пистолет, осмотрел свои черные спецназовские перчатки.

– Кабан… жертвенное животное с древности. У многих народов – кабан, свинья. Приносили за удачу, за успех начатого дела. В античной мифологии свинья была животным Деметры, аналога Доброй богини древности. А также Кибелы, которая, по сути, тоже являлась ипостастью этой самой Доброй богини.

Полковник Гущин слушал вполуха, что там плетет кузен из Англии. Он снова достал свой пистолет – черт, не время разоружаться – и двинулся к «Тойоте».

Тонированные стекла ее выбиты от удара. Фары горят. И в их свете видно, что на ремнях, уткнувшись в подушку безопасности, вниз головой завис человек. Мужчина.

Полковник Гущин окликнул его. Незнакомец застонал.

Живой, значит.

Гущин по рации вызвал сотрудников полиции – место никак не мог им описать, куда занесла их горячка погони. Определили по навигатору внедорожника. Затем Макар, найдя в багажнике машины кое-какой инструмент, заполз через разбитое лобовое стекло в «Тойоту» и начал освобождать водителя. В оные времена Гущин бросился бы помогать в таком деле. Но сейчас он стоял и наблюдал. И к попавшему в аварию не прикасался.

Макар отлично справился сам. Он обрезал ремни безопасности, преодолевая сопротивление подушки, начал осторожно вытаскивать незнакомца наружу.

Вытащил, положил на спину.

Перед ними лежал крупный мужчина лет за пятьдесят с седыми волосами ежиком – армейская стрижка. На нем были кожаная куртка из тонкой лайки – недешевая, брюки и футболка цвета хаки и очень дорогие ботинки.

– Кто вы такой? – спросил его полковник Гущин громко. – Мы полиция области. А вы кто такой?

Незнакомец пошевелился. Открыл глаза. Уставился на них. Взгляд его стал осмысленным. Он снова пошевелился и попытался перевернуться на бок.

– Осторожнее! – Гущин разглядывал его. – Вы меня слышите?

– Да. – Незнакомец в куртке повернулся, оперся рукой в землю и приподнялся.

– С вами все в порядке?

– Ничего… вроде не сломал… в порядке… только голова…

– Я полковник Гущин. Криминальное управление полиции Московской области. Кто вы такой?

– Я вас знаю. – Незнакомец глянул на него и сел, вытянув ноги. – Собственно, вы мне и были нужны. Моя фамилия Колокольников. И я ваш бывший коллега.

Глава 27

Смотрящий и другие

– Я не совершил ничего противоправного. – Колокольников откинулся назад и уперся руками в землю, он шевелил ногами, пробуя – не сломаны ли при аварии. – Все в рамках закона, коллега.

– Бывший коллега. – Полковник Гущин разглядывал его. – Где раньше работали?

– Зеленоград. Уголовный розыск, был замначальника отдела, затем ушел в министерство на повышение. – Колокольников глянул на перевернувшуюся «Тойоту». – Уволился на пенсию и сейчас у меня собственное частное детективное агентство. Лицензия моя на детективную деятельность и все документы на спецтехнику в машине. Все законно.

– От нас чего вам было нужно?

– Меня наняли за вами смотреть.

– Следить? За мной?

– Да, конкретно за вами – полковником Гущиным. Фамилию вашу назвали и должность. Но я и так о вас слышал немало. Так что нашел вас легко.

– Кто вас нанял?

– Понятия не имею.

– Бросьте, Колокольников. Вы же профи. Все равно все скажете. Лучше сейчас, пока мы одни. Пока Балашиха не подъехала.

– Я вам правду говорю – я не знаю нанимателя. Я с ним лично никогда не встречался. На почту моего агентства пришел мейл с предложением поработать – организовать слежку. Сразу была названа сумма – в три раза выше обычных расценок. У меня прейскурант на сайте вывешен. Написали – если согласен работать, зарегистрируйтесь в мессенджере Signal и дайте знать.

– Что за Сигнал такой?

– Федор Матвеевич, это мессенджер, малопопулярный у нас, – ответил Макар Гущину. – У нас чатятся в основном все в Телеграме да Вайбере, в Вотсапе.

– Точно. – Колокольников кивнул. – Я скачал себе эту штуку на мобильный, и дальше мы беседовали уже там. У моего нанимателя только ник – цифровой. Я все первичные материалы в мессенджере направлял и скидывал в дропбокс на адрес, что мне пришел.

– И давно вас наняли? – спросил Гущин.

– Всего два дня назад. – Колокольников смотрел на него снизу вверх. – Нашел я вас легко. Следовал за вами от вашего Главка. Моего нанимателя интересовали фото и видеосъемка, и я вас фотографировал и снимал. Те адреса, что вы посетили за эти два дня.

– Какие именно?

– Москва, Фоминово. Потом еще, я так понял, домашний ваш адрес в Спасоналивковском переулке. Вы там все втроем. – Колокольников впервые глянул на Макара. – Напарники ваши на полицейских что-то не похожи. Я в догадках терялся – кто такие.

– А это этично – бывшему сотруднику полиции следить за своим коллегой? – спросил Макар. – Вы же вроде опером были.

– Сейчас все друг за другом следят и все друг на друга стучат. Жизнь такая настала.

– Почему вы убегали от нас? – спросил полковник Гущин, не комментируя вопроса об этичности.

– Я бы бабок лишился, если бы вы меня раскрыли. Решил сыграть в догонялки. Машину теперь ремонтировать – сплошное разорение.

– Как ваш наниматель с вами расплачивался?

– Я не выставлял счета и не делал почасовой разбивки, как обычно. Отсылал часть фотографий. На мой счет приходили деньги. Я отсылал все остальное. И мне приходил остаток – плата за день работы.

Под вой сирен примчались полицейские машины Балашихинского УВД. Колокольникова подняли, обыскали. Начали обыскивать машину, вызвали эвакуатор.

В УВД их ждал Клавдий Мамонтов, уже успевший переодеться в свой офисный черный костюм. Полковник Гущин переговорил с начальником Балашихинского УВД. Совещались они во дворе под ночным звездным небом – на вольном воздухе. По приказу Гущина братьев Гусевых водворили в разные камеры, рассадили по камерам и девиц. Полковник Гущин глянул их документы.

– Вызвать сейчас же эксперта-криминалиста и взять у всех четверых анализ ДНК. Срочно провести исследование и сравнение с ранее изъятыми образцами по всем трем эпизодам. Только после этого я начну допрос Гусей, – распорядился он. – Взять анализ ДНК и у частного детектива, тоже сравнить с нашими образцами. До результатов анализов ДНК его в камеру, оформить задержание. Экспертиза ДНК должна быть сделана как можно скорее.

Макар шепотом взахлеб рассказал Мамонтову о погоне и задержанном детективе – бывшем зеленоградском опере.

– Мерзавец какой, – не удержался он, – за своими готов следить, вот что значит – деньги не пахнут.

– С девицами я сам потолкую, – объявил Гущин.

Макар заметил, что в отличие от Клавдия Мамонтова полковник не торопится расставаться со своим брутальным и стильным спецназовским прикидом.

– А толковать станете тоже здесь, на улице? – спросил Макар ехидно. – Или все же в здание полиции зайдете?

– Кузен из Англии, ты машину лихо водишь, спору нет, но язык свой раздвоенный змеиный прикуси, понял? – прошипел ему полковник Гущин. – Ты парень культурный, не хочу тебя матом посылать назад в твою Англию. Усек?

– Усек, Федор Матвеевич. – Макар усмехнулся, отбросил ладонью со лба свою челку цвета спелой ржи. – А здорово мы этого Колокольникова, а? Вы же все равно узнаете, кто его нанял, правда? Такой след… Свинку только жаль, которую он задавил на дороге, подонок.

В УВД Гущин так и не зашел. Погоня – погоней, задержание – задержанием, но в этом он пересилить себя так и не смог. Клавдий Мамонтов сам вывел во внутренний двор из ИВС сначала одну блондинку, затем другую. Отдал Гущину их паспорта, обнаруженные при осмотре виллы. Гущин достал из бокового кармана сначала десантный нож, затем бутылочку антисептика и аккуратно побрызгал на паспорта. Спецназовские перчатки при этом он так и не снял.

– Светлана Гольцова, – он прочел в паспорте имя первой блондинки – той, которую Мамонтов вырубил в предбаннике сауны. – Вы кто такая? Братьев Гусевых давно знаете?

– Я студентка… я учусь здесь в Автодорожном, я сама из Донецка. – Девица всхлипнула. – Вы так жестоко со мной обращаетесь, ваш человек меня по шее ударил… а вы не знаете, как у нас в Донецке! Я беженка! Я, может, второй дом здесь мечтала обрести, а вы избили меня!

– С ранее судимыми братьями Гусевыми давно знакомы? – повторил полковник Гущин.

– Да у нас в Донецке все судимые, что, не люди, что ли? И бандиты люди, у нас они вон как воюют, а ментов всех в расход отправили – и правильно, и за дело. – Блондинка зло сверкнула глазами. – Ты че ко мне пристал, мент? Я вот в прессу обращусь – меня, беженку из ДНР, так прессуете жестоко.

– За убийство хочешь на пару с Гусем на нары? – спросил Гущин. – Ну, это другое дело, только скажи, детка.

– За какое убийство? – Она сразу сменила тон.

– Авторитета Алтайского. А там и другие на подходе.

– Я никого не убивала!

– Рассказывай сказки.

– Да матерью клянусь. Вы че? – Она уже истерила. – Я это… ну, не студентка, конечно… подзаработать приехала в Москву. У нас в Донецке – трахайся-перетрахайся, все равно никто не заплатит, а здесь все путем. Даже зараза этому делу нипочем, мужики после карантина секса жаждут!

– Проститутка из Донецка? – уточнил Клавдий Мамонтов бесстрастно. – Ты в Фоминово ездила?

– Да какое Фоминово? О чем вы?! Я с этими братьями вчера познакомилась только! Не понравились мне они, особенно младший. Такой звереныш психованный… Но меня Витек, старший, снял для себя. Меня Дашка во все это дело втравила. А ей этих Гусей ее сутенер подсудобил! Ничего я не знаю! Ни про какого авторитета! И не убивала я никого – вы что? Мне вообще это все – убийства, война наша долбаная, глубоко противно! Я здесь покоя искала, беженка я от войны. – Она напоказ громко заплакала, размазывая по лицу притворные слезы.

– Дашка – это твоя товарка? Вторая? – спросил полковник Гущин.

– Да! Жопа рваная! Ей все равно, с кем спать. Во что она меня впутала? Сказала – на пару дней, мужики с баблом, сауной и выпивоном, сказала – шампанью хоть залейся. Сказала – выгодно как! Я и согласилась! Потом лишь поняла, что они сидели оба, тюряга им дом родной!

Товарка Дарья их тоже особо ничем не порадовала.

– Да, я бабочка ночная, и что? – спросила она их, когда и ее Клавдий Мамонтов привел к Гущину и Макару во внутренний двор Балашихинского УВД. – Интим за деньги. У меня такса почасовая или сдельно суточные. Пандемия сильно на наш бизнес повлияла. Как карантин кончился, мужики словно кобели с цепи сорвались. Столько вызовов! Я от работы не отказываюсь. И эти наши посиделки – тоже работа.

– То есть Гуси для вас просто клиенты? – спросил полковник Гущин, разглядывая блондинку Дарью очень внимательно.

– Случайная связь. – Она нагло усмехнулась им и обернулась к Мамонтову. – А ты что, приревновал меня там, в спальне, что так налетел на нас? Такой крутой, да? Ты и сам парень красивый, не то что заморыш Гусь младшенький. Могу и с тобой прокатиться… потом… и плату скину. А могу и вообще за так, больно понравился ты мне своей горячностью.

– В Фоминово к начальнику канцелярии суда это ведь ты ездила? – в упор спросил ее Мамонтов.

– К начальнику канцелярии суда? – Блондинка Дарья подняла свои ухоженные бровки-ниточки. – Ни фига себе! У судейских тоже стояк жестокий после карантина?

– Она женщина. Вероника Лямина. Не говори, что ты ее не знаешь.

– Я не знаю никакой Ляминой. – Она глянула на их лица. – Вы что? О чем вы меня спрашиваете?

– Об убийствах, – сказал полковник Гущин.

– Вы с ума сошли? Какие еще убийства? – Ее наглый тон, как и у товарки, мигом изменился. – Вы что на меня повесить хотите? Я ничего не знаю. Да, Гуси… они сидели… Заморыш Стасик сам мне хвалился. Но я… вы что? Да проверьте меня! Меня вся Таганка знает! У меня прозвище даже неприличное Даша-Макака. Потому что я… в общем, это очень все интимно, но мужики ведь падки на всякую грязь. Вы проверьте меня! Какое убийство?!

Полковник Гущин отвернулся от нее.

– Анализ ДНК, это сейчас основное, – сказал он, подходя к внедорожнику. – Весь этот их треп – ничто. Будем отталкиваться только от фактов, которые даст исследование. Все, домой сейчас. Я с ног валюсь. Здесь на сегодня мы закруглились.

Спецназовскую черную амуницию он так и не снял, они заехали по пути и забрали с поста ГИБДД его одежду. В половине второго ночи ввалились домой в Спасоналивковский переулок.

Вера Павловна, открывшая им дверь, уставилась на брутального полковника Гущина в его штурмовом шлеме, щитках-наплечниках и бронежилете с немым изумлением.

– У меня тут оружие, – тихо сообщил ей Гущин. – Надо пока до утра спрятать в шкаф под замок, чтобы не дай бог дети не…

– Мойте руки сразу! – прошептала потрясенная старуха-гувернантка.

Они сидели на огромной кухне, где Маша накрыла им поздний ужин. После душа полковник Гущин облачился в банный серый махровый халат. Подпоясался. Маша принесла Сашеньку – у того сна ни в одном глазу.

Макар взял сына на руки, глянул на Клавдия Мамонтова. Ребенок ужом завертелся, тянулся к Мамонтову изо всех сил.

– К тебе, Клава, хочет на ручки.

Клавдий Мамонтов забрал малыша. Тот схватил его за подбородок и счастливо засмеялся.

– Кто же следит за нами, Федор Матвеевич? – спросил Макар. – Как вы думаете?

– Слежка началась после того, как мы приехали на железнодорожную станцию, – ответил Гущин. – У меня те пломбированные вагоны из ума не идут. Надо было сразу их вскрыть, глянуть, что там. Ладно, завтра попробуем выйти на этого заказчика через Колокольникова. Но сначала надо его самого проверить на ДНК – кто он такой на самом деле. Просто сошка, соглядатай или же убийца.

– Макар, а ты проверь свои тайные запасы, – попросил Клавдий Мамонтов. – Я ж не всю выпивку у тебя вылил. Наверняка много еще осталось. Плесни нам с полковником по рюмашке.

– Стресс так снимаешь после задержаний? – Макар усмехнулся. – А меня алкашом обзываешь.

Он ушел и вернулся с бутылкой дорогого бренди. Налил Мамонтову и полковнику Гущину.

– Переживаешь, что эту шлюху прожженную ударил? – спросил он у Мамонтова. – Порой нужно вести себя не по-джентльменски.

Себе он бренди не налил, взболтнул бутылку, отставил в сторону.

– Вы откуда такие? – спросила Вера Павловна, глядя на них сквозь свои строгие очки. – Что случилось?

– Невероятные приключения, – сообщил ей Макар. – Подвиги, опасности, кровавая каша. Знаете, как в песне – жили двенадцать разбойников, жил Кудеяр-Атаман, много разбойники пролили крови честных христиан.

– Я сегодня Лидочке читала мифы про Персея. Она мне заявила, что ей жалко Медузу, которой он голову отрубил. И жаль чудовище, окаменевшее от взгляда головы Медузы. А вот Андромеду ей совсем не жаль. Августа все это слушала очень внимательно. А потом нарисовала на планшете рисунок. Пронзительный, очень эмоциональный, про Медузу, – сообщила Вера Павловна как бы между прочим. – Смысл ее рисунка: чудовище, достойное сострадания. Я бы вам рисунок показала, но она все сразу удалила. Я думаю, как только обстановка позволит внешние контакты, я приглашу к Августе специалиста-логопеда и детского психолога. Пора попытаться снять печать молчания, которая сковывает ее детские уста.

Макар кивнул. Он смотрел, как Клавдий Мамонтов пьет бренди. А Сашенька тянется ручкой к хрустальному бокалу.

– Воспитаешь мне еще одного алкоголика, Клава.

Клавдий Мамонтов отставил подальше бокал с недопитым бренди. Наклонился и поцеловал ребенка в головку – в темечко, прикрытое кружевным винтажным английским чепчиком.

– Полковник, отчего вы совсем ничего не едите? – спросила Вера Павловна. – Пить на голодный желудок вредно.

– Я бы чаю выпил крепкого. А насчет еды… аппетит у меня мой прежний как-то… улетучился, – признался ей умиротворенный бренди полковник Гущин. – Вы разве не знаете, что толстые… а я такой боров был раньше… они от ковида намного чаще умирают, чем худые. Постоянно в интернете об этом пишут.

Глава 28

Днк

Клавдий Мамонтов проснулся, как обычно, рано. После душа пошел в столовую, где Маша всегда накрывала им завтрак – не на кухне, как поздно ночью. К его удивлению полковник Гущин все еще пребывал в махровом халате, словно и не ложился спать. Сидел за столом задумчивый и небритый. Пил черный кофе.

– Иди, спи дальше, Клавдий, – сказал он. – И нашего многодетного отца не вздумай будить. Нам пока в Балашихе делать нечего. Исследование ДНК еще не готово. Так что отдыхай.

Мамонтов решил проверить, как Макар и ребенок, заглянул в спальню приятеля. Макар лежал на кровати на спине – полуголый. На его выпуклой накачанной груди сладко спал Сашенька.

– Пора? – спросил Макар, еле открывая глаза. – Все, встаю… one moment.

– Спи, я тебя разбужу, когда надо будет. – Клавдий глядел на отца с малышом. – Наш опоздать на службу вознамерился. Никогда за ним раньше такого не водилось. Памперсы Сашхену менял или Маше сказать?

– Два раза за ночь, – жалобно возвестил Макар. – Все дела были сделаны. И маленькое дело и великое. Нет, давайте лучше поедем убийцу задерживать, а?

В столовой – уже целая компания. Дочки Макара встали ни свет ни заря. Они расположились за столом напротив полковника Гущина. Младшая Лидочка болтала ногами на высоком для ее роста стуле. Августа сидела прямо, как истинная леди. Но вид, как всегда, отрешенный. Явилась Вера Павловна – тоже в махровом халате, распространяя вокруг себя аромат лавандового французского мыла.

– Good morning! – приветствовала она девочек. – Доброе утро всем вам. И доброй охоты.

«Старуха-то юморная, оказывается», – подумал Клавдий, усаживаясь завтракать.

Маша внесла блюда с румяными яблочными оладьями и пышными блинчиками.

Полковник Гущин пил свой черный кофе. И медленно чистил крутое яйцо – единственное, что он позволил себе на завтрак.

– My colonel, don’t you like pancakes? – с любопытством осведомилась Лидочка у Гущина.

– Она вас спрашивает, вы блинчики не любите… полковник, то есть мой генерал? – браво, как адъютант, перевел Гущину Мамонтов.

– Я на диете, Лидочка, – ответил ей Гущин, стараясь приветливо улыбаться.

– Лидочка, говори по-русски, – терпеливо попросила Вера Павловна. – Полковник, вам Маша специально сварила рисовую кашу на воде. Ни грамма жира. Вы должны питаться нормально, несмотря на все ваше желание сохранить нынешний вес.

– Хорошо, кашу съем. Спасибо. Лидочка, а давай в игру сыграем?

– What? Какой? – трехлетний живчик с косичками сверкнул голубыми, как у отца, глазками на полковника.

– Ты будешь меня учить английскому, и мы сразу все будем переводить на наш родной, идет? «Панкейкс» – что это?

– Блиииннн! – Лидочка прыгала на стуле. – Вера Павловна ругать – это есть плохой слово! Нельзя!

– Лидочка, ну, блин – это слово в нашем русском разные значения имеет. Обычно это такая вот вкусняшка. – Полковник Гущин кивнул на блюдо с оладушками, политыми сиропом. – Ну, а иногда это… да, не очень приличное слово. По ситуации.

– Полковник, у вас есть дети? – спросила Вера Павловна, протирая очки салфеткой.

– Сын взрослый. Жених. Но я редко с ним вижусь. Мы с его матерью… в общем, мы расстались.

– Я так и поняла.

Макар восстал ото сна, когда они уже начали собираться. Сашенька, увидев Клавдия Мамонтова, заулыбался беззубым ртом и опять потянулся к нему доверчиво. Макар передал ему ребенка. Сам пошел быстро одеваться. К Клавдию Мамонтову подошла Августа. В руках ее – планшет. Она открыла файл молча. Рисунок. На нем фигура с шаром на голове, похожим на шлем, и вроде как в доспехах. На руках у нарисованного маленькое зеленое существо – большеглазое и милое. Подскочила вездесущая Лидочка.

– Это мы смотреть Мандалорец. А это она тебя рисовать. Мандалориан – это есть ты. А беби Йода – наш Александер!

– Похож весьма, – одобрил Гущин, заглядывая в планшет Августы. – Клавдий, смотри, она главное ухватила – плечищи твои, ручищи. И ноги из ушей. У тебя какой рост, я все спросить хотел?

– Метр девяносто два, – ответил Клавдий Мамонтов и склонился к Августе. – Здорово, Августа. И Сашенька похож, только зеленый. Но это ничего. А другие свои рисунки мне потом покажешь?

Девочка взглянула на него своими темными глазами. Она молчала. А потом кивнула.

Во внутреннем дворе Балашихинского УВД их ждал эксперт-криминалист с пришедшими результатами исследования ДНК. Он сидел на походном раскладном стуле.

– Федор Матвеевич. – Он открыл файлы в ноутбуке, который держал на коленках. – Здесь полный расклад – это в суде потом очень пригодится. А если в двух словах – есть совпадение.

– Какое?

– Образец ДНК, взятый у Станислава Гусева, идентичен образцу, взятому нами на бутылке с химическим средством – очистителем для труб. Отсюда вывод: младший Гусев был в доме Алтайского, именно он держал в руках бутылку с очистителем. Именно он отвинчивал крышку бутылки. Образец ДНК, взятый у Виктора Гусева, совпал с двумя образцами, изъятыми нами с одежды потерпевшего Алтайского и с его кожи – на запястье. Отсюда вывод – старший Гусев тоже имел с убитым непосредственный контакт там, в доме.

– Ясно. – Полковник Гущин, опять в своей маске и латексных перчатках, сунул руки в карманы, подняв полы пиджака. – Что еще?

– А еще то, что больше ни один из взятых нами у задержанных образцов с образцами, изъятыми на местах других преступлений, не совпал. Ни у женщин, ни у детектива, ни у Гусевых – никаких признаков совпадений. И более того – закончен сравнительный анализ ранее изъятых образцов. Они тоже между собой не совпали. Это все разные люди, Федор Матвеевич.

– То есть кого мы имеем? – уточнил Гущин.

– Младший Гусев. Старший Гусев. И еще двое – судя по образцам. Тот, кто был на железнодорожной станции. И тот, кто был в лесу.

– Четверо, – поправил Гущин. – Значит, Гуси и еще некие двое неизвестных.

– Да. – Эксперт твердо кивнул.

Подошли балашихинские оперативники – ночную бабочку Дарью успели проверить, пробить по банкам данных. Ее и правда знала вся Таганка под прозвищем Даша-Макака. Отыскали и ее сутенера, который подтвердил ее показания и сказал, что ночная бабочка Света – тоже их «сотрудник интимного фронта». Полковник Гущин распорядился выпустить обеих проституток. Они его больше не интересовали.

Затем он занялся детективом Колокольниковым, проведшим бессонную ночь в камере ИВС.

– Не по-человечески вы с бывшим коллегой, – пожаловался тот. – Я же вам все рассказал. А вы меня в камеру. А я после аварии, перевертыш, у меня голова как чугун, и тачку мою эвакуатор забрал, мне разбираться надо срочно с ней и со страховщиками.

– Успеете со страховщиками. – Полковник Гущин вернул Колокольникову его мобильный, изъятый при обыске. – Напишите сейчас в мессенджере своему работодателю: у вас материалы, которые вам надо передать ему лично в руки, а не по электронке. Пусть сам назначит вам встречу.

Колокольников сумрачно глянул на него.

– Нет. Не пойдет.

– Отказываетесь сотрудничать? У нас дело об убийствах. Многоэпизодное.

– А мне до ваших дел дела нет, – съязвил Колокольников. – Я законы знаю. Я ничего не нарушил. Я действую пока что в интересах своего клиента. Если узнают, что я его продал вот так – вам, полиции, а это все равно выплывет, ваши же меня потом ославят, я потеряю бизнес и свою профессиональную репутацию частного детектива.

– Вы ее уже утратили, когда согласились следить за своими коллегами, – ввернул молчавший до сего момента Макар.

– Заткните своего помощника. – Колокольников глянул на него. – Мажор из Спасоналивковского переулка нотации мне будет читать? Я в свое время таких, как ты, знаешь, скольких пересажал?

– За что? – спросил Макар.

– Я умел находить, за что. Считай, по классовому признаку. Как когда-то НКВД сажало.

– За отказ от сотрудничества со мной, – сухо объявил полковник Гущин, – я лишу вас лицензии на детективную деятельность. И на репутацию вашу всем будет плевать. Не верите, что я это сделаю?

Колокольников тяжело глянул на него. Открыл в телефоне мессенджер и быстро набрал текст, показал. Отослал.

Они ждали.

Пришлите сейчас селфи – ответ пришел моментально.

– С меня и раньше наниматель это требовал, – пояснил Колокольников. – Морда у меня не разбитая, без синяков, на ваше счастье.

Он сделал селфи, показал. Отослал.

Пришлите скрины материалов, которые хотите мне отдать при встрече.

– Напишите, что вы не можете это сделать, – велел полковник Гущин.

Колокольников написал, отослал.

Нет ответа. Они ждали. Прошло четверть часа.

– Напишите, что это вещдоки, и они сейчас не с вами. Пусть наниматель назначит вам встречу, и вы их ему привезете лично. – Гущин импровизировал на ходу.

– Вещдоки чего? – хмуро спросил Колокольников.

– Компромат на меня.

Колокольников написал опять. Отослал.

Они ждали ответ. Прошло еще четверть часа.

– Может, не дошло. Перешлите сообщение.

Колокольников попробовал и…

– Все. Он меня заблокировал. – Он показал мобильный. – Я лишился клиента. Ну, оно и понятно, не идиот же он. Слушайте, коллега, вы когда меня из-под ареста отпустите?

– Вам арест оформили на трое суток. Ждите. – Полковник Гущин повернулся к детективу спиной.

– Сорвалось все, – сказал Макар молчаливому Клавдию Мамонтову. – И быстро как… Такой был след… Я-то думал, мы сейчас этого детектива начнем разматывать, как клубок. А все по нулям.

– Привыкай. Здесь это часто, – ответил ему Мамонтов.

– Так, ладно, расстраиваться не будем, – успокоил их Гущин. – На очереди у нас крепкие орешки – Гуси – гуси. – Он с тоской во взоре смотрел на приземистое здание ИВС – флигель во внутреннем дворе балашихинской полиции.

Естественно, задержанных наружу во внутренний двор никто выводить ради прихоти и фобии полковника не собирался. Гущин достал из кармана вторую маску, нацепил, сделав себе «двойную защиту». Козырек, правда, пластиковый не надел – забыл его в машине.

И в этот момент ему позвонил начальник Фоминовского УВД, где не прекращался розыск очевидцев похищения Вероники Ляминой.

– Федор Матвеевич, у нас еще один интересный свидетель нарисовался, – сообщил он. – Пенсионер гулял с болонкой в нашем парке у пруда – как раз в тот день и в тот самый час, точнее, чуть раньше времени, названного официанткой из кафе. Сказал нам – увидел у пруда в зарослях машину. Ничего необычного в этом нет – когда на пруд приезжают купаться, машины порой и в лесу оставляют, и у дороги, и на аллеях. Но в этот раз купающихся не было. Народ после карантина как-то еще не опомнился, не до купаний. Старик гулял со своей собачкой и увидел машину – судя по его описаниям, серебристый «Лексус». Он запомнил только несколько цифр номера – регион наш, столичный, и первая цифра – пятерка. Из машины вышла женщина. Он ее описал кратко – деловая, обеспеченная. Сказал – блондинка в кожаных брюках и белой майке. Она пошла по аллее, но потом увидела его. Она к нему вернулась и спросила.

– Что она у него спросила? – Гущин слушал внимательно. – Дорогу к торговому центру?

– Она его спросила дословно: «Это ваш песик? Старый? Наверное, на ветеринара вся пенсия уходит у вас? Не хотите от него избавиться?» – Начальник фоминовской полиции хмыкнул. – Старичок опешил – то есть как это избавиться, спрашивает. А она засмеялась так… он сказал, не понравился ему ее смех… и на пруд кивнула – говорит: «Ну, как Герасим от Муму». А потом заявляет: «Шучу, не берите в голову, я бы вашего питомца сейчас же у вас купила. Назовите цену».

Они все слушали очень внимательно – Гущин включил громкую связь.

– Старик сказал, что собаку он не продаст. Женщина лишь плечами пожала, мол, как хотите. И пошла от него по аллее прочь. Я попросил более точно нам ее описать. Хотел даже художника из криминального управления вызвать, чтобы нарисовал с его слов портрет примерный. А старик нам – нет, я так не могу. Я вам лучше скажу, кого она мне напомнила. И сказал.

– И кого незнакомка ему напомнила? – спросил Гущин.

– Я вот себе записал: Лорэн Бэколл, – прочел начальник Фоминовского УВД. – Старикан киноман, а это какая-то старая американская актриса. И еще – одновременно, по его утверждению, баба похожа на нашу актрису Зою Федорову времен «Музыкальной истории».

Гущин поблагодарил за сведения. Макар нашел в интернете снимок актрисы Лорэн Бэколл.

– Золотой Голливуд, тридцатые. – Он показал им фото. – А это Зоя Федорова.

– Особого сходства нет, – хмыкнул Гущин. – Хотя что-то общее… неуловимое. Но не привиделось ли ему в парке с перепугу, как нашим теткам в лесу у монастыря? Ну, мы, по крайней мере, знаем теперь тип женщины, которую нам предстоит найти. У нее машина «Лексус», серебристая. И первая цифра номера – пятерка. Это, конечно, почти ничего, но все равно будем проверять.

И он позвонил начальнику главковской опергруппы и озадачил его. Клавдий Мамонтов вздохнул. Даже через банки ГИБДД найти таким манером машину сложно. И неизвестно вообще – «Лексус» ли это.

Они направились в ИВС.

Старшего из братьев Гусевых уже привели под конвоем в кабинет для допросов. Полковник Гущин сразу попросил конвоиров выйти вон – слишком много народа в тесной комнатушке.

– Я вам без своего адвоката ничего не скажу, – с ходу заявил им старший Гусев. – Что бы вы там мне ни хотели пришить. Без адвоката – ни слова. Это мое право.

– Миша Алтайский, почивший в страшных муках. – Полковник Гущин смотрел на него. – Пока что начнем с Алтайского, а там и другое, глядишь, подтянется.

– Телефон мне. – Старший Гусев пошевелил пальцами. – Мой адвокат всегда со мной на связи.

Гущин смотрел на него изучающе. А потом повернулся к нему спиной, как и к Колокольникову.

– Его назад в камеру. Младшего сюда.

Привели Стасика Гусева. Клавдий Мамонтов видел его голым – там, в спальне на вилле Арнольда. Теперь – одетым в узкие облегающие кожаные брюки, белую несвежую футболку. У младшего из Гусей – щуплого и субтильного, как подросток, были длинные темно-русые волосы – порой он собирал их в хвост, но сейчас они рассыпались по плечам. Лицо у него было худое, землистое. А круглые глаза слегка навыкате. Клавдий Мамонтов мысленно вспомнил снимок актрисы Зои Федоровой… Нет, невозможно, чтобы и старик в парке обознался, принял этого парня за женщину!

– Ты с братом прикончил Мишу Алтайского, – в лоб заявил ему полковник Гущин. – Я это знаю, и ты это знаешь, парень.

– Да пошел ты, мент. – Младший Гусев зло усмехнулся.

– Чистосердечное признание смягчает вину.

– Пошел ты…

– У нас доказательства, что Алтайского убили ты и твой братец.

– Пошел ты на…

Полковник Гущин железной рукой взял младшего Гуся за горло, сдавил. Тот захрипел.

– Невежливый ты, Стасик… такой грубый.

– А ты… в гробу я тебя видел… – Младший шипел, источая взглядом ярость и ненависть. – Ничего… ничего не скажу… ты меня… задушишшшь.

– Федор Матвеевич! – крикнул Клавдий Мамонтов. Его поразили глаза Гущина над маской, лишь только он услышал про «гроб».

– Полковник!

Гущин отшвырнул младшего Гуся к стене. Тот сильно ударился об нее.

На пороге – дежурный по УВД.

– Вам из Главка звонят, дозвониться не могут, вы свой телефон выключили на время допроса?

– Что еще? – Гущин ни на кого не смотрел.

– Они велели вам передать – новый труп нашли! Вам надо срочно приехать.

Макар и Клавдий Мамонтов переглянулись.

Гущин содрал с рук перчатки, достал из кармана пакет, аккуратно запаковал их и положил на подоконник. Достал из кармана новые перчатки, надел. И только после этого вытащил свой мобильный и включил его.

А кошмар уже ждал их за порогом.

Глава 29

След на земле

Участок леса оцепила полиция. Полковник Гущин, Макар и Клавдий Мамонтов попали в лес с просеки, чем-то похожей на ту, где был сбит вепрь и перевернулась «Тойота». Но место было совсем другим. Из Балашихи они снова почти вернулись в Фоминово, но на этот раз проехали его почти полностью. Большой лес находился на границе двух подмосковных районов. В лесу не было ни дач, ни водоемов. Два больших дачных поселка располагались в трех километрах – их от леса отделяло торфяное болото.

От торфяного болота начиналась линия электропередачи, там же стояли вышки мобильной связи. От них в лес уходили две узкие дороги. Полицейские указали полковнику Гущину, когда они все втроем приехали на место происшествия: ступайте по этой тропе. И они углубились в лес. Вторая дорога описала петлю и внезапно соединилась с первой тропой. А из лесной чащи к скрещению троп выходила еще одна лесная дорога – довольно широкая. По ней вполне могла бы проехать машина.

То, что они увидели на земле, находилось как раз на этом импровизированном перекрестке трех дорог-троп. Густой лес подступал со всех сторон.

Черное выжженное пятно на земле.

Клавдий Мамонтов сначала увидел только его.

И еще одно пятно – намного больше.

В малом пятне – какой-то обгорелый комок.

В большом пятне – обугленный человеческий труп.

– Мужчина, судя по остаткам одежды, – сказал полковнику Гущину патологоанатом, вместе с экспертами-криминалистами прибывший на место раньше их. – Я только начал осмотр. Зубы… зубы видите его? И они в неплохом состоянии. Судя по зубам – это молодой мужчина, возраст от восемнадцати до тридцати лет.

Клавдий Мамонтов смотрел на черный череп, оскалившийся в предсмертном вопле.

– Давность не меньше трех-четырех дней, – патологоанатом длинным пинцетом копался в пепле рядом с телом и под ним. – Его вообще случайно здесь обнаружили.

– Кто нашел тело? – спросил полковник Гущин.

– Бывший лесничий. Пенсионер, ему до сих пор плохо, – ответил Гущину старший из оперативников. – Сердце прихватило. Мы ему «Скорую» прямо сюда, на просеку, вызвали, как приехали по его звонку. Еле нашли здесь в чаще. Старик перепугался насмерть. Сказал нам, что в лес мало кто ходит. Во-первых, природное болото торфяное. Во-вторых, здесь на протяжении почти пяти лет стоит табор цыганский – там, за оврагом. Они с дачниками конфликтовали. И ни дачники, ни местные сюда не ходили давно из-за этого.

– Табор до сих пор в лесу? – спросил Гущин.

– Как только объявили карантин в конце марта, они сразу снялись с места и уехали назад – куда-то на Волгу. Лес сейчас пуст. Вы видите – этот перекресток троп, его не так просто найти. Ни с просеки, ни от лесной дороги его не видно. Бывший лесник про него знает. Видимо, тот, кто это сотворил, тоже неплохо ориентируется в здешнем лесу.

– Понятно. – Полковник Гущин кивнул.

Клавдий Мамонтов отметил, что Гущин на этот раз, хоть и в маске своей медицинской, и в перчатках, и стоит, соблюдая «социальную дистанцию», но все же ведет себя на месте происшествия гораздо более спокойно и привычно, чем тогда в лесу у монастыря. Или ужасные события заставили его отвлечься от собственных страхов и фобий?

– Нам про след на земле лесник сказал. – Патологоанатом обернулся к ним от тела. – Это его до смерти и напугало. Он же профессионал, по следам читает. Да я и сам сейчас вижу. А вы, полковник?

– Да, я тоже это вижу. – Гущин мрачно кивнул.

– А что? Что такое? – встревожился Макар. – Какой еще след на земле?

Гущин указал ему на черную полосу на дерне – он шла от большого выжженного пятна.

– А что это значит?

– Чувствуете запах? – спросил патологоанатом. – Столько времени прошло, тело здесь лежало на открытом воздухе, но еще можно его ощутить. Это бензин. Жертву облили бензином. А след на земле свидетельствует, что… его сожгли заживо. Он весь этот короткий путь прополз… горел и полз… потом умер.

– Остатки одежды на нем. – Гущин смотрел на выжженное пятно и обугленный труп. – Кроссовки примерно сорок третьего размера. Рост где-то метр семьдесят пять… молодой.

Судмедэксперт и криминалисты осторожно ковыряли пинцетами пепел. Начали вытаскивать какие-то предметы и укладывать на траву.

– Это был его мобильный. Мало что от него осталось, расплавился… это, скорее всего… обугленная кожа… наверное, портмоне. Стойте, а здесь что такое?

Патологоанатом пинцетом поддел нечто в пепле – цепочка…

Он вытянул черные от сажи ключи с металлическим брелоком-жетоном

– Не от дома, от авто.

– Похоже, от мотоцикла. – Полковник Гущин рукой в перчатке забрал ключи, потер жетон-брелок, достал из кармана свой антисептик, побрызгал, смывая сажу.

– Тут номер… автомобильный номер выгравирован, – сказал он. – Проверьте срочно по банку данных.

Он отдал ключи с брелоком оперативникам.

Его внимание привлек черный бесформенный комок, лежащий в центре малого выжженного пятна.

– А это что такое, по-вашему?

– Это останки какого-то животного. – Возле пятна работал эксперт-криминалист. – Идентификация по таким останкам невозможна, однако…

Он тоже осторожно поддел что-то в сером пепле и потащил. Что-то обугленное. Макар и Клавдий Мамонтов подошли ближе.

Обгорелый тонкий ремешок с металлическими заклепками и…

– Часть собачьей шлейки, поводка, – заявил криминалист уверенно. – Я на свою точно такую же надеваю – кожаную, а не синтетическую, там пропитка против блох. Мелкая порода, судя по остаткам шлейки – пекинес, болонка, пудель.

– Мы кое-что нашли! – крикнул со стороны лесной дороги один из оперативников, которые прочесывали участок леса, примыкавший к перекрестку.

Полковник Гущин, Макар, Мамонтов и эксперт-криминалист направились к дороге.

В траве на обочине валялась металлическая бутылка ярко-розового цвета.

– Термобутылка, – сказал эксперт. Он поднял ее, держа рукой в перчатке. – Пробка, как в термосе, герметична. И там что-то есть. – Он взболтнул, затем осторожно отвинтил пробку.

Они все почувствовали резкий кислый запах.

– Молоко. – Эксперт глянул на них, на бутылку. – Прокисшее молоко. Пригодно для исследований на предмет обнаружения в нем наркотических или психотропных веществ. А также алкоголя, хотя здесь его запах и не присутствует.

– Мне нужен анализ ДНК с этой бутылки, – попросил полковник Гущин. – Если она там есть, конечно.

– Вы думаете, бутылку бросил здесь убийца?

– Ну, не лесник же. Хотя уточните у него – может, это он со страха уронил.

Они находились на перекрестке еще два часа, пока шел полный осмотр места и прилегающей территории.

– Его что же, живым сожгли? – шепотом спросил Макар у Клавдия Мамонтова. – Прямо здесь?

– Да, получается, что так.

– На перекрестке этих трех дорог?

Клавдий Мамонтов не ответил.

Полковнику Гущину позвонили.

– Запрос от вас по электронке на пробивку автомобильного номера – мы нашли, он в картотеке. Не машина, а мотоцикл, как вы и предполагали, марка «Ямаха», – докладывал оперативник. – Имя владельца Крутов Вячеслав.

– Проверьте его…

– Уже проверили, Федор Матвеевич! Два дня назад он внесен в базу пропавших без вести сотрудниками розыска Наро-Фоминского УВД. Я сейчас связался с их начальником розыска – тот сказал, три дня назад Крутов пропал. Его мать обратилась с заявлением. По ее словам, он вечером уехал на их дачу в поселок Отрадное и не вернулся домой. Они ждали – не объявится ли, потом внесли его в базу пропавших. Они там, в Наро-Фоминске, ездили в Отрадное, на дачу. Обнаружили его мотоцикл у калитки. Калитка была не заперта. Но сам дом закрыт на замок.

– А сколько ему лет? Где он работал? Чем занимался? Имел какое-то отношение к судебным органам? Сам, может, был ранее судим или привлекался? Или работал на железной дороге?

– Нет, не судим и не привлекался никогда. Ему девятнадцать лет всего, он студент, учился заочно в Педагогическом. А работал раньше официантом в Москве в ресторане «Горыныч». Мать сказала сотрудникам полиции, что почти весь карантин он просидел дома безвылазно, потом встречался только со своими друзьями. В Отрадное он поехал по ее просьбе – у них умерла бабка, нужно было забрать ее документы. Он поехал вечером, не поздно, где-то часов в шесть. И домой из Отрадного так и не вернулся.

Полковник Гущин выслушал все это молча.

Возле выжженных пятен работали эксперты – собирали пепел и обугленные кости в пластиковые черные мешки.

Глава 30

Кошмар

После того как осмотр места убийства закончился и труп увезли в бюро судмедэкспертиз на исследование, полковник Гущин еще долго сидел в машине на просеке и словно что-то решал про себя. Или к чему-то готовился.

Макар и Клавдий Мамонтов озадаченно молчали. Они пытались с Гущиным заговорить, но каждый раз он поднимал руку – не сейчас. Заглохните вы оба.

Наконец, приняв какое-то решение, он сказал, что они возвращаются в Балашиху. Клавдий Мамонтов этому не удивился – ведь братья Гусевы по-прежнему оставались единственной реальной нитью к тому, чтобы хоть как-то начать разматывать это страшное дело.

В Балашихинский УВД по приезде Гущин снова не зашел, из внутреннего двора позвонил экспертам-баллистикам, чтобы спросить, не готова ли экспертиза оружия, изъятого у обоих братьев, и сравнительный анализ пуль, извлеченных из головы авторитета Алтайского и из трупа его пса? Результат от баллистиков еще не пришел. Гущин снова по телефону переговорил с экспертом – уже по анализу ДНК. О бутылке с растворителем и ее крышке, где эксперты и обнаружили ДНК младшего Гусева – Стаса. После этого он обратился к Клавдию Мамонтову.

– Иди в ИВС, оформи выезд на следственный эксперимент с задержанным…

– Младшим? – спросил Клавдий Мамонтов.

– Старшим. Заберешь Виктора Гусева, оформишь разрешение. Никакого конвоя, только мы с тобой вдвоем в роли конвоиров. Место следственного эксперимента – дом Алтайского. В розыске они тебе ключи отдадут от ворот и гаража – я сейчас прикажу.

– А я? – спросил Макар, когда Мамонтов ушел в ИВС.

– Ты с нами не поедешь.

– Федор Матвеевич…

– Я сказал – нет.

– Я поеду с вами, – твердо заявил Макар. – Я чувствую, что мне не стоит вас отпускать туда одних. У вас сейчас маска сдвинута на подбородок, полковник, видели бы вы выражение своего лица.

Вернулся Клавдий Мамонтов, он вел скованного наручниками Виктора Гусева. Отдал полковнику Гущину документы из ИВС.

– Перекуй его здесь, руки назад, – приказал Гущин.

– В машину так неудобно сажать.

– Руки ему назад, – тихо повторил полковник Гущин.

Тон его и взгляд на старшего Гуся Макару очень не понравился.

– Ладно, кузен из Англии, возьму тебя с собой. – Полковник Гущин глянул и на него. – Не пожалей только потом об этом, не разочаруйся. Машину ты поведешь, мы назад сядем с арестованным.

– Куда это вы меня везете? – поинтересовался Виктор Гусев в машине.

– К Мише Алтайскому домой. Ты же бывал у него дома, Витя.

– Давно, с патроном еще. – Гусь-старший усмехнулся. Ему было крайне неудобно на заднем сиденье со скованными за спиной руками, однако он не жаловался.

Они добрались до виллы Алтайского, открыли ворота и въехали на машине во двор. Полковник Гущин отворил гараж и завел старшего Гуся внутрь. В гараже было пусто – обе дорогие машины Алтайского забрали эксперты на исследование. Просторное помещение с бетонным полом освещалось галогенными яркими лампами.

– Знакомое место, Витя, да? – спросил полковник Гущин хрипло.

– Я же сказал – приезжали мы к Алтайскому с патроном, но давно, – Гусев оглядывался по сторонам.

– Нет, вы приехали к Алтайскому совсем недавно с братом. Он вас сам впустил. Что вы там ему наврали, интересно? Ну а дальше все было очень скверно.

– Я же сказал вам, никаких бесед со мной без моего адвоката. Где мой адвокат? – Гусь-старший смотрел на Гущина с вызовом. – Ты чего лепишь мне, полковник? Ты же меня знаешь. Я тертый калач. Меня бы Арнольд столько лет возле себя не держал, если бы я был треплом… или говном.

– У Алтайского пуля в затылке. А мы у вас с братом изъяли два ствола при задержании. Установим, из какого ствола выпущена.

– Устанавливай, проверяй. – Гусев-старший засмеялся. – Ой, я просто не могу с вами, ментами. Да проверяй – флаг тебе в руки.

И по его наглой ухмылке Клавдий Мамонтов понял – у баллистиков ничего не выйдет с проверкой, потому что это не те стволы. А тот самый ствол, из которого пристрелили Алтайского, уже давно где-нибудь на дне реки или болота. И до него не добраться.

– Вы Алтайскому в рот очиститель для труб залили, – сказал Гущин. – Покойный патрон ваш Арнольд этого бы не одобрил. Я ничего такого за ним не припомню, подобных зверств.

Гусев старший молчал.

– На бутылке с очистителем, а самое главное, на ее крышке – следы ДНК, – продолжал Гущин. – Не твои, Витя. Твоего братца Стасика. Это он сотворил, а? Не ты? А ты что делал, когда Мишка Алтайский корчился в муках, когда ему кислота кишки насквозь прожигала? Ты этим любовался? А кто из вас стрелял? Кто его добил?

Гусев-старший и на это ничего не ответил.

Полковник Гущин посмотрел на свои руки в латексных перчатках и подошел к стеллажу гаража, где стояли пластиковые бутыли – подручная автомобильная косметика. Он разглядывал этикетки – очиститель для стекол, антифриз, средство для полировки, средство для уничтожения царапин, автомобильный лак. Взял одну из бутылок и прочел химический состав.

– Если бы речь шла только об Алтайском, я бы, может, и не настаивал, Витя, – произнес он тихо и обернулся с бутылкой в руке. – Но это дело дрянь… Двадцатилетний мальчишка, сожженный заживо. Женщина, которую перед смертью пытали, полосовали ножом. Мужик, разрубленный топором на куски, словно свиная туша. Поэтому, Витя, я пойду на крайности, чтобы узнать сейчас от тебя полную правду – как оно все есть на самом деле.

Виктор Гусев уставился на него.

– Я наизнанку тебя здесь выверну, – сказал полковник Гущин и с размаха коротко и страшно ударил его кулаком в перчатке прямо в челюсть.

Виктор Гусев грохнулся на спину, на скованные руки, и то ли вывихнул, то ли сломал одну из них. Он дико заорал от боли. Гущин наступил ему ногой в начищенном до блеска ботинке на грудь, прижимая к полу, утраивая его боль. Гусев орал, широко распялив рот. А полковник Гущин быстро отвинтил пробку у бутылки с растворителем, наклонился к самому лицу Гусева, не страшась ни возможной заразы, ни капель слюны, что летела из распяленного в вопле рта и…

– Федор Матвеевич! – закричал Клавдий Мамонтов.

Но Гущин все же плеснул растворитель на лицо Гусева-старшего – жгучие капли окропили его щеки, губы.

– Скажешь мне все сейчас, – шипел Гущин. – Иначе в глотку и тебе залью. Напишем рапорты потом, что ты в ходе следственного эксперимента, когда я наручники с тебя снял, сам схватил и хлебнул – с собой захотел так покончить, потому что тюрьмы страшишься, где люди Алтайского тебя на перо посадят. Я наручники сниму, когда ты сдохнешь в мучениях здесь, в гараже, у меня на глазах. И отпечатки твои будут на бутылке, и ДНК твое. Не веришь мне? А ты поверь… Как это, когда живого человека кислотой поят насильно?

– Я… да ты что… мент… полковник… не надо! – дико закричал Гусев-старший. – Губы жжжет… Не надо, не трогай меня!!

– Скажешь правду? Как вы Алтайского убивали? Как убивали других?

– Не надо! Убери это от меня! – орал Виктор Гусев, пытаясь отвернуть лицо от бутылки с растворителем, маячившей неумолимо у самых его губ. – Я не хотел ничего этого! Я хотел его просто убрать! Пристрелить! Его ж приговорили наши! Но с очистителем… свободой клянусь, это не я… это все он!

– Кто он? Имя? – шипел Гущин.

– Стаська… братан…

Клавдий Мамонтов вспомнил сведения из ориентировки на братьев – младший, еще несовершеннолетний Стас Гусев, спасая раненого брата, прикладом бил того самого бизнесмена, встретившего их в своем доме с карабином в руках. Сел в тюрьму за это. А старший брат его сейчас предал.

– Говори все, ну! – Гущин взболтнул бутылку, продолжая прижимать Гусева ногой к бетонному полу.

– Я скажу… только не трогай меня. – Виктор Гусев хрипел. – Алтайский конченый был, его наши приговорили. Я его должен был просто убрать, и все. Я так и хотел, но Стаська… он на метадоне сейчас… с ним порой страшно, когда на него это накатывает… Я ему русским языком сказал – это чей-то больной бред. А с психопатами и больными мы не связываемся. Но он мне ответил, что Алтайскому все равно конец, так пусть сдохнет в страшных муках. А мы за это еще и бабло огребем.

– О чем ты? – Гущин убрал бутылку, выпрямился. – Я тебя не понимаю. Что ты плетешь?

– Он, этот тип… он нам не конкретно Алтайского заказал. Ему было все равно кто, – шептал лихорадочно Гусев-старший. – Лишь бы сделали… А Мишку Алтайского мы так и так должны были кончить. Так что все просто наложилось одно на другое.

– Что ты плетешь? – повысил голос полковник Гущин. – Что за бред? Учти, будешь врать, изворачиваться – залью в глотку тебе – до печенок прожжет.

– Нет, нет, я правду говорю! – Гусев извивался на полу. – Наши на сходняке Алтайского приговорили. Я должен был с братом его убрать. Сидели, кумекали, как к нему подобраться. Ему наши позвонили – сказали: приедут от нас двое корешей Арнольда покойного к тебе на переговоры, прими. Он не мог при таком раскладе нас не принять, поэтому и в дом впустил, дверь открыл. Он даже сигнализацию вырубил сам и камеры отключил, чтобы нас не засветить. Он в себе был уверен, дурак. Считал, что мы не посмеем его пальцем тронуть, Петуни испугаемся. А мы его должны были по приговору сходняка прикончить. И как раз накануне у меня телефонный разговор состоялся странный.

– С кем? Почему странный?

– Он имя мне не назвал, этот мужик. Сказал, что с покойным Арнольдом вел дела, бизнес. И сказал – вы, мол, все втроем ко мне приезжали. Я вас помню и знаю, кто вы такие. И что это еще Арнольд дал ему мой номер – мол, если что, обращайся всегда через него, то есть через меня к нему. Он сказал, что у него ко мне предложение, и он готов заплатить мне… то есть нам с братом полтора миллиона рублей.

– За что? За убийство? Маловато.

– Нет! В том-то и дело, что не за убийство! – страстно воскликнул Гусев-старший. – Только за видео.

– За какое еще видео?

– Он сказал мне – вы люди серьезные. Наверняка у вас есть кто-то на примете, кто… должен отправиться на тот свет. Ну, с кем у вас свои счеты. Сказал – мне все равно, кто это будет. Это ваши дела. Я, мол, даже имени его не хочу знать. Мне от вас нужна будет только запись… съемка на камеру мобильника.

– Как вы кого-то убиваете? – спросил Гущин.

– Нет! Ты не понимаешь, мент! Его не убийство интересовало. А сам процесс. Он сказал – ваша жертва должна сильно мучиться. Все должно произойти не быстро. Чем больше мучений, тем лучше. И за эту пленку он готов заплатить полтора миллиона рублей.

– Звучит как полный бред, Витя.

– Я и сам это как бред воспринял. И послал его. Не стал даже это обсуждать, – ответил Гусев-старший. – Но братан… он все слышал – весь разговор. Он сквалыга у меня, хоть и молодой, за копейку удавится. Он сказал – ты чего, бабло само в руки плывет. Он сразу перезвонил по этому чертову номеру. И дальше уже договаривался с этим сумасшедшим сам. Он пообещал, что пленка будет. И братан пришлет ему сначала только первые кадры. А потом, как тот деньги нам переведет на карту, отошлет все видео целиком.

– И что дальше?

– Мы приехали к Алтайскому в тот вечер. Он нас сам впустил. Он хотел разговора. Мы на него напали. Я его сбил с ног. Наставил пистолет, приказал лежать смирно. А братан… он нашел в кладовой тот очиститель для труб и… Это он! Это все он сделал. Не я! Набросился на Алтайского, как зверь, начал душить его сначала, нос ему зажал и залил в рот эту дрянь. А перед этим мобилу свою мне дал – снимай, мол, все четко, подробно.

Они все молчали.

– Все это ложь, – сказал полковник Гущин.

– Это правда. Братан его мучиться заставил. А затем в конце он его и пристрелил. Ствол тот он потом сразу выбросил. У нас в оружии недостатка нет. Я просто снимал.

– Лжешь ты, лжешь.

– Да, еще, чуть не забыл… у этого психопата, что мне звонил, имелось одно важное условие. Сказал – сделайте, как велю, иначе денег не заплачу.

– Какое условие?

– Мы должны были забрать труп нашей жертвы из дома и бросить его на перекрестке трех дорог. Он сказал – место подберете сами, вам виднее, где это. Но тело должно быть положено туда. И это все тоже снимите на видео. Он не требовал, чтобы это шоссе было или дорога проезжая, сказал – любой перекресток трех дорог, даже тропинки сгодятся. Я вспомнил, что как раз там, в Борках, у раковарни есть такой перекресток, мы в оные времена с Арнольдом часто к Алтайскому ездили и раков там брали с пивом. Мы забрали тело из дома и привезли ночью туда.

– На какой машине? – спросил Клавдий Мамонтов, который до сего момента в допросе не участвовал.

– Взяли в аренду на адрес бывшей фирмы, что Арнольду платила отступные. В Москве в Южном порту, фирма представительского класса. Эта тачка нам на одну ночь всего была нужна.

– И это не все, – продолжал Клавдий Мамонтов. – Было еще кое-что, что потребовал от вас сумасшедший.

Виктор Гусев глянул на него. Со стонами кое-как сел на пол.

– Да, кое-что еще он попросил у нас.

– Что именно? – Гущин вернул бутылку на стеллаж.

– Заявил – собаку достаньте и убейте. Все равно какую. Но трупов на перекрестке должно быть два – человечий и собачий. Я по одному этому понял сразу, что мы имеем дело с безумным! Я так Стаське и сказал. А он мне – у Алтайского дома кобель бойцовой породы. Чего проще-то, и искать ничего не надо. Когда мы вошли, псина гавкала на нас, Алтайский ее сам утихомирил. Он, видно, на пса надеялся, если что. А пес, когда я Мишу в нокаут послал, обалдел прямо – пялился на меня из угла, скалился, но так и не бросился. Братан его пристрелил. Он у меня сам немного с приветом. Он это дело просто обожает.

– Какое дело? – подал голос Макар, который до сего момента не проронил ни слова, только наблюдал весь этот кошмар в гараже.

– Убивать, – ответил старший Гусь.

Глава 31

Локация

– Значит, это твой братец убил всех остальных? – спросил полковник Гущин. – А ты? Что делал ты? Снова только рядом стоял? Снимал на мобильный? Ну?!

– Каких остальных? Вы чего?! – заорал Гусев-старший. – Ты что на меня хочешь навесить, полковник? Какие остальные? Никого больше! Я тебе свободой, я тебе всеми святыми клянусь – только один, только Алтайский! И то – не я его, а Стаська замочил.

Было нечто дикое и страшное в том, как этот здоровый крутой мужик визжит, словно тот кабан на дороге, корчась на полу, пытаясь то ли встать, то ли завалиться на бок со скованными за спиной руками. Гущин в его сторону и не глянул даже, открыл дверь гаража и вышел на воздух, сдвинул маску, достал из кармана сигареты и закурил.

– С тобой и твоим братом расплатились? – спросил Клавдий Мамонтов, рывком приподнимая Гуся-старшего с пола.

– Да, на следующий день. Мы, как было условлено, сначала послали короткое видео – первые кадры. И на мою карту… этот психопат деньги перевел. И мы отослали ему все.

– У него же убойная улика теперь против вас с братом, видео вашего участия в убийстве. – Мамонтов смотрел на него. – Об этом ты не подумал? Он же до конца жизни мог вас шантажировать.

– Я снимал, меня на видео нет. Только Стаська.

Макар, услышав признание брата о брате, испытал непреодолимое отвращение.

Когда они возвращались в Балашихинский УВД со своего «следственного эксперимента», хлынул ливень. Во внутреннем дворе УВД мок под струями дождя сиротливо стоящий складной стул, из водосточных труб хлестала вода. Полковник Гущин в машине попросил Клавдия Мамонтова и Макара найти на первом этаже УВД свободный кабинет и открыть там все окна настежь, проветрить его хорошенько, что они и сделали.

– Не ожидал я от него подобного, – признался Макар в кабинете. – Он и раньше был такой?

– Какой? – спросил Клавдий Мамонтов.

– Жестокий.

– Нет. Но это не жестокость, Макар.

– Ты говорил… Она с ним работала раньше всегда.

– Да. Он считал, что она ему помогает. Наверное, больше, чем мы. И знаешь – они друзья с ней.

Макар умолк. Но ненадолго.

– И вы бы залили ему в горло растворитель, полковник? – спросил он Гущина, когда тот воцарился в проветренном кабинете.

Гущин как раз приказал криминалисту принести изъятые у братьев Гусевых мобильные. Криминалист сообщил, что результаты от баллистиков наконец пришли. По поводу пистолетов братьев – все мимо, это действительно другое оружие.

– А ты как думал, кузен из Англии? – ответил полковник Гущин.

– Если бы Клавдий вам не крикнул под руку… не знаю… нахлебался бы этот тип.

– У нас уже четыре трупа – зверски убитых, замученных. А ты хочешь, чтобы я жалел его?

– Да. – Макар кивнул. – Он тоже человек. И он не совершал этих убийств. Я ему поверил в гараже, в отличие от вас, полковник. И потом, если бы вы его напоили растворителем, вы бы точно ничего уже от него не узнали. Он бы умер.

– Он обоссался. Разве ты не заметил?

– То есть… это был блеф? Вы блефовали? Пугали его?

Гущин не ответил. Вытащил новую сигарету, закурил. В проветренном кабинете он опять с облегчением сдвинул свою маску на подбородок. Дышал.

– Он нам лжет, – сказал он после паузы, выпуская дым кольцами, как дракон. – Весь этот бред, что он наплел. Видео за полтора миллиона рублей! Курам на смех. Но мы докопаемся, в чем тут дело. И что от нас скрывают под всем этим бредом.

– И мне тоже показались странными его слова, – признался Макар, усаживаясь боком на подоконник, глядя на потоки дождя за окном. – Ну, конечно, тема не нова – маньяк, снимающий на видео муки и пытки своих жертв для собственного удовольствия или для размещения в интернете. Сколько было уже такого, и в книжках описано, и в фильмах. Но представить, что кто-то заинтересовался всем этим сейчас, в пандемию… Когда мрачного и так до фига и люди мрут как мухи… Некто покупает подобное видео у двух отморозков-уголовников за полтора миллиона рублей и… А что он делать с ним собирается? В коллекцию свою? Или хочет продать куда-то на сторону? Но кому сейчас такое можно продать, тем более уже вложив во все это такие бабки? У нас точно никто не купит. Если только на арабские сайты… Но там бесплатно сейчас размещают жуткий мрак с сирийской войны – и как пытают, и как калечат, и как головы рубят.

– Значит, согласен, что Гусь лжет?

– По нему этого не скажешь, полковник. А если он не лжет? Если все действительно так и было? Только под этим всем кроется не привычный уже набивший оскомину маньяк-видеоман-садист, а нечто совсем другое?

– Гусев вам про требования психа рассказал – про перекресток трех дорог и пса, – напомнил Клавдий Мамонтов. – Он такого сам придумать не смог бы. Значит, не соврал. И что все это значит?

– Камуфляж, вот что. – Полковник Гущин загасил сигарету в пепельнице и натянул маску на лицо, потому что на пороге кабинета возник криминалист с мобильными братьев. – Какая-то афера крупная, в которую втянуто сразу много фигурантов, вот что это такое. И связано, возможно…

Он не договорил, вручил им мобильные.

– Ищите. Номер – давность двенадцать дней или чуть больше, входящий на мобильный Гусева-старшего, а затем он же как исходящий со второго телефона, который младшему принадлежит.

Телефонный номер они нашли довольно быстро. Полковник Гущин тут же приказал его пробить. Пробили – эксперт-криминалист сообщил, что номер нигде не зарегистрирован, паленый, видимо, из тех, которые анонимно покупают в интернете для мошеннических операций.

Клавдий Мамонтов подробно изучил хронологию звонков. А полковник Гущин приказал снова привести в кабинет Гусева-старшего. Но того, как назло, увезли в травмпункт в городскую больницу – делать рентген сломанной руки и накладывать гипс.

– Ладно, тогда мы сами все провернем с этим номером, – объявил Гущин.

Он начал куда-то звонить и, судя по звонкам, не своим полицейским коллегам, а в иные инстанции. В его вежливых разговорах мелькал термин «локация вызова». Переговоры шли долго и трудно. Клавдий Мамонтов и Макар терпеливо ждали. Даже не заикались насчет перерыва на запоздалый обед или уже ужин. После сцены в гараже, честно говоря, и кусок-то в горло не лез.

Ливень закончился, на Балашиху опускались сумерки. Наконец полковник Гущин поднялся из-за стола.

– Вроде все подготовили. Теперь дело за нами. Садимся в машину, и ты, Клавдий… нет, лучше ты, Макар… у тебя данные актерские, я сразу заметил, и на язык ты бойкий, такое трепло…

– Что я должен делать? – спросил Макар с любопытством.

Они сели во внедорожник. Полковник Гущин протянул Макару мобильный младшего Гусева.

– Звони по этому номеру сейчас. Спецы, с кем я договорился, наготове уже, они запеленгуют его локацию. Ты с ним в диалог не вступай, мели сам, что придумаешь от лица Стасика Гусева – показания его братца ты слышал, так что дерзай, импровизируй. Мне нужно, чтобы ты его продержал на связи не менее трех минут. И тогда они установят локацию. Место.

– А если локация на Мальдивах? – усмехнулся Макар.

– Клавдий, давай ты, этот клоун-надомник достал меня…

– Все, все, полковник! Я сделаю в лучшем виде, все сыграю. – Макар прижал мобильный к груди. – И мы что, прямо сейчас рванем по свежему охотничьему следу?

– По ситуации, в зависимости от расстояния. Что локация покажет.

Макар позвонил и включил громкую связь. Гудки.

– Алло. – Мужской голос, низкий, хриплый, словно прокуренный.

– Привет, приятель, – вкрадчиво и быстро начал Макар. – Узнаешь меня… ну, неужели не узнал… не слышно! Я не слышу ответа! По тому нашему маленькому раскардансу возникли некоторые непредвиденные обстоятельства…Что? Не слышу! Ты понял, кто я? Я не слышу ответа… здесь помехи… Ты чего там бормочешь? Это я, Стас… Понял, нет? Черт, помехи на линии… Слышишь меня нормально? Вот черт… треск сплошной…

Гущину на его мобильный пикнуло сообщение. Он сделал жест – все, закончил. Есть локация!

Прислали мейл с расшифровкой – они смотрели на снимок карты с красным маркером – железнодорожные пути…

– Это же станция железнодорожная! Сортировочная Павелецкой дороги! Рядом с Расторгуевом, – ахнул Клавдий Мамонтов.

– Поехали, – скомандовал Гущин.

И они помчались в Расторгуево! Гущин звонил по дороге – тем самым спецам, просил максимально уточнить локацию, но ему ответили – место нахождения мобильного в пределах радиуса двухсот-трехсот метров. Потому что данный телефон не поддерживает привычные навигационные сервисы. Но что такое двести метров на железнодорожной станции, где пути, десятки вагонов, поезда, склады, пакгаузы!

Когда они уже подъезжали к станции, Гущин приказал Макару позвонить по номеру вновь. И тот позвонил. Но сказать ничего не успел, потому что на том конце моментально отключились.

Однако все же система кое-что засекла – пришел новый мейл – алый маркер сдвинулся куда-то вправо. Локация в пределах ста метров…

Они свернули в сторону от здания, где располагались железнодорожные службы, ехали вдоль отстойника, куда загнали длинный товарный поезд – цистерны, холодильники, снова цистерны…

На соседних путях они увидели несколько отцепленных вагонов. И внезапно Клавдий Мамонтов заметил возле них знакомую машину – черный дорогой внедорожник. Он резко свернул прямо к нему. Рядом стояли двое железнодорожников в ярких оранжевых жилетах и мужчина в дорогом синем костюме.

Полковник Гущин его тоже узнал. Он выскочил из машины чуть ли не на ходу. Крикнул:

– Полиция! Всем стоять! Не двигаться!

Рванул человека в костюме за розовый стильный галстук, а потом просто взял его железной рукой за горло, прижимая к деревянной стенке вагона.

– Он разговаривал сейчас при вас по мобильному? – спросил он очень тихо у работяг в жилетах.

Те, испуганные, сбитые с толка закивали – да, да! И полковник Гущин сдавил горло своей трепыхающейся жертвы еще сильнее.

Глава 32

Пломбированные вагоны

– Клавдий, обыщи его! – приказал полковник Гущин.

Клавдий Мамонтов обыскал банкира Василия Сперминова – а это был он. «Купчик» с картины Кустодиева и одновременно Кощей, по меткому замечанию Макара. Клавдий забрал у него мобильный телефон.

– Вы с ума сошли? – гневно кричал Сперминов. – Да что же это такое? Вы опять за свое? Полицейский произвол! Бандитизм! Отпуссстите меня!

– Мы вам звонили, – сказал Гущин. – Что же вы, Василий Мефодьевич, разговаривать не стали? Чего испугались?

– Вы сумасшедший! – Сперминов, выпятив бороду, пытался отбиться от железной хватки полковника Гущина. – Я вот министру МВД позвоню! Пуссстите меня!

– Вы и в прошлый раз грозились. Что же министру не звякнули? Ба! И снова вагоны пломбированные. Что в них?

– Не твое дело, мент!

– А вот мы сейчас посмотрим. Клавдий, сбей пломбу, мы вскрываем груз.

– Не сметь этого делать! – орал банкир Сперминов. – Уроды! Плебеи! Вы что о себе возомнили?

Клавдий Мамонтов кивнул железнодорожным рабочим, и те сняли пломбу с одного из опечатанных вагонов – вроде как даже с интересом, потому что и сами хотели узнать, что там. Распахнули дверь. В вагоне – массивные деревянные ящики до потолка, картонные коробки. И на всей упаковке надписи иероглифами и по-английски.

– Что это? Что вы перевозите тайком? – Гущин, словно куль, встряхнул «купчика» Сперминова.

– Медицинское оборудование, Федор Матвеевич, – ответил Макар, прочтя надписи. – Аппараты искусственной вентиляции легких и сопутствующее оборудование. Китайские.

– Аппараты ИВЛ? – Гущин притиснул Сперминова к стенке вагона. – Вы их импортируете из Китая? Тайно? Спекулируете ими? Для кого они предназначены?

– Для тех, кому стоит позвонить всего лишь раз – и от тебя мокрое место останется, мент! – бешено и зло заорал Сперминов. – Для очень-очень серьезных уважаемых людей, понял? Америка закрыта, а китайские аппараты качественные. И в Китае их сейчас избыток. А здесь люди с деньгами и у власти давно уже готовы ко всему, ты понял меня? Ты сам болел, до сих пор морду свою маской прикрываешь, страшишься снять. Они тоже боятся. Они в страхе великом! Потому что половина из них в группе риска – кто из-за хронических болезней, кому уже под семьдесят. Ты их знаешь, мент, ты их всех видел по телевизору. Тех, кто надувает щеки и орет, что этот вирус – «гибридная война». Это все для народа – пропаганда, сами-то они давно поняли, что это такое! Какая это вселенская катастрофа. И что дальше грядет, какими будут осень и зима! И они не сидят сложа руки. Ты хочешь, чтобы кто-то из них, заболев, отправился в госпиталь, похожий на барак? Где скопятся тысячи больных зимой? Нет, они туда не поедут. Они уже сейчас, летом, оборудуют для себя спецклиники, нанимают врачей в частном порядке, они закупают аппараты ИВЛ. Они не хотят умирать. А я только посредник в этих закупках. Я слежу, чтобы все было доставлено вовремя и в отличном рабочем состоянии!

– Громов Илья, логист, которого ты убил, участвовал в этих перевозках? – Гущин шарахнул Сперминова о стенку вагона. – Он узнал про все это, он с тобой конфликтовал. Он хотел предать все огласке, да? Отомстить тебе. И за это ты его прикончил! А начальница канцелярии из суда? Она была с Громовым знакома? Она тоже узнала? Поэтому ты убил и ее, да? А что с видео?

– Какое видео? Что ты городишь, мент?!

– Которое ты заказал Гусевым, двум уголовникам, подручным покойного Арнольда. Ты ведь с ним вел дела тоже? Не отпирайся! Арнольд – авторитет, он всегда терся в столичной тусовке. Он имел связи с этим вашим «Византийским собором» и Трехглавым… как его, черта…

– Арнольда я знал, он помогал «Славянскому союзу» финансово, жертвовал на благотворительность, а все остальное… я не понимаю, о чем ты меня, мент, спрашиваешь?

– Не понимаешь? Но ты же ответил на звонок младшего Гусенка только что. Ты хотел замаскировать убийства под какую-то патологическую сумасшедшую хрень, да? Подсунуть нам маньяка-видеомана. В детективах об этом прочел, да? А мальчишка, сожженный заживо?!

– Какой еще мальчишка?

– Официант из ресторана «Горыныч». Скажешь, и там ты не бывал никогда?

– Я посещал ресторан, но это было год назад. И Арнольд с нами контактировал несколько лет назад! Он уже полгода, как в гробу, умер от ковида. За то, что ты вскрыл эти вагоны, мент, ты лишишься головы! А насчет остального – я даже не понимаю, о чем ты меня спрашиваешь сейчас.

– Я спрашиваю тебя про убийства, совершенные для того, чтобы скрыть всю эту аферу с перевозкой аппаратов ИВЛ в пломбированных вагонах. Ты пытался закамуфлировать их под серийные убийства, совершенные психопатом.

В этот момент Клавдий Мамонтов показал Макару список входящих звонков на телефоне Сперминова, который он внимательно изучал. Макар глянул.

Номера Гусева-младшего, с которого они звонили, в списке входящих звонков не было.

– Федор Матвеевич. – Клавдий Мамонтов показал список и Гущину. – Это не тот телефон. Полковник Гущин разжал хватку. Смотрел в навороченный айфон Сперминова.

– Это ничего не значит, – произнес он хрипло.

– Не тот телефон. Не тот номер. – Клавдий Мамонтов показал и номер телефона банкира. – Мы звонили не ему.

– Глянь на его мобильник – последняя модель. Сейчас программы ставят специальные, которые шифруют номера. Это надо всю программу проверять. Ничего, проверим, все проверим теперь. Пошел к машине. – Полковник Гущин в шею толкнул бородача-купчика к внедорожнику. – Клавдий, вызывай транспортную полицию, нужно все оформить, осмотреть вагоны, остальные пусть тоже вскрывают.

– Ты за это ответишь! – крикнул Сперминов. – Не просто без пенсии вылетишь, а сядешь реально. У нас длинные руки.

– Я тебе их сейчас укорочу, – пообещал полковник Гущин. – Или отрублю – как ты живому Илье Громову руки-ноги отрубал. И ты мне все расскажешь, Сперминов. Но сначала – чтобы не быть голословным, мы проверим твою ДНК на идентичность той, что изъяли на месте его убийства.

– А я позвоню своему адвокату. Имею право. – Василий Сперминов словно струсил. – Ты мент… вы… да вы просто больной… у вас вирус в голове… это какое-то безумие!

Подъехали машины сопровождения из Балашихинкого УВД и автомобиль транспортной полиции, которую поставили в известность. Осмотром вагонов с медоборудованием занялись транспортники, а полковник Гущин объявил, что забирает задержанного фигуранта в Балашиху. Сперминова в наручниках затолкали в оперативную машину и увезли.

А полковник Гущин направился к офису транспортной фирмы «Лоджик», ему не терпелось поднять документы на транзит грузов и проверить, кто эти документы оформлял – не Громов ли Илья. Но офис фирмы был заперт, рабочий, которого они встретили, сообщил, что начальство – и сам директор фирмы Петр Смоловский, и его менеджер Павел Хохлов «где-то на территории, на путях».

Они втроем прождали примерно полчаса – сначала подошел менеджер Хохлов. Кинулся с ходу расспрашивать – что такое, в чем дело опять? Почему полиция у вагонов, машины с мигалками? Полковник Гущин потребовал у него позвонить директору Смоловскому – пусть срочно подойдет в офис, и выдать для изъятия всю документацию на транзит грузов.

– Каких именно грузов? – спросил менеджер Хохлов.

– Тех, что проходили через Василия Сперминова, клиента вашей фирмы, – ответил Гущин.

На этот раз он сам лично зашел в офис, следом за ним Клавдий Мамонтов и Макар. Менеджер Хохлов позвонил своему боссу – тот ответил, что занят у второго погрузочного, но уже идет, спешит. Он открыл большой шкаф, уставленный папками и органайзерами, сверился с файлами в компьютере.

На столе рядом с компьютером Клавдий Мамонтов снова увидел ту статуэтку. И сейчас разглядел ее намного лучше, чем раньше – небольшая, черного цвета, то ли из синтетической смолы, то ли из поддельного камня. Как бы в египетском стиле, но не похожа на традиционные древнеегипетские поделки – женский бюст с огромным количеством полных и обвисших обнаженных грудей – словно гроздь винограда – и все это на узком рифленом пьедестале. На голове божества высокая корона с нечетким барельефом. Явная подделка, а не раритет, новодел, имитирующий статую древней богини…

Менеджер Хохлов, укладывая папки на стол рядом с ноутбуком, коснулся статуэтки, пальцы его скользнули по грудям, похожим на плоды дынного дерева. И он отодвинул статуэтку в сторону, чтобы не мешала.

Появился директор фирмы Петр Смоловский. Как и полковник Гущин, он был в маске и перчатках. Гущин задал ему тот же самый вопрос.

– Сперминов наш клиент на протяжении нескольких лет, – пояснил Петр Смоловский. – Время от времени он обращался к нам по поводу перевозки и транзита грузов. А с Громовым их еще раньше связывал бизнес, мы же вам с помощником уже говорили об этом раньше. А за что вы его задержали?

– За аферу и убийство, – ответил Гущин.

– Это он Громова убил? – ахнул Смоловский и сильно закашлялся, схватился за грудь.

– Мы его подозреваем. А что вы пьете? – спросил полковник Гущин, наблюдая, как Смоловский вытряхнул на ладонь из баночки сразу три таблетки и закинул их в рот.

– Немецкий препарат, вот, читайте этикетку, язык сломаешь, – Смоловский охотно показал ему баночку. – Вам такое не прописали после ковида? Ну, для реабилитации?

– Нет.

– А мне прописали. И еще это и вот это. – Петр Смоловский вытащил из кармана замшевой куртки две упаковки с таблетками. – Противовоспалительные. А это антибиотик. Уже третий меняю. Ведь, кроме того, что «короной» переболел, я ж туберкулезник.

– У вас туберкулез? – озадаченно спросил Гущин.

– Пять лет мучаюсь. И где подхватил, не знаю. Здесь железная дорога, чего только не привезут, какой заразы. – Смоловский вздохнул и снова закашлялся. – Я, когда «короной» заболел, почти что умер. Туберкулезники не выживают при вирусе. Но я выжил. Правда, я до сих пор на таблетках и задыхаюсь. И слабость порой такая, словно каменные жернова на груди. Но я живой. И я отношусь к этому как к великому подарку.

– Подарку судьбы? – Полковник Гущин кивнул понимающе и погрузился с головой в документы на транзит. Пару раз он воскликнул тихо и ликующе – видно, нашел, что искал.

Они забрали документы и поехали назад в Балашиху.

Полковник Гущин уселся на стул во внутреннем дворе УВД – вольный воздух, вечернее небо над головой – приказал вывести во двор старшего брата Гусева, которого уже привезли из городской больницы с гипсом на руке, и словно невзначай провести по двору в присутствии Сперминова, что сотрудники розыска и сделали, не задавая шефу лишних вопросов. «Купчик» Сперминов опять скандалил, требовал адвоката, кричал, что они не имеют права его задерживать, что это «обычная коммерческая поставка» и все они еще сто раз пожалеют. За ним – Василием Сперминовым – стоят такие люди, что мало не покажется никому!

Старший Гусев глянул в его сторону хмуро и отвернулся.

– Витя, он тебе знаком? – спросил его Гущин по-свойски, словно и не было дикой сцены в гараже.

– В первый раз его вижу.

– Разве не он тебе звонил?

– Я же сказал – нам звонил какой-то психопат.

– Но психопат сказал, что вел с твоим покойным хозяином Арнольдом бизнес.

– Я сам себе хозяин, полковник. – Старший Гусев смотрел в землю. – Я тебе все рассказал. А теперь прошу как человека – не надо мне с братаном проводить никаких очных ставок. Вообще не надо нам сейчас видеть друг друга.

Полковник Гущин приказал его увести. Позвонил экспертам-криминалистам и попросил сделать сравнительный анализ ДНК Сперминова как можно скорее, чтобы к утру уже был готов.

У криминалистов тоже оказались новости:

– Есть результаты по ДНК останков животного, обнаруженного на рельсах недалеко от трупа Громова. ДНК собаки, точнее, это две разные особи.

– Две собаки? – спросил Гущин удивленно.

– Да, разные ДНК. Клочки шерсти – черная масть. И, судя по фрагментам костей, это не взрослые были животные, Федор Матвеевич, а щенки.

– Щенки? На рельсах?

– Под поезд в результате аварии могло одно животное попасть. А здесь два сразу. Хотя и это тоже возможно. – Эксперт-криминалист помолчал, потом сказал: – Есть еще одна странная особенность. Мы на нее не обратили внимания в первый раз. Но сейчас результаты повторных исследований пришли. Я думаю, это важно.

– Какая еще особенность? – Гущин спросил чуть ли не с раздражением.

– Видите ли, мы исследовали содержимое желудка Вероники Ляминой и сделали анализ крови. Наркотических веществ не обнаружено. В крови следы сильного снотворного. В желудке молочно-медовая смесь. Судя по всему, это было последнее, что она пила перед смертью.

– Молочный коктейль?

– Молоко, мед и еще там кровь. Причем это менструальная кровь, – сказал эксперт. – Труп сгоревшего юноши, который сейчас у нас на исследовании, анализами не порадует. Но в бутылке, которую обнаружили недалеко от тела, мы обнаружили тот же самый коктейль – молочно-медовая смесь плюс кровь.

– Менструальная кровь?!

– Да. Тоже проведем анализ ДНК и сравним с ДНК, обнаруженным нами на пластике, в который убийца заворачивал тело живой Ляминой, чтобы перевезти его в лес у монастыря – пытался так не запачкать ее кровью машину.

– А на бутылке есть ДНК? – уточнил Гущин.

– Есть. Тоже сравним. Но это еще не все, Федор Матвеевич. Видите ли… мы провели исследование содержимого желудка Громова.

– Ну да, вы говорили, алкоголь… водка с клофелином.

– Оказалось, не только это. Дополнительная химико-биологическая экспертиза показала, что в эту смесь была добавлена сперма.

Полковник Гущин молчал. Молчали и Клавдий с Макаром.

– Все три жертвы непосредственно перед смертью получали некий напиток – в двух случаях это мед с молоком и в одном случае алкоголь с препаратом, но каждый раз туда добавлялась биологическая субстанция.

– Но вы не можете наверняка сказать, что Вячеслав Крутов пил из той чертовой бутылки.

– Нет. Труп практически сгорел. Исследовать внутренние органы мы не можем. Но все признаки указывают, что потерпевшему все же дали тот напиток перед смертью. И в четвертом случае – то есть по хронологии он самый первый у нас в списке, во время убийства Алтайского… ему ведь тоже была влита в рот некая жидкая субстанция. Очиститель для труб.

– К чему вы клоните? – прямо спросил Гущин криминалиста.

– Налицо определенные манипуляции, действия с жертвами, которые весьма характерны для серийных убийств.

– Но это же все разные люди, вы сами обнаружили разные ДНК!

– В этом и странность, Федор Матвеевич, – тихо ответил криминалист. – Лично я с подобным никогда еще не сталкивался.

Глава 33

Статуэтка

После всех свершений полковник Гущин громко объявил, что без результатов анализа и сравнения ДНК Сперминова делать пока нечего и можно отправляться домой – отдыхать от трудов праведных. Клавдий Мамонтов и Макар ему не противоречили, помалкивали весь путь из Балашихи в Москву.

Было всего полдевятого, когда они вернулись в Спасоналивковский переулок. Горничная Маша накрыла ужин в столовой. Она только что искупала девочек и объявила, что сама тоже сейчас примет ванну, а потом пойдет отдыхать, потому что валится с ног от усталости. Она принесла Макару Сашеньку – раз явились пораньше домой, вот и занимайтесь детьми сами, как отец семейства.

Полковник Гущин от ужина вежливо отказался, объявил, что примет душ и приляжет. Макар и Клавдий Мамонтов и на это ему ничего не сказали. Такой день был – кошмар на кошмаре, и закончился громким задержанием у пломбированных вагонов.

– Вам надо поесть, полковник, – сказала Вера Павловна, строго и одновременно участливо глядя на Гущина сквозь очки. – Вы еще больше похудели.

– Мне один мужик сегодня заявил – мол, после болезни словно жернова на себе таскаю, такая тяжесть. У меня то же самое. – Гущин печально усмехнулся. – Раньше мог двое суток подряд не спать, пахал, как вол. До того, как растолстеть, бегал, в спортзале штангу под сто кило выжимал. А сейчас… пошевелюсь немного, пошустрю и… задыхаюсь. Надо прилечь.

– Вы не столько физически, сколько эмоционально измотаны, это видно по вам. Отдохните, позже я вам принесу в вашу комнату ужин и горячий чай. В вашем возрасте не стоит пить кофе на ночь.

– Мне всего пятьдесят шесть лет, – смущенно ответил старой гувернантке Гущин.

Он ушел к себе. Макар и Клавдий Мамонтов ужинали вдвоем. Девочки – во фланелевых английских пижамах после ванны – вертелись возле них, пили свое теплое молоко с овсяным печеньем. Лидочка щебетала, как птичка. Сашенька со спокойной безмятежностью взирал на домашнюю идиллию и изредка кряхтел, пытаясь дотянуться до отцовской кружки с чаем – то ли попить из нее, то ли на пол бросить – глянуть, как разобьется дорогой английский фарфор. Макар то и дело ловил его цепкие ручки и отводил их в сторону, вручая в качестве игрушки серебряную чайную ложку.

– Наш в анализ ДНК уперся, – сказал он Мамонтову негромко, – только это пустой номер. Не будет никаких совпадений. Ты и сам это знаешь, Клава. Ты мобилу Сперминова сразу проверил. Мы звонили не ему. Я Васю знаю как облупленного. Он тот еще прохиндей, но чтобы до таких ужасов дойти, которые в этом чертовом деле… Нет, он бы никогда такого сделать не смог. Он как пудинг, а за всем, что мы видели, стоит чья-то железная злая воля. Наш полковник уверил себя, что мы имеем дело с грандиозной аферой по поставкам аппаратов ИВЛ для элиты, замаскированной под действия маньяка, но это мираж. Самообман и заблуждение.

– Ты слышал, что сказал эксперт насчет пойла, которое им всем давали? – спросил Клавдий Мамонтов.

– Вася Сперминов, даже если бы хотел что-то замаскировать, в жизни бы такого не придумал. Это не по его мозгам. И потом ДНК указывает на нескольких человек, не на одного убийцу. И двое уже у нас сидят – братья Гусевы, однако…

– Гусевы убили только авторитета Алтайского, Макар.

– Вот и я об этом. – Макар понизил голос. – И еще о нашем звонке неизвестному. Я звонил не Сперминову. Голос был совсем иной. И локация дала нам ясное указание – станция Сортировочная Павелецкой железной дороги. Этот неизвестный – он был там. Мы просто ошиблись. Он в тот самый момент тоже находился на станции. Может, мы просто не доехали до него несколько метров. Отвлеклись на Сперминова и его пломбированные вагоны.

– Станция большая. – Клавдий Мамонтов заглянул в планшет, который подсунула ему молчаливая Августа, новый ее рисунок изображал двух девочек под дождем из тучки – платьица в виде треугольников, головки-шарики и ручки-ножки-палочки. – Классно, Августа, это вы с Лидочкой?

– Старший братец Гусь сказал полковнику в гараже, что тот, кто ему звонил, по его словам, вел дела с его покойным боссом – мафиозо, и они к нему приезжали. Гусь не вспомнил, куда – его босс ездил в десятки мест. А пеленг показал станцию Сортировочную. – Макар осторожно подбирал слова. – Что там, на этой станции? Пути, поезда, вагоны, много складов, пакгаузов. Да, они могли приезжать туда – на эти склады. Мафия любит такие места. Однако… офис фирмы на станции всего один. Диспетчерская и здание этой самой транспортной фирмы «Лоджик». Вася Сперминов с ними вел дела. Мог вести дела с ними и покойный мафиозо.

Клавдий Мамонтов слушал, отложил вилку и нож. Налил себе крепкого чая.

– Эта фирма… комнатушка-офис, куда мы зашли… Ты не заметил там ничего необычного? – спросил Макар.

– О чем ты?

– Статуэтка на столе. Ты ее видел.

– Артемида Эфесская? – Клавдий Мамонтов кивнул. – Это ее храм сжег Герострат.

– Вот что значит папа твой профессор, археолог, – Макар отнял у Сашеньки десертный нож, которым тот уже успел вооружиться. – В точку. Самый странный арт-объект, который я увидел в транспортной конторе.

– Сейчас мода на такие вещи, Макар. Артемида Многогрудая. Много-много буферов.

– Может, в опустевшем Сити – да, но не у мужиков-железнодорожников на Павелецкой-Сортировочной. Как-то не вяжется с этим местом, понимаешь? И что такое была Артемида Эфесская? Одно из самых древних и почитаемых божеств в Азии и в античном мире. Культ ее уходил корнями в матриархат. По сути, она была ипостасью и Деметры, и Кибелы, и той самой Доброй богини, таинства которой покрыты мраком. С Артемидой Эфесской конфликтовал сам апостол Павел, он ее упоминает в деяниях апостолов. То есть церковь не только ее признавала, но и боролась с ее культом. А Герострат, по свидетельствам античных историков, сжег ее храм не только из тщеславия. Храм – одно из семи чудес света, но там происходили странные, если не сказать страшные, вещи. Культ всегда был тайным и темным. Камень, из которого вырезали статую для того самого первого сожженного храма, был метеоритом, упавшим с неба. Как в фильме Кубрика «Космическая одиссея 2001 года». Британцы-археологи снаряжали экспедиции, чтобы раскопать ее святилище. Храм находился недалеко от нынешнего Измира в Турции, рукой подать до мест, где зародилось земледелие и все известные культы плодородия и… не только плодородия… У Артемиды корона на голове, как у Кибелы, ее атрибут классический зодиак. В древности это означало, что она имела власть и могущество, превосходившие космические силы и судьбу, ее предначертания. Можно изменить все, если попросить ее, умолить, умилостивить. Так считали греки, римляне, а до них их предки из палеолита, а до них их предки…

– Макар, все это очень интересно, познавательно, однако не из нашей оперы, – усмехнулся Клавдий Мамонтов. – Звучит смешно.

– Я не про культ, я про нашего психопата, звонившего Гусям. Увидеть такой арт-объект в конторе, занятой отгрузкой и транзитом вагонов, а? Знаешь, когда мы подошли к офису, он же был заперт. – Макар смотрел на Мамонтова. – Работяга нам сказал, что эти деляги – они где-то на станции. Потом появился Хохлов. Он был взволнован, начал нас расспрашивать, ему не терпелось узнать – зачем мы опять приехали. А когда мы зашли… я заметил – он коснулся статуэтки. Он прикоснулся к ней.

– Он ее отодвинул в сторону, Макар, достал для нас папки с документацией. Потом пришел его шеф – этот больной тип Смоловский. Он прямо как наш Гущин. Два сапога пара.

– С полковником я об этом пока даже говорить не хочу. Я говорю с тобой, Клава. И у меня предложение. А давай поедем туда прямо сейчас?

– На станцию Сортировочная? Зачем?

– Мы задержали не того человека. А тот, кому я звонил, тоже находился на станции. В его кармане до сих пор мобильный, на который прошел наш звонок. Понял, к чему я клоню?

– И ты думаешь, что он в офисе фирмы «Лоджик»? Там все закрыто.

– Они транспортная фирма, они и ночью работают, если транзитные грузы идут. Хохлов нам сам говорил. Может, он и сейчас работает? Поедем, взглянем сами, а? Полковник наш пусть спит. А мы тихонько прошвырнемся – глянем что и как. Сейчас всего-то начало одиннадцатого.

– Хорошо. – Клавдий Мамонтов поднялся из-за стола. – Раз ты настаиваешь, давай съездим сами.

– С тобой общаться, Клава, одно удовольствие. – Макар с Сашенькой на руках вскочил и ринулся в детскую. Дочки устремились за ним.

– Лидочка, Августа, у нас бааальшой секрет, – объявил им Макар шепотом. – Папа с другом должны сейчас отъехать ненадолго. Вы нас не выдавайте – спросит Вера Павловна или полковник о нас, Лидочка, скажешь, что мы вышли погулять – за мороженым в круглосуточный супермаркет.

– Они решат, что ты за выпивкой метнулся, а я тебя поощряю, – усмехнулся Клавдий Мамонтов. – Надо Машу позвать, Сашхен, он…

– Маша в ванной млеет. – Макар приложил палец к губам. – Начнем ее из ванной вытаскивать, она в крик, я ее знаю, полковник проснется. Мы тихонько. А мой сын с нами поедет.

– Рехнулся? Ребенка брать… да ты что?!

– Тихо, как кролик, на отцовской груди прикорнет. – Макар распахнул раздвижной шкаф в детской Сашеньки. – Где-то это было… а, вот он!

Он достал из коробки рюкзачок-переноску для младенца. И надел на себя. Усадил в рюкзачок Сашеньку.

Клавдий Мамонтов увидел в гардеробе уйму коробок – в них одеяльца, кофточки, ползунки, чего только нет, даже складной манеж, и как апофеоз – доска для скейтборда с приделанной к ней вертикальной стойкой, к которой крепилось «гнездо», куда можно усадить маленького ребенка.

– Это кто столько накупил Сашхену? Горничная Маша или…

– Я. Пока сидел в заточении в рехабе, по интернету покупки делал, картой расплачивался. Мой кролик всем обеспечен. – Макар обнимал Сашеньку в рюкзачке одной рукой. – Папа для тебя постарался. Я наборами покупал – сейчас делают такие наборы в коробках для малышей. Там все, что надо. Сам бы я никогда не допер, чего там и как ему покупать. А так полное приданое. А скейт – это на будущее. Я его на следующий год и на водные лыжи поставлю, в интернете видел. С полутора годков к спорту приучают продвинутые родители.

– Ребенка надо оставить дома, – твердо объявил Клавдий Мамонтов.

– Тогда все накроется медным тазом. И мы никуда не уедем и ничего не узнаем. Ты тоже спать хочешь? Валяй, иди, спи. Я и один смотаюсь.

Они вышли на цыпочках в холл. Девочки крались за ними по пятам, словно все это была веселая игра. Лидочка хихикала. Макар шепотом увещевал их – не шумите и не выдавайте нас. Клавдию Мамонтову внезапно так захотелось не уезжать… было ли это предчувствием… последней попыткой защититься от мрака, что ждал их за порогом? Он забрал ключи от внедорожника с мраморной ключницы.

– Памперсы Сашхену не забудь и одеяльце, – приказал он. – Ночь, сыро после дождя.

– Я все взял. – У Макара на сгибе локтя болтался мешок британской армии, набитый битком (когда он его успел схватить и собрать?). – Поменяю ему памперсы по пути в машине. Ничего, понюхаем незабудок, а, Клава?

И они втроем (Сашенька не собирался спать на отцовской груди, бодрствовал, пялясь в окно машины) тайком на ночь глядя поехали на станцию Сортировочная. Пробок не было, они добрались относительно быстро.

И увидели яркие железнодорожные огни.

Они оставили внедорожник за пакгаузами далеко в стороне от станции и пошли вдоль путей. Внезапно Клавдий Мамонтов понял, что они в том самом месте, где нашли изуродованное, изрубленное тело Ильи Громова – старые рельсы, новые рельсы, стрелка, а все вместе перекресток трех дорог…

– Нам нужно посмотреть мобильный телефон, проверить, – прошептал Макар. – Это основное.

– У кого? – спросил Клавдий Мамонтов. – Он может быть не из «Лоджика», я уже сказал тебе – станция большая, мало ли кто здесь бродит.

– Но начнем с них, гляди, у них свет. Фирма на ночь не закрыла свои двери.

Они остановились в темноте, глядя на ярко освещенные окна офиса транспортной компании. Макар одной рукой крепко прижимал к себе Сашеньку, завернутого в одеяльце в рюкзачке. Клавдий Мамонтов глянул на него.

– И как ты себе все представляешь?

– Грубо, Клава. А как иначе? Хватаем сначала одного, потом другого. Выворачиваем руки. И вытаскиваем мобилы, проверяем наш входящий звонок.

– Ты в Кембридже право часом не изучал?

– Нет, философию, историю. Мы просто проверим их мобилы. Если все мимо – извинимся. А если попросить вежливо – дайте свой телефончик на минуту глянуть, они… он нас пошлет. Имеет право.

– Кто?

– Менеджер Хохлов. Вон он, Клава. – Макар указал рукой на крыльцо офиса. – Горит на работе ночью, трудоголик. Вышел покурить?

В свете мощных станционных фонарей они увидели невысокую худую фигуру. Это был менеджер Хохлов. Он стоял на ступеньках, затем медленно спустился. Он словно раздумывал над чем-то.

– Погнали. – Макар рванул было вперед, но Клавдий Мамонтов остановил его.

– Слушай меня. Я все делаю один, сам. Твоя забота Сашхен. Ты даже близко не подходишь с ребенком к этому типу. Сейчас дистанция на четыре шага за мной, понял? Потом, что бы ни случилось – я делаю свою работу, считай, что в данном конкретном случае я твой бодигард. И его. – Клавдий Мамонтов кивнул на Сашеньку, взиравшего на них с молчаливым одобрением.

Мамонтов быстро направился к кирпичному зданию конторы, Макар держался за ним. Они вышли из темноты в полосу света, и Хохлов увидел их. Узнал.

– Добрый вечер, а вы что же … вы снова к нам? Что опять стряслось?

Клавдий Мамонтов не стал объяснять. В два прыжка он достиг Хохлова и… Макар даже не понял, как это случилось – вот этот тип стоит, а вот он уже на земле растянулся навзничь, сучит ногами, машет руками, а Клавдий Мамонтов коленом надавливает ему на шею, одновременно обыскивая карманы брюк. И вот уже мобильный в его руках. И он бросает его Макару – лови!

Макар одной рукой поймал мобильный. Черт, только бы не запаролен, только бы не пин-код…

– Вы что?! Вы что делаете?! – истошно испуганно закричал менеджер Хохлов. – Вы мне шею сломаете!

Хлопнула дверь конторы. На крыльце появился директор Петр Смоловский. Он уставился на распростертого на земле Хохлова, которого Клавдий Мамонтов все еще прижимал коленом к земле.

Макар включил мобильный. Нет пин-кода! Он лихорадочно листал входящие звонки, телефонные номера, номера…

– Клавдий, нет нашего входящего! Это не он!

Все дальнейшее произошло в какие-то доли секунды и практически одновременно. Мамонтов отпустил Хохлова, выпрямился, тот закричал:

– Да что же это такое?! Что вы творите?!

Его отчаянный крик взмыл в ночное небо. Клавдий Мамонтов глянул на Петра Смоловского. Одутловатое лицо директора фирмы «Лоджик» с мешками под глазами – словно белая гипсовая маска в электрическом свете…

Его взгляд…

Секунду он медлил. А затем с хриплым воплем метнулся назад в офис. Грохнула дверь, защелкнулся внутренний замок.

Клавдий Мамонтов прыгнул через все ступени крыльца и с размаха ударил плечом в дверь. Она выдержала. Он отступил и в прыжке ударил ногой в створку. Щепки полетели! Но замок не поддался.

Макар бросился ему на подмогу.

– Отойди! – крикнул ему Мамонтов.

Он подпрыгнул снова – прыжок, как в карате, с полным разворотом, мощный и страшный. Он выбил косяк. Сорванная дверь грохнула об стену.

Звон разбитого стекла!

Петр Смоловский не стал дожидаться, пока они ворвутся в офис. Он с размаха швырнул стул в окно, выбив стекло, и сиганул из окна вниз, минута – и вот он уже скрылся во мраке, явно стараясь избегать освещенных участков станции Сортировочная.

– За ним, Клава! – крикнул Макар и бросился за Смоловским.

О, не даром он участвовал в марафоне и в Лондоне, и в Кембридже, бегал по аллеям старых лондонских парков и кладбищ и по берегу озера в Бронницах, у дома, который построил его покойный отец. Он нагнал грузного задыхавшегося Смоловского уже через пять минут.

Подоспел и Клавдий Мамонтов.

– Не подходи к нему! Береги сына, – крикнул он на бегу – догнал Смоловского сам и с силой толкнул его в спину.

Тот упал. Однако неожиданно для своей грузной комплекции проворно и ловко, как уж, вывернулся у налетевшего на него Мамонтова, встал на четвереньки и чуть ли не ползком, но быстро начал пятиться к глухой стене станционного пакгауза, возле которой была навалена куча битого кирпича и валялась арматура.

Смоловский вскочил на ноги, закашлялся, однако снова превозмог себя, выдернул из кучи кирпича железный прут и с размаха ударил Клавдия Мамонтова.

Тот отбил удар железа голой рукой, на предплечье появилась кровавая ссадина. Смоловский с хриплым воплем нанес ему новый удар железкой. И снова Мамонтов отбил его рукой. Удар был такой силы, что ему рассекло ладонь. Хлынула кровь ручьем. Мамонтов стиснул окровавленный кулак и нанес им удар Смоловскому в корпус. Тот грохнулся спиной на кучу кирпича. Но снова приподнялся. Схватил кирпич и…

Он швырнул увесистый камень не в Мамонтова, а в Макара. Он метил в ребенка в рюкзачке-переноске!

Макар едва успел повернуться, защищая, прикрывая сына. Кирпич угодил ему в плечо.

Клавдий Мамонтов, увидев это, как тигр прыгнул на Смоловского, они покатились с кирпичной кучи на землю. И Смоловский внезапно вытащил из камней ржавое лезвие старой лопаты – кто знает, как оно там оказалось у него под рукой!

Словно лезвием секиры он ударил лопатой Клавдия Мамонтова – метил прямо в шею. Но Мамонтов и тут сгруппировался – отбил этот страшный удар левой рукой – ржавое железо поранило его. Он был уже весь в крови.

Смоловский встал на ноги, замахнулся лезвием лопаты, словно бумерангом.

– Не подходи! Убью! – крикнул он. – Швырну сейчас, клянусь ЕЮ – я убью… не вас, а сопляка!

Его целью снова был ребенок.

– Макар, назад! – заорал Клавдий Мамонтов.

Лезвие лопаты просвистело в воздухе. Макар упал на землю – боком, чтобы не придавить сына. Лезвие лопаты рассекло воздух над самой его головой.

А Клавдий Мамонтов ударом ноги в живот опрокинул Смоловского на спину, налетел на него сверху, поворачивая, заламывая руку в болевом приеме.

Смоловский закричал от боли.

Мамонтов рванул его щегольской замшевый бомбер. Разорвал молнию, сунул руку во внутренний карман и выхватил мобильный.

Макар, успевший вскочить на ноги, уже был рядом с ними. Он опять на лету поймал мобильный и…

На их счастье и здесь не было пин-кода.

Макар увидел тот самый номер в списке входящих. Он повторялся дважды.

Номер телефона Гусева-младшего, с которого он звонил незнакомцу.

– Есть, Клавдий! – Сжимая телефон, он обеими руками обнял сына, прильнувшего к его груди в рюкзачке.

Ребенок не плакал.

Со стороны пакгаузов послышался вой сирен – полицейские машины появились в свете станционных фонарей. Но их обогнал черный дорогой внедорожник, вылетевший в круг света прямо к офису фирмы «Лоджик».

Макар с изумлением узнал свою собственную машину, которую оставил дома в гараже.

Из внедорожника выскочил полковник Гущин – без маски, без перчаток, встрепанный, одетый в спортивные брюки, серую футболку и английские пушистые тапочки, которые подобрала для него горничная Маша.

Глава 34

Психоз № 5

– Полковник, это он! Мы ему звонили. Он заказал то видео Гусевым. И это он убил Громова! Он все понял, когда мы приехали, и пытался скрыться. Вот, в его мобильном тот самый входящий номер, по которому я ему звонил! – Макар хотел было показать дисплей телефона Гущину, но тот налетел на него, как вихрь.

– Вы с ума сошли?! – заорал он вне себя. – Вы что делаете? Ребенка с собой потащили! Вы ненормальные оба, что ли? Дай, дай сюда! Отдай его мне!

Он вытащил Сашеньку из рюкзачка, буквально вырвал его у опешившего Макара, крепко прижал к груди обеими руками, осматривал его – не поранен ли, бормоча:

– Маленький… все, все, я с тобой. Я не позволю им над тобой издеваться. Золотко мое, ты цел? Ох, вроде цел… Только грязный… это что тут на кофточке? Пыль… Они что, тебя по земле валяли?! Идиоты… кретины шизанутые!

– Федор Матвеевич, все в порядке, я все держал под контролем. – Клавдий Мамонтов по-прежнему прижимал Смоловского к земле – заломил ему руку назад в болевом приеме, наступил ногой на спину.

– Да ты на себя посмотри сначала! На кого ты похож! – гневно заорал Гущин окровавленному Мамонтову. – Ну этот больной на голову – твой кузен, а ты же полицейский! Как можно было брать с собой пятимесячного ребенка на задержание? А если бы у этого типа был ствол? Если бы он пальбу открыл по вам? Если бы мальчик пострадал?

– Чего вы на него орете? – вступился за друга Макар. – Да он бился, как лев, и нас защитил. Я, правда, и сам бы смог за себя постоять, а он вам убийцу задержал! Маньяка! На блюдечке преподнес.

– Маленький… солнышко… все хорошо, я с тобой. Дядя Федя с тобой. Не отдам тебя этим болванам. – Полковник Гущин наклонился к Сашеньке, не слушая Макара. – Ты вот умница какая… храбрый, и не плачешь…

– А он у меня никогда не плачет! – выпалил Макар. – Он в тюрьме родился! Его мать убийца, моя жена. Он в два месяца уже «короной» переболел. Его чуть по этапу с матерью в колонию в Сибирь не отправили. Клавдий его спас. И вообще это мой сын. Пусть с пеленок к реальной жизни привыкает!

– Кретины. Оба. – Полковник Гущин, прижимая к груди Сашеньку, повернулся к полицейским, бегущим к ним от машин с мигалками.

Сашенька выглянул из-за его плеча, он внимательно созерцал отца и Клавдия Мамонтова. Затем ухватил полковника Гущина за ухо и… засмеялся.

Смех его в ночной тьме, пропитанной страхом, потом, пылом погони, кровью и гневом, прозвучал, как серебряный колокольчик.

Двое оперативников забрали у Клавдия Мамонтова Петра Смоловского, надели на него наручники. Мамонтов запомнил его взгляд – словно угли тлеют в золе костра.

– Номер Гусева-младшего есть, а вот приложения Signal нет, – шепнул ему Макар. – Я сразу посмотрел. Мог, конечно, удалить. Или же это не с ним в мессенджере общался наш ищейка-детектив зеленоградский? Не он подрядил его за нами следить?

Полицейские затолкали Смоловского в машину-фургон. Все ждали команды полковника Гущина. Тот с Сашенькой на руках направился прямо в офис фирмы «Лоджик». Там среди ночи начался обыск.

Макар попросил у полицейских аптечку.

– Клавдий, надо все обработать сразу, лопата та ржавая была, фигово это. – Он ловко, как медбрат, обрабатывал раны друга, залил антисептиком, потом йодом, начал перевязывать ему ладонь. – Гущин-то на моей тачке приперся! Наверняка Лидочка проговорилась, сдала нас младшенькая моя. Или он тоже в глубине души считал задержание Сперминова ошибкой. На нас еще, главное, наехал. А за что?!

– Я за Сашхена перепугался насмерть, когда он лопату швырнул, – признался Клавдий Мамонтов. – Подумал…

– Да ты что? – Макар заматывал ему руку бинтом. – Я бы голову свою подставил, а не позволил бы ничему такому…

– Марш ко мне оба! – с крыльца офиса зычно крикнул им вышедший на воздух с ребенком на руках полковник Гущин. – Доложить коротко и ясно, что тут было.

Они поплелись и доложили.

– Не дождетесь моей благодарности. – Полковник Гущин грозно сверкнул на них очами и наклонился к малышу. – Не слушай их, золотко мое… идет коза рогатая… – Он пальцами сделал Сашеньке козу, и тот цепко схватил его за указательный палец.

– Как вы узнали, что мы здесь? – спросил Клавдий Мамонтов.

– А я где и кем, по-твоему, работаю? – Гущин злился. – Что за самодеятельность? Кто вам разрешил? Я проснулся – меня как током ударило. Слышу, старушка-гувернантка с Лидочкой разговаривает. А где папа? А где его друг? Я подумал сначала, что вы решили в баре оторваться на ночь глядя. Смотрим – ребенка нет в детской. А девочка: они на станцию поехали, я слышала. У меня чуть инфаркт не случился! Теперь слушайте меня оба. Садитесь в свою крутую тачку, забирайте мальца и марш отсюда. Марш домой оба! И учтите – наш разговор с вами еще не закончен.

Он швырнул Макару ключи от его дорогой машины. Затем очень бережно передал ему с рук на руки Сашеньку.

– Федор Матвеевич, я бы с вами остался, – попросил Клавдий Мамонтов. – Здесь много работы предстоит.

– Домой, я сказал. – Полковник Гущин повысил голос. – Я сам разберусь, без вас, дураков.

– Без нас, дураков, и без маски своей и без перчаток. Как же это так полковник, а? Оплошали вы, – кротко заявил Макар, снова усаживая сына в пыльный рюкзачок-переноску на груди.

Глаза Гущина расширились, он схватил себя рукой за подбородок, словно проверяя… нет, нет, средств индивидуальной защиты! Через минуту он уже требовал у полицейских себе маску и перчатки. Перчатки ему дали эксперты, приехавшие вместе со всем оперативным десантом из Балашихинского УВД. А вот маски у полицейских не оказалось.

– Пока нас не отправили в изгнание, попроси у экспертов, чтобы они непременно изъяли статуэтку Артемиды Эфесской, – шепнул Макар Клавдию Мамонтову. – И обработали бы ее, проверили.

– На предмет чего? – спросил Мамонтов.

– Следов крови Ильи Громова.

В офисе «Лоджика» продолжался ночной обыск. Полковник Гущин вместе с сотрудниками Балашихинского УВД, узнав у менеджера Хохлова домашний адрес Смоловского, отправился к нему домой. Самого Смоловского он пока не допрашивал. Распорядился лишь взять у него образцы ДНК, как и у остальных задержанных.

Оказалось, что частный дом Петра Смоловского находится не так уж далеко от Расторгуева, где проживал покойный Громов, – в Домодедове, за аэропортом. Приехали сотрудники местного Видновского УВД, и вместе с ними они вскрыли дом и гараж. Перед отъездом в Домодедово полковник Гущин коротко переговорил с менеджером Хохловым, который находился в состоянии шока и все никак не мог поверить в происходящее. Тот сказал, что Смоловский вот уже пять лет как проживает один, жена бросила его и забрала двоих детей. Он купил ей большую квартиру в Москве, платил алименты, но ни с ней, ни с детьми практически не виделся.

В двухэтажном кирпичном доме за высоким забором царил хаос – из шести комнат кое-как прибрана была лишь одна, где и жили и спали. В пустом гараже эксперты сразу обратили внимание на целую батарею моющих средств и швабру. Они обработали пол и стены реагентом.

– Здесь тщательно убирались, все замывали, – сообщили они Гущину. – Но реагент выявил множественные обильные следы крови на полу и на стенах. Мы нашли место, где убили Илью Громова. Хотя все здесь и пытались подчистить.

Полковник Гущин оглядывал вымытый гараж – голая лампочка под отделанным сайдингом железным потолком. Смотрел на фото спектра реагента в ноутбуке экспертов, где картина показывала, как гараж выглядел до уборки. В чем-то гаражи Смоловского и Алтайского, где он сам лично так жестоко допрашивал Гусева, были очень похожи. Полковник Гущин внезапно ощутил, как по спине его побежали мурашки. Но он даже себе не хотел признаться в тех чувствах, которые теперь вызывало у него это дело.

Словно сполохи…

Словно отголоски…

Чего?

На участке, освещенном фарами полицейских машин, он сразу обратил внимание на свежевскопанную клумбу. Все на участке выглядело запущенным и неухоженным – как оставили прошлой осенью, так и заросло все в мае, когда хозяин дома лежал в ковидном госпитале. Однако клумбу совсем недавно вскопали, понатыкав каких-то растений, которые сразу же и засохли.

Полковник Гущин велел клумбу перерыть. И буквально через пять минут эксперты обнаружили там прикопанные части тела – человеческую ногу, ступню и руку, отрубленные топором. Позвонили криминалисты, закончившие осмотр и обработку реагентом «Тойоты» – внедорожника Смоловского, стоявшего на парковке станции Сортировочная. В отмытом багажнике были обнаружены обильные следы крови, реагент и здесь выявил их. В этой машине изувеченное тело Громова из гаража привезли на станцию и уложили в дальнем тупике на рельсы, на «перекрестке трех дорог».

Только после этого полковник Гущин решился на допрос задержанного. Он сел в оперативную машину, где Смоловский под охраной полицейских так и сидел все это время. И попросил оперативников покурить у авто.

– Почему вы убили Илью Громова, Смоловский? За что? – задал свой первый вопрос полковник Гущин.

Тот молчал. Сплетал и расплетал пальцы скованных наручниками рук.

– Мы обнаружили в вашем гараже кровь, во дворе закопанные части тела Ильи Громова. Вы похитили Громова от его дома вечером в пятницу, ударили сзади по голове, привезли к себе в гараж. От его вещей и машины вы избавились, да? Кровь пытались замыть. Вы и раньше это делали? Вы убивали людей раньше?

– Нет. Никогда. – Голос Смоловского охрип.

– А видеозапись, которую вы заказали уголовникам Гусевым? Вы заплатили за нее полтора миллиона рублей. Это большие деньги просто за видео. Но это ведь было не просто видео. Что такого вам сделал Алтайский, что вы захотели его мучительной смерти?

– Я никогда не слышал эту фамилию. Я не знаю, кто это.

– Человек с видео, которому Гусев-младший заливает в рот очиститель для труб, а потом убивает его выстрелом в голову. Это видео вы у Гусевых купили.

Петр Смоловский молчал. Полковник Гущин искал в его взгляде признаки безумия и… не находил их. Думал, что фигуранту надо не откладывая назначать комплексную судебно-психиатрическую экспертизу в Институте имени Сербского, благо тот открылся после карантина.

– Вы тяжело болели, Смоловский, вы долго лежали в госпитале, – продолжал Гущин. – Вы вышли всего месяц назад из больницы. Жалуетесь, что до сих пор нездоровы. Что заставило вас совершить все это? Так вдруг?

– Это не вдруг.

– То есть вы признаетесь в убийстве Громова и покупке пленки у Гусевых?

Смоловский молчал.

– Доказательств хватит, чтобы засадить вас лет на двадцать. Вы надеетесь на скидку из-за состояния своего здоровья?

– А вы надеетесь на скидку из-за состояния своего здоровья? – повторил Смоловский, словно эхо. – Вы же тоже тяжко болели. И тоже были там, где я. Я по вашим глазам сразу понял.

– Где я был?

– На пороге смерти.

– Какое вам до этого дело?

– Такое, что я бы сказал вам правду. Ответил на все ваши вопросы.

– А что вас удерживает?

– То, что вы все равно не поймете. – Смоловский покосился на него. – Может быть, потом… в конце… вы ведь хотите все это расследовать и не отступитесь, я это по вашему виду сразу просек, как только вы приехали на станцию… Может быть, в самом конце вы созреете и поймете. Ну, тогда мы и поговорим. А пока все бессмысленно.

– Вас будет допрашивать следователь.

– Я не стану отвечать на его вопросы.

– На вас что-то накатило? – спросил полковник Гущин. – Гнев, ярость… как затмение, да? Поэтому вы убили? Вы услышали голоса?

– Это шизофреники голоса слышат. А я прозрел. ОНА открыла мне истинный порядок вещей. Тот порядок, что пришел в наш мир с этой болезнью. За жизнь платится смертью. Каждая жизнь должна быть выкуплена.

– Кто она? – осторожно спросил полковник Гущин. – О ком вы говорите?

– Знаете притчу о старом сосуде, в который вливают молодое вино? – Смоловский смотрел на него. – ОНА – тот сосуд, только вино кажется молодым, на самом деле оно существовало от начала времен. Мы его раньше пили, цедили по капле. Ну а сейчас напьемся допьяна.

– Но Громова вы напоили не вином, а водкой с клофелином и там еще кое-что было? Что вы туда подмешали?

Петр Смоловский стиснул скованные наручниками кулаки. Трудно представить, что этот рыхлый, одутловатый, болезненного вида мужчина дрался, словно одержимый, с Клавдием Мамонтовым, вдвое превосходящим его ростом и силой, и даже сумел того поранить.

– Вы ведь тоже не умерли, – сказал он вдруг Гущину. – А вы задумывались – почему?

– Меня вылечили. Врачи вылечили.

– Меня спасло чудо. – Задержанный словно и не слышал слов полковник Гущина. – ОНА… Чудо – это ОНА. И потом ОНА сказала мне – это еще не конец. Даже у великих чудес бывают печальные концы. Потому что совсем скоро все вернется с новой силой.

– Что вернется?

– Болезнь. Сейчас, летом, временная передышка. Осенью, зимой ковид распространится так, как нам и не снилось. Люди будут умирать и умирать. И таким, как мы с вами, полицейский, не останется вообще никакой надежды. У меня туберкулез. «Корона» плюс тубик оставили меня почти без легких. Вам тоже стоит писать завещание, не дождетесь вы вакцинации. – Смоловский усмехнулся. – Но ведь столько дел, такие планы – у меня вон транспортная фирма, удивительно, но сразу после карантина начался резкий рост перевозок, трафик зашкаливает, только греби деньги лопатой. И это на фоне всеобщей стагнации и финансового упадка. У вас дела служебные, карьера. Разве вы готовы вот так безропотно, без борьбы все это оставить и…

– И что? – хрипло спросил Гущин.

– И умереть от ковида. От повторного заражения, потому что… так судьба приговорила? Я – нет. Я возжаждал, чтобы у чуда, которое произошло со мной, был не такой печальный конец.

– Вас отправят в тюрьму.

– Тюрьма – не смерть.

– Мне нужны подробности того, как вы убили Илью Громова, сотрудника вашей же фирмы.

– Больше я ничего вам не скажу.

– Это вы наняли частного детектива Колокольникова, чтобы следить за мной?

Петр Смоловский глянул на него. В его безмятежном и спокойном (была ли безмятежность признаком безумия?) взоре промелькнуло недоумение. Но он и на этот вопрос не ответил.

– Ладно, насчет убийства как хотите – у нас и так доказательств хватит, – произнес полковник Гущин. – Но ответьте хотя бы на вопрос, который не дает мне покоя с самого начала.

– Какой вопрос вам не дает покоя? – Убийца усмехнулся уголком разбитого в драке рта.

– При чем тут собаки?

Петр Смоловский смотрел на него теперь в упор.

– А это непременное условие, – шепнул он интимно, тоном настоящего заговорщика. – Это не обсуждается. Это константа. Так же, как и то, что все, все надо делать самому. Собственноручно. Только тогда это сработает. Спасет.

В этот момент полковник Гущин пришел к выводу, что перед ним все-таки сумасшедший.

Глава 35

Трапезы Гекаты

Когда Макар и Клавдий Мамонтов ввалились домой в два часа ночи, их и там встретила яростная канонада – ни Вера Павловна, ни Маша не спали. На приятелей посыпался град гневных вопросов: «Где вас носило? Что с Сашенькой?»

– Мы были на работе, – нарочито спокойно ответил Макар. – Это что еще за переполох в курятнике, а? Привыкайте, леди. У нас рабочий день не нормированный. Вот он, – кивок на Клавдия Мамонтова, – герой нашего времени – задержал опасного маньяка. Не маньяк, а просто космос… Когда задушил я восьмую старушку, меня над покойницей прямо скрутили!

– Макар, поэзия куртуазных маньеристов в данном случае неуместна, – сухо осадила его Вера Павловна, сверкнув очками. – Мы все чрезвычайно беспокоились за Сашеньку. Такие поступки со стороны вас, его отца, свидетельствуют о полном непонимании состояния, в котором находится пятимесячный младенец.

– Сашхен спит. – Клавдий Мамонтов передал Маше крепко спавшего на его руках ребенка.

Сашенька спокойно уснул прямо в машине по пути домой. Макар сел за руль сам, потому что Мамонтову с пораненной рукой было трудно вести автомобиль, а вот мальчика держать он мог. И за все время Сашенька даже не проснулся.

Вера Павловна окинула взглядом забинтованного Клавдия и, как обычно, словно весь инцидент уже был исчерпан, велела:

– Ступайте мыть руки.

Они не только руки вымыли, но и приняли душ – каждый в своей ванной. Женщины ушли спать, а Клавдий и Макар, забрав из холодильника на кухне остатки ужина, заварив себе крепкого чая, расположились в гостиной. Сашенька спал у себя в детской, на столике рядом с кроваткой Макар поставил радионяню, а второй передатчик забрал в гостиную. Сон бежал от них с Мамонтовым – уж слишком много событий произошло.

– Ekataia, – произнес вдруг Макар тихо, словно выдохнул.

– Что?

– Гекатеи! – Макар сорвался с кресла и покинул гостиную.

Через минуту он появился со старым английским сундуком из тех, что продают в лавках в Лондоне на антикварном рынке Портобелло. Подобные сундуки были в ходу у английских моряков и миссионеров. Он шлепнул тяжелый сундук на пол, открыл. Тот был битком набит книгами. Макар начал что-то лихорадочно искать. Вытащил потрепанного вида книгу на английском.

– Второй том «Энциклопедии религии и этики», статья Смита 1937 года «Трапезы Гекаты». Клава, как только мы увидели тот первый труп на сосне на перекрестке трех дорог, я пытался вспомнить – что-то такое я уже слышал или читал, где-то подобные вещи мне встречались. И сегодня, когда ты с нашим психом бился, меня озарило. Трапезы Гекаты! – Макар начал листать сборник, ища статью.

– Богини подземного мира? – усмехнулся Клавдий Мамонтов. – Ты же про Артемиду Эфесскую вроде как сначала говорил.

– Статуэтка в офисе Артемиды Многогрудой, а детали, которые мы наблюдаем практически во всех убийствах… смотри, что Смит пишет обо всем этом. Геката – богиня подземного мира и богиня мертвых. В ипостасях Черной Матери и Доброй богини, о которой еще Роберт Грейвс писал, она богиня Луны и богиня дорог. Впервые о ее культе упоминал грек Аристофан. В лунные ночи Геката выходит из царства мертвых и бродит по дорогам, встретить ее можно на перекрестке трех дорог, из которых она сама выбирает, какая будет главной, определяющей. На таких перекрестках ей в древности приносили жертвы. Так называемые трапезы Гекаты – подношения. В античности это была еда – часто молоко и мед…

– Молоко и мед? – переспросил Клавдий Мамонтов.

– Да, и хлебцы, и фиги, инжир… Однако главными подношениями являлись жертвенные животные. Собаки. Их убивали, а трупы их оставляли Гекате на перекрестке. – Макар глянул на приятеля. – Однако в тяжелые времена бедствий, катастроф и болезней жертвы могли быть иного рода. Это было попыткой смягчить Энтимион – гнев Гекаты, совершить обряд Катарсии – очищения, умиротворения, связанный с защитой себя и близких от зла, от болезней, от предначертаний судьбы.

– Что ты хочешь сказать, цитируя этнографа-англичанина?

– Ничего. – Макар скользил глазами по строчкам книги. – Любопытные совпадения, не находишь?

– Культ Гекаты? – Клавдий Мамонтов усмехнулся. – Вам бы с отцом моим поговорить на эту тему, вы точно родственные души. Но статуэтка в офисе была не Гекаты, а Артемиды Эфесской.

– Гекату вообще нечасто изображали в античные времена. Словно избегали ее портретов. До наших дней дошло всего несколько ее статуй. Взгляни, древние всегда представляли ее трехглавой. Три образа, три ипостаси. И каждая не похожа на другую.

Он показал Клавдию Мамонтову иллюстрацию в сборнике.

Женская фигура. Трехглавая. Важное и спокойное выражение всех трех лиц. Ничего ужасного или отталкивающего в чертах. Три головы, три лица, три короны-венца.

– Смит в статье пишет о ней – грозная, беспощадная богиня подземного мира, но она же защитница, ее прообраз Великая Мать Палеолита, центральная фигура самого древнего, архаичного культа в истории человечества. Культа самой Земли – основы всех религий.

– Насколько я знаю, ни культ Гекаты, ни другие античные культы мертвых не подразумевали человеческих жертвоприношений, – возразил Клавдий Мамонтов. – Если ты к этому клонишь, умник.

– В обычные, нормальные времена – да, но не в годину глобальных бедствий и потрясений. В записках Апронении Авиции, пережившей нашествие готов на Рим в пятом веке, сказано, что ради спасения семьи и дома они в имении посвятили Ларам – домашним божествам – мальчика-раба. Частное домашнее кровавое жертвоприношение. Ритуал.

– Макар, оглянись вокруг, – усмехнулся Клавдий Мамонтов. – Это ведь даже не Англия. Это Россия. Это Балашиха, Фоминово, Расторгуево, станция Павелецкой дороги, это Кириллово-Глинищевская пустынь с ее монастырем. Это Пужалова гора! Какие Трапезы Гекаты?! Ты бредишь, братан?

– Ладно. – Макар закрыл книгу и бросил ее назад в старинный сундук. – Я просто вдруг вспомнил, где я все это уже встречал. Совпадения можно принять к сведению, можно отмести. Время покажет.

В четыре часа утра сон все же сморил их. Но в половине седьмого они снова были на ногах. Клавдий Мамонтов позвонил полковнику Гущину.

– Наш в Балашихе, велел нам приехать к восьми утра туда, – сообщил Мамонтов приятелю. – Вроде остыл.

– Сказал, как там дела? Что Смоловский?

– Буркнул лишь, что фигурант показаний не дает.

– А я в этом и не сомневался. – Макар помолчал. – Ты видел его лицо, когда он пытался и тебя там убить? И моего сына?

В доме снова все встали рано. Девочки проснулись.

– Лида, подойди ко мне, – строго обратился Макар к своей младшенькой.

Лидочка в махровом халатике с распущенными светлыми волосами подошла – ангел, а не ребенок.

– Лида, это как понимать, а? – спросил Макар совсем строго и печально. – Ты – ябеда, оказывается, Лида? Ты нас выдала. Наябедничала на нас полковнику.

– Макар. – Клавдий Мамонтов развел руками.

– Тихо. Настал час отца – время воспитания малолеток. – Макар наклонился к трехлетней дочке, дальше он говорил с ней по-английски и тут же переводил фразы на русский. – Я тебя о чем просил? Ты помнишь? Я сказал – нам с Клавдием надо потихоньку уйти из дома. Незаметно. Я тебя просил не выдавать нас. Сказать, что мы ушли за мороженым. А ты что сказала полковнику? Ты подслушала наш разговор? А это честно – подслушивать, а потом ябедничать? Ты подслушала нас и запомнила, что мы упоминали станцию. А это нечестно. Это плохо. Очень плохо.

Трехлетняя Лидочка опустила головку. Насупилась.

– Разговоры взрослых подслушивать не годится, Лида. А тем более ябедничать. Так только очень скверные люди поступают, понимаешь? Я разочарован. И ты меня очень сильно огорчила. – Макар тяжко вздохнул, окончательно перейдя на русский.

Молчаливая Августа обняла Лидочку за плечи, словно заступалась за нее перед отцом. Но Лидочка стряхнула с себя руку сестры, выпрямилась. Глянула на отца, на Мамонтова, сверкнула голубыми глазками, полными слез, и выбежала вон.

– Вот заревела, я окончательно в тебе разочарован, – вдогонку ей бросил Макар.

– Слушай, прекрати, – урезонивал его Клавдий Мамонтов. – Августа, пойди успокой ее. Ничего страшного не произошло. Полковник и сам догадался, где мы. Она никакая не ябеда.

Лидочка явилась через десять минут, когда они уже одевались, чтобы ехать. Вместо махрового халатика на ней было розовое подпоясанное кимоно для карате и брючки – хаками. Она вышла в центр холла, глянула на отца, босая и решительная, сложила ручки в церемонном приветствии и поклонилась.

– А, вот так, значит. – Макар кивнул. – Вопросы чести решаем на татами, да? Я готов.

Клавдий Мамонтов дар речи потерял. Не знал, как реагировать. Лидочка, которая и ему и отцу доходила только до колена, пригнулась и пошла на отца в атаку, вскинув ручку над головой. Макар согнулся и легким движением руки парировал ее карате-удар, а потом перекувырнулся через голову, обернулся – Лидочка снова его атаковала – сосредоточенно и спокойно. Маленькая ручка ее совершила отработанное движение, Макар снова парировал удар и опять перекувырнулся через голову. Лидочка издала боевой вопль, ринулась на него, обхватила руками его за ноги, за колени – Макар упал на спину, как подкошенный, нелепо дергая руками и ногами, а Лидочка ползла по нему настойчиво и храбро. Повернулась, маленькими ножками сделала вполне профессиональный захват за шею – ножницы, сама заваливаясь на спину, увлекая за собой руку отца.

Макар застучал по полу свободной рукой – все, все. Сдаюсь!

Клавдий Мамонтов отвернулся – его душил смех.

– Честь превыше всего. – Макар сел и привлек к себе Лидочку. – Урок усвоен. Ты все сделала правильно. А ябедничать ты больше никогда не станешь.

– No, no, нет, – Лидочка покачал головкой. – Swear my honor [11].

Макар легко, пружинисто в одно движение поднялся с пола, держа дочь на руках. Поцеловал.

– Мир.

– Мир есть, да! – Девочка обняла его.

В машине, когда они ехали в Балашиху (Макар снова рулил, потому что у Мамонтова болела пораненная перевязанная ладонь), Клавдий сказал:

– Ну, вы даете с ней. И главное, кимоно надела!

– Она с двух лет карате занимается, в Девоншире в поместье я ей тренера нанимал, дядька классный был, пожилой китаец с Тайваня. Он ее таким штукам выучил, мама не горюй.

– Она девочка! Ты чего, джедая из нее хочешь сделать? Вот Сашхен подрастет, из него тогда и лепи… а она же девочка!

– Я хочу вырастить из нее человека. – Макар глянул на друга, улыбнулся. – Порядочного, умного, доброго, способного постоять за себя и свои убеждения. Лучше закладывать все с самого раннего возраста, пока мозги маленькие и душа светлая. У нас с ней так – вопросы чести решаются в поединке. С Августой я так не могу. Я лишь гадаю порой, о чем она думает, когда смотрит на нас, когда рисует.

На подъезде к Балашихинскому УВД Клавдий Мамонтов позвонил экспертам-криминалистам насчет статуэтки – было уже без пяти восемь, те работали ночь напролет.

– На статуэтке, изъятой из офиса, следы крови, – сообщил эксперт. – Группа крови совпала с группой крови Ильи Громова, проверим и ДНК.

– ДНК совпадет, Смоловский помазал своего идола его кровью, – сказал Макар. – Посвятил?

– Может, просто схватился окровавленной рукой, – Клавдий Мамонтов убрал мобильный в карман. – Он приехал с трупом Громова на станцию среди ночи. Положил труп на рельсы. Мог запачкаться в крови. Например, потом зашел в офис, чтобы вымыть руки, перед тем как уехать домой. А к статуэтке прикоснулся случайно. Хотя… по всей картине преступления выходит так, что он орудовал в перчатках. Он же постоянно при нас их надевал.

Макар на это ничего не ответил, лишь усмехнулся – противоречие на противоречии.

Полковника Гущина они обнаружили на его уже привычном месте – во внутреннем дворе УВД, он сидел на складном стуле. Здесь же появились и низкий раскладной стол для пикников из тех, что продают в ИКЕА, и большой пляжный зонт от солнца и дождя. На столе стоял китайский термос с горячим кофе. Сдвинув на подбородок свою маску (он раздобыл ее сразу, как вернулся в УВД), Гущин прихлебывал кофе из одноразового стаканчика, компенсируя этим свою бессонную ночь. На ногах его все еще красовались пушистые тапочки, запачканные дорожной пылью. Макар вытащил из армейского английского мешка, снова болтавшегося у него за плечом, ботинки полковника в пакете и чистые носки, а также его ветровку, которую нашел у Гущина в спальне. И снова Клавдий Мамонтов лишь подивился – когда он все успел собрать и прихватить с собой?

Глава 36

Обыкновенный человек

Первым делом полковник Гущин натянул носки и переобулся в свои ботинки, а затем подвинул к Мамонтову и Макару флешку – запись видеорегистратора в полицейском фургоне, где он допрашивал Петра Смоловского. Макар забрал из внедорожника свой ноутбук, который тоже прихватил с собой, и они посмотрели запись вместе.

– Вот так, – подытожил Гущин. – Четверо задержанных, а воз и ныне там.

Во внутренний двор Балашихинского УВД въехал автозак – братьев Гусевых отправляли в Волоколамский следственный изолятор. Полковник Гущин попросил Мамонтова привести старшего брата Гусева. Тот мрачно созерцал полковника, сидящего на складном стуле под пляжным зонтом – зрелище, надо сказать, из ряда вон для полиции Подмосковья.

– Ты знаешь этого человека? Видел когда-нибудь? – полковник Гущин показал старшему Гусеву фото Смоловского в наручниках, снятое в полицейском фургоне мобильным телефоном.

– Нет, – Гусев-старший покачал головой. – Что за фраер?

– Посмотри внимательно, Виктор. Вы ведь приезжали с вашим боссом Арнольдом на станцию Павелецкая-Сортировочная, были там у вас какие-то дела, может, давно. Фирма «Лоджик», транспортники. Он ее директор.

Гусев-старший вперился в фото.

– Точно! Я его теперь узнал, этот мужик… груз завис для наших бильярдных. – Гусев разглядывал снимок. – Арнольд бильярд обожал и бизнесом игорным всегда дорожил, сам лично поехал разбираться с транспортной фирмой. Этот тип нам тогда шибко помог. Услужливый, расторопный. Но больше мы не встречались. И фамилию я его забыл.

– Ты, может, его фамилию и забыл, а вот он твой телефон – нет. Воспользовался им. – Гущин смотрел на мафиози.

Гусь-старший глянул на Гущина, на снимок… И внезапно…

– Это он?! Он мне звонил? И заказал нам видео?!

Клавдий Мамонтов впоследствии долго вспоминал реакцию уголовника – Гусев-старший был в шоке. Потрясение и недоумение в чертах его грубого лица…

В отличие от братьев Гусей «купчика» Сперминова водворить в автозак так и не удалось. На счастье банкира, в УВД примчались четыре его адвоката, размахивая постановлением суда об изменении меры пресечения на подписку о невыезде. Сперминов, которого адвокаты под руки тащили к «Мерседесам», изрыгал проклятия и зловеще пророчил, что «не оставит безнаказанным произвол полиции и позвонит – ну, вы узнаете потом сами на своей шкуре – куда и кому!». Полковник Гущин разом потерял к нему профессиональный интерес.

К его столику подходили сотрудники полиции – оперативники, эксперты, полковник Гущин каждому наливал в чистый одноразовый стаканчик черного кофе из своего бездонного термоса, слушал новости по делу. Позвонили из экспертного управления – насчет сравнительного анализа: установили совпадение ДНК Петра Смоловского с образцами, изъятыми с трупа Ильи Громова. Однако других совпадений не было.

– Он разыскал этих отморозков, заказал за полтора миллиона рублей видео с убийством человека, которого даже не знал прежде, приказал убить собаку и бросить оба трупа на перекрестке трех дорог – локация значения не имела, важно было лишь само определение места как «перекресток трех дорог». Затем через несколько дней он сам лично похищает сотрудника своей фирмы Громова от его дома, зверски калечит в своем гараже, причиняя неимоверные страдания, а когда тот умирает, везет его на железнодорожную станцию и укладывает там на рельсы – опять на импровизированном перекрестке вместе с трупами убитых двух собак, предположительно щенков, – методично перечислял полковник Гущин. – И при этом он не совершает убийств Вероники Ляминой и Вячеслава Крутова – его ДНК там не фигурирует, хотя… он мог ни к чему не прикасаться во время тех убийств, которые в его присутствии совершал некто другой. Я позвонил следователю с просьбой как можно скорее назначить ему комплексную судебно-психиатрическую экспертизу.

Клавдий Мамонтов и Макар молчали. А что можно на это возразить?

– Поступки вроде как хаотичные, спонтанные. Ненормальные, – продолжал полковник Гущин, – но во всем этом прослеживается определенная логика. Правда, очень странная.

Ему позвонили из дежурной части – привезли на допрос менеджера Павла Хохлова. По его виду Клавдий Мамонтов понял – менеджер «Лоджика» до сих пор пребывает в шоке от ночных событий.

– Это он, значит, Петр Николаевич – Илью?! – выпалил Хохлов, размахивая руками и не садясь на стул, который принесли ему полицейские. – Это он убил?! Разрубил на куски?!

– Сядьте, Хохлов, успокойтесь, вот кофе выпейте. – Гущин протянул ему одноразовый стаканчик. – Сахар кладите.

Хохлов хлебнул кофе, подавился, закашлял.

– У меня в голове не укладывается! Я подумал сначала – какая-то ошибка, но вы видели его?! Как он в офисе заперся, а потом в окно выпрыгнул? У меня просто нет слов. Я понять не могу. Как? Почему? За что он его?!

– Какие у Смоловского были все же раньше отношения с Ильей Громовым? Только честно, – спросил Гущин.

– Да честное слово – прекрасные. И бизнес они вели, и общались. Он ведь Илью своим замом сделал, доверял ему полностью.

– А что за человек сам Смоловский? Как бы вы его коротко охарактеризовали? – спросил Клавдий Мамонтов.

– Обыкновенный человек, мой наниматель. Но он… знаете, какие бывают? Жадные, сквалыги, подлецы, деляги. Он, конечно, тоже деловой человек, бизнесмен, но он нормальный. И к сотрудникам всегда по-человечески, если кто приболел или дома что – надо отпроситься. Но это раньше, до ковида. А потом… как он вышел из больницы месяц назад, его вообще ничего, кроме собственного здоровья, не интересовало. Он словно глухой стал ко всему. Вроде занят делами, а сам все о своем думает.

– Смоловский мне заявил, что он туберкулезник, – заметил Гущин.

– Заболел много лет назад, лечился. Он не особо раньше об этом распространялся. – Хохлов смотрел на них круглыми глазами. – А при чем тут это?

– Его оставила жена, вы нам говорили раньше.

– Да, они развелись. Кстати, на почве его болезни. Она не захотела с туберкулезным жить. Он ей купил большую квартиру, он ведь человек не бедный, платил хорошие алименты на детей.

– Его жена… вы ее видели? Она моложе его – такая блондинка спортивная, немного рокерша по виду? И чем-то на актрису Зою Федорову похожа, да? – ввернул быстро Клавдий Мамонтов.

– Я ее видел один раз на его юбилее в ресторане, они еще вместе тогда жили. Нет… она такая… маленькая, миниатюрная женщина. Рыжая, как лисица, кругленькая, полная, очень миловидная дамочка. Но, видите, стервой оказалась первостатейной, бросила его – больного.

– А он при вас других женщин не упоминал в последнее время, как из госпиталя выписался? – спросил полковник Гущин.

– Нет.

– Припомните, пожалуйста, это важно. Может, все же говорил что-то. Упоминал какую-то женщину. Называл имя или говорил ОНА…

Клавдий Мамонтов и Макар обратились в слух, ждали.

– Нет. Я вам уже сказал – как он выписался после «короны», его вообще никто не интересовал. Он словно в себя погрузился. – Хохлов хмурился. – Да, он, конечно, изменился после болезни. Я читал в интернете, этот вирус… он ведь и на голову влияет, на мозг. Может, у него какая-то патология мозговая образовалась? А как еще можно объяснить, что он с Ильей такое сотворил?

– Маньяки часто выглядят в глазах окружающих очень приличными, спокойными, уравновешенными людьми, причем на протяжении долгого времени, – заметил Клавдий Мамонтов.

– Да, согласен. Но… кто угодно, только не Петр… не Петр Николаевич. Да какой он маньяк?! Наверняка все это последствия «короны», мозговое воспаление у него какое-то! Вы проверьте.

– Проверим, – пообещал полковник Гущин. – Он ездил куда-то в этом месяце?

– Раньше он часто уезжал по делам нашей фирмы в разные города – мы ведь логистикой занимаемся. Но как из госпиталя вышел, никуда не ездил. Да кругом карантин еще не сняли, куда ездить? И он жаловался, что плохо себя чувствует. Вы сами видели – его одышка мучила, кашель… Он утром на работу, вечером домой. Все разговоры у него только по делам нашим с перевозками или про госпиталь, где лежал, он с ужасом вспоминал. Говорил мне – Паша, я был в аду, меня чудо спасло.

– А животных он себе не покупал? Щенков?

– Щенков? Нет. – Хохлов удивлялся все больше. – Он к живности равнодушен, мне всегда так казалось.

– Статуэтка у вас в офисе, новодел, – подал голос молчавший до сего момента Макар. – Статуэтка древнего божка – женщина многогрудая… она чья? Его или ваша?

– Петр ее принес в офис. Сказал – ему на презентации подарили.

– На презентации? А это когда было? Еще до его госпитализации?

– Нет. Это было… недели три назад или даже раньше, как он из госпиталя выписался.

– Сейчас массовые мероприятия все еще под запретом, какая же презентация?

– Точно, да… я и не подумал. Наверное, ему кто-то дал ее или подарил. Сам бы он вряд ли такое купил.

– Статуэтка, – сказал полковник Гущин, когда они закончили беседу с Хохловым и отпустили его, – что там с ней такое? Я бы на нее взглянул.

Макар показал ему снимок в своем мобильном – он успел сфотографировать статуэтку в офисе фирмы.

– Артемида Эфесская, полковник.

– Читал я про Герострата, тот еще был псих. – Гущин кивнул. – Мне эксперт звонил – на статуэтке отпечатки пальцев Смоловского и Хохлова, Хохлова свежие, Смоловского – старые, а также кровь и ДНК Ильи Громова.

Глава 37

Госпиталь

– Того видео, которое Смоловский купил у Гусевых за баснословные деньги, ни в его телефоне, ни в ноутбуке нет. Все это еще ночью проверили, – сказал полковник Гущин. – Он его кому-то отослал. Возможно, он и расправу над Громовым снимал на мобильный, и видео тоже отослал. Правда, контактов в его электронной почте не обнаружено, наши спецы сказали – возможно, пересылал разово в мессенджерах и потом контакты удалил. В разговоре со мной он упоминал женщину, не называл ее имени, говорил «ОНА». Тон его при этом… ну, вы слышали на записи… А вот что в Отрадном розыск установил, ознакомьтесь – рапорты утром пришли.

Рапорты оперативников содержали лаконичную, однако весьма важную информацию: в дачном поселке Отрадное, откуда предположительно был похищен официант Вячеслав Крутов, полицейские разыскали свидетелей – пожилую супружескую пару, дачников. По их словам, в начале восьмого в тот самый вечер они возвращались с рынка, куда ездили за продуктами со скидкой в час распродажи перед закрытием. Супруги от электрички шли по дачной дороге, тащили сумки на колесиках, набитые продуктами. Жена замешкалась, остановилась завязать шнурок на кроссовке. А муж медленно пошел по дачной дороге вперед. Это было как раз недалеко от улицы, где располагался дом Крутовых. Внезапно он увидел незнакомку – худую блондинку в медицинской маске, в черной кожаной куртке и высоких ботинках-берцах, он описал ее словами «вроде из этих, которые на мотоциклах гоняют, так она выглядела, хотя по возрасту уже и не очень молодая, не девочка двадцатилетняя». Женщина вела на поводке со шлейкой маленькую мохнатую собачку, словно выгуливала ее. Мужчина показал, что неплохо знает жителей поселка Отрадное – и дачников, и местных, но эту даму с собачкой никогда прежде не встречал. Женщина увидела его и направилась прямо к нему, словно хотела что-то спросить. В руках она несла черную шерстяную накидку типа пончо.

– Слушайте, что он подметил, этот пенсионер. – Полковник Гущин указал на выделенный маркером в рапорте абзац. – «Она шла прямо ко мне, и накидка или пончо в ее руке колыхалось. Мне показалось, что в края полотна зашито что-то тяжелое. Не знаю, почему я так решил. В этот момент моя жена догнала меня с сумкой-коляской, поравнялась со мной. И та женщина с собачкой сразу свернула в проулок, словно передумала у меня что-то спрашивать».

– Тем же вечером от дома своей бабки был похищен Вячеслав Крутов, сожженный труп которого потом нашли в лесу, – закончил Гущин. – Я вот все думал над этими фактами. И насчет Смоловского… Считайте это интуитивной догадкой, но мне кажется, что Громова в качестве жертвы он выбрал себе потому, что к нему было легко подобраться. Смоловский творил ужасные вещи, но он не преступник-профи. Да, он орудовал в перчатках и отпечатков пальцев нам не оставил, однако насчет следов ДНК он полный профан, так наследил. Гараж свой вымыл, однако и там следов полно. Даже части тела отрубленные закопал не где-то далеко в лесу, а у себя во дворе. Он вроде бы принимал меры по уничтожению улик содеянного, но как полный дилетант. Это можно сказать и о его выборе жертвы. И вот я думаю… что, если и в случае с Ляминой и пареньком-официантом было то же самое, а? Смоловский их не убивал. В двух этих случаях мелькает некая женщина. Не та ли самая, о которой он мне говорил, не называя ее?

– Два маньяка объединили усилия в одном деле? – спросил Клавдий Мамонтов.

– Не фыркай. Смоловский не маньяк, он из какой-то иной категории, я только пока не пойму из какой. Я вам уже сказал – это не серийные убийства. Да, признаки серийности есть, однако все очень необычно. Короче, если Смоловский выбирал жертву из своего ближнего круга, возможно, и в двух остальных эпизодах было то же самое или действовал принцип простоты – «доступности» жертвы для похищения. Я прочел показания пенсионера в Отрадном, такое впечатление… да и сам он это ощутил, на него в образе той бабы в черном надвигалась страшная беда. Но их с женой было двое. А вот паренек-официант оказался у себя на участке один, и соседей вокруг никого – фактор случайного выбора жертвы, которую легко заполучить. Но с Вероникой Ляминой совсем другое дело. Сотрудница судебной системы, работала в суде много лет. Она – тертый калач. По отзывам коллег, Лямина была умной, осторожной, хладнокровной. Вряд ли бы она пошла в парк, в глухую аллею с кем-то совершенно незнакомым, кому не доверяла. Между ее убийством и убийством парня-официанта прошло совсем немного времени, и я думаю…

– Там же вроде как через парк от торгового центра – прямой путь к ее дому, – снова возразил Клавдий Мамонтов.

– Я смотрел схему, еще есть два пути – через город, причем один намного короче. – Полковник Гущин помолчал. – Но все это домыслы пока – моя идея о том, что та женщина в черном, которая встретилась с ней в кафе и увела в парк, тоже из ее близкого круга знакомых… Мы этот круг должны очертить. И ты, Клавдий, как раз этим сейчас и займешься. Возьмешь свою машину, я ее сюда пригнал… с травмированной рукой вести сможешь?

– Смогу. А куда я должен ехать?

– В Красногорск, в областной суд. Наши отыскали знакомую Вероники Ляминой – некую Лию Батрутдинову. Она судья кассационного суда. В прошлом так же, как и Лямина, работала секретарем фоминовского суда – это в молодости, затем была принята в судейский корпус, в отличие от своей подруги Вероники. По информации, которую я получил, женщины в прошлом дружили. У Ляминой нет ни родственников, ни близких знакомых, она одиночка по жизни. Батрутдинова – единственная, кто когда-то была с ней дружна.

– Клоните к тому, что судья – и есть та блондинка? – с любопытством спросил молчавший и слушавший спич полковника Макар.

– Вряд ли. – Полковник Гущин был сама серьезность. – Но она единственная, кто может нам рассказать хоть что-то о Ляминой, о ее прошлом. И люди какие-то на ее пути встречались помимо тех, с кем она общалась в суде и на процессах. Клавдий, Батрутдинова с утра на судебном заседании, ты поедешь в облсуд и дождешься перерыва, поговоришь с ней очень вежливо. А мы тем временем с кузеном…

– Я с вами, полковник? – Макар встрепенулся, откинул со лба челку. – А куда, куда мы-то с вами двинем?

– В госпиталь Экспо. – На лице Гущина появилось странное замкнутое выражение. – Петр Смоловский лежал именно там. С момента его выписки прошел всего месяц. Я хочу пообщаться с его лечащим врачом. В его беседе со мной постоянно эта тема звучала – больница, госпиталь, пусть и не впрямую. Я хочу знать, кто его лечил и с кем он лежал.

– Вы полагаете, что женщину, которую он упоминает, он встретил именно в госпитале? – быстро спросил Макар, доставая ключи от машины и захлопывая свой ноутбук. – Вы думаете – она врач или пациентка?

Полковник Гущин на это ничего не ответил. И весь путь в Москву из Балашихи в госпиталь был мрачен, как туча.

На огромном пространстве выставочного центра их поразили безлюдье, тишина, пустота и количество развернутых модулей, пристроенных к выставочному комплексу, переоборудованному под гигантский городской госпиталь. Но сейчас здесь больных не было.

– Госпиталь уже не принимает пациентов, – сообщили им на ресепшен. – Мы готовимся к демонтажу.

В файлах электронной картотеки им нашли фамилию Смоловского, он лежал в госпитале с конца апреля по первую декаду июня, Гущин попросил скопировать для полиции файл. Сестра в регистратуре отправила их в реанимационный модуль к врачу. Врач – молодой полный мужчина с бородой, рано облысевший, в зеленом комбинезоне – встретил их в пустом отделении реанимации, размерами напоминающем вокзальный зал с бесчисленными рядами больничных коек и аппаратами подачи кислорода. Полковник Гущин смотрел на зал реанимации и внезапно…

Его сразил сильнейший приступ кашля. Он судорожно схватился обеими руками за грудь, лицо его побагровело. Он согнулся, кашлял громко и страшно, и все никак не мог остановиться.

– Тихонько, присядьте. Вы здоровы, это психосоматическое у вас, – сказал врач, подводя его к стулу. – Я такое уже видел. Воспоминания, да? Вы сами переболели? Вы здесь у нас лежали? Что-то я вас не помню.

– Я лежал на ВДНХ. – Гущин кашлял и задыхался.

– Сейчас отпустит, ничего. Снимите маску, здесь безопасно, уже проводили перед демонтажом две дезинфекции. Вдохните… вот так…

– Зачем же госпиталь демонтируют? – тревожно спросил Макар. – Разве все это не потребуется больше?

– Потребуется, – ответил врач, – осенью и зимой, когда придет вторая волна. Будут развернуты другие мобильные госпитали в других местах города, Экспоцентру хотят вернуть выставочный статус на лето. Вы из полиции, как мне сказали?

Полковник Гущин кивнул – он все еще не мог говорить, задыхался, однако маску свою сдвинул вниз на подбородок – поверил врачу, что кругом безопасно.

– У вас, как и у многих больных, прошедших через реанимацию и удушье, развивается посттравматический синдром, близкий к боевому, – констатировал врач. – С этим придется как-то жить, постарайтесь научиться справляться с приступами паники, такими, как сейчас.

От лица полковника Гущина отлила вся краска, теперь он был бледен, но говорить все еще не мог, держался за грудь.

– Мы по поводу вашего бывшего пациента Петра Смоловского, – за Гущина начал задавать вопросы Макар. – Убийство расследуем, и он в поле нашего зрения. Он лежал в госпитале полтора месяца, а в реанимации, судя по данным регистратуры, почти две с половиной недели. У него, кроме «короны», еще был туберкулез. Вы его помните?

– Туберкулезник? Помню. – Врач кивнул.

– Что вы можете о нем нам сказать?

– Очень тяжелый больной. Он поступил к нам уже в критическом состоянии и… честно говоря, я не надеялся, что нам удастся справиться, вытянуть его. Но мы делали все возможное. Лечили его.

– И? – задыхаясь, спросил полковник Гущин.

– Восемьдесят процентов поражения легких плюс многолетний туберкулез. И возраст. Такие не выживают в эпидемию ковида.

– Но Смоловский выздоровел, – сказал Макар.

– Мы еще мало знаем об этом вирусе, – ответил врач. – То, что произошло с этим больным, для меня загадка. С подобной картиной болезни не выживают, а он выжил. Его иммунная система справилась. А было много случаев здесь, в этих стенах, когда те, которые не показывали такой страшной клинической картины и по всему должны были бы поправиться, умирали. Если хотите – для меня этот случай необъясним. Чудо.

– Чудо? – спросил полковник Гущин, наконец-то он смог говорить нормально.

– А что вы можете о Смоловском нам сказать не как о больном, а как о человеке? О его характере? – спросил Макар.

– Простите, а что он натворил? – спросил врач.

– Совершил убийство, – ответил Гущин. – Его психика… она полностью расстроена. Это могло быть связано с его болезнью?

– Ужасно, ужасно. – Врач покачал головой. – Конечно, больные, особенно те, кто, как он, находился в пограничном состоянии много дней между жизнью и смертью на искусственной вентиляции легких, такие больные в психическом плане уже сильно травмированы. Этот боевой синдром… он проявляется у людей по-разному. Как о человеке я ничего не могу вам о нем сказать, он для меня пациент. И его чудесное выздоровление – тема для будущих исследований и диссертаций. Чудо… хотя это не единственный случай был здесь, примерно то же самое произошло и с его соседом по больничной койке. Тоже очень тяжелый больной, практически бесперспективный… они поступили к нам почти одновременно.

– Это была женщина? – спросил полковник Гущин.

– Нет. Это довольно известный человек – Леонид Жданов. Я его по телевизору много раз видел. «Танцы со звездами», у него танцевальное шоу, и сам он его солист. Они со Смоловским лежали на соседних койках в реанимации на ИВЛ. Жданова привезли к нам в госпиталь по «Скорой» тоже в очень тяжелом состоянии. Но, как выяснилось, картина его болезни была иной: он почти неделю лечился дома, амбулаторно. У них заразился и тяжело заболел ребенок, и они с женой были полностью заняты им, оба заразились. И вроде как сначала оба в легкой форме. Жена так и перенесла все на ногах, а у Жданова к восьмому дню внезапно наступило резкое ухудшение, упал уровень кислорода в крови. У него было поражено почти 85 процентов легких, вы понимаете, что это такое? Потом ему пришло сообщение от жены на мобильный, что ребенку совсем плохо, и от волнения у него начался сердечный приступ. Наступила клиническая смерть. Мы делали все возможное, однако… Пять минут клинической смерти, затем он вернулся. И с легкими тоже все стало улучшаться. Через два дня он уже дышал самостоятельно. Они оба дышали – эти двое, смотрели на меня, друг на друга и дышали, дышали…

Полковник Гущин молчал. Затем спросил:

– То есть они поддерживали потом контакт друг с другом?

– Они, можно сказать, стали понимать друг друга с полуслова. Два человека, два чуда. Я думаю, что если кто и может вам сказать больше о Смоловском, так это Жданов. Они потом часто перед выпиской разговаривали, я видел.

– А женщина? – спросил Макар. – Женщина – пациентка или доктор, она с ними общалась?

– Женщины в этом крыле не лежали, они помещались в секторе пятом, – ответил врач. – А из врачей здесь были только я и двое моих ординаторов, да еще два студента-медика.

Они поблагодарили его, напоследок Макар спросил – какой совет вы можете дать в смысле профилактики – на будущее, чтобы не попасть к вам снова? Он спрашивал это для полковника Гущина, который слушал напряженно и болезненно.

– Носите маску, избегайте людных мест, принимайте витамин Д, мойте руки. – Врач печально усмехнулся. – Маленькие советы и ухищрения песчинок в водовороте мировой катастрофы.

– То есть все это ни к чему? Иллюзия? – хрипло спросил полковник Гущин.

– Это наш щит, последний психологический щит перед катастрофой, которую мы никогда прежде не переживали.

Макар не желал, чтобы полковник Гущин покидал это место – вот так.

– Федор Матвеевич!

– Да? Что тебе, Макар? – Гущин смотрел на корпуса мобильного госпиталя, столь похожего на место, где едва не умер он сам.

– Я Леню Жданова в Лондоне встречал и про жену его слышал. Полина Жданова, она его продюсер, женила Леню на себе. Превратила в полного подкаблучника. Ей за сорок уже, а ему всего тридцать лет, он меня моложе. До этого Полина была замужем за телепродюсером Свирским, развелась и отсудила у него львиную долю бизнеса. Они очень богаты и раньше в Лондон часто приезжали, я их в клубах в тусовке встречал, хотя мы никогда не дружили. С Полиной иногда, нечасто, общалась моя бывшая жена Меланья, они одного поля ягоды. – Макар помолчал. – Они живут на Пахре, купили бывшую академическую дачу, хотя по всем меркам таким, как они, обитать бы где-то на Рублевке.

Глава 38

Подруги Вероники

Судья кассационного суда Лия Батрутдинова приняла Клавдия Мамонтова в перерыве между судебными заседаниями у себя в кабинете. Строгая, в синем летнем деловом костюме, ухоженная, поджарая, спортивная, с идеальной стрижкой и жемчужными серьгами в ушах – в ее взгляде, которым она окинула высокого Мамонтова, сквозили надменность и одновременно скрытый чисто женский интерес. А Мамонтов сразу напрягся – Батрутдинова оказалась яркой блондинкой. Деловой костюм ее был скромен, но вот на стуле рядом с ее рабочим столом лежала дорогая сумка от Прада (Мамонтов вспомнил слова официантки из кафе в Фоминове про сумку «упакованной дамочки»). У судьи был просто идеальный маникюр – лак яркий, бордовый.

– Мне сообщил начальник Фоминовского УВД эту трагическую новость об убийстве Вероники, я потрясена, – объявила она чисто судейским спокойным голосом без эмоций. – Но вы зря проделали весь этот путь, о Веронике я мало что могу вам рассказать. Последние восемь лет мы практически не общались, не виделись, лишь поздравляли друг друга с днем рождения и то по электронной почте.

– Но вы знали ее раньше, вы работали вместе с ней в фоминовском суде и дружили, как я слышал. – Клавдий Мамонтов без приглашения уселся на стул перед судьей.

– Это было так давно, две юные секретарши. – Лия Батрутдинова достала сигареты из сумки и закурила. – Ужасно, что с ней произошло… А кто ее убил?

– Мы стараемся это понять. У нее дома в компьютере были обнаружены файлы с копиями материалов из судебного архива. Мы подумали – она не могла… ну, делиться информацией, продавать ее на сторону за деньги?

– Ника? – Судья выпустила дым изо рта, затянулась. – Нет, уверяю вас. Она была честным сотрудником, это все ее фанатичный перфекционизм – а вдруг что-то случится с судебным архивом, не дай бог, например, зальет из-за прорыва водопровода? Или вдруг в суде компьютеры сломаются все разом? А у меня в компе весь архив целехонек, так она думала наверняка. Ей бы никогда не пришло в голову торговать информацией, поверьте мне. У нее бы мозгов не хватило на такую аферу, да и смелости тоже.

– Ну, такой бессребреницей она была лет двадцать назад, могла ведь измениться, – ответил Мамонтов, разглядывая эту даму под пятьдесят, которая, отвечая на вопросы, теперь смотрела на него откровенно изучающе. – В ее жизни были мужчины?

– В молодости. Но она так и не вышла замуж.

– Она трижды пыталась сдать квалификационный экзамен в судейский корпус и всякий раз проваливалась. Почему ее не брали в судьи? Что настораживало?

– Ну уж не моральный облик, не компрометирующие связи и не склонность к коррумпированности, поверьте мне. Просто… Ника была недалекой.

– Недалекой? – Клавдий Мамонтов удивился.

– Не простушкой, но… ей образование давалось с трудом. Ей просто не хватало знаний, хотя она до одури зубрила и кодекс судебно-процессуальный, и материалы Верховного суда, зубрила, зубрила, но все без толку. Не скажу, что она была глупой, но ограниченной – это да, это правда. Удивительно, ведь она из весьма интеллигентной семьи, ее родители биологи, отец был ученый, руководил Орнитологической станцией биофака МГУ. Ника в юности поступала дважды на биофак, но тоже экзамены не сдала. И пошла в облсуд секретарем, кто-то из знакомых отца ее туда пристроил. Мы встретились, когда она перешла в фоминовский суд, ездить ей туда было ближе, чем в Москву, облсуд тогда там находился еще. Я училась заочно, а она… она не смогла сначала, потом через пень колоду. Поверьте, она бы никогда не стала судьей. Никогда. Ей этого не дано было.

– Вы поэтому с ней перестали общаться? – прямо спросил Клавдий Мамонтов. – Из-за ее ограниченности? Из-за того, что она перестал вам быть ровней?

– В судебной системе, молодой человек, особо не приветствуются дружеские или близкие связи между работниками суда. Всюду мерещится кумовство и протекционизм. У нас некоторые судьи – пара, например, давно сложившаяся, муж и жена по факту, много лет вынуждены жить без штампа в паспорте, потому что если они официально поженятся, то либо мужу, либо жене надо увольняться из суда. С точки зрения государственной это, наверное, правильно, но жестоко с чисто человеческой… Насчет дружбы между работниками суда почти то же самое – не поощряется. Ника даже в силу своей ограниченности это понимала, поэтому особо не лезла ко мне с дружбой. Но я потрясена ее смертью. Я скорблю.

Она курила, глядя на Мамонтова в упор.

– Вероника Лямина жила очень замкнуто, и, кроме вас, мы никого из ее близкого круга знакомых и друзей так и не нашли, – признался Клавдий Мамонтов. – Получается, человек занимал такую должность и… существовал автономно, словно на необитаемом острове. Может быть, все же кто-то еще входил в ее близкий круг – не сейчас, так раньше? Вспомните, пожалуйста, ваша честь.

«Ваша честь» усмехнулась, вздохнула.

– Когда мы работали секретарями в суде, за нами – молодыми девчонками, – конечно, приударяли. И полицейские, и адвокаты, помощник прокурора даже… Но кто спился, кто умер. У Ники в детстве и юности была подруга очень близкая, она говорила мне о ней. Они вместе жили в лесничестве.

– В лесничестве? – Клавдий Мамонтов начал слушать очень внимательно.

– Да. Орнитологическая университетская станция, где работали ее родители, находилась в лесничестве в Столбищах, они там жили почти постоянно, хотя у них имелась квартира в Щербинке. Но понятно, что не наездишься по Подмосковью в такую даль. Ника дружила с дочкой лесника, они были почти ровесницы, или та ее была моложе ненамного. Ника ее очень любила. Когда мы работали в суде, эта девица тоже иногда появлялась в нашей компании – на дни рождения, на Новый год. Но потом она очень удачно и круто выскочила замуж, и, видимо, Ника перестала ее интересовать как подруга, появился новый круг общения, богатые люди, светские тусовки. Ника очень переживала сначала, потом смирилась. Я знаю, что очень редко, но все же они и потом виделись с этой самой лесной ундиной.

– Ундиной?

– Ее Ника так порой называла, за красоту. Ундина… моя фея…

– А как звали подругу? – спросил Клавдий Мамонтов.

– Имя смешное домашнее – Ля. Это тоже Никино изобретение, с детства еще, может, созвучное ее собственной фамилии – Лямина. Она всегда звала ее Ля. Я думаю, наверное, Оля, так звали эту девицу. К сожалению, вынуждена закончить, у меня начинается судебное заседание. – Лия Батрутдинова глянула на дорогие наручные часы. – Но если у полиции возникнут еще какие-то вопросы… если у вас лично возникнут ко мне вопросы, обращайтесь, всегда рада помочь. – Она взяла свою визитку со стола и написала на ней номер телефона в дополнение к уже напечатанным. – Мой мобильный.

Она протянула визитку Клавдию Мамонтову, глядя ему прямо в глаза – темный долгий изучающий и оценивающий взгляд. Он вдруг вспомнил – некто уже смотрел на него вот так… Словно мерку снимал…

В машине он выбросил визитку в окно и сразу открыл приложение «карты» в Гугле. Нашел Столбищи, где провела в лесничестве все свое детство начальник судебной канцелярии Вероника Лямина. Нашел и само лесничество на карте.

Проверил расстояние. Лес с перекрестком трех дорог возле Отрадного, где был обнаружен сожженный труп Вячеслава Крутова, и поселок Столбищи разделяли всего пять километров и торфяное болото. По сути, орнитологическая станция, где когда-то родители Вероники Ляминой, да и она сама с подругой наблюдали птиц Подмосковья, находилась в том самом страшном лесу.

Глава 39

Психоз № 9

Полковник Гущин, взяв себя в руки после посещения госпиталя, снова начал раздавать ЦУ по телефону подчиненным – просил как можно скорее собрать информацию на артиста Леонида Жданова, найти его контакты, связаться с менеджером или пресс-секретарем и попросить о срочной встрече. Макару он объявил, что пока на работу они не вернутся:

– Слушай, кузен, давай махнем лучше домой – обедать? А то я вас с Клавдием голодом на службе морю.

И Макар был несказанно рад такому повороту событий. Он понимал – Гущин все еще окончательно не пришел в себя после стресса от посещения ковидного госпиталя, теперь такие места для него почти табу, однако в силу служебной необходимости он себя пересилил, но хочет взять паузу, собраться с духом.

Клавдий Мамонтов позвонил отчитаться о результатах беседы с судьей, и ему тоже было велено ехать домой в Спасоналивковский переулок, где они и встретились через полчаса.

В переулке шум-гам, свара:

– Вы должны быть в маске! Я вам сказала – вы должны быть в маске!! Не смейте, не смейте! Вы сюда не зайдете! Вы должны быть в маске!! Ах ты, гадина, маску надень – говорю я тебе! Не пущу тебя в подъезд!

У жилого дома на углу – весьма престижного с виду, бывшего доходного, две женщины – молодая с коляской и ребенком и пожилая, растрепанная, перекрывшая собой проем открытой двери подъезда и истошно кричащая.

– Дайте мне пройти! Мы здесь живем, вы с ума сошли? Вы ребенка напугаете! – буквально умоляла ее молодая с коляской.

– Не пущу! – орала на нее пожилая – Ты должна в маске быть, в маске! Заразу разносишь, гадина!

С порога особняка Макара за этой сценой мрачно наблюдала горничная Маша. Из-за ее спины выглядывали Августа и Лидочка.

– Давно уже так орут, обе из того дома, а старая ее в подъезд не пускает, – сообщила она горестно. – Психичка, что ли? Столько психов сейчас развелось! Что дальше-то будет – массовый психоз, что ли? Маски сейчас вроде как отменили, не обязательно надевать, а старуха прямо как бешеная из-за этой маски. Мы крик услышали – на весь переулок. К нам из благотворительного христианского фонда сейчас приходили, они денег-то не берут, просят для госпиталей и больниц в глубинке маски, перчатки, санитайзеры и дезинфекторы. Я им отдала кое-что. Они просили еще собрать коробки, потом за ними явятся.

Макар сразу увел дочек в холл – нечего на скандал смотреть, а Клавдий Мамонтов направился к ругавшимся женщинам и очень вежливо начал увещевать сумасшедшую старуху, одновременно выдавливая ее с чисто бодигардовской сноровкой из дверного проема, освобождая молодой мамаше путь в подъезд. Справился с задачей быстро и без эксцессов.

Обед Маша накрыла в столовой. Перед обедом Клавдий Мамонтов повторил информацию, полученную от судьи, и полковник Гущин тут же озадачил сотрудников розыска в Отрадном и оперативников Главка поисками следов подруги Вероники Ляминой по имени Ля – предположительно Ольга. Велел навести справки в лесничестве о его бывших работниках, их семьях и орнитологической станции биофака. Но это задание было не из быстрых, и они это отлично понимали, следовало набраться терпения и подождать.

За обеденный стол сели всей дружной компанией. Маша и Сашеньку принесла. Макар взял сына на руки. Улучив момент, он шепотом по секрету рассказал Мамонтову о состоянии Гущина в госпитале Экспо, чтобы тот вопросов ему не задавал – почему это они приперлись вдруг домой в разгаре рабочего дня?

Клавдий Мамонтов потом часто вспоминал обед в столовой – странный, но милый сердцу русско-английский микс, словно из каких-то совсем давних, полузабытых времен века девятнадцатого в доме этакого русского помещика-англомана, что как «денди лондонский одет». Крахмальная скатерть, сине-белый старинный столовый фарфор Спод, грандиозная супница с оловянным половником – а в ней русская домашняя «лапша курячья» (Маша сама месила и сушила ее) с потрошками – горячая и ароматная. Расписанное синим узором в цветах и листьях фарфоровое английское блюдо, а на нем маленькие русские пирожки с капустой, с луком и яйцами, с мясом, что так и тают во рту. На второе «котлеты пожарские», но под английским смородиновым соусом с бренди, на десерт малиновый кисель.

За столом Вера Павловна хвалилась Макару успехами Лидочки в русском языке и ее познаниями в античной мифологии – книжку с картинками «Мифы» гувернантка читала ей по-английски. Сашенька (которого старая гувернантка тоже расхваливала – хорошо ест, не срыгивает, быстро развивается, в свои пять с половиной месяцев не только в кроватке переворачивается, но уже сидеть сам пытается!) на руках отца сидел тихонько, как мышонок, словно выжидал, и на этот раз особо выделял из всех именно полковника Гущина как старого друга – улыбался ему широко и обезоруживающе беззубым ртом. А Гущин из всех разносолов съел лишь куриную лапшу, отказавшись от пирогов и котлет. А когда Маша в заключение обеда принесла кофе с горячими английскими ржаными лепешками, что напекла сама, и сырным кремом «Драмбуи» из горгонцолы, смешанной с этим знаменитым британским ликером и анисом, выпил лишь черный кофе, а ликер – рюмку попросил себе «в чистом незамутненном виде».

Он мало говорил за столом. Слушал Клавдия Мамонтова, который повествовал о том, что орнитологическая станция в Столбищах сравнительно недалеко от леса, где обнаружили труп Вячеслава Крутова, и они еще раньше все пришли к выводу, что убийца эти места знал как свои пять пальцев, а если предположительно то была женщина, можно разматывать клубок дальше… Та ниточка, что ведет от Вероники Ляминой к ее подруге детства со смешным именем Ля…

– Свидетели показывают, что женщина, которую они встречали и в Фоминове, и в Отрадном, молодая, – заметил на это Макар. – Веронике Ляминой сорок восемь, даже если подруга детства ее моложе года на два, на три, то ей сейчас лет сорок пять примерно. Так что вряд ли это она, Клава.

После обеда сидели в гостиной. Полковник Гущин снова пил черный кофе. Молчаливая Августа показала Клавдию Мамонтову свой новый рисунок в планшете – две фигуры вроде как в доспехах – ну, точно Мандалорцы из сериала. Один высокий – широкие плечи и «ноги из ушей» – таким Августа изобразила Мамонтова, отца она нарисовала ростом пониже, без шлема, со светлыми желтыми волосами и с маленьким глазастым зеленым существом на руках, явно видя Сашеньку в образе Беби Йоды. Но не они были главными на этом рисунке. Над ними обоими возвышалось, доминировало нечто большое, уродливое, черное, заросшее волосами – чудовище, восседающее то ли на пне, то ли на камне. Желтые горящие глаза с черными зрачками – взгляд хищника, подстерегающего Мандалорцев… где? В лесной чаще? На перекрестке трех дорог? В темной пещере, из которой не видно солнца?

– Эй, в чем дело? – тихонько спросил Клавдий Мамонтов у Августы. – Ты кого нарисовала? Кто это?

Шестилетняя девочка очень серьезно смотрела на него своими темными глазами. Потом протянула руку, коснулась планшета и… удалила свой рисунок.

Солнце клонилось к закату, даруя иллюзию, что вот так они и закончат свой день – дома, с детьми, тихо-мирно, в ожидании традиционного пятичасового чая.

Но полковнику Гущину позвонил старший оперативной группы – разыскали менеджера Леонида Жданова. Им, как и говорил Макар, оказалась его жена Полина Жданова. И Леонид согласился с ними встретиться, не откладывая – раз полиции что-то надо в связи с делами бывшего «ковидного госпиталя» (так ему объяснили всю срочность встречи). Супруги действительно вместе с ребенком жили в особняке на Пахре в знаменитом некогда академическом поселке ЛИН.

– Литература, искусство, наука, – расшифровал название поселка полковник Гущин. – Ну, что же, несмотря ни на какие его танцевальные шоу и телепрограммы, живет Жданов в месте весьма интеллигентном, так что, возможно, и нас с нашими вопросами не пошлет матом.

Глава 40

Венера Виллендорфская

На территорию бывшей академической дачи, куда они прибыли в летних сумерках, их впустил помощник по хозяйству – филиппинец. Сам Леонид Жданов встретил их в саду, спускавшемся прямо к реке Пахре – перед домом, который представлял собой хаотичное нагромождение пристроек-новоделов, стеклянных и открытых террас и эркеров второго этажа с балконами. Крышу украшали каминные трубы.

Ни полковник Гущин, ни Клавдий Мамонтов никогда прежде не интересовались конкурсами бальных танцев и танцевальными телешоу, однако они оба с первого взгляда поняли, что человек, представший перед ними, вряд ли когда вообще сможет снова танцевать. Макара, который помнил Жданова по лондонским клубам, поразили произошедшие в нем перемены – тридцатилетний молодой человек напоминал сейчас худого изможденного согбенного старца. Некогда миловидное лицо его, столь нравившееся девушкам, покрывала сетка морщин, кожа обвисла. Светлые волосы сильно поредели, по обеим сторонам лба появились глубокие залысины. Дорогой спортивный костюм болтался на нем как на вешалке. И, как и полковник Гущин, тридцатилетний Леонид Жданов задыхался и при разговоре, и при самом небольшом мышечном усилии. Однако держался он приветливо и с достоинством.

На веранде среди горящих свечей в стеклянных подсвечниках, к которым слетались первые ночные мотыльки, играл на татами пятилетний мальчик – бледный, белобрысый, похожий на эльфа. Маленькая бесплотная тень, при взгляде на которую отчего-то больно сжималось сердце.

– А что случилось? – сразу спросил Леонид Жданов. – Почему полицию интересует госпиталь выставочного центра – мне так ваши сотрудники по телефону сказали? Он же закрывается – я в интернете читал. – Он глянул на полковника Гущина в маске. – Вы тоже болели? Не знаю, я вот вас увидел и сразу решил – вы тоже болели. А я в маске не могу – задыхаюсь совершенно. Не ношу ее.

– Я болел в тяжелой форме, как и вы, – сообщил полковник Гущин. – Мы к вам не столько из-за госпиталя, сколько из-за одного пациента, с которым вы вместе лежали в реанимации.

– Привет, а ты как здесь? – Леонид Жданов узнал Макара. – Ты вернулся из Англии? А почему ты с полицейскими?

– Леня, я фонд хочу организовать благотворительный, собирать пожертвования для госпиталей, закупать оборудование – на случай второй волны. – Макар придумывал на ходу. – Да, я вернулся из Англии насовсем. Полицейские и меня допрашивали, узнали, что мы с тобой знакомы, взяли сюда с собой.

– Какой пациент? – не дослушав его, спросил Жданов у Гущина, он выглядел слегка расторможенным, словно не мог сконцентрироваться на чем-то одном, перескакивая с темы на тему.

– Некто Петр Смоловский, вы с ним лежали на соседних койках, – ответил Гущин.

– Петя? – Жданов поднял светлые брови. – Петя… он бизнесмен, у него своя фирма логистическая, перевозки. Он едва концы не отдал, как и я, но выкарабкался. А что с ним?

И в этот момент, когда Гущин еще не успел ответить на вопрос, Макар еле слышно прошептал Клавдию Мамонтову:

– То же чувство, как в лесу, как и в переулке у арендной фирмы… за нами наблюдают сейчас…

Клавдий Мамонтов вздрогнул и невольно огляделся по сторонам – сад, терраса, играющий ребенок… возле гаража слуга-филиппинец моет из шланга выгнанный наружу серебристый «Лексус», но смотрит не на машину, а в их сторону.

Серебристый «Лексус»… Такая же машина мелькала в парке в Фоминове, ее видел свидетель…

– Петра Смоловского мы подозреваем в убийстве его сотрудника, – лаконично объяснил полковник Гущин. – Собираем о нем информацию, беседуем с теми, кто его знал. Вы, например.

– Петя – убийца? – Леонид Жданов теперь выглядел ошарашенным. – Да что вы… нет, быть такого не может. Это какая-то ошибка. Да, мы вместе с ним лежали. Сначала я, конечно, мало что помню, потому что температура была под сорок, я сознание терял, бредил. И он тоже. Потом, когда нас отпустило, мы познакомились, много разговаривали с ним. С нами ведь чудо произошло… Настоящее чудо. Мы должны были умереть, но выжили – оба.

Клавдий Мамонтов слушал внимательно: чудо… и танцор про то же самое…

– А о чем вы разговаривали? – спросил полковник Гущин. – Припомните, пожалуйста, подробно, это крайне важно.

– Обо всем – о жизни… Когда лежишь в больнице, все ведь совершенно по-другому. – Жданов глянул на Гущина. – Я раньше вертелся как белка в колесе: съемки, шоу, передачи, гастроли, выступления, деньги, деньги… Жена со мной ездила всюду, она все для меня. И Данечку, сына, мы всегда с собой брали, его нельзя оставлять – он у нас с детства болезненный. С ним ведь тоже чудо произошло, как и со мной. Он сначала у нас ковидом заразился и… врачи сказали, с его тяжелой формой аллергии и пороком сердца почти нет надежды… Он лежал в инфекционном отделении Морозовской больницы, жена металась… А потом у нас обоих – положительный тест, мы заразились от сына. Жену уже в больницу к Данечке не пускали, мы дома лечились. А потом я вдруг стал задыхаться, меня «Скорая» в госпиталь увезла. Жене сказали, что Данечка наш на грани… Дети легко вирус переносят, но только не наш сын… Жена была в отчаянии, в панике, а я ей ничем не мог помочь – меня самого перевели в реанимацию, и жену, конечно, туда не пускали, несмотря на то, что она за неделю поправилась и тест был снова отрицательный. Но Данечка наш поборол болезнь. – Леонид Жданов – танцор, бывший дамский любимец, светский шалопай, а сейчас изможденный, словно съеденный болезнью, но живой, с нежностью смотрел на своего сына – почти прозрачного от перенесенной страшной болезни. – Обо всем этом мы с Петей и разговаривали – и в реанимации, как оклемались, и потом, когда нас в общий госпитальный зал перевели. Там перегородки, но мы попросили нас рядом положить. Я ему все рассказывал о себе.

– А он вам о себе рассказывал?

– Да. – Жданов кивнул. – О молодости своей, как в армии служил, про семью, детей. Про то, как туберкулезом неизвестно где заразился и жена его поэтому бросила. Послушайте, я поверить не могу, что он совершил убийство! Это точно какая-то ошибка. Он прекрасный человек. Он меня поддерживал в госпитале!

– Скажите, Леонид, а женщина… там, в госпитале – пациентка или врач… она участвовала в ваших беседах? – осторожно спросил полковник Гущин.

– Добрый вечер! Вы не могли бы все перейти сюда на террасу, я жаровни зажгу, сыро уже становится в саду. Сырость вредна для легких.

Негромкий властный голос – они все замолчали.

На открытую террасу из дома вышла светловолосая высокая женщина в брюках и тунике из льна цвета индиго, в плетеных вьетнамках. Зажгла газовую жаровню – багровый свет ярко озарил узкое скуластое лицо без всякой косметики. Она наклонилась и подняла с пола ребенка, прижала его к себе.

– Моя жена Полина, познакомьтесь, – сказал Леонид Жданов.

Клавдий Мамонтов почувствовал, как снова напрягся Макар, и не понял причины – возможно, потому, что эта женщина когда-то общалась с его бывшей женой?

Полина Жданова была стильной, худой и угловатой – острые локти, широкие плечи, длинные ноги, льняной домашний костюм сидел на ней как на модели, но лицо не скрывало возраст – было видно, что Полина намного старше своего молодого мужа, которого состарила и изменила болезнь. У нее были красивые темные брови вразлет и большие зеленые глаза, в уголках которых собирались мелкие морщинки.

Леонид Жданов послушно направился на террасу, они последовали за ним. Полина зажгла и вторую жаровню.

– Женщины с нами не лежали, – пояснил Леонид Жданов, приглашая их сесть в плетеные кресла. – Из врачей женщины были – я помню, только в приемном покое, когда меня «Скорая» привезла, записывали все данные. И на выписке тоже.

– А в реанимации? – спросил Гущин. – В госпитальном зале?

– Наш лечащий врач мужчина, из женщин были только нянечки-санитарки, пол мыли, убирались, все в защитных костюмах, в масках… Из Средней Азии почти все, мигрантки.

– После госпиталя вы общались с Петром Смоловским, с Петей?

– Мы обменялись телефонами… но нет, мы не звонили друг другу, хотя я и хотел. Но было как-то не до того, я до сих пор ведь не поправился. Когда жена меня из госпиталя забрала домой долечиваться, я ходить не мог, она меня на инвалидном кресле возила. Петю в один день со мной выписали, он был покрепче, сам уже ходил. Я предложил довезти его до дома, но он сказал, что это далеко от нас. И поехал на такси. А я потом сам начал бродить по стеночке, как дед старый. Волосы все почти вылезли, облысел… наголо хочу побриться, как принц Уильям. – Жданов глянул на Макара и вдруг воскликнул тревожно: – Дружище, что с тобой?!

Макар внезапно с шумом вдохнул, хватая ртом воздух, словно задыхался, схватился за грудь, как и полковник Гущин в госпитале, начал надсадно страшно кашлять. Клавдий Мамонтов и Гущин замерли от неожиданности. Мамонтов чувствовал – не надо вмешиваться сейчас… Макар что-то затеял… Что на него нашло?

– Ничего… ничего, – шептал Макар в перерыве между приступами кашля и удушья. – Не бойтесь, это у меня синдром… я ведь тоже болел тяжело… постковид… где у вас ванная?

– Я вас провожу. – Полина Жданова посадила ребенка на кресло и засуетилась. – Пойдемте… это пройдет, я знаю, у Лени тоже так бывает.

И в этот момент у ворот особняка просигналил остановившийся грузовой автомобиль. Приехала доставка.

– Открывать, сейчас открывать, – на ломаном русском залопотал слуга-филиппинец и нажал на стенке гаража кнопку домофона.

– Подожди, не сейчас! Некогда с этим! Пусть ждут! – крикнул ему Леонид Жданов.

Но курьер уже занес в калитку большую картонную коробку, призывая «проверить сохранность, потому что ценное, и расписаться».

Леонид Жданов спустился в сад к курьеру.

Полина через комнаты провела кашляющего Макара вглубь дома в ванную на первом этаже.

Закрыв за собой дверь, в ванной Макар на минуту перестал кашлять и быстро огляделся: зеркало во всю стену, две мраморные раковины – большая ванна, душевая кабина, стеллажи с косметикой и…

В углу корзина для грязного белья.

Снова заходясь в надсадном притворном кашле – чтобы было слышно за дверью, – он метнулся к корзине и начал рыться в ней.

Мужские футболки, детские вещи… толстовки, шелковые комбинации… все крупное… Он вытащил со дна корзины розовые женские кружевные трусики-бикини – грязные. Убедился, что они ношеные, и… осторожно свернул их и сунул в задний карман своих рваных джинсов.

Включил воду, все еще кашляя, плеснул в лицо себе, намочил волосы. Вышел, переводя дух, стараясь отдышаться.

Полина Жданова стояла посреди гостиной, освещенной двумя настольными лампами, спиной к нему. Светлые волосы рассыпались по ее плечам.

– Я вас помню по Лондону, – произнесла она негромко. – Клуб Cucoo рядом с Пикадилли… много зеркал, девицы в «Маноло Бланик» и водка по двести фунтов за бутылку… танцы до рассвета. Вы всегда в смокинге, так забавно, и ваша жена-красавица… И в Movida вы тоже с ней – красивая пара, и такие англезированные, не то что мы – русская тусовочная кодла, которую было за версту видно на Слоан-стрит и в Челси… Самые жаркие там были среды, помните? Все зажигали, отрывались… а на выходные все разъезжались по поместьям или двигали в Аскотт… Словно во сне все это было, правда? И утрачено уже безвозвратно.

– Может, все еще вернется? – спросил Макар. – Я переболел, но стараюсь забыть, не зацикливаться. Хотя меня приступы порой колбасят, как сейчас. Ваш муж… Леня поправится, границы откроют, и мы снова все…

– Нет, уже не вернешь наш потерянный рай гламурного гедонизма. – Полина обернулась. – У моего мужа поражение двух третей легких. Мой сын… мой мальчик… он тоже… был период, когда я совершенно растерялась, пала духом. Я не знала, как и чем им помочь, как их спасти.

Она отодвинулась от лампы, поворачиваясь к нему лицом, открывая…

Макар замер.

На консоли у лампы стояла маленькая фигурка из темного камня – явный новодел, копия – женщина без лица с огромными грудями, обвисшим животом и выставленной на всеобщее обозрение четко вылепленной вульвой. Древняя доисторическая скульптура, столь знакомая по многочисленным ее изображениям.

– Венера Виллендорфская? – спросил Макар, указывая на фигурку.

– Да, Венера Палеолита, подлиннику этой фигурки тридцать тысяч лет. Когда не было еще ничего – только дикость, уже была ОНА. – Полина глядела на него своими зелеными глазами. – Праматерь… Великая богиня… Время возвращаться к старым богам, вам не кажется?

– Я далек от религии.

– Я тоже далека. И это не религия. Эта наша нынешняя реальность, – сказала Полина. – Помните, как в романе Стивена Кинга?

– Вы о его «Противостоянии»?

– Как в его романе «Под куполом». – Она все смотрела на него. – Помните, как там? И стали они все задыхаться… и не стало хватать им воздуха… И сначала они все трепыхались, что-то предпринимали… суетились, пытались как-то спастись… А потом поняли – все тщетно. И осталось только одно. Умолять… Умолять о пощаде… о снисхождении.

– Умолять кого? Старых богов? Ее? Венеру Палеолита – Венеру Виллендорфскую?

– Это всего лишь образ. – Полина подошла к консоли и коснулась грудей и вульвы древней Венеры. – За тридцать тысяч лет, что она с нами, она приобрела столько имен, столько…

– Ипостасей?

– Полиночка, они привезли для тебя арт-объект, принесло не вовремя! – с террасы воззвал к жене Леонид Жданов. – Иди сама взгляни – все ли в порядке, курьер ждет!

Полина направилась к двери, Макар за ней.

В саду вскрыли контейнер.

В нем они все увидели Венеру Виллендорфскую – увеличенную метровую статую из полимера под черный «мрамор».

– Вы это для себя заказали? – спросил у Жданова Клавдий Мамонтов.

– Жена захотела. – Жданов кивнул. – Заказала у художников. Стильный арт-объект, хотя сыну нашему, возможно, и рано еще на такие вещи смотреть – слишком уж все откровенно. Но жена хочет. Полина, ну как, все в порядке? Тебе нравится эта баба каменного века?

– Мне нравится, Леня, – ответила его жена. – Не зови ее бабой при Данечке, пожалуйста.

Глава 41

Ля… ля… ля…

– Что за цирк ты устроил, Макар? – спросил полковник Гущин в машине.

– Видели статую? Венера Виллендорфская. Она назвала ее Праматерь. Вторая меньшая по размерам статуэтка стоит у нее в гостиной, – ответил Макар.

– Люди покупают предметы искусства. – Клавдий Мамонтов, сидевший рядом с Макаром, который вел машину, был задумчив. – Это еще ни о чем не говорит.

– Она мне заявила – время возвращаться к старым богам.

– Метафора.

– Она была знакома с Петром Смоловским. Их выписали в один день – Жданов нам сам это сообщил, они даже хотели его подбросить до дома.

– Я забыл нашим сказать, чтобы проверили в мобильном Смоловского телефон Жданова. – Полковник Гущин достал свой телефон и начал названивать.

Макар неожиданно съехал на обочину и остановился.

– Тот пенсионер – киноман из парка, знаток Золотого Голливуда. Помните его слова?

– Полина Жданова абсолютно не похожа на актрису Зою Федорову, – возразил Клавдий Мамонтов.

– Да… вроде… но как посмотреть, под каким углом. – Макар достал свой навороченный мобильный, открыл, пролистал и сунул под нос сначала Мамонтову, затем показал полковнику Гущину.

Черно-белое фото светловолосой женщины с большими глазами и бровями вразлет.

– Лорэн Бэколл перед знакомством с Хэмфри Богартом. А здесь на фото…

– Она, только с темными волосами.

– Нет, это Зоя Федорова еще до «Музыкальной истории». – Макар потряс телефоном. – Вы что, не видите? У того старика – глаз-алмаз, эти образы разве не имеют сходство с…

– Полиной Ждановой? Да, что-то есть, но очень смутно, Макар. – Клавдий Мамонтов был настроен скептически. Он и сам не знал почему… Хотелось возражать Макару, лишь бы только прогнать от себя назойливую, словно оса, страшную догадку…

Больной ребенок, похожий на призрака…

Больной муж, в свои тридцать ставший инвалидом…

И она… эта женщина… чьи глаза, как полярная ночь во льдах…

– Полковник, дайте мне чистые перчатки, – попросил Макар у Гущина.

Тот достал из кармана одноразовые перчатки – чего-чего, а этого добра теперь в запасе. Макар натянул их и осторожно извлек из кармана джинсов розовый кружевной комок.

– Что еще за фокусы? – возвысил голос Гущин.

– Ее нижнее белье, из ее ванной, ношеное. Вы же, полковник, верите только анализу ДНК – вот и сравните с образцами из леса – с того пластика и с бутылки в другом лесу, где коктейль был – мед, молоко и кровь месячных! Сравните сначала. Это ее грязное белье – чистый эпителий, образец! А потом будем предметно все остальное обсуждать.

Полковник Гущин смотрел на улику, затем достал из кармана еще одну чистую резиновую перчатку и попросил Макара осторожно засунуть розовый комок туда. Забрал и сказал, что они едут теперь не домой, как хотели, а в Фоминово – в УВД.

Они приехали в Фоминово в восемь вечера, Гущин, махнув рукой на свои страхи заразиться, зашел в экспертно-криминалистический отдел, сразу отдал улику криминалистам, велел отправить в лабораторию на анализ ДНК как можно скорее. Начальник Фоминовского УВД поделился с ним новостями о поисках следов подруги детства Вероники Ляминой – оперативники проверили лесничество, оно существовало до сих пор, а вот орнитологическая станция биофака закрылась, однако сохранился ее архив на факультете, и там уже оперативники Главка, срочно подключившиеся к поискам, нашли сведения о родителях Вероники Ляминой. Они, согласно архивам, занимали ученые должности и служебную квартиру на территории лесничества на протяжении тринадцати лет. В самом лесничестве никакого архива не было, розыск обратился в городскую администрацию, в отдел озеленения и благоустройства, но там им ничем помочь не смогли, посоветовав запросить Департамент лесного хозяйства. Туда прямо на место выехали два сотрудника ГУВД, чтобы поднять в архиве управления кадров нужные данные, но пока от них еще не было известий.

Полковник Гущин по своему обыкновению до результатов экспертизы ДНК ничего предпринимать не стал, да и оснований не было. И они поехали домой – уже окончательно.

– Актер из тебя вышел бы неплохой, кузен, – заметил полковник Гущин. – Ты меня с приступом кашля там спародировал?

– Нет, вольная импровизация по ситуации. – Макар рулил – на них надвигалась Москва с огнями автострад, сполохами рекламы на зданиях, с роскошными магазинами, бутиками и с пустыми проспектами и улицами.

– Насчет малыша обоим вам хотел сказать, да все что-то мешало – а ведь разговор наш о ночном вопиющем случае, когда вы его с собой на станцию потащили, еще не окончен. – Полковник Гущин, словно рассерженный отец, отчитывал двух сразу притихших чад. – Не спрашиваю, чья это была идея, однако догадываюсь, кузен. Замечу тебе – ты отец троих детей. Мужик! А ведешь себя словно инфантильный ребенок. Безответственно, бездумно. И самое главное – безжалостно к своему сыну, грудному младенцу!

– Федор Матвеевич, вы не правы, – вступился за друга Клавдий Мамонтов.

– А ты вообще молчи. Рот закрой! – повысил голос Гущин. – С тобой другой разговор. По правилам я тебя за такую самодеятельность должен отстранить от дела и сослать опять в твои Бронницы. Чем ты-то думал, когда вы брали ребенка на задержание?!

– У нас насчет правил с самого начала дела плохи. Кто-то вместо рабочего кабинета на стуле под зонтом, словно падишах, восседает… Молчу… молчу, полковник, не показываю пальцем. И мы не собирались никого задерживать, – теперь пылко вступился за друга Макар, – просто хотели посмотреть, разведать обстановку, а там все само собой произошло… неожиданно. И Клава… Клавдий… да он герой! Он нас защищал. Смоловский его поранил всего, а он его взял.

– Смоловский полуинвалид, а герой твой – бывший профессиональный телохранитель, каратист хренов. – Гущин уже злился. – Это что, профессиональная работа была, а, Клавдий?

– Нет. Целиком моя вина, Федор Матвеевич. – Клавдий Мамонтов не спорил, усмехнулся мрачно.

– Если бы ребенок пострадал, вы бы оба сели в тюрьму, – жестко отчеканил полковник Гущин. – Не говоря уже о том, что и у меня, и у Веры Павловны был бы инфаркт!

– Насчет гувернантки не уверен, она тетка-кремень, – быстро ввернул Макар. – Но… неужели мы все трое стали столь вам дороги, полковник?

Гущин открыл было рот, чтобы ответить наглому кузену из Англии, однако у него, как всегда, заполошно зазвонил мобильный, и он, чертыхаясь, включил громкую связь.

– Федор Матвеевич, новости из архива Департамента лесного хозяйства обнадеживающие, – бодро доложил старший опергруппы Главка. – Четверть века назад – вот какая давность, но мы вместе с коллегами из Отрадного установили фамилию лесничего, работавшего в Столбищенском лесохозяйстве в то самое время, когда отец Ляминой заведовал орнитологической станцией. Лесник Сергей Савельев. Подняли из архива управления кадров департамента его личное дело, оно сохранилось – он сам умер три года назад, жена его годом раньше. Там указаны и дети – Олег Савельев и Полина Савельева.

– Как? Полина?!

– Полина Савельева. Мы будем ее искать, наводить справки…

Гущин дал отбой, от волнения он снова задыхался, нашел на мобильном скриншот рапорта: контакты – телефон Леонида Жданова, с которым связывались оперативники Главка через его менеджера, его жену – имя-отчество которой…

– Полина Сергеевна, – тихо произнес он.

– Не Ольга… Не Оля… Ля, – так же тихо, словно по секрету, сообщил Макар. – А Поля… Ля…Ля… Ля… Подруга Поля – Полина…

Он развернулся прямо через сплошную полосу, наплевав на все правила, камеры и штрафы.

Их путь снова лежал в академический поселок ЛИН.

Глава 42

Арбалет. Психоз № 4

Но они опоздали.

Когда примчались в поселок к бывшей академической даче, там уже пахло большой бедой.

Полицейские машины с мигалками – из местного отдела полиции. Полицейский фургон с оперативниками в бронежилетах от ближайших соседей – из Фоминовского УВД. На глазах Гущина, Макара и Мамонтова фургон протаранил ворота особняка – грохот, лязг, мигающие сполохи садовой подсветки.

Погруженный в темноту дом и та самая открытая терраса, освещенная двумя жаровнями – в их багровом свете две фигуры.

– Местные проявили халатность, – быстро доложил полковнику Гущину начальник Фоминовского УВД. – Я связался с ними сразу, как только вы позвонили мне с новостями. Их задача была лишь разведать обстановку, а патрульные включили сирену. Она… эта женщина услышала. Она заперла своего мужа в доме, а сама, вооруженная, вышла на террасу, прикрываясь ребенком. Патрульный, который сунулся туда к ней, тяжело ранен.

– У нее ружье или пистолет? – спросил полковник Гущин.

– Арбалет. – Клавдий Мамонтов из-за своего высокого роста и отличного зрения разглядел все четко даже от их машины – сквозь высаженные ворота.

– Она угодила стрелой в живот патрульному, – мрачно сообщил начальник Фоминовского УВД. – Что готовить для штурма? Спецсредства? Спецпакеты? Но там у нее малолетний ребенок.

Полковник Гущин приказал Мамонтову надеть бронежилет и сам сделал то же. Теперь они все видели ее – Полину на пороге собственного дома с арбалетом в руках. В запертую снаружи дверь колотил Леонид Жданов, кричащий:

– Открой! Что происходит? Объясни! Что они хотят?! Ты с ума сошла, Полина?!

– Вы с ума сошли, Полина? – крикнул и полковник Гущин, выходя вперед в свет фар и кивая незаметно Клавдию Мамонтову – все, начали.

Макар ринулся было в круг света следом за полковником, но Клавдий Мамонтов оттолкнул его за машину, прошипев:

– Стой тут, не высовывайся, а то все нам испортишь.

Макар заметил, что в этот раз Клавдий не надел ни шлема, ни щитков – только легкий бронежилет – и оружия не взял, лишь сунул в нагрудный карман бронежилета нейлоновый шнур с закрепленными на его концах тяжелыми свинцовыми шарами.

Махнул рукой полицейским, и те сразу погасили фары почти всех машин, кроме одной, освещавшей Гущина. В темноте он метнулся к дому – но ринулся не через высаженные ворота, а обогнул участок со стороны реки Пахры.

– Полина, опомнитесь! – Полковник Гущин развел руки в стороны, показывая ей, что не вооружен.

Полина Жданова целилась в него из тяжелого арбалета, который держала умело и сноровисто. Ее пятилетний сын Даня сидел на полу веранды прямо перед ней и, задрав голову, с удивлением и испугом взирал на мать, превратившуюся разом… в кого? В закрытую дверь колотил изнутри ее муж, запертый в доме, истерически крича и уже почти рыдая.

– Я знала, что вы вернетесь. Я готова к встрече с вами. Я не сяду в тюрьму и живой вам не дамся. – Полина повела арбалетом чуть в сторону. Стрела, заложенная в арбалет – короткая и толстая, смертоносная, настоящая острая стрела. Стрелы были заткнуты за пояс ее льняных брюк. – Что вам надо от меня?

– Правду. – Гущин стоял перед ней в круге света. – Почему вы зверски убили свою подругу детства Веронику Лямину и паренька из Отрадного, с которым даже не были знакомы?

– Потому что у меня не было выбора. Они простили меня, слышите? Они простили меня! Они поняли – у меня не было выбора!

– Полина, о чем ты? – кричал из-за двери Леонид Жданов. – Открой! Выпусти меня! Что ты творишь? Открой! Я… я задыхаюсь… мне плохо…

– Ты не умрешь, Ленечка. – Она говорила с ним, целясь арбалетом в полковника Гущина. – С тобой все будет в порядке. Ты переживешь эту напасть! Ты выздоровеешь и будешь снова танцевать, будешь счастлив! И Данечка наш будет жить. ОНА мне это обещала! Я выкупила вас у смерти. Я заплатила за вас обоих великую цену. Взяла на душу грех, хотя ОНА не верит в грехи!

– Она – это ваш божок из полимера? Венера каменного века? – крикнул полковник Гущин. – Ваш фетиш?

– ВРЕМЯ ВОЗВРАЩАТЬСЯ К СТАРЫМ БОГАМ! – Полина выкрикнула это и… выстрелила в полковника Гущина.

Стрела просвистела у него над головой – высоко и разбила вдребезги лобовое стекло второго полицейского фургона – к счастью, там в этот момент никого не оказалось, полицейские прятались за машинами.

– Что же ты ей не поклонился? – закричала Полина, молниеносно выхватывая и закладывая в арбалет новую стрелу. – Перед ней падали ниц тысячелетиями. И ты упадешь! Будешь ползать на коленях, умолять! Это я тебе говорю – будешь просить ее смилостивиться над тобой! Скоро! Совсем скоро это произойдет!

Полковник Гущин, который при свисте стрелы не пал ничком на землю, сделал шаг вперед, затем еще, еще, приближаясь к ней. Вот он уже за проемом высаженных ворот – на ее земле.

– Полковник! – крикнул Макар. – Осторожнее! Она вас убьет!

– Я вас всех убью, только суньтесь! – пообещала Полина. – Убивать легко. Это ОНА мне шепнула на ухо в час отчаяния и безысходности, когда умирали мой муж и сын. Я бы сама сто раз умерла за них! Леня, слышишь меня – я бы сама сто раз умерла за тебя и Даньку, потому что дороже вас у меня никого нет. Леня, я тебя люблю! Я полюбила тебя сразу в миг единый, когда мы встретились тогда на шоу – помнишь? И каждый прожитый нами вместе день был для меня подарком и счастьем. Ты подарил мне сына. Я его родила в сорок лет, когда уже не надеялась стать матерью. Ты прости меня и не слушай, что они тебе потом будут обо мне говорить. Я не сошла с ума. Я сделала все осознанно, чтобы спасти тебя и Даню в тот момент, когда спасти уже было невозможно и никто… никто не мог помочь. Ни врачи… ни бог, которого нет… ОНА пришла ко мне и совершила великое чудо. ОНА спасла вас. И я возблагодарила ее, и сделал так, как она пожелала – заплатила другими жизнями за ваши жизни. Потому что – сколько прибудет, столько и отнимется. И все, все имеет свою цену, даже чудеса!

– Отпустите ребенка, если любите его, вы же мать! – попросил полковник Гущин. – Вы и его хотите принести сейчас в жертву? Кому?

– Я тебя сейчас принесу ЕЙ в жертву, мент! – крикнула истерически Полина Жданова и…

Арбалет ее выстрелил.

Стрела, просвистев в воздухе, вонзилась в плечевой щиток его бронежилета – застряла в пластике наплечника, не пробив, к счастью, стальную пластину. Но удар был, как от пули – полковника Гущина отбросило в сторону, но он устоял. Полина схватила арбалет одной рукой, готовясь заложить новую стрелу и…

В этот момент из темноты на террасу ворвался Клавдий Мамонтов – брошенная им леска с шарами на концах обвилась вокруг руки Полины и арбалета, сковывая ее движения. Мамонтов в прыжке сбил женщину на пол, стараясь отбросить ее как можно дальше от зашедшегося плачем ребенка. Вырвал арбалет из ее рук, пытаясь тоже отшвырнуть в сторону, но это не получилось, потому что оружие оказалось примотанным к ее кисти леской. Тогда он прижал ее к полу всем своим весом, но она выворачивалась у него из рук, извиваясь, как змея, как гадюка, худым гибким тренированным телом. Свободной рукой выхватила из-за пояса брюк арбалетную стрелу – Клавдий Мамонтов отбил ее руку, когда она замахнулась, посчитав, что она пытается ранить его, но Полина, издав хриплый гортанный вопль торжества, с размаху вонзила стрелу глубоко себе в горло.

Фонтан крови!

Мамонтов схватил ее за шею, пытаясь остановить кровотечение. К ним уже бежали сотрудники полиции, полковник Гущин, Макар. Именно Макар подхватил на руки плачущего мальчика, потрясенно взирая на лужу крови, что растекалась по полу террасы.

– «Скорую» вызывайте! – крикнул Мамонтов. – Стрелу нельзя вытаскивать!

Полина хрипела.

Полицейские вышибли дверь дома, и оттуда вывалился Леонид Жданов, которого душил кашель…

Он оттолкнул от себя полицейских и ринулся к жене, упал на колени.

– Что вы наделали? – закричал он. – Полина! Полиночка, я здесь, я с тобой… жена моя… Ее надо в больницу!

Последним усилием она подняла руку, вытягивая ее, указывая мужу на сына на руках у Макара – забери… забери его у них… береги его…

Потом зеленые глаза ее закрылись, словно она безмерно устала, она вздохнула… Алая пена пузырилась на ее губах.

Она умерла.

– Что вы наделали? – Леонид Жданов обвел глазами полицейских. – Вы ее убили!

– Ваша жена повесила в лесу подругу детства, а до этого истязала ее, резала ножом. И сожгла заживо молодого парня, которого похитила из Отрадного, где когда-то они с этой самой подругой гуляли в лесничестве. – Полковник Гущин сам был потрясен. – Вы же все слышали, она даже не отрицала своей вины.

– Лжете вы! Лжете! Не могла она такого сделать!

– Вы же сами слышали, пусть и были запертым, вы не глухой.

– Это все неправда… она никогда бы… это безумие!

– Она утверждала, что совершила убийства ради вас с сыном.

– Но как же мы теперь… как мы без нее. – Леонид Жданов смотрел на тело своей жены, его лицо заливали слезы. – Она была всем… и жена, и мать… я целиком на нее полагался, она выходила меня, когда забрала из госпиталя! И Даню выходила – ночей не спала, была возле нас безотлучно.

– И при этом находила время уезжать из дома и совершать убийства. Она ведь уезжала, что она вам говорила? Что ей надо по делам? В ее офис? Или за покупками в торговый центр? А про встречу со старой подругой детства Вероникой, с которой они очень давно не встречались, она не говорила вам?

– Нет!

– Значит, врала. И находила время для встреч с Петром Смоловским…

– Нет! – заорал Леонид Жданов.

– Которого полностью подчинила своей воле, своему психозу, буквально околдовала! – закончил полковник Гущин.

Полицейские, эксперты-криминалисты суетились вокруг трупа. Леонида Жданова тоже окружили и повели к машинам.

Макар все никак не мог осознать того, что случилось на его глазах. Полицейские забрали у него ребенка. Он смотрел на полковника Гущина, в щитке бронежилета которого застряла арбалетная стрела, смотрел на Клавдия Мамонтова, снова обагренного кровью, не своей – чужой.

Внезапно он резко обернулся к распахнутой двери – словно ему почудилось, как кто-то… НЕЧТО наблюдает и здесь за ними из темноты.

Черный бесформенный силуэт.

Тень на стене.

Макар шагнул в дом и включил свет.

На консоли стояла та самая метровая статуя Венеры Виллендорфской. Ждановы уже нашли для нее место.

Безглазая, Безликая, Многоименная, Толстая, Грозная, Древняя. ОНА смотрела на них сейчас. В упор.

Глава 43

Karma police

Труп увезли на вскрытие. Кровь на полу свернулась, став черной в багровом свете пылающих газовых жаровен. Полковник Гущин уехал в морг к патологоанатомам, он решил дождаться вестей из лаборатории о результатах экспертизы ДНК именно там, в этом скорбном, однако стерильном месте. Среди вещей Полины Ждановой нашли черные кожаные брюки и не одни, белую футболку, берцы, множество золотых украшений, а также черное шерстяное пончо с зашитыми на его концах свинцовыми пластинами.

В багажнике ее «Лексуса», недавно тщательно отмытого, криминалисты при обработке реагентом обнаружили обильные следы крови. Именно там она перевозила еще живую Веронику Лямину, завернутую в пластик, и паренька-официанта. Путь их лежал на перекрестки трех дорог, один из которых она помнила с детства, со времен своих давних прогулок в лесу у орнитологической станции.

Ее рыдающему мужу оперативники предъявили на опознание розовую пластиковую бутылку, найденную в том лесу, и Жданов сказал, что это вещь его жены, она брала бутылку с собой на занятия йогой.

Несмотря на все их возражения, полковник Гущин отправил Клавдия Мамонтова и Макара домой. Они снова завалились в Спасоналивковский переулок глубокой ночью. Макар сразу забрал Сашеньку у заспанной встревоженной Маши. Клавдий Мамонтов, на которого было страшно смотреть (Маша чуть не упала в обморок, узрев его залитые кровью брюки и белую рубашку), ушел в ванную.

Стоял под душем, под его сначала обжигающе горячими, затем ледяными струями. Вспоминал ее глаза – этой безумной женщины – так близко от своего лица, когда он навалился на нее всем весом, пытаясь обезоружить – зеленые, бездонные, огненные… Как она хрипела в агонии… Какими скользкими были его руки от ее крови, когда он пытался зажать ее рану…

Вымывшись, он обнаружил на банкетке ванной чистую одежду – серые джинсы и футболку, их принес ему Макар, пока он принимал душ. Джинсы Макара были Клавдию Мамонтову коротки, но он еще подвернул их. Направляясь к себе, заглянул в спальню Макара, постель его была пуста – ни отца, ни сына.

Клавдий Мамонтов бесшумно шел по темному спящему дому – в самый дальний его конец, во флигель, в ту пустую комнату, где только рояль, кресло да книги.

Открыл дверь – Макар полуголый сидел за роялем, на котором в подсвечнике горели, оплывали свечи, на неизвестно откуда взявшемся в комнате круглом турецком ковре стояла детская переносная колыбелька. Сашенька снова не спал! Перевернувшись на животик, опираясь на ручки, он приподнялся и из-за борта колыбельки внимательно смотрел на отца за роялем.

А на рояле бутылка шотландского виски – уже наполовину пустая. И вторая – полная.

Макар коснулся клавишей – медленный печальный проигрыш: Karma Police – знаменитая песня Radiohead, Макар играл ее с собственными джазовыми вариациями регтайма.

Karma Police… I lost myself… Потерял себя…

– Рехнулся, всех перебудишь. – Клавдий Мамонтов плотно закрыл двери комнаты и прислонился к ним спиной.

– Здесь шумоизоляция, я свою берлогу на случай запоев с умом оборудовал. – Макар широким жестом, продолжая одной рукой наигрывать мелодию, обвел серые стены. – Чтобы никому никаких неудобств… мое личное место для медитаций… На, Клава, хлебни и ты!

Он бросил Мамонтову полную бутылку скотча. Тот поймал, поставил на пол у двери.

– Нам завтра с раннего утра работать, не время пить. Ты уже хорош, смотрю, когда успел.

– А свинья грязи найдет, – печально рассмеялся Макар, прикладываясь к своей бутылке. – А ты думал, что такой алкаш со стажем пить вот так сразу бросит? И не мечтай, Клава. И повод есть… Может, это поминки?

– По убийце?

– По всей нашей прошлой жизни, Клава… Я ведь ее, эту Полину совсем не помню по Лондону, со Ждановым общался, не с ней, но общий образ… надо же, словно во сне… Клуб Ку-куууу у Пикадилли… Телки в Дольче Габанна… танцы до рассвета на крыше… Мы все к пяти утра были в дым… И представить, что эта клубная фифа превратилась в то, что мы видели сегодня… В садистку, в убийцу, в амазонку с арбалетом… Знаешь, а культ Артемиды Эфесской по мифам принесли в Анатолию именно амазонки, они всегда ей служили… ей и ее ипостасям… Как она себе стрелу в горло воткнула… О, боги мои, боги… Клава, ты же с твоей подготовкой и реакцией ничего даже сделать не смог, чтобы помешать ей! Я же вижу, какой ты сейчас, как тебе хреново! Ну, дай себе волю… не будь таким правильным и бесстрастным. Она же кровью тебя пометила, как это делали на жертвоприношениях в древности!

– Не кричи, уймись! Сашхена испугаешь. – Клавдий Мамонтов подошел к колыбельке и забрал ребенка на руки. – Третий час ночи, он у тебя не спит! Ты отец или кто?

– Считай, что я пьяная свинья, алкаш запойный. – Макар снова начал играть свою Карму Полицию. – Это мой сын… и я его уже накормил и все остальное сделал… Он все понимает, он меня не осуждает. Он видит – я справляю поминки по всей нашей прошлой прекрасной чертовой жизни, которая никогда уже не вернется. Я только сегодня, увидев эту бабу в луже крови, понял – с нашей прежней жизнью покончено навсегда. Потому что такие метаморфозы происходят, Клава… Такие перемены… Да ты и сам это чувствуешь, только не хочешь признаться.

– Сашхен, пойдем-ка отсюда. – Клавдий Мамонтов обратился к малышу, что тянулся к нему ручкой. – Пусть один колобродит, отрывается. Вольному воля.

– Он мой сын, моя плоть и кровь. – Макар взял громкий аккорд на рояле. – Я бы все на свете отдал, чтобы… чтобы она мне… Ты знаешь о ком я, Сашка, я тебе тысячу раз имя ее называл… чтобы это она мне родила сына – брата тебе или сестру. И тебе матерью стала, но она не захотела! Она меня отвергла! – Макар обернулся к Клавдию Мамонтову. – А ты не думай, Клава, да, мы с тобой друзья теперь, и ты сына моего спас и защитил, но если ее коснется… Если я узнаю, что ты за моей спиной к ней опять шары подкатываешь… я клянусь, я тебе убью! Та наша дуэль еще не кончена!

– Ты о ней только пьяный и вспоминаешь, – тихо ответил Клавдий Мамонтов. – Не хотел тебе этого говорить, но, видно, придется.

– Что ты мне не хотел говорить? О НЕЙ? – Макар поднялся из-за рояля, мрачно вперясь в товарища.

– Она… Катя… Она бы, конечно, выбрала тебя. Все к тому шло, и я это видел, – сказал Клавдий Мамонтов. – Я бы в сторону отошел. Если бы ты мог составить ее счастье и дать ЕЙ то, что она ищет в жизни, я бы не мешал вам. Но ты ничего не сделал, Макар. Ты только болтал, тянул канитель с разводом, пил… Загремел в рехаб. Катя бы выбрала тебя, идиот, если бы не твоя инфантильность, твое пьянство, твоя разболтанность…

– Она меня не выбрала. – Макар подошел к нему близко. – Ты хочешь сказать, что Катя все-таки выбрала тебя? Тайком? За моей спиной?

– Нет. Она и меня отвергла, хотя прямо мы с ней об этом не говорили, но я понял намек. – Клавдий Мамонтов тяжко вздохнул, прижимая к себе Сашхена, который тоже отчего-то погрустнел вдруг, словно и правда все просекал в этом непростом, ох, непростом деле! – Пойми, Макар, мы оба ей по барабану. Мы ей не нужны, потому что Катя думает о ком-то другом.

– О ком это другом?!

– Не ори! Я не знаю. Кто-то занимает все ее мысли. Если бы ты не был такой нарцисс, занятый лишь собой, ты бы и сам это заметил.

– А кто это? Погоди-ка. – Макар сверкнул своими потемневшими от гнева глазами. – Ты хочешь сказать… Она о нем думает? О нашем полковнике? О Гущине?! Ты говорил – они часто работали вместе и… Это он?!

– Не знаю… не уверен. Может, есть кто-то еще.

– Кто это еще?!

– Тот, кого мы с тобой не знаем. Что-то, Макар, прошло мимо нас во всей этой истории. Что-то мы с тобой пропустили. И возможно, что у нас с тобой теперь будет своя собственная история, а у нее, у Кати, своя.

– Узнаю, кто посмел дорогу перейти – на куски порву, – грозно пообещал Макар. – И ты мне поможешь.

– Спокойной ночи, amigo!

Клавдий Мамонтов открыл дверь, прижимая к себе Сашеньку, забрал переносную колыбельку. За дверью темнота, она словно караулила их за порогом.

Во тьме что-то пряталось до поры до времени.

И он не мог пока это разглядеть, но шестым чувством бывшего бодигарда ощущал, что в древней первобытной тьме кто-то есть.

Но вот включился фотоэлемент светильника в коридоре, освещая лишь английские гравюры на стене, изображающие охоту на львов, дубовую консоль, вазу с цветами на ней… ковер…

Глава 44

Ритуал

Из всей их дружной компании в эту ночь крепко спал лишь Александер-Сашхен-Сашенька – заснул сразу, как только Клавдий Мамонтов уложил его снова в переносную колыбельку у себя в комнате. В шесть часов утра выкушал с аппетитом бутылочку смеси и уснул опять – кроткий, как ангел. Клавдий не спал, все думал о полковнике, коротавшем ночь на вскрытии в морге, и о Макаре за роялем в «берлоге». Думал о самоубийце и о том, что дело в общем-то раскрыто, однако…

Утром горничная Маша забрала у него спящего Сашеньку, заметив:

– Вы-то с ним лучше управляетесь, чем отец родной.

Вздохнула сентиментально, окинув его быстрым и тоже оценивающим взором из-под светлых ресниц, и вспыхнула как маков цвет, зарделась, заколыхалась всем своим раздобревшим на пирогах за карантин телом под тонким ситцевым цветастым халатиком. Макар явился на кухню, когда Клавдий пил кофе. Светлые волосы Макара были мокры от ледяного душа, по кухне за километр разносилось от него мятное амбре от похмельной конфеты, отбивающей запах алкоголя, красивое лицо опухло и порозовело, но, как ни парадоксально, он успел уже протрезветь.

Клавдий Мамонтов позвонил Гущину, и тот сказал, что вскрытие давно закончилось, а он ждет их в УВД – на старом месте: во внутреннем дворе под пляжным зонтом.

Когда они приехали, результаты экспертизы ДНК уже пришли – установлено полное совпадение ДНК Полины Ждановой с образцами, изъятыми на бутылке из леса и на пластике, брошенном рядом с той сосной, на которой была повешена Вероника Лямина. Полковнику Гущину оперативники собрали и всю доступную информацию о Полине Ждановой. С удивлением они прочли в рапортах, что в отличие от своей бесталанной подруги детства дочка лесника из Столбищ сумела поступить на биофак МГУ и закончила его с красным дипломом. В университете она входила в студенческую сборную по стрельбе из лука и арбалета. После учебы попала на телевидение и участвовала в подготовке популярных некогда программ «Форт Боярд» и «Последний герой» о выживании на необитаемом острове. Там и познакомилась со своим будущим мужем – известным продюсером и телемагнатом. Прожив в бездетном браке с ним двенадцать лет, Полина бросила его, отсудила у него львиную долю капитала и организовала собственную продюсерскую компанию. Познакомилась на танцевальном шоу с Леонидом Ждановым. По свидетельствам тех, кто хорошо знал на телевидении эту пару, Полина очень сильно, почти фанатически была предана молодому мужу и ребенку – своему первенцу, к несчастью, больному от рождения. Брак со Ждановым и рождение сына ее во многом изменили: муж и сын были для нее той вселенной, в которой она вращалась, подчиняя все внешние дела и обстоятельства своему домашнему миру. Так говорили о ней те, кто знал ее по работе на телевидении, и бывшие светские приятельницы.

А их болезнь изменила ее, видимо, окончательно.

– Она убила Лямину и паренька-официанта, а Смоловский убил Громова. Он же купил у Гусевых видео пыток и убийства Алтайского. Все, финита, – подытожил полковник Гущин. – Все убийцы нами установлены. Трое у нас, одна покончила жизнь самоубийством. И она же была в этом странном деле главной.

– Сначала все-таки надо понять, Федор Матвеевич, что это было за дело, – сказал Клавдий Мамонтов. – С чем мы все же столкнулись?

– С ритуалом, – ответил ему Макар. – Да, пора, наконец, произнести вслух слово, которое витало в воздухе с самого начала вокруг всех этих кошмаров. Ритуальные убийства.

– Ритуал какого божества? – спросил Клавдий Мамонтов. – Венеры каменного века или Артемиды Эфесской? Или Гекаты?

– Сборный культ. – Макар взмахнул рукой. – Неоязыческая форма, столь популярная сейчас – когда из разных верований, обрядов, ритуалов берут что-то одно и соединяют вместе, чтобы вылепить новый культ. Как, например, Викка… Но это не Викка – тут сборный культ, где намешано все: разные ипостаси древнего божества – Геката, Артемида Многогрудая, Венера Виллендорфская, а все вместе – Праматерь… Так ее назвала мне она… эта женщина. Сборный ритуал – элементы гекатей – жертвоприношений Гекате на перекрестках трех дорог, фактически совершение человеческих жертвоприношений, использование в качестве жертвенных животных собак, но… внесены собственные добавления – садизм, причинение жертвам перед смертью мучений и страданий. Это тоже часто встречавшийся в истории элемент древних ритуалов… Например, у майя, ацтеков, у тамильских племен в Индии жертв зверски пытали, добиваясь таким способом … максимальной лояльности темного божества, которому все это было угодно – чем больше страданий и слез жертвы, тем крепче ритуал.

– А что это мог быть за ритуал? – спросил полковник Гущин. – На что он направлен?

– Вы же со Смоловским разговаривали, – ответил Макар. – Он вам намекнул. Таким образом добивался защиты от того, чего страшился больше всего на свете – снова заболеть ковидом и умереть. Он выкупал себя, свою жизнь и здоровье, принося жертву. Жертвой стал Илья Громов. До этого он пытался выкупить себя тем видео с Алтайским, но для ритуала этого оказалось недостаточно. Ведь там он не сам убивает этого бедолагу. Поэтому ему все пришлось сделать самому, снова и своими руками. А Полина Жданова двумя убийствами-жертвоприношениями выкупала жизни своего мужа и сына.

– У кого они их выкупали?

– У Праматери. – Макар помолчал. – Больше пока сказать об этой центральной культовой фигуре нечего. Потому что Полина нам уж точно теперь ничего о ней не расскажет. Последние ее слова на эту тему – ВРЕМЯ ВОЗВРАЩАТЬСЯ К СТАРЫМ БОГАМ.

– И ты, кузен, думаешь, что она… Полина, продюсерша сама все это придумала? – Гущин нахмурился. – Она создала этот неоязыческий культ?

– Она хорошо образованна. – Макар словно размышлял вслух. – У нее характер железный – мы сами это видели… Решительна, умна, сильна, безжалостна. Ради мужа и сына готова на все. Явно с психическими отклонениями – общий психоз и ее ситуация с болезнью близких повлияли на нее таким кардинальным образом. Я говорил о злой железной воле, которая за всем этим стоит… Что ж, она подходит, полковник. Вроде бы подходит полностью.

Они молчали.

Затем полковник Гущин достал из кармана флешку и протянул ее Макару, тот подключил к своему ноутбуку.

– Вчера по моей просьбе сюда к Смоловскому приезжал психиатр, – пояснил полковник Гущин. – Судебно-психиатрическую экспертизу долго ждать, я попросил одного своего знакомого побеседовать с ним. Послушаем?

Однако психиатру особо разговорить Петра Смоловского не удалось. Больше говорил он сам. Первичный короткий контакт… пациент замкнут… сосредоточен на мыслях о собственном здоровье… напуган воспоминаниями о госпитале и реанимации… Коронавирус в его восприятии – «надвигающаяся погибель, нависшая над моей головой», источник постоянных страхов заразиться, заболеть и умереть, однако… «у пациента наряду с его страхами и фобией налицо и внутренняя убежденность, что с ним теперь это не случится, потому что он защищен. Он сделал, что должно, и ОНА не допустит теперь ничего плохого».

– ОНА… – полковник Гущин кивнул на ноутбук. – Женщина, которую он упоминал и в разговоре со мной. Полина Жданова, подчинившая его, больного и психически нестабильного, своему собственному психозу, своей воле. Доказано – они знали друг друга через ее мужа. Они виделись при выписке из госпиталя. Могли общаться потом. Она его полностью подчинила себе. Возможно, был и сексуальный аспект – она же хороша собой, такая женщина… Когда хотела, она могла выглядеть гораздо моложе своего возраста, нам все свидетели об этом твердили… Интимная связь, хотя глядя на Смоловского в это трудно поверить, но он же нам практически ничего не рассказал. Все возможно, правда? Почерк совершения убийств, естественно, разный, однако и сходство присутствует. И не только в соблюдении деталей этого новоявленного ритуала. Но и в другом. Оба дилетанты. Да, предпринимали попытки замести следы преступлений, скрыть улики, но неумело, непрофессионально. Жертвы свои выбирали по принципу легкого к ним доступа. Преступники-профи могут неделями, месяцами выслеживать свои жертвы, готовиться. А эти спонтанно, быстро, в спешке – выбирали тех, кто на виду, к кому легче подобраться. Для Смоловского это был его компаньон, для Ждановой подруга детства, одинокая, доверяющая ей. А мальчишка-официант, видимо, на нее клюнул, а до этого она хотела забрать в качестве жертвы того пенсионера с коляской, которого встретила на дороге. Его лишь присутствие жены спасло.

– Вот как раз о психике Смоловского, – заметил Клавдий Мамонтов, продолжавший слушать разглагольствования психиатра. – «Пациент крайне психологически неустойчив, травмирован. Сильно подвержен внушению».

Файл закончился. Они молчали.

– Итак, дело раскрыто? – осторожно спросил Клавдий Мамонтов.

– Для всей сводной оперативной группы и для начальника Главка – да. Дело раскрыто. – Гущин кивнул.

– А для вас, полковник? Для нас? – быстро спросил Макар.

– Кое-что не укладывается в общую логику. Проверили все ее гаджеты – два ноутбука, ее мобильный, планшет. Нигде никаких следов видео с убийством Алтайского. По логике, для кого это видео за полтора миллиона покупал Смоловский? Для себя, что ли? Нет, для нее. И что? Где оно? И где видео, которое он наверняка снимал, хотя и не признается в этом, когда убивал топором Громова? Она получила от него все это, глянула и уничтожила? Такого никогда не бывает. Они всегда подобное хранят, пересматривают, потому что маньяки…

– Она – маньячка? – переспросил Клавдий Мамонтов.

– Ритуальная маньячка, неоязыческая маньячка, как хотите ее называйте. Но они – ей подобные – всегда хранят такие фетиши. Видео это фетиш для нее. – Гущин стукнул кулаком по хлипкому столику, на котором стояли его вечный термос с кофе и ноутбук. – Но в ее гаджетах видео нет. Нет там и номера телефона Смоловского!

Макар и Клавдий Мамонтов напряглись.

– А он должен быть, если у них была связь. Более того, в его телефоне нет ее номера. Номер Жданова есть, а номера Полины нет. Правда, и у него и у нее в телефонной книге куча анонимных номеров, на их проверку месяцы уйдут. Могли так связываться. У нее в телефоне – мне наши айтишники сказали – была ранее установлена программа Drop Box для перекачки и сброса информации большого формата. Но она ее удалила. И никаких следов установки и удаления мессенджера Signal в ее мобильном нет. Но ведь кто-то нанял детектива следить за нами! Если не Смоловский и не Жданова, то кто?

Прилетела оса и, покружив над кружкой с недопитым кофе полковника Гущина, села на ее край. Черно-желтые полосы, а внутри острое ядовитое жало…

– Ладно, есть лишь один способ проверить, развеять сразу все наши сомнения. – Полковник Гущин махнул рукой и отогнал осу. – Клавдий, тащи сюда из ИВС Смоловского. А ты, Макар, пойди в дежурную часть и попроси для меня ключи от хозблока. В ИВС я не пойду, там одна зараза небось. А в хозблоке пусто, и если что, его криков не услышат, когда я его там… наизнанку сейчас выверну.

– Только бензин ему в рот не заливайте, – попросил Макар самым нейтральным тоном. – Блеф блефом, а он же больной и к тому же туберкулезник. Еще не хватает, чтобы и он у нас концы отдал, как амазонка с арбалетом.

Глава 45

Раб

– Помните монастырь, полковник? – спросил Макар Гущина в ангаре хозблока, когда они ждали Клавдия Мамонтова и Смоловского. – У иеромонаха-бунтаря целая группа фанатичных последователей, сектой это не назовешь, конечно, однако налицо новый культ. И здесь у нас то же самое, только корни не христианские, а более древние. Но признаки едины – сильная личность, которая способна подчинить себе других, внушив им или определенные идеи, отличные от официальной позиции церкви, или же, как в нашем случае, фанатическую языческую веру в покровительство и защиту божества, если они будут ему служить.

– Телевизионный продюсер обожествляла себя? – спросил Гущин. – Что-то я в ней этого не заметил. Мне показалось, что она сама себя принесла в жертву, как до того тех несчастных, чтобы спасти своих близких. Паранойя, Макар, чистая паранойя… Видимо, она тоже заразна, пример Смоловского нагляден.

Клавдий Мамонтов затолкнул скованного наручниками Петра Смоловского в хозблок и сразу закрыл дверь, прислонился к ней спиной – так никто не помешает. Полковник Гущин – в маске, в перчатках – шагнул к убийце.

– Вы ждали, когда я созрею для честного разговора, считайте, что это произошло, Смоловский.

Тот – бледный, обросший щетиной – хмуро глянул на него исподлобья.

– Мы ее нашли, – объявил полковник Гущин.

Смоловский вскинул голову и впился в него взглядом.

– Она далеко не божество, а женщина из плоти и крови. Вы с ней встретились в госпитале, и она подчинила вас своей воле. Она психически больная. Но вы-то здоровы на голову. Слушай, ты. – Полковник Гущин приблизился к Смоловскому вплотную. – Ты же здоровый, не псих, не шизофреник. Как же ты мог? Я тебя спрашиваю, как ты мог поверить во весь этот параноидальный бред? Будто то, что ты сотворил с человеком, спасет, убережет тебя от заразы, от смерти? Что она тебе наговорила? Чем задурила твои мозги? Смотри мне в глаза! Отвечай мне! Как ты ей поддался? Она спала с тобой? Этим она тебя взяла? Да? Своим телом? Привязала к себе, заставила выполнять то, что велит? Та дрянь, которой ты напоил Громова перед убийством? Это она заставила подмешать тебя в то пойло сперму? Ты о ней думал, когда дрочил у себя в гараже? – Гущин схватил скованного наручниками Смоловского за подбородок. – Отвечай мне!

– Если ты ее видел, чего же спрашиваешь?

– Чем она тебя взяла, заставила служить себе?

– Я тебе сказал – со мной случилось чудо. – Голос директора логистической фирмы Смоловского был хриплым, тихим. Он обратился к Гущину на «ты», словно собрат к собрату: – ОНА его совершила. ОНА пообещала мне.

– Что ты не заразишься повторно и не умрешь, если начнешь убивать? Но ты же в маске сидел в своей конторе, когда мы пришли к тебе! Если она обещала тебе защиту, если ты уже неуязвим для «короны», что же ты предохраняешься? Где логика в твоих поступках?

– А это камуфляж. – Смоловский неожиданно фыркнул и рассмеялся. – Чтобы никто не догадался, что я защищен. Чтобы вы, менты, не догадались.

Смех его походил на смех полного безумца. Макар, наблюдавший всю эту сцену, подумал, что психиатр ошибся в своих выводах.

– Для нее ты купил то видео? Денег не пожалел? Она этого хотела?

– Я просто побоялся в первый раз сделать все сам. Моя большая ошибка. Тот мужик на видео умер зря. Я не хотел его смерти, я его даже не знал.

– Но ее-то ты знаешь. Ты же с ней встречался. – Полковник Гущин достал из кармана пиджака мобильный, отыскал нужный снимок. – Это она? Отвечай!

Он сунул под нос Смоловскому фото Полины Ждановой из тех, что оперативники отыскали в ее мобильном и планшете – ее селфи, а также их совместные фото с мужем и ребенком.

Смоловский глянул на снимки. Исступление на его лице сменилось недоумением. Он скользнул взглядом по фото.

– Кто это?

– Не прикидывайся дураком! Это Полина Жданова. Жена Жданова, с которым ты вместе лежал в госпитале.

– Жена танцора? Ленчика? Вроде… но я…

– Это ОНА, не ломай комедию! Признайся!

Петр Смоловский глянула на Гущина, на Макара, обернулся к Клавдию Мамонтову у двери. Внезапно лицо его перекосила гримаса – он засмеялся, нет, просто откровенно издевательски заржал над ними!

– Идиоты… вы идиоты, – шептал он, и в голосе его звучало такое облегчение.

Макару внезапно стало страшно. Мороз по коже продрал, хотя в хозблоке было душно, воздух спертый…

– Ты с ней встретишься, мент, – пообещал Смоловский, оборвав свой истерический хохот. – А может, вы уже встречались – с тобой ведь тоже произошло чудо, как и со мной. Ты должен был сдохнуть, но не сдох в том ковидном бараке. Ты задумайся, кто это чудо для тебя совершил? Или ты уверил себя, что все произошло чисто случайно? А фотки можешь засунуть себе в жопу! ОНА недосягаема для вас. ОНА вам всем еще покажет!

– Кто она? – Полковник Гущин схватил его за плечи и шарахнул о стенку хозблока. – Ты мне все скажешь. Ты мне имя ее назовешь, иначе пеняй на себя

– И опять ты полный лузер. – Смоловский сильно закашлялся, задыхаясь, хватая воздух ртом, однако все равно наперекор пытался улыбнуться, восторжествовать над ними. – Вы можете разрезать меня на куски, я никогда… никогда не предам ее, не назову вам ее имени. Речь идет о моей жизни. О моей голове. Я в этом кровью поклялся. Даже полные атеисты не нарушают таких клятв, ты слышишь, мент? А я не атеист. Я ЕЕ верный раб!

Гущин отпустил кашляющего, старающегося справиться с накатившим приступом удушья Петра Смоловского.

Вышел из хозблока, хлопнув дверью.

Глава 46

Список

– Это не Полина Жданова.

Полковник Гущин затянулся дымом сигареты, закашлял, как и Смоловский, которого Клавдий Мамонтов быстро отвел назад в ИВС – от греха подальше.

– Судя по реакции «раба» – точно не она, – согласился Макар. – Оба они – и Смоловский, и амазонка с арбалетом – лишь пешки, марионетки. О главной фигуре всей этой кровавой мистерии с жертвоприношениями мы знаем лишь одно – это женщина. И очень опасная, потому что, если она сумела втянуть в подобные дела этих несчастных, свихнувшихся на страхе перед вирусом, подчинив их себе, то она сделает так и с другими. Психов и напуганных сейчас предостаточно. И то, с чем мы столкнулись, повторится. Вопрос – как нам ее теперь найти?

– Смоловский и Ждановы пересекались только в одном месте, – заметил Клавдий Мамонтов, – в госпитале Экспо.

– Да, госпиталь, – кивнул полковник Гущин. – Единственное, что их объединяет, это госпиталь, который уже готовят к демонтажу. Смоловский прямо говорит, что ЕЕ – эту женщину – он встретил именно там. Если не Полину, то… Надо поднимать все списки – пациенток и персонала, все их компьютерные файлы. Поедем прямо сейчас, а то там вообще все закроют, архивы вывезут, и уже не докопаешься ни до списка отдела кадров, ни до регистратуры. Хотя, конечно, все сохранится в документах, которые из закрытого госпиталя куда-то переместят, но куда… Ищи потом свищи. Надо ехать прямо сейчас.

– Вы снова посетите госпиталь, полковник? – спросил Макар.

Гущин отшвырнул сигарету.

– Правильно. – Макар кивнул. – Иди туда, где страшно… Клин клином. Надо через все это перешагнуть вам, Федор Матвеевич.

Возле госпиталя Экспо, куда они приехали из Балашихи, уже появились грузовики и фуры – рабочие разбирали и демонтировали оборудование. Они все втроем прошли прямо в регистратуру.

– Список пациенток? – недоверчиво спросила у них медсестра в регистратуре. – Есть, конечно, все файлы. Но вы представляете, какой это объем? Нам в некоторые дни привозили по семьсот человек. Тысячи прошли через наш госпиталь в апреле – июне.

– Скопируйте нам все, пожалуйста, – попросил полковник Гущин, протягивая ей флешку. – Раз файлов так много… тогда мы прямо сейчас здесь начнем с вашего персонала. С врачей и медсестер.

– Это только с разрешения главного врача.

Они долго ждали главврача – он чем-то был занят. Потом тот вежливо объяснял им, что персонал госпиталя расформирован – врачи, сестры и волонтеры перешли в другие больницы, некоторые вернулись к обычной плановой работе.

Разрешение главврач дал. Они отправились в отдел кадров, и там Клавдий Мамонтов сам сел за компьютер, и они начали скрупулезно проверять список персонала.

Прошло полтора часа.

– Собственно, что конкретно мы ищем? – заметил вдруг Макар. – Вот читаем: Саровникова Надежда Петровна – врач-пульмонолог… Или Верейникова Евгения – старшая медсестра… В списке четыреста женщин, как нам определить, что кто-то из них – ОНА? Праматерь?

– Как ты ее назвал? – спросил Клавдий Мамонтов, не отрываясь от компьютера.

– Ну, должно же быть у персоны, которую мы ищем, какое-то имя. Полина упоминала это слово. Праматерь… не Венерой же Виллендорфской ее называть. А Геката что-то мне совсем не нравится.

– Не болтай, лучше скопируй все на вторую флешку, – приказал полковник Гущин, который сидел в маске и перчатках и госпитального компьютера не касался.

– На то, чтобы проверить всех этих женщин из медперсонала, уйдут месяцы, – снова начал Макар. – И еще тысячи пациенток. Она же может быть кем угодно.

– Кавалерова Наина Викторовна, – прочитал в списке фамилий Клавдий Мамонтов. – Кавалерова – фамилия, как у той тетки из монастыря.

– Однофамилица, – бросил полковник Гущин. – Та Кавалерова Нина Борисовна, я помню ее имя-отчество.

Проверяли, проверяли… Прошло еще полтора часа.

– Врачихи и медсестры все, – заметил Макар. – Ну и предстоит теперь вашим орлам работы!

– Это все списки персонала? – уточнил полковник Гущин у кадровика. – Других нет?

Тот ответил, что есть еще списки нанятых волонтеров. Некоторые работали постоянно, другие разово – преходяще.

– Сами понимаете, вирус смертельно опасен, волонтеры делали свою работу, но мы всегда относились к ним с пониманием. Некоторые желали помочь, но психика не выдерживала – они боялись заразиться – придут, отработают день и уйдут, поминай как звали. Большая текучка была, – объяснял кадровик. – Те, которые работали постоянно, дежурили смены, оставаясь с больными и в отделениях интенсивной терапии, и в реанимации, они все в том списке, который вы сейчас смотрели вместе с медперсоналом. А вот другой список – здесь они тоже есть, но тут и те из волонтеров, которые приходили, помогали, затем увольнялись.

Они начали читать в компьютере новый список. Он был огромным – волонтеров было немало, и это радовало, мужские и женские фамилии шли вперемешку.

Прошел еще час. От имен у Клавдий Мамонтова рябило в глазах и вдруг…

– Павлова Мария Сергеевна.

– Как? Павлова Мария? – Полковник Гущин, заскучавший вконец от безделья и ожидания, встрепенулся за спиной Мамонтова на своем стуле.

Он вытащил мобильный из кармана, сверился с телефонной книгой.

– Павлова Мария Сергеевна – вторая свидетельница, что была вместе с Кавалеровой, которая ошибочно опознала Веронику Лямину как насельницу Серафиму. Фамилия, имя-отчество совпадают. И она говорила нам, что волонтерка, они в госпитале в Дарьине тоже волонтерствовали, когда мы их встретили в лесу.

Он набрал номер Павловой.

Абонент временно недоступен…

– Я ей в прошлый раз тоже звонил, она мне не ответила, – сказал он, поднялся и вышел в коридор.

Макар за ним. Клавдий Мамонтов остался у компьютера в отделе кадров, быстро копируя на флешку весь волонтерский список. Полковник Гущин позвонил старшему опергруппы Главка, велел немедленно отправить сотрудников по адресу проживания свидетельницы Павловой Марии Сергеевны и доставить ее в ГУВД. Она жила за городом, это он помнил, а точный ее адрес был в деле.

Из госпиталя Экспо они отправились в Главк в Никитский переулок, но на пути Гущину позвонил старший опергруппы – местные сотрудники съездили по адресу свидетельницы в Балашиху (опять Балашиха всплыла!). Звонили, стучали в дверь – квартира закрыта. И соседей никого, видимо, все на дачах.

– Может, она на работе в госпитале в Дарьине, – вспомнил полковник Гущин. – Пусть и туда наши съездят немедленно, проверят.

Раздав ЦУ, он решил, что в Главк они сами пока не едут – там нечего делать.

– Кавалерова Нина, ее знакомая – вот кто нам о ней расскажет, – объявил он и набрал номер свидетельницы.

Гудки, гудки…

– Тоже не отвечает. Возможно, они обе сейчас в госпитале в Дарьине, но мы-то с вами на Садовом кольце. Давайте заедем к Кавалеровой. Тот дом у Курского вокзала здесь рядом. Мало ли, может, повезет – застанем ее там?

И они взяли курс на Курский вокзал.

Глава 47

Психоз № 10

Серый сталинский дом у вокзала они узнали сразу, нашли подъезд, полковник Гущин сверился с номером квартиры – они позвонили в домофон.

Нет ответа.

На их счастье из подъезда, открыв дверь, вышел таджик-уборщик со шваброй и ведром. Они вошли в подъезд. Полковник Гущин наотрез отказался заходить в лифт, пришлось подниматься к квартире свидетельницы пешком по лестнице.

Они позвонили в дверь, но никто им не ответил. Снова позвонили. Глухо. Клавдий Мамонтов начал стучать.

– Брось, бесполезно, ее дома нет, – остановил его Макар.

И вдруг…

– Вам что надо? Вы кто?

Из-за соседней запертой двери старушечий тревожный и настороженный голос.

– Мы из полиции. К вашей соседке, Нине Кавалеровой! – громко объявил Клавдий Мамонтов. – Откройте нам, пожалуйста.

– Уходите! Я вам не открою! Много вас тут бродит!

– Мы из полиции, вот мое удостоверение. – Клавдий достал «корочку», показывая ее дверному «глазку». – Вашей соседки нет дома, вы не знаете, где она? Вы давно ее видели?

– Она умерла!

Они замерли.

– Как? – воскликнул полковник Гущин. – Когда?! Когда она умерла? От ковида?!

– От какого еще ковида! – Голос соседки-старухи за дверью злобно дребезжал.

– От коронавируса?! Но мы же с ней только недавно… как же так… Откройте! Откройте, пожалуйста! Скажите толком, что с ней произошло?

– Уходите! Не открою я вам! Вы сами больные! Вы что несете? Что за бред? Вы больные, заразные все в вашей полиции! Заразу разносите, таскаетесь незнамо где – по тюрьмам своим! Не открою вам, заразным, ни за что!

– Да мы здоровы и в масках! – заорал через дверь Макар. – Вы в «глазок» свой посмотрите. Он же в маске стоит! Скажите, когда умерла ваша соседка Кавалерова? От чего? Как это случилось?

– Заразу разносите! Больные! Бред какой-то несете! Не пущу вас домой! – донеслось из-за двери в ответ.

И тут у полковника Гущина снова зазвонил мобильный телефон. Это был не тот звонок от старшего оперативной группы Главка, которого они все так ждали.

Звонил дежурный по Главку.

– Федор Матвеевич, вас срочно требуют – труп в лесу нашли. Женский.

– Где? – хрипло спросил Гущин.

– Место чудно́ называется – Пужалова гора, – объявил дежурный. – Недалеко от монастыря. Кириллово-Глинищевская пустынь.

Глава 48

Косынка

На первый взгляд казалось, что они вернулись на то самое место – к началу. Сквозь деревья чахлой рощицы был виден монастырь.

Но впечатление оказалось иллюзией – роща, через которую от шоссе к задним воротам монастыря вела неприметная тропинка, располагалась в километре от того леса с перекрестком трех дорог – в ложбине у подножия Пужаловой горы, представлявшей собой холм, увенчанный монастырской колокольней, похожей на пасхальную свечу.

Труп покоился в глубокой промоине у корней гнилой березы – в яме, до середины наполненной бурой дождевой водой. Нелепая скорченная поза – тело было буквально втиснуто в яму и забросано ветками и сорванным папоротником.

Ветки осторожно убирали полицейские.

Полковник Гущин, Клавдий и Макар увидели сначала ноги в стоптанных туфлях – голые, без чулок, измазанные глиной. Затем задравшийся подол длинной ситцевой юбки, правую руку, неестественно вывернутую назад, и распухшее, посиневшее от удушья лицо, по которому суетливо ползали муравьи.

Пегие волосы – в глине. На шее под подбородком туго затянута линялая косынка, превратившаяся в удавку.

– Павлова Мария Сергеевна, наша свидетельница по делу об убийстве Вероники Ляминой, – сказал Гущину начальник местного ОВД, тот самый, который так неуклюже разбирался с конфликтом в монастыре.

Они и сами ее узнали. Они помнили ее.

– Собственной косынкой удавлена. – Начальник полиции выглядел растерянным. – Я не понимаю… имеет это отношение к нашему прошлому делу или же… Место здесь безлюдное, но в монастырь и прежде здесь ходили от станции и от остановки автобусной, через лес путь короче, чем по шоссе. Тело оттащили к березе с тропы – там след волочения. Пытались замаскировать и спрятать. Нашли его совершенно случайно сегодня.

– Кто нашел? – спросил полковник Гущин.

– Алкоголик из монастыря, они его выгнали из общины, а он домой не вернулся, бродил все по окрестностям, надеялся, что назад его примут. Говорит – наткнулся, потому как запах учуял. Я на него подумал – типичный кандидат, может, ограбил ее и… Но признаков изнасилования нет, и он клянется, что не нападал на нее.

– Это не он ее убил. – Полковник Гущин смотрел на тело Марии Павловой.

Макар запомнил его взгляд над маской.

– Да, получается, что так. И давность наступления смерти – эксперты говорят – двое суток плюс-минус еще пять часов. Труп все это время был наполовину в воде. С ДНК здесь у нас ничего не выйдет… Но за что ее убили?

Эксперты-криминалисты осматривали тело – сначала в яме-промоине, затем извлекли его и уложили на пластик. Полковник Гущин стоял на удалении, однако не упускал ни одной детали.

– Ничего себе поворот, – шепнул Макар Клавдию Мамонтову. – Кавалерова умерла, и эту убили тоже. Кто?!

Полковнику Гущину позвонили оперативники, отправленные в Дарьино в госпиталь. Они докладывали, что Марию Павлову, волонтерку христианской монастырской общины, в госпитале последний раз видели три дня назад – она отработала свою смену. У нее были выходные дни. А вот Нину Кавалерову в госпитале в Дарьине не видели уже больше недели. И прежде она являлась на работу не регулярно, а отрабатывала лишь разовые смены – волонтеры работали в госпитале как постоянно, так и преходяще, и как раз к преходящим и относилась Нина Кавалерова.

Полковник Гущин выслушал доклад оперативников молча, потом все внимание его сконцентрировалось на косынке – эксперт-криминалист осторожно разрезал ее, не трогая узла, и снял, положил рядом с трупом на брезент. Полковник Гущин подошел и опустился на колени, он не прикасался к косынке, но разглядывал ее пристально.

– Сухая, на наше счастье, вода на нее не попала. Узел сбоку под ухом. А что это? – Он внезапно низко наклонился над косынкой.

Эксперт тоже наклонился, оказавшись очень близко, и Гущин резко отпрянул от него, однако…

– Я вчера делал тест на ковид, – шепнул ему эксперт почти интимно. – Мы в отпуск с женой решили ехать, в отеле требуют справку. Тест отрицательный. Не тревожьтесь так. А это… у нас фрагменты ногтевого лака. – Он потянулся к чемодану с оборудованием, извлек пинцет, ватный тампон и осторожно подхватил что-то с косынки, укладывая на вату.

Соринки с неровными краями – глянец розового цвета.

– Фрагменты розового ногтевого лака в районе узла, – тихо произнес полковник Гущин. – Косынку пытались снять с шеи, когда все было уже кончено. Хотели забрать с собой эту улику. Но узел очень туго затянулся, поэтому ничего не вышло. У самой Марии Павловой ногти – посмотрите – не накрашены, коротко обрезаны… она же полумонашка… А здесь женский розовый лак.

В эту минуту Макар подумал, что полковник гениален! Но вслух высказывать свои эмоции не стал.

Опять мобильный звонит!

– Да, слушаю. – Гущин оторвался от созерцания соринок лака и ответил на звонок.

– Федор Матвеевич, мы по адресу здесь у Курского вокзала, – докладывал старший опергруппы, которого Гущин еще по дороге к Пужаловой горе отправил в срочном порядке разбираться с соседкой Нины Кавалеровой. – Старуха неадекватная, нам она тоже дверь не открыла. Мы спросили у соседей этажом ниже, те нам дали телефон ее дочери, к счастью, она недалеко живет, примчалась сюда к матери. Вместе ее уговорили нам открыть и рассказать, что знает. Но она утверждает странные вещи.

– Какие именно? – Гущин включил громкую связь.

– Нина Кавалерова действительно была ее соседкой. Но она умерла не от коронавируса, как вы нам сказали. Соседка говорит… Кавалеровой нет в живых уже три года!

– А с кем же мы встречались в ее квартире? – воскликнул Макар.

– Тихо. – Гущин поднял руку. – Она умерла три года назад?

– Да! Соседка это утверждает. Кавалерова умерла от инфаркта, она была сердечница, жила одна, но в последний год перед смертью за ней постоянно ухаживала сиделка.

– Полная женщина? Ее ровесница – лет шестидесяти?

– Нет. Сиделка была откуда-то из Средней Азии, то ли узбечка, то ли таджичка, по-русски плохо говорила. Старуха-соседка с ней не общалась. А потом у Кавалеровой случился третий инфаркт, и ее забрали в какую-то больницу.

– А ее квартира? Наследники?

– Старуха понятия не имеет. У нее самой потом случился инсульт – это нам дочь сказала. И дочка ничего про соседей из этой квартиры не знает. Будем в домоуправлении сейчас справки наводить, потому что больше от неадекватной бабки мы ничего не добьемся.

– А кто же с нами говорил в той квартире, называя себя Ниной Борисовной Кавалеровой? – снова не удержался Макар. – И кто… кто был там, на перекрестке, когда они с Павловой опознали…

– Ты еще не понял, кузен? – спросил полковник Гущин. – Ты не понял, кто это был?

– ОНА?! – Макар глянул на молчащего Клавдия Мамонтова.

– ОНА. – Гущин смотрел на задушенную Павлову. – И это тоже ЕЕ рук дело. На этот раз пришлось самой убить.

– Но… нет… нет! Вы что? Я же помню ее. Такая тетка… обыкновенная… толстая, болтливая… такая вся простая… Такие на базаре, в электричке с сумками-колясками, на даче у клумб с георгинами… Она самая обычная тетка! Пенсионерка! Подрабатывала в госпитале, потому что пенсия маленькая и она нуждалась! А здесь у нас такое… мистерии, гекатеи… жертвоприношения! Дикая жестокость и ритуал… Да разве она смогла бы придумать, разве она смогла бы все это сделать? Так фанатично подчинить их себе? Эта недалекая старая клуша…

– ОНА не то, чем кажется, Макар, – сказал Клавдий Мамонтов. – Мы просто видели лишь одну ее ипостась. Вспомни, ты же сам нам об этом говорил. Облики Гекаты, ипостаси, их несколько. Три лика Гекаты. А мы видели пока только один.

– Этого не может быть! – отрезал Макар. – Потому что этого не может быть никогда. Мало ли что я плел. Это все в книжках и не у нас – Фрейзер, Фрейд, Роберт Грейвс, вся эта заумь. А у нас Пужалова гора! Вот наша реальность. И я ее помню – эту бабу… никогда она не смогла бы стать… превратиться… Да какая из нее Праматерь?!

– Она не то, чем кажется. – Полковник Гущин положил Макару руку на плечо. – Не кричи, кузен. Мы должны найти все на нее, что сумеем. Она предъявила паспорт, когда ее допрашивали наши, на имя Кавалеровой Нины Борисовны, на тот момент покойницы, значит, паспорт липовый. Но в квартире, возможно, остались ее отпечатки. Наши там сейчас все обработают, что-нибудь да найдут. Проверим отпечатки на судимость. И потом… Клавдий, помнишь ту однофамилицу из госпиталя – я еще оговорил тебя… Она ведь тоже Кавалерова?

– Кавалерова Наина Викторовна. – Клавдий кивнул. – Я запомнил, подумал – как странно – Наина и Нина. Пушкина вспомнил… Вы считаете, это не однофамилица, а один и тот же человек?

– Документы разные. – Полковник Гущин думал. – При устройстве на работу в госпиталь даже у волонтеров требуют документы, паспорт, медицинский полис, так что бумаги бумагами… Будем отталкиваться от фамилии и имени. Проверим по базам данным. Эти две другие ее ипостаси, как вы выражаетесь, они должны где-то оставить свой материальный след.

Глава 49

Праматерь?

Но со следами было трудно…

Разве следы держатся на воде?

А в тумане заметен след?

А в небе? Белая полоса, вспоровшая небосвод, тает прямо на глазах…

Нину Борисовну Кавалерову проверили по всем банкам данных – как локальным, столичного региона, так и федеральным. И ничего. Ноль.

Проверили по всем банкам данных и Кавалерову Наину Викторовну – и тоже никаких результатов.

В госпиталь Экспо на этот раз отправился один Клавдий Мамонтов – по заданию полковника Гущина он поднял все документы на волонтерку Наину Кавалерову. Их оказалось немного – паспортные данные, страховой полис и адрес. Клавдий, как только увидел его, понял – а вот это уже что-то, ибо адрес Наины Кавалеровой, указанный ею в анкете госпиталя, совпал с адресом квартиры у Курского вокзала. Клавдий Мамонтов тут же позвонил полковнику Гущину и сообщил важную новость – тот с Макаром как раз вернулся в квартиру у Курского вокзала, где полицейские вскрыли дверь и начали детальный осмотр и обыск.

Полковник Гущин распорядился проверить страховой медицинский полис, он оказался подлинным, был приобретен у известной страховой компании, но… не физическим лицом, а юридическим. Как сообщили Гущину страховщики, покупка медицинского полиса была совершена фирмой, зарегистрированной на Кипре. Они продиктовали ее название и реквизиты, но пока эта информация ни о чем не говорила.

Клавдий Мамонтов дотошно расспрашивал про Наину Кавалерову и в отделе кадров госпиталя, и в отделении интенсивной терапии, где она работала волонтером-санитаркой. В отделе кадров лишь руками разводили – у нас десятки сотрудников прошли за три месяца карантина. В отделе кадров ей были выданы справка и пропуск на передвижение по городу, там снова были указаны паспортные данные.

Паспорт Клавдий Мамонтов сразу же пробил и…

Паспорт на имя Наины Викторовны Кавалеровой оказался поддельным, серия совпадала, а вот номер не числился в паспортных базах.

В отделении интенсивной терапии и в реанимации (Клавдий Мамонтов беседовал с тем же самым врачом, что и Гущин с Макаром) ему о Наине Кавалеровой сказали – да, работала и очень хорошо. Приступила к выполнению своих обязанностей в качестве волонтера в госпитале в середине апреля. И проработала два месяца – полные смены по два дня рабочих – два выходных. Врач вспомнил, что сначала категорически не хотел ее брать, потому что ее возраст был в группе риска – за шестьдесят. Но Наина Кавалерова принесла ему страховой медицинский полис, а также результаты сразу двух тестов на антитела.

– Понимаете, – сказал врач Клавдию Мамонтову, – я как увидел результаты тестов, поразился – оба показывали крайне высокий уровень антител у нее. Я ее спросил – болела ли она уже? Сначала она сказала мне – да, в легкой форме. И я ей не поверил. Потому что это невозможно. Такой высокий иммунитет при легком течении коронавируса. Но потом… уже в конце… когда у нас в реанимации был ад и умирало по сорок человек в сутки, она призналась мне, что не болела… У нее врожденный иммунитет. Как такое может быть, я не знаю, вирус еще плохо изучен, но это факт.

– А какая она была из себя? – спросил Мамонтов. – Вы с ней работали, беседовали – опишите ее, пожалуйста.

– Ответственная, очень собранная. Надежная, спокойная, без истерик. И знаете – добрая, она к больным сердечно относилась, с состраданием… Смелая женщина. Я не знаю, в чем состоит ваш интерес по поводу нее, но она произвела на меня впечатление человека с сильным характером. Однако у нее была одна особенность…

– Какая?

– Она всегда наблюдала за тяжелыми больными. Словно прикидывала – выживет или нет. И если больной был безнадежен, она очень внимательно смотрела… в отделе интенсивной терапии и в реанимации ведь все на виду, не скроешь такое…

– На что она смотрела?

– Как они умирают. – Врач замолчал и потом добавил: – В муках.

– А внешне какая она была?

– Внешне? Невысокого роста, полная, даже толстая… Но я ее видел всегда здесь в защитном костюме, в маске, лицо за пластиковым экраном. Голос у нее такой… приятный… мягкий, грудной.

– А вторую волонтерку, Павлову Марию Сергеевну, вы помните?

– Да, но смутно, они, кажется, пришли сюда вместе. Павлова дежурила не регулярно, у нее еще была одна работа где-то в другом госпитале – она же вроде как монахиня, она мне говорила – или пострига она ждала, что-то в этом роде, я не разбираюсь в этих церковных тонкостях. Она приходила, работала, но не сменами, а разово – у нас тут такое творилось в разгар карантина, мы любой помощи были рады.

– Кавалерова вступала в контакт с больными в отделении интенсивной терапии, в реанимации?

– Конечно. Она же фактически санитаркой работала – сменить, перестелить белье, убрать и помочь насчет туалета, подать судно – многие кашляли кровью, многих рвало сильно. Она мыла пол, протирала все, дезинфицировала, она мне помогала тяжелых больных переворачивать со спины на живот, когда они задыхались. Во время смены она дежурила и ночью вместе с врачами и медбратьями. Я снова повторю вам – не знаю, по какой причине вы ею так интересуетесь, но я лично ей безмерно благодарен за все, что она здесь делала.

Клавдий Мамонтов записал эту важную информацию на диктофон и дал прослушать полковнику Гущину и Макару, когда приехал на квартиру Кавалеровой, где до вечера продолжались осмотр и обыск.

Он спрашивал себя – как же он в прошлый раз не обратил внимания, что квартира-то в сущности запущена? Сейчас это бросалось в глаза.

Однако…

– Здесь не жили, Федор Матвеевич, – констатировал эксперт-криминалист. – Сюда наведывались раз от раза. И старались не оставлять следов. Посмотрите – все поверхности, которые мы обработали, не имеют отпечатков. А они должны быть: на столе, стульях, на дверных ручках, подоконниках. Но нет – все самым тщательным образом протерто дезинфицирующим средством. У двери мы обнаружили две полные бутылки санитайзера. И здесь везде много новых резиновых перчаток.

– То есть вы не нашли ни одного отпечатка пальцев во всей квартире? – спросил полковник Гущин.

– Пока ни одного. В комнатах и на кухне ничего нет. Но мы еще не обрабатывали туалет реагентом.

Они терпеливо ждали.

Макар больше не спрашивал у Гущина, как тот решился опять зайти в квартиру, полную теперь сотрудников полиции – как это он себя пересилил? Макар просто смотрел в окно на сумерки над Садовым кольцом и порой тряс головой – словно спорил сам с собой и доказывал – нет, нет, этого просто не может быть. ЭТО НЕ ОНА.

В восемь вечера криминалист объявил, что найден единственный смазанный отпечаток большого пальца, «условно пригодный для идентификации» – так он его обозначил. Отпечаток реагент выявил на нижней кромке края унитаза, сиденье которого было тщательно обработано дезинфектором.

Всего один «пальчик»…

– Но ДНК-то в квартире есть? – шепотом спросил Макар у полковника Гущина.

Тот кивнул.

– Образцы взяли, волосы в основном, но нам пока не с чем сравнивать. По ДНК мы ее не найдем – пустой след. Но, возможно, «палец» что-то даст. Надо подождать результатов прогона по базам данных.

Снова проверка по федеральным банкам данных – на судимость, на привлечение к уголовной ответственности. Но и здесь шло все медленно – криминалисты пока колдовали над единственным отпечатком, пытаясь выжать из него максимум пригодности для идентификации по возможным совпадениям.

Полковник Гущин сказал, что они едут домой в Спасоналивковский переулок.

Пока никакой ясности все равно нет.

Клавдий Мамонтов, готовившийся к бессонной ночи поиска, до глубины души поразился такой… апатии Гущина, однако не стал ни возражать, ни спорить.

А что они могли еще предпринять? Когда и так уже отработали все, что было в их распоряжении.

Возможно, мы ее вообще никогда не найдем…

Так и не узнаем, кто она на самом деле…

Геката с ее ликами, с ее ипостасями…

Геката… Праматерь…

– Все это чистый воды бред, – объявил Макар в машине. – Пусть в конуре окнами на вокзал кто-то стер все отпечатки, как в шпионских фильмах, я все равно никогда не поверю, что простецкая толстуха и есть наша Праматерь.

– Почему ты отказываешься верить? – спросил его Клавдий Мамонтов

– Потому что лично я представляю ее себе абсолютно другой.

Полковник Гущин на это замечание лишь мрачно усмехнулся.

Дома в Спасоналивковском он опять отказался от ужина, попросил только крепкого чая и пил его так, словно его мучила сильная жажда. Девочки прибежали на кухню, однако Вера Павловна, глянув на сосредоточенные мрачные лица мужчин, сразу увела их в детскую – «не сейчас, видите, полковник, папа и Клавдий заняты». Но Сашеньку Макар у горничной Маши забрал – собрался накормить сам, сидел, ждал терпеливо, когда согреется бутылочка со смесью.

Вера Павловна вернулась и налила себе тоже чашку крепкого чая с бергамотом, как и Гущину.

– Сейчас по телевизору в новостях передали, – объявила она своим скрипучим голосом, однако весьма хладнокровно. – В Петербурге зарезали директора научного центра – пассажиры в маршрутке. Он их попросил маски надеть, что обязательно в транспорте. А они его начали избивать, один ножом ударил. Психоз… психоз распространяется сам, как эпидемия. И это притом что сейчас относительное затишье, лето, больных не так много, но что дальше будет?

– Вера Павловна, вы здесь в полной безопасности, – заверил Макар, наблюдая, как Сашенька обхватил ручками теплую бутылочку. – Мы не позволим ничему плохому с вами случиться.

– Хотелось бы верить, – ответила старуха-гувернантка.

– Когда все съест, дайте ему еще полбутылочки, – горничная Маша поставила и вторую бутылочку на подогрев, наблюдая, как Сашенька кушает на руках у Макара. – Такой ребенок, такой умница наш Александерчик… Я им прям восхищаюсь. Я-то думала раньше – младенцы все противные, орут постоянно, срыгивают. А наш золото-ребенок. Кушает плотно, днем спит, вечером вас ждет – дожидается. Гляньте, как смотрит – глазки какие умные! – бездетная одинокая пятидесятилетняя Маша при этом бросила взгляд из-под светлых ресниц на задумчивого Клавдия Мамонтова. – Сидеть пытался уже сегодня сам в кроватке, представляете? На головку опирается, на ножки, спинку выгибает и бах – уже на животике лежит, смеется, к погремушке тянется.

Сашенька с аппетитом чмокал, присосавшись к бутылочке. Вера Павловна допила свой чай и поманила Машу с кухни – идем, оставим их.

– Я не знаю, как все сложить в одну картиину, – сказал Клавдий Мамонтов, когда женщины ушли. – В принципе, я, как и Макар, отказываюсь верить.

– Что ты не можешь сложить, Клавдий? – спросил полковник Гущин.

– Та, которую мы ищем – Кавалерова Нина или Наина… она же пришла в госпиталь в самый разгар эпидемии. Пусть у нее антитела, какой-то непонятный врожденный иммунитет, но… сейчас обычные люди ведут себя ненормально – шарахаются друг от друга. Кто-то заперся дома, носа не высовывает, даже когда карантин отменили. Люди не встречаются с друзьями, с родственниками. Я домой звонил – мне мама говорит: у знакомых сын заболел, лежал дома, не в больнице, с высокой температурой, так эти знакомые к нему на квартиру даже не приехали проведать, все по телефону, потому что они – его родители – страшились заразиться. Я сам уже полгода, считай, родителей не видел, боюсь им заразу привезти. Доставку продуктов и всего необходимого заказываю по интернету для них. И многие так сейчас. Эта болезнь – она разрушает самые основы человеческой жизни, наши чувства друг к другу, привязанности, обязательства – дружеские, родственные, семейные. Но… Кавалерова, она явилась в ковидный госпиталь и работала там. Она ухаживала за заразными больными и не боялась. Разве это не акт мужества, самоотверженности? И как… как все это совместить с тем, что она творила – заставляла Смоловского и Жданову похищать людей, пытать их самым страшным образом… убивать. Жданова сожгла Вячеслава Крутова в лесу заживо, плеснула бензином на него! Даже в крови при этом не испачкалась, просто смотрела, как парень горел. Если она тоже снимала все это на мобильный и отослала видео нашей Праматери, и та этим зрелищем наслаждалась, то… Как все это можно свести воедино?!

– Никак, – ответил полковник Гущин. – До тех пор, пока мы не узнаем, кто она такая на самом деле и что ею движет.

– Но мы можем никогда ее не найти. И как мы будем жить, зная, что человек способен быть таким вот… Макар, подскажи мне определение.

– Столь противоречивым? – Макар смотрел на своего маленького сына.

– Нет. Это не противоречие. Это какой-то глобальный сдвиг. Монументальный. И я тоже отказываюсь понимать…

У полковника Гущина зазвонил мобильный.

– Идентифицировали дактилоскопию, Федор Матвеевич, – кратко доложил старший эксперт-криминалист.

– Вы узнали, кто она такая?! – полковник Гущин встал, с грохотом отодвинув от стола свой стул.

– Ее фамилия по банку данных Раткевич. Имя-отчество Наина Викторовна.

– Она ранее судима? По какой статье?

– Она не судима, в отношении нее отказали в возбуждении уголовного дела, так как на следствии сочли, что пределы необходимой обороны не были превышены.

– Необходимая оборона? Что она сделала?

– Сибирский душитель. Малофеев – слышали о нем?

– Да, конечно, это дело прогремело в восьмидесятых.

– Она была его шестнадцатой жертвой. Федор Матвеевич, она его и убила!

Гущин словно в изнеможении опустился на стул. Затем встал, нет, вскочил. На секунду он закрыл глаза, словно вспышка… яркая вспышка его ослепила.

Клавдий и Макар напряженно ждали.

Гущин отыскал в списке телефон и позвонил.

– Геннадий Петрович, добрый вечер. Это я, Федор. Извините за поздний звонок… дело очень срочное, до утра не терпит никак… Все равно не спите? А здоровье ваше? Это радует… Так я могу приехать к вам прямо сейчас? Займу немного времени, мне просто позарез необходимо с вами поговорить, посоветоваться. И не по телефону. Спасибо большое! Через сорок минут буду!

– Куда вы собрались на ночь глядя, полковник? – спросил Макар.

– Генерал Карпов, бывший начальник ГУУР МВД, потом заместитель министра. Мой учитель, он давно на пенсии. Но в те годы как раз именно он возглавлял сводную опергруппу министерства по сибирскому душителю. Если кто нам и расскажет о НЕЙ, так только он. Ну, конечно, и дело многотомное сейчас немедленно из архива МВД поднимем.

– А нам можно с вами к генералу Карпову? – спросил Клавдий Мамонтов.

– Нужно. – Полковник Гущин глянул на них. – Нам всем надо знать, к чему приготовиться.

Глава 50

Шестнадцатая жертва, или Девять дней одного года

Это был самый необычный «вечерний чай» в их жизни. Когда они приехали к генералу Карпову в Куркино, в Химки, где он жил в коттеджном поселке, уже настала ночь. Двухэтажный коттедж был ярко освещен, с террасы за ними наблюдала дочь Карпова, впустившая их на участок, а сам восьмидесятилетний генерал встретил гостей в темном саду, где в траве, словно светляки, прятались лед-фонари. Он был в маске, как и они все трое (ехали ведь к пожилому человеку). На расстоянии двух с половиной метров друг от друга под яблонями стояли два садовых стола и плетеные кресла – на одном накрыли чай генералу, на втором им троим. Но никто не прикоснулся к еде.

– Что случилось, Федя? – спросил старик-генерал, жестом приглашая их садиться. – Вы уж простите, что так дико вас принимаю и в этом наморднике. – Он прикоснулся к маске. – Но дочь категорически требует соблюдать… она врач у меня, такого насмотрелась. Дожили мы до последних времен. Здравствуй, апокалипсис.

– У нас очень сложное многоэпизодное дело, и оно связано с Наиной Раткевич. Вы ведь ее помните? – спросил полковник Гущин старика-мизантропа. – Вы ведь возглавляли оперативную группу ГУУР по сибирскому душителю.

– Я возглавлял. Малофеев Валерий, так его звали… этого ублюдка. И Наину я помню, она сыграла в деле тогда главную роль. Она его остановила, не мы. Почти сорок лет назад… много воды утекло с тех пор, Федя.

Ночной воздух внезапно всколыхнул густой долгий траурный аккорд. А затем над садом, над деревьями к черному небу, к июльской желтой луне полилась мелодия Лунной сонаты, кто-то играл ее на виолончели на террасе соседнего коттеджа за забором.

– Кто это играет? – спросил Макар старика-генерала.

– Жена сына соседа, виолончелистка. Сорок дней сегодня по нему, такой был парень здоровый – военный, генерала недавно получил за Сирию, воевал там, потом все мирил этих фанатиков в Центре по примирению сторон. И сгорел за неделю от «короны», стопроцентное поражение легких. Она музыкой поминает его так, скорбит.

– Мой покойный отец тоже играл на виолончели, когда на сердце было тяжело, – сказал Макар.

– Ну, значит, вы ее понимаете, а некоторые здесь у нас в поселке жалуются на ночной шум. Спать им, видите ли, не дает Лунная соната – реквием. – Генерал Карпов сверкнул глазами на луну на небе, словно она была виновата. – Так что вас интересует в том деле?

– Все, – ответил Гущин. – Но особенно Наина Раткевич.

– Шесть лет моей жизни то дело забрало. Когда мы спустились в яму, в тот его схрон в лесу и все это увидели лично, я поседел – а был такой брюнет-стиляга, дамский угодник. – Генерал помолчал. – За шесть лет Малофеев совершил восемь убийств пожилых женщин. Выбирал в основном одиноких пенсионерок, являлся к ним под видом участкового врача – осмотр на дому – и душил когда косынкой, когда чулками капроновыми. Ну, это то, что о нем знают гражданские, и в интернете даже, говорят, про это написали. Но дело составляло пятьдесят четыре тома. И часть его никогда не подлежала огласке.

– Я слышал об этом. – Гущин кивнул.

– Восьмое управление МВД наложило полное вето. Закрытые города. – Генерал помолчал. – Гриф «Совершенно секретно». Кроме известных восьми жертв было ведь еще восемь других, и не старух, а молодых девушек – от шестнадцати до двадцати пяти, совсем юный паренек и она… Наина, которая и положила конец кошмару. В первые два года Малофеев совершал по два убийства в год – душил, а затем удушения начали происходить реже – одно убийство в год. И мы тогда подумали, что он сбавляет обороты. Мы и представить не могли, что ублюдок имел иные ипостаси.

– Как вы сказали, генерал? Иные ипостаси? – Макар подался вперед.

– Фигуральным образом выражаясь. Преступления происходили по всей Сибири и на Дальнем Востоке. Мы сразу поняли, что наш тип перемещается по стране и, судя по всему, это связано не с его отпусками, а с командировками. Но мы сначала отрабатывали душителя, понимаете – этого «доктора» с чулком или косынкой-удавкой. А другая его ипостась была – зверь кровавый. Он одновременно совершал разные серийные убийства и кардинально менял свой почерк. В годы, когда он душил по одной старухе, он компенсировал свой «недобор» другими жертвами. Иркутск, Новосибирск, Комсомольск-на-Амуре, но были и небольшие сибирские города… В Новосибирске через неделю после убийства старухи со всеми серийными атрибутами в городском парке был обнаружен труп семнадцатилетнего мальчишки. Буквально растерзанный на куски. Потом в других городах в парках были обнаружены уже женские трупы. И тоже со страшными увечьями. Он их кромсал на куски. Но посмертно. Сначала он всех убивал – душил. И между убийствами пожилых женщин и обнаружением очередного изрезанного трупа где-то в парке или в лесной полосе проходило не так много времени. Так что в конце концов мы подумали… хотя изначально не связывали эти преступления воедино, но два таких маньяка… такого градуса ярости, осторожности, предусмотрительности, наглости… Мало-помалу мы пришли к выводу, что все эти столь разные по почерку преступления совершает один и тот же человек. Что все это его метаморфозы.

– Это вы догадались, вы связали, как я слышал от коллег, – заметил полковник Гущин.

– Мы все работали тогда как проклятые. Но на дворе был конец семидесятых – начало восьмидесятых, мы не располагали прямыми уликами, лишь косвенными. Ничего ведь тогда не было у нас в смысле технических, научных средств криминалистики, какие есть сейчас. Но мы проверили сотни подозреваемых. Отрабатывали всех, кого возможно… особое внимание уделяли транзитникам, командировочным, дальнобойщикам, вахтовикам. Но нам не везло, Федя. Закрытые города… Вот в чем была фишка. Он, Малофеев, сам был из закрытого города. Он работал на биохимическом предприятии, занимавшемся разными секретными технологиями и фармацевтикой в области геронтологии. Тогда ведь это было архисекретно и актуально – геронтология, все наши тогдашние правители Политбюро и генсеки дышали на ладан. Проверить командировочных сотрудников из закрытых городов мы не могли, нам бы никто этого не позволил. Поэтому он шесть лет творил, что хотел. Забавы в лесу, где жертв сначала убивал, а потом кромсал, Малофееву надоели. И в последние три года мы уже трупов изувеченных не находили. Но понимали – он не остановился, он начал похищать свои жертвы и где-то держать их тайно. Мы отрабатывали каждый случай пропажи без вести молодых женщин той возрастной группы и юношей. Малофеев выбирал одиноких старух, чтобы ему никто не смог помешать в момент убийства в их доме. А девушек он выбирал полных, невысокого роста, темноволосых и обязательно с серыми или зелеными глазами, не черноглазых. Паренька того он выбрал тоже полного и женоподобного…

– Как вы все-таки на него вышли? – спросил Гущин.

– Он обнаглел. Последнее убийство пожилой женщины он совершил в закрытом городе – не в своем, в другом. И Восьмое управление сразу же поставило нас в известность – у них же были наши ориентировки ГУУР. Мы срочно вылетели туда. Понимаете, это режимный объект, закрытый город. Там все по пропускам – кто приехал, откуда. Начали проверять, сопоставлять с данными по прежним убийствам. И обрисовался некий круг. Предприятия оборонного комплекса и города, из которых наш убийца-серийник мог прибыть. Но в закрытом городе, на наше невезение, проводилось некое совещание по отраслям. И туда приехало много командировочных. Больше сорока пяти человек, практически все мужчины. Мы решили, что будем проверять всех до одного, хотя там были люди высокого уровня и с большими звездами на погонах. Восьмое управление подключилось. А я… я чувствовал – он кто-то из этих сорока. И он еще в городе… Мы решили выманить его. Дать ему то, что он так жаждет – идеальную жертву. Мы решили использовать подсадную фигуру. Поймать его на живца.

– А что же Наина Раткевич?

– Мы с коллегами просмотрели все кандидатуры сотрудниц милиции для нашего живца, я отобрал троих. Но они были не совсем те типажи. Мы перекрасили им волосы, но все равно это было не то. И тогда начальник местного розыска предложил в качестве подсадной утки свою дочь… свою приемную дочь Наину.

– Она из наших? – Полковник Гущин, забыв обо всем, хотел подвинуть свой стул ближе к генералу, однако вовремя остановился. – Она из полицейской семьи?

– Он ее удочерил после того, как женился на ее матери. У него была своя дочка от первого брака на восемь лет старше Наины, насколько я помню. Наина тогда училась в Томском университете, кажется, на историческом факультете… мы разговаривали с ней об истории… Она была такой смелой, редкой девушкой. – Генерал Карпов на секунду умолк. – Я, когда ее увидел, понял – она идеальная фигура, наш ублюдок на нее клюнет. Надежда такая была – мы ведь за соломинку хватались. Наина сразу согласилась на предложение отчима помочь нам поймать убийцу. Она такая по жизни… доброволец во всем, как сейчас говорят, волонтер. И она любила отчима, тот вырастил ее, она его отцом своим считала, поэтому согласилась сразу. И внешне она подходила – невысокая, крепко сбитая… не красавица, но что-то было в ней такое… как вам сказать… увидишь ее – не забудешь. Серые глаза… Отчим ее решил, что он сам лично будет ее страховать, никому не доверит ее охрану. Мы не могли много сотрудников задействовать – это же совсем небольшой город и все чужаки как на ладони. Лето на дворе стояло, такой же июль благодатный. Наина приехала к родителям и сестре на каникулы. Мы отработали наш план – днем и вечерами она должна была появляться в людных местах города – а это центральная площадь, где находился Дом культуры, где совещание и проводилось. А вечером там были концерты и потом дискотеку молодежь устраивала – танцы допоздна. Наина должна была якобы с этой дискотеки возвращаться одна, без провожатых. Мы не знали точно, как наш урод их всех похищает. Как ведет себя, что использует – предполагали, что у него, возможно, машина своя. Так и вышло – Малофеев сразу ее заметил и захотел. В этом наш расчет оправдался. Во всем другом мы ему крупно проиграли.

– Он похитил ее?

– Он зарезал ее отчима. Ударил его ножом в живот. А тот, хоть и был подготовлен ко всему, не сумел… он прокололся. Малофеев сделал тогда вид – там, на темной улице, по которой Наина шла домой с дискотеки, что он сбил на машине собаку.

– Сбил собаку? – не удержался Клавдий Мамонтов, который до этого момента хранил молчание.

– Да. Он ее с собой привез в багажнике. Бродячую собаку убил, а сделал вид, что сшиб случайно. Суетился вокруг своей «Волги», руками размахивал, причитал – такой неприметный с виду мужичок… невысокий, в очочках, лысый, тихоня тихоней… этакий типичный интеллигент советского НИИ. «Ах, я не нарочно… темно… бедный пес… девушка, а это не ваша собака?» Наина мне потом призналась – хотя она и напряжена была и готова вроде бы, и видела в каждом встречном маньяка – в тот миг она даже представить себе не могла, что это он и есть. Она подошла к нему сама, взглянуть на несчастную собаку, а он ударил ее шприцем в шею. Он же фармацевт, он имел доступ к таким препаратам, про которые я лично только потом из химических экспертиз узнал… Она потеряла сознание мгновенно, он ее начал запихивать в машину. Отчим ринулся к ним, а Малофеев… два ножа… он носил с собой всегда два ножа. Удар его правой руки начальник розыска отбил, а Малофеев был «двурукий», одинаково хорошо владел обеими руками. Он ударил его в тот же миг левой рукой – ножом в живот и провернул нож. Когда мы поняли, что все пошло не так, когда примчались туда – это заняло четверть часа, отчим уже умер. А Малофеев с Наиной в машине скрылся. Начальник розыска умер, не успев ничего нам рассказать, и мы не знали, кого искать… А на следующий день кончилось то закрытое совещание. И они все разъехались. Малофеев на машине направился в свой закрытый город, с собой он увез Наину Раткевич.

– Но там КПП, – сказал Гущин. – Машины, выезжавшие из города, разве не проверяли тогда?

– Проверяли. Ему снова повезло. Его проверили, и… он не вызвал подозрений. Его отпустили. Багажник даже не стали открывать. Он вообще никогда ни у кого не вызывал никаких подозрений. В этом была его великая сила. Наина мне потом говорила… он ей хвастался – незаметность, мимикрия, способность не привлекать к себе внимание, словно растворяться в окружающей среде, были якобы ему даром свыше…

– От кого?

– Я по порядку вам все расскажу. Наши командировочные разъехались в разные закрытые города. Это Сибирь, понимаете, какие там расстояния. Тот город, куда Малофеев увез Наину, располагался в трехстах километрах, другие были гораздо дальше. Нам предстояло проверить сорок человек. Мы делали, что могли, мы торопились изо всех сил. Наши подозрения тогда пали на другого мужчину – он был убежденный холостяк, никогда не женился, имел собственный дом с подвалом и машину, потому что занимал солидную должность в закрытом НИИ. Я именно его подозревал. И потом он был тренированный спортсмен, занимался боксом и уже тогда практиковал занятия единоборствами, про которые мы лишь слыхали краем уха в начале восьмидесятых. А мы же знали, как легко наш убийца справился с отчимом Наины. Поэтому я с опергруппой вылетел в тот город заниматься ложным, как потом выяснилось, фигурантом. А Малофеева в его закрытом городе проверили сотрудники Восьмого управления, как и остальных. Он жил в однокомнатной квартире после развода с женой… Как мне позже объявила его бывшая жена – а она оказалась старше его на двенадцать лет, – она сама его бросила. Необычно для таких браков, да? Когда жена намного старше мужа, она за него крепко держится, а эта бросила, призналась мне – он вызывал у нее физическое отвращение. Природу его она не могла понять, но ее от него тошнило, хотя он был тихий и пальцем ее не трогал. Мы потом поняли, что свое первое убийство пожилой женщины он и совершил спустя три месяца после развода, словно ярость свою выместил… «Восьмерка» проверила гараж Малофеева – обычный гараж, там стояла его «Волга». Он никогда свои жертвы в гараже не держал. Он выкопал себе схрон-бункер в лесу. Туда можно было подъехать на машине, но часть пути приходилось идти пешком, и свои жертвы он тащил на себе. Ему, видимо, немало времени потребовалось в те первые три года, чтобы обустроить свое логово – под деревьями на склоне холма, вход он тщательно замаскировал. Внутри он выкопал что-то типа пещеры-землянки и укрепил стены бревнами, как в бункере, у него даже генератор был военный – где-то купил его себе, множество керосиновых ламп и… Я когда туда спустился… Там внутри так воняло… Кровь пропитала стены и пол… Он оборудовал себе пыточный застенок… И еще там везде были…

– Что? – хрипло спросил полковник Гущин.

– Фетиши, обереги… Он же называл себя Отцом живых – так мне сказала Наина потом. Он ей говорил: я мол, Бог Велес новоявленный… языческий лесной бог – Отец живых. Он был убежденный язычник. Сейчас тоже некоторые всем этим увлекаются – славянской мифологией, язычеством, но это как игра, а он себя воображал не просто жрецом какого-то культа, он фанатично уверовал, что есть сам воплощение Велеса. Он себе в жертву приносил тех, кого убивал. На стенах Малофеев прибил медвежьи черепа – он, оказывается, их у охотников покупал и… Я как глянул – сначала подумал, это кисти рук скелетированные прибиты… но это оказались медвежьи лапы. Малофеев своим жертвам руки не отрубал, он только ей, Наине пригрозил руку топором отрубить, если она вдруг посмеет… – Старик-генерал на секунду умолк, закрыл глаза. – Если есть ад на свете, то я его увидел в той вонючей лесной яме с медвежьими черепами и стенами, обмазанными человеческими мозгами… И она, Наина, эта двадцатилетняя девочка… наш отважный доброволец, которого я клялся уберечь и не уберег, провела в том аду с ним девять дней. Когда он ее туда приволок, там оказалась еще одна жертва. Мы о ней вообще ничего не знали. Он ее похитил за три дня до своей командировки и посадил в бункере на цепь, забрал ее из деревни. Она была художница, со своим парнем приехала из Омска на лето на этюды, дом они сняли. Парню все надоело быстро, и он слинял, а она осталась одна в деревенском доме. Малофеев ее похитил, она была постарше прочих, уже под тридцать, но по типажу ему подходила. Все девять дней, пока Наина находилась в схроне, он на ее глазах пытал эту несчастную. Страшно пытал. Являлся в схрон каждый вечер после работы на своем предприятии. А выходные вообще там провел. Художница кровью истекала, но он ее каждый раз не до смерти пытал, продлевал себе кайф… Говорил Наине – гляди, это все во славу Велеса Всемогущего Отца живых, то есть меня, чем больше мучений, страданий, слез, криков – тем благодатнее, угоднее жертва. Старые боги жестоки, но щедры к своим рабам, потому что в их власти и жизнь и смерть, и если угодить им жертвой, умилостивить их, то и дары их превзойдут все ожидания. Он говорил ей – вот я делаю, что хочу, и никого не боюсь, никто меня никогда не тронет и не поймает, потому что я под защитой могущественного бога, который во мне воплотился. ВРЕМЯ ВОЗВРАЩАТЬСЯ К СТАРЫМ БОГАМ, ДЕВОЧКА МОЯ… Так он говорил ей – она мне это рассказывала. И говорила еще, что, по его словам, очень скоро наша жизнь должна перемениться кардинально, словно он знал, предчувствовал, какие изменения ждут нас через каких-то десять лет, в девяностых. Он за все эти девять дней не давал ей никакой еды. Бросил лишь на пол, как собаке на цепи, окровавленный кусок мяса… Он его срезал с ноги той, второй… которую пытал… резал, кромсал на куски. Предлагал Наине вернуться к старым богам…

Пауза.

В темной летней подмосковной ночи Лунная соната. Виолончель. Реквием по мертвецам…

– На девятый день мук Наина к старым богам вернулась, – сказал генерал Карпов. – И… Малофеев проникся… Он прежде никогда со своими жертвами не вступал в половые отношения. Мы никогда не находили признаков изнасилования на трупах или каких-то выделений. Мы считали, что он импотент – все это вписывалось в картину душителя старух. Но мы и здесь оказались не правы. Малофеев в своем схроне вступил с Наиной в связь. Он снял с нее собачий ошейник с цепью, которой она была прикована к бревну. Правда, он сковал ей одну руку и ногу наручниками. Другую руку оставил, чтобы она гладила, ласкала. Он доверился ей. Они занимались сексом на пропитанном кровью земляном полу. Когда он расслабился, Наина этим воспользовалась. Она… она…

– Что она сделала, генерал? – не выдержал Макар.

– ТО, ЧТО ОНА С НИМ СДЕЛАЛА, УЖАСНО.

Ночь. Виолончель. Лунная соната. Тьма…

Тьма…

Глава 51

Психоз № 2. Отец живых

Давно. Где-то в лесах Сибири.

Точное место никогда не указывали на картах

– Умерла. Великий Отец живых бог Велес забрал ее душу и плоть. Я рад, девочка, что ты наконец причастилась и разделила со мной счастье. Я всегда хотел разделить это с кем-то…

Землянка-бункер, свет керосиновых ламп, подвешенных на крюках к бревнам, укрепляющим земляной потолок, как в шахтах. Посредине самодельный стол – на козлах прибит лист железа. На нем – растерзанное женское тело со вскрытой грудной клеткой и содранной кожей на бедрах.

На углу стола крепятся токарные тиски. В них ОН зажал ее правую руку – она никогда бы не сумела ее вытащить и дотянуться до второго стола, где ОН разложил свои инструменты – пилы, сверла, иглы, ножи, бритвы, клещи, крюки…

Все это измазано свежей и застаревшей кровью, все это использовалось здесь в землянке-схроне и прежде и сейчас, у нее на глазах. От правой руки, зажатой в тисках, до ножа на столе – каких-то сантиметров сорок, но она не смогла бы схватить нож или бритву и левой свободной рукой, потому что…

– У меня быстрая реакция, девочка, – объявил он ей, взвешивая в руке тяжелый топор. – Одно твое движение туда, и я отрублю тебе руку в тисках. Я этого никогда не делал прежде. Не хочу делать и с тобой, не вынуждай меня. Пообещай, что ты не возьмешь в руки ничего острого. Поклянись мне.

– Клянусь, ничего острого… не возьму…

Ее голос звучал хрипло. Она сама не узнавала его – разве это я шепчу? Язык во рту распух от великой жажды.

Когда она пришла в себя и обнаружила, что лежит на сыром полу в полной темноте абсолютно голая – вся одежда с нее была снята, а на шее намертво сомкнулся собачий строгий ошейник с шипами, к которому была приделана цепь, прикрученная к бревнам, укреплявшим стены (все это она определила на ощупь), она поняла, что случилось и кто ОН – тот тип с собакой на дороге.

ОН тогда ударил ее шприцем в шею, но она практически не помнила этого, не видела она и того, как ОН зарезал ее отчима – в этот миг она уже отключилась. Вколотый препарат подействовал мгновенно. Она осознала, что произошло, лишь в землянке-бункере, прикованная цепью к бревнам, словно та несчастная собака…

В темноте кто-то часто прерывисто дышал и время от времени хрипло стонал. Стоны, полные муки и боли…

И тьма…

ОН явился лишь на третьи сутки в свое логово. В свой Храм. Так он называл эту вонючую яму…

За то время, пока ОН держал ее в темноте, она не пила воды. А мочилась тут же на полу бункера, отползая на коленях подальше, насколько позволяла короткая цепь.

ОН явился и включил генератор. И зажег керосиновые лампы. И она впервые увидела место, где ей предстояло, по всему видно, окончить свои дни.

Когда ОН явился впервые, то принес грязное железное ведро с водой и поставил его рядом с ней. И она решила – это туалетное ведро, потому что выглядело и пахло оно отвратно. Она сходила туда, когда ОН, наконец закончив пытки, убрался из схрона.

А потом оказалось… ОН объявил ей со смехом на следующий день, когда она попросила у него воды, умирая от жажды – я же принес тебе воды, девочка, целое ведро, что ты с ней сделала, с водой?

И все последующие дни она пила через силу эту загаженную воду…

Тогда она впервые поняла, что человек на многое способен, лишь бы выжить и не умереть.

О еде его она не просила. Когда на протяжении всей ночи ту другую пытали на ее глазах… страшно… изощренно… она лишь прижималась лицом крепко к земляному влажному полу, пропитанному кровью, закрывала уши руками и молила, молила… Кого?

Она и сама не знала тогда.

Но кто-то услышал ее мольбы.

Это произошло на девятый день ее плена.

После того как ОН второй раз швырнул ей на пол, как собаке на цепи, кусок срезанной человеческой плоти.

Она в тот миг услышала… нет, ощутила словно вздох над ухом… нет, дуновение ветра, хотя в землянке было душно как в парной.

Где-то в самой глубине… Далеко-далеко…

Похожая темная пещера – только стены из камня, измазанные кровью и разрисованные охрой. Отпечатки ладоней на камне, горящий костер, овальный гладко обтесанный камень-песчаник-омфал, истинный пуп земли, некогда упавший с неба метеорит, и на нем восседающая фигура… Женщина – сгусток образов и ликов… А вокруг черепа… куски жертвенной плоти… ожерелья из ракушек и медвежьих когтей…

Фантом зорко смотрел из древней тьмы – во мрак сегодняшний, освещенный лишь керосиновой лампой.

Фантом смотрел прямо ей в глаза…

И она поняла.

Она все поняла тогда.

Она поняла, что ей надо делать, чтобы выжить.

Протянула руку и взяла тот кровавый кусок, поднесла ко рту, сделав вид, что кусает, глотает.

ОН жадно наблюдал за ней, потом сам как-то всхлипнул – словно с облегчением. ОН был абсолютно голый, как и она – раздевался каждый раз у входа, аккуратно складывал свою одежду, ставил ботинки, чтобы на них не попали брызги крови.

ОН был невысокий и с виду в одежде тщедушный, но обнаженным оказался жилистым и крепким. Грудь его, спина и ляжки густо обросли темными волосами. На нем был лишь короткий кожаный передник – фартук, прикрывавший его чресла.

– Я есть Бог и Отец живых. Имя мое Велес, – объявил он высоким пронзительным голосом. – А это мой Храм. Их смерти не напрасны. Я забираю их, чтобы жили другие, например, ты… Ты ведь не хочешь умирать, девочка моя?

– Нет.

– ТОГДА ВРЕМЯ ВОЗВРАЩАТЬСЯ К СТАРЫМ БОГАМ.

– Да, я хочу… я согласна…

По его тону и взгляду она видела – перед ней сумасшедший.

ОН взял со стола нож и шагнул к ней, поднес лезвие к ее горлу. Она подумала, что ударит ее, но ОН, держа нож у ее шеи, вдруг одним движением отстегнул собачий ошейник.

Она сотни раз пыталась сделать это сама, но у нее не выходило, а ОН снял его мгновенно, видимо, там был какой-то секрет с замком.

– Ты согласна разделить со мной ритуал? – спросил ОН, заглядывая ей в глаза.

ОН был одного с ней роста, его лысина в свете керосиновых ламп блестела от пота. И глаза его… тоже блестели сухим страстным блеском.

– Да… я согласна… я хочу… я видела все за эти дни… я тоже хочу…

Она ли это говорила в тот миг? Или ее губами шептал Фантом из той древней пещеры, что привиделся ей в бреду на земляном кровавом полу?

Она чуяла запах земли… она чуяла запах крови… смешение было страшным и колдовским в один и тот же момент.

Держа нож у ее горла, ОН подвел ее к столу, где лежала, привязанная ремнями, окровавленная та, другая…

И засунул ее правую руку в тиски.

И она поняла, что справиться с ним здесь, у стола, полного острых инструментов, она не сможет.

Надо ждать другого момента.

Момент настал очень не скоро. Прошла почти целая ночь, а может, и день… Она потеряла счет времени.

Она почти оглохла от страшных криков той, другой…

Она сама теперь была вся с ног до головы в ее жертвенной крови.

Человек на многое способен, чтобы выжить, спасти себя. Возможно, он даже не подозревает, что скрыто в нем, когда смерть… заглядывает ему прямо в глаза и кричит так страшно…

– Ритуал завершен, – объявил ОН, возвращая назад на стол клещи и крюк. – Я великий бог Велес – Отец живых, властитель жизни. А ты, девочка… ты из того же теста, что и я – я сейчас видел в твоих глазах такое, когда ты держала ее, помогала мне… Но Мать живых из тебя не выйдет, тьма теперь тебя не отпустит. Нарекаю тебя не Матерью, а Мачехой… Мачехой мертвых. Отныне здесь, в Храме, таким будет твое новое имя. Согласна?

– Да. – Она смотрела на него, не отводила взгляда.

ОН все смотрел на нее, искоса, словно примерялся. И в глазах его – блестящих и безумных – вспыхнул огонь. ОН шагнул к ней, схватил за плечи, встряхивая.

– Ты другая… не такая, как они… Я столько раз хотел разделить это с кем-то, я мечтал об этом постоянно. Но они… тупые коровы… они лишь выли и кричали, пялились на меня, как на безумца… А ты поняла и меня, кто я есть, и всю красоту и важность ритуала. Жертва всегда угодна старым богам, а они жестоки. Они всегда были такими, во все времена, которые меняются так быстро и скоро переменятся и здесь, у нас. Но они и щедры к своим избранникам. Они приходят на помощь и берегут тех, кто им поклоняется, не скупясь на жертвы. Бог Велес избрал тебя. – ОН уткнулся лицом ей в шею, вдыхая ее запах. – Бог Велес хочет тебя себе. Ты не умрешь. Ты понимаешь, чего я… он, Велес… чего я сейчас хочу?

– Да. – Она повернула голову и коснулась его виска губами.

ОН замер.

– Оххх… ты сама хочешь того же… тогда скрепим наш союз… Мачеха мертвых… девочка моя…

ОН с силой толкнул ее на пол, схватил со стола наручники и мигом сковал ее правую руку и правую ногу.

ОН взял ее там, на кровавом земляном полу, бормоча что-то нечленораздельное, всхлипывая и скуля сам, словно похотливое животное.

Она терпела. Но потом поняла, что если не будет потворствовать ему, то не сумеет ослабить его волю и бдительность.

Ее стоны привели его в экстаз.

– Девочка моя… девочка… всегда этого хотел… полного слияния… чтобы разделить… чтобы стать единым целым… как мы с тобой сейчас…

– Еще! Я хочу еще! – Она уже требовала от него.

ОН снова пал на нее, как коршун. ОН опять хотел ее. Прижал всем своим весом к полу, но она лишь благодарно целовала его шею, усыпляя его звериную осторожность.

И когда ОН был на самом пике, она…

Никаких острых предметов… она ведь поклялась…

Да и добраться до них было совершенно невозможно.

ОН заорал хрипло, уже не владея собой, оглушенный наслаждением и страстью, а она…

Она вцепилась в его горло зубами.

Она сжимала их все сильнее, как волчица, уже чувствуя вкус его горячей крови.

ОН закричал, одной рукой попытался сдавить ей горло, второй – вывернул ей запястье, ломая руку… Но она – откуда только силы такие взялись? – вцепилась в его пальцы, раздирая их ногтями.

Она все сильнее и сильнее стискивала зубы…

Глава 52

Три ипостаси

– Она его загрызла. – Старик-генерал произнес это с трудом, сглатывая ком в собственном горле.

В ночи затихли звуки виолончели.

– Она сумела перерубить топором цепь наручников, которыми он ей сковал руку и ногу. Она рубила цепь сломанной рукой, преодолевая страшную боль. – Старик продолжал свой рассказ тихо и размеренно. – Она выбралась из той ямы, надев на себя рубашку Малофеева и его ботинки, чтобы идти по лесу. К счастью, рассвело, она видела лес и могла ориентироваться, искать путь к дороге. Со сломанной рукой она вокруг бункера натыкала веток, отмечая место, и потом весь свой путь тоже отмечала ветками и знаками на деревьях – для этого она прихватила с собой нож. Она проплутала в лесу до полудня, а затем все же выбралась к дороге. Она остановила грузовик. Шофер сначала ее испугался – вся в крови, с ножом, грязная… от нее воняло за километр… Но все же он довез ее до ближайшего поста ГАИ. Они нам и сообщили.

Они все молчали. Рассказ генерала Карпова потряс их.

– Когда мне позвонили, я в камере для допросов лупил головой о стену нашего задержанного, того мужика-спортсмена, который оказался ни при чем. Я его подозревал, я его сам допрашивал все дни, пока она… Наина была в том схроне. Я его бил смертным боем. – Старик-генерал запнулся. – Выбивал из него признание и сведения, а он орал, что ничего не знает и никого не убивал… В закрытый город, где жил Малофеев, я с опергруппой прилетел вечером. Наина была в больнице, капельницу ей поставили, наложили гипс, кормили осторожно… Я с ней беседовал сначала лично, никто при нашей беседе не присутствовал. Она мне рассказала все без утайки. Утром она нашла в себе силы поехать с нами на место, где вышла к шоссе, и по ее вешкам мы нашли тот страшный бункер и Малофеева в нем. Потом мы установили, кем была та жертва, которую он пытал там и убил. А в лесу вокруг бункера мы нашли тела еще трех женщин со страшными увечьями.

Ночная птица… гортанный клекот… древний зов… подмосковная ночь…

– Теперь, Федя, скажи мне правду. Что она сделала? – спросил генерал Карпов. – Почему вы хотите ее найти?

– Она убила женщину, – ответил Гущин. – Задушила в лесу. А до этого она заставляла двух других людей совершать дикие по жестокости убийства. Похоже, что ритуальные. Человеческие жертвоприношения… только вот не знаю – себе ли, как Малофеев, или какому-то божеству.

Старик слушал молча.

– Генерал, вас это не удивило? – спросил Макар.

– То, что с ней случилось в двадцать лет, не могло пройти бесследно для ее…

– Психики? – Макар спрашивал напряженно.

– Сердца… для ее сердца, молодой человек. Вы же слышали, что я рассказал вам. Подобное невозможно забыть. Такое способно разрушить не только всю последующую жизнь, но и душу.

– Малофеев ни с одной жертвой не вступал в половой контакт. – Полковник Гущин слушал, как гортанно клекочет в кустах бузины невидимая ночная птица. – Почему же он с ней решил… Что его так в ней зацепило?

– В ней было нечто, что притягивало к ней, как магнит. В этой девочке… в Наине Раткевич. – Генерал Карпов снова словно с трудом произнес ее имя. – Я сам на себе испытал, уже зная, что она сделала и… Очень сильное чувство. Я все у нее спрашивал: ну как же ты справилась с ним? Как ты его одолела? Такого зверюгу? Где силы нашла после девяти дней на цепи, голодная, слабая, со сломанной рукой… Она сказала мне, что ей помогли.

– Кто? – спросил Клавдий Мамонтов.

– Она мне словно по секрету призналась: когда лежала на земляном полу в луже крови, ей вдруг явилась… Она не называла ее богом, она сказала – это была Мать-Земля.

– Мать-Земля?

– Да. – Генерал вздохнул. – Психика ее была травмирована. Тогда я это так воспринял. Так воспринимаю и сейчас. Но в Наине я ощущал великий магнетизм. И свет, и огонь… и тьму – все вместе. Меня самого тянуло к ней… меня, женатого семейного сорокалетнего мужика. Когда она смотрела на меня своими серыми глазами и говорила все это, я ей готов был поверить. Мы немало времени потом провели вместе… наши допросы были долгими… Она ничего не скрыла от меня. В том числе и то, почему Малофеев доверился ей. Она ведь там, в бункере, разделила его ритуал, она свободной рукой держала ту вторую жертву, когда он вскрывал ей грудную клетку… Она сказала мне – я должна была усыпить его бдительность, на столе было много предметов, чем можно было его убить, но он тогда меня перехитрил. Я не смогла добраться ни до ножа, ни до бритвы… Вы должны понять – она сама приняла участие в пытках, которым Малофеев подвергал свою жертву.

– И даже после того, как она призналась, вас к ней тянуло? – не выдержал Макар.

– Да. – Старик-генерал глянул на освещенный дом, где ждала его семья. – Очень сильное чувство… я не справлялся с ним… я страстно желал быть с ней… защитить ее, залечить ее душевные раны… я чуть не развелся тогда. Будьте с ней осторожны, коллеги. Эта женщина… она уникальна. Она очень сильная, и она… особенная.

– Ей сейчас за шестьдесят лет, – сказал полковник Гущин. – Вы не знаете, как она жила потом? Что с ней случилось?

– Она сменила фамилию сразу, как уголовное дело в отношении нее прекратили, сочли, что пределы необходимой обороны она не нарушила… Об ее участии в ритуале знал только я, и это осталось между нами. Она взяла фамилию своего покойного отчима. Ее старшая сводная сестра винила ее в смерти отца. Больно было слышать, что она кричала ей даже в стенах ОВД… Мне кажется, жизнь их развела потом из-за этого. Ну, возможно, спустя много лет они все же соединились вновь, у них же не было больше никого из близкой родни.

– А вы с ней позже встречались? – снова не выдержал Макар. – Когда расследование закончилось?

– Да. Несколько раз. Я… я же был в нее влюблен. – Старик-генерал произнес это очень тихо. – Потом она вышла замуж за какого-то парня, и они покинули тот закрытый город навсегда.

В машине по пути из Куркина в Главк они все трое сначала хранили гробовое молчание. Первым его нарушил Клавдий Мамонтов.

– Карма Полиция… Вот она какая, эта Karma Police… Что скажешь на это, Макар?

– Наина Раткевич историк по образованию. – Макар смотрел в темное окно внедорожника – фонари мелькают, слепят глаза. – Это теперь многое объясняет в формировании тех идей, которые она внушила Смоловскому и Ждановой, хотя… конечно, все это бредово звучит. Три лика Гекаты… три ипостаси… Первая – болтливая толстая пенсионерка, явившаяся нам на месте убийства, вторая – двадцатилетняя девушка, которая в том бункере в лесу зубами перегрызла горло маньяку, и… есть и третья ее ипостась. Пока нам до сих пор неизвестная.

– Третья ипостась связана с ее настоящей сегодняшней реальной жизнью, – кивнул Гущин. – Мы обязаны эту ее ипостась выявить, только тогда мы ее найдем.

В Главке ночью – полный сбор. Полковник Гущин расположился в своей «каморке папы Карло» – окнами во внутренний двор. Туда из архива на полицейском фургоне уже привезли больше пятидесяти томов срочно поднятого уголовного дела по маньяку Малофееву (полковник Гущин приказал строго, чтобы полицейские, выгружавшие увесистые тома, все как один надели перчатки).

И они втроем засели за изучение того старого дела.

Страницы томов многоэпизодного дела, прекращенного вследствие смерти главного подозреваемого, пестрели черными кляксами штампов, скрывавших сведения о локации закрытых городов, но во всем остальном информация была очень подробной и обстоятельной.

– Федор Матвеевич, здесь допрос старшей сестры Наины Раткевич, – сообщил Клавдий Мамонтов. В отличие от полковника Гущина, просматривавшего все тома с начала возбуждения уголовного дела, он начал читать дело с конца, с последних томов. – Ее имя Нина, а фамилия Кавалерова. Хозяйка квартиры у Курского вокзала была ее старшей сестрой. Наина Раткевич пользовалась ее именем, когда представлялась нам в лесу у монастыря и дома в квартире сестры. Под этим именем ее знала и Мария Павлова.

– А я сейчас наткнулся на заключение судебно-медицинской экспертизы тела Бориса Кавалерова, ножевое ранение в живот, – объявил Макар, зарывшийся в тома с головой. – Так звали ее отчима. Ее старшую сестру звали Нина Борисовна, и Раткевич назвалась нам в лесу именно так. Но ее собственное имя-отчество другое. Она в юности взяла фамилию отчима, как генерал нам сказал. Выходит, Кавалерова Наина Викторовна – то имя, которым она пользовалась в госпитале в отделе кадров при устройстве на работу, ее настоящее, под которым она какое-то время существовала в действительности. Но почему тогда паспорт поддельный, как это Клавдий выяснил?

– Потому что она снова поменяла фамилию, выйдя замуж, – пояснил Гущин. – Старого паспорта с фамилией отчима у нее давно нет. Но она сделала себе поддельный. Те, кто ее знали раньше, не выказали бы удивления, назовись она старым своим именем, это легче, чем выдавать себя за какое-то новое лицо. А в текущих государственных базах данных человека с такими данными как бы нет. И ей повезло с именем старшей сестры – Нина. Имена-то похожи: Наина, Нина… Всего одна буква их различает. Она пользовалась и этим тоже в своих целях, путала и заметала следы, и началось это не сейчас, в связи с убийствами, а гораздо раньше. Значит, у нее имелась причина, чтобы все это делать.

– А как мы узнаем, что это за причина? Если ничего в ваших базах данных ни на Кавалерову Нину, ни на Кавалерову Наину нет, а на Раткевич есть только дело сорокалетней давности? – спросил Макар.

Вместо ответа полковник Гущин позвонил старшему оперативной группы и попросил (шел четвертый час утра, но розыск работал) всю найденную сыщиками информацию на кипрскую фирму, которая приобретала страховой медицинский полис.

– Великой Праматери нужен был медицинский полис, – хмыкнул Макар. – Надо же, как все изменилось в мире со времен палеолита. Или как нам генерал сказал о ней – Мачеха мертвых… так ее тот подонок Малофеев назвал. Мачеха мертвых зубами загрызла бога Велеса и воцарилась в царстве теней сама… Полное торжество матриархата. Сколько же у нее имен, у этой женщины. Знаете, а я даже мечтаю теперь о встрече с ней.

– Серьезно? – спросил Клавдий Мамонтов.

– Да. И у меня такое чувство, что мы с вами встречу эту никогда не забудем.

Они продолжали читать дело до семи утра, а в половине восьмого оперативники представили рапорты по данным о кипрской фирме. Консалтинговая компания, работает с российскими горнодобывающими и химическими предприятиями, расположенными в регионах Восточной Сибири и Дальнего Востока. Адрес регистрации – Пафос.

– Между прочим, город Пафос – место рождения Афродиты-Венеры, – заметил Макар. – В древности там был ее знаменитый храм и царские гробницы, сейчас известный археологический парк… Венера Виллендорфская вернулась на круги своя?

В восемь полковник Гущин послал Макара и Клавдия в кафе на Большой Никитской за кофе и выпечкой, наказав строго-настрого прогреть выпечку в кафе в микроволновке. Когда они явились с добычей – пакетами, полными булками и плюшками-ватрушками, – он снова выпил лишь черный кофе, от ватрушки с творогом всего кусочек отщипнул, опять глянул на часы.

– Ешьте, сил набирайтесь. В девять я в змеиное гнездо позвоню. Жесть, конечно, но без них нам, видно, в этом деле не обойтись. Они все про всех знают или могут узнать.

В пять минут десятого он набрал номер по мобильному. Макар жевал круассан с ветчиной и не спускал с Гущина глаз – куда это он звонит, кому? Клавдий Мамонтов примерно догадывался. Полковник Гущин разговаривал со своим собеседником сухо и очень вежливо, прямо индифферентно. Просил помочь, оказать всемерное содействие. На том конце отвечали чуть насмешливо и снисходительно – а, и вы к нам с просьбой, надо же… Что, припекло вас там, в полиции? Что такое? Какие проблемы?

Макар внезапно понял, что полковник Гущин звонит в ФСБ.

Гущин назвал данные кипрской фирмы, зарегистрированной на Пафосе. Затем назвал имена Нины Борисовны Кавалеровой, Наины Викторовны Кавалеровой и Наины Викторовны Раткевич, упомянув о решающей роли последней в деле маньяка Малофеева – сибирского душителя.

– Мне необходимо свести концы с концами, – объявил он своему собеседнику. – Наина Кавалерова и Наина Раткевич – это одно и то же лицо, а Нина ее сводная сестра. Мне надо отыскать все сведения сегодняшнего дня на Наину Раткевич, неоднократно менявшую фамилии, взявшую после замужества фамилию супруга, который нам тоже неизвестен. И нам надо знать, что это за кипрская фирма. Это все очень срочно, мы расследуем дело об убийствах.

На том конце провода с мягкой насмешкой изрекли, что скоро только кошки родятся и обещанного три года ждут. И что долг платежом красен – тоже напомнили вскользь. А потом снизошли – ладно, не ссы, полиция!

Полковник Гущин дал отбой – он был зол.

Клавдий Мамонтов не стал комментировать при Макаре ведомственные коллизии, углубился вновь в чтение уголовного дела.

Вместе они разглядывали ужасающие фото – деяния сибирского душителя.

Снимки бункера в лесу…

Фотографии извлеченных из земли искалеченных жертв.

Фото самого Малофеева – Отца Живых, воплощенного Велеса с разорванным горлом.

– Ты все еще мечтаешь о встрече с Мачехой мертвых? – спросил Клавдий Мамонтов.

Макар ничего ему не ответил. Он был бледен и скуп на слова.

Ответ из «змеиного гнезда» пришел тогда, когда они уже не надеялись его получить. Собеседник Гущина перезвонил сам.

– Интересную бабенку вы подцепили, коллеги, – сообщил он (Гущин включил громкую связь). – Наина Раткевич, она же Наина Кавалерова, она же Наина Петренко, она же Наина Ольховская. Была женой главы холдинга химических полимеров, объединяющего семь предприятий в Челябинске, Коми, Комсомольске-на-Амуре и в Хабаровске. Ольховский Валерий всем этим сначала руководил, а затем фактически полностью владел. А она, как в известном ахматовском стихотворении, «была его женой»… Она, в общем-то, его и прикончила, судя по всему.

– Раткевич-Ольховская убила мужа? – переспросил Гущин, он не мог скрыть волнения.

– Мы так считали в свое время, когда интересовались и холдингом, и самим Ольховским. Но кипрская полиция так ничего и не доказала тогда. Они вели расследование, потому что у обоих супругов кроме российского гражданства еще и кипрский паспорт. И сам инцидент произошел на кипрской вилле Ольховских в Пафосе восемь лет назад.

– Что произошло на Пафосе?

– Мы подняли досье – Ольховские поженились в конце девяностых. Эта Наина работала в том холдинге, как и ее первый муж Петренко, Наина взяла его фамилию. Она как-то сумела заарканить Ольховского – своего шефа, и он бросил семью и женился на ней. Видимо, баба с характером, раз маньяка Малофейку на тот свет спровадила. Дальше они жили с Ольховским и совместно вели бизнес. Но восемь лет назад Ольховский решил свою жену бросить и уйти к любовнице, родившей ему внебрачных детей. Наина-то была бесплодна. Он вроде бы собирался подать на развод, однако не успел. Его нашли в его собственном бассейне – бедняга якобы утонул пьяный. В крови большая доза алкоголя. Это обнаружила кипрская полиция. Наина тогда тоже была на Кипре, на вилле, хотя последнее время они проживали раздельно – у них еще дом в турецкой части Кипра. Она там обреталась. Следов насилия на трупе Ольховского не выявили, вердикт вынесли – несчастный случай, ужрался мужик и свалился пьяным в бассейн. Но мы же не вчера с вами на белый свет родились, понимаем, когда такие дела – мужик собирается разводиться с пятидесятилетней женой ради юной красотки и внезапно вдруг тонет в собственном бассейне… Наверняка она его туда столкнула. Но ей ничего не предъявили. Все последние годы Наина Ольховская жила в основном за границей, путешествовала. Она свободно говорит на трех языках – английском, турецком и греческом. В Россию лишь наездами наведывалась. Она богатая женщина, ее личное состояние после смерти мужа оценивается в двести миллионов долларов… Холдингом сейчас управляет ее трастовый фонд, но она сама номинально состоит в совете директоров, хотя и предпочитает не вмешиваться в российский бизнес – явно, чтобы после смерти мужа не привлекать к себе внимание. Она вернулась в Россию в феврале… после того, как началась вся эта канитель с ковидом. Кстати, одно из предприятий, входящих в ее холдинг, – фармацевтическое, занимается разработкой лекарств против этой заразы.

– Сейчас она здесь? Не улетела обратно на Кипр?

– Авиасообщения нет, не восстановили пока, – усмехнулся собеседник Гущина. – Насчет частных бизнес-джетов мы проверили – нет. Она не пересекала государственную границу. Она в России, в Москве. Я могу дать вам ее адрес – Ольховский при жизни построил настоящий замок в Перхушкове. Наверное, там она и проживает сейчас. Другого российского адреса и иной жилой недвижимости у нее, по нашим данным, нет.

– А кипрская фирма?

– Мы звонили туда напрямую сегодня. Она входит в холдинг. Вроде как консалтинг-аудит, на самом деле (это, естественно, негласная информация) – стиральная машина по отмывке денег: сейчас же часть их предприятий под санкциями. В интернете не ищите на Ольховскую и фирму сведений, там ничего нет. Насчет холдинга информация подробная, у них свой сайт для партнеров. Однако и там упоминаний о Наине Ольховской тоже не найдете.

– А что насчет ее сводной сестры Нины Кавалеровой?

– Она работала всю жизнь в Челябинске в городской администрации, в коммунальном отделе, там вышла на пенсию. Замужем не была. Восемь лет назад, после того как Наина Ольховская овдовела и стала самостоятельно распоряжаться капиталом, она перевезла старшую сестру-пенсионерку в Москву к себе поближе и купила ей двухкомнатную квартиру, куда та и перебралась из Челябы со всем своим старым барахлом. Наина нанимала персонал, чтобы за сестрой ухаживали – та серьезно болела. Она похоронена на Калитниковском кладбище, очень дорогая могила, вся в мраморе, Наина Ольховская не пожалела денег для покойной сестры. А квартира теперь снова принадлежит ей самой – только через кипрскую фирму. Но там все еще оформляется в нотариате, как наследование имущества фондом, в реестр до сих пор не внесено.

– Диктуйте адрес дома в Перхушкове, – хрипло попросил полковник Гущин.

«Змеиное гнездо» снисходительно продиктовало.

Клавдий Мамонтов сразу позвонил в отдел спецопераций – снова необходима экипировка и вооружение на двух человек… нет, на одного… только на меня.

– Ну вот, наша встреча с ней не за горами, – объявил полковник Гущин.

Но выглядел он при этом неважно.

Не колебался, нет, и, конечно же, не трусил.

Однако сильно нервничал.

Уж слишком гладко все как-то получилось. Хотя и не быстро.

Глава 53

Христианский фонд

По пути к платформе Перхушково Гущин из машины позвонил начальнику Одинцовского УВД. По информации одинцовского розыска особняк Ольховских располагался в поселке Юдино – чуть в стороне от основной застройки. В УВД приготовились к силовому задержанию, ждали лишь команды, потому что Гущин запретил местной полиции приближаться к дому до своего прибытия.

Почти сразу ему перезвонил старший эксперт – по итогам исследования трупа Марии Павловой, найденного в лесу у Пужаловой горы.

– Нечем мне вас порадовать, Федор Матвеевич, – сообщил он. – Установлено лишь, что причина смерти – механическая асфиксия. Но это и сразу было ясно. Следов ДНК убийцы на ней нет, мы ничего не нашли. Труп лежал в яме с водой, сами понимаете, что это такое. Кроме фрагментов женского ногтевого лака, у нас ничего конкретного. И те образцы ДНК, которые мы изъяли в квартире у Курского вокзала, принадлежащие, возможно, подозреваемой, нам не с чем сравнить. А на такой улике – фрагменте лака – убийство Павловой практически недоказуемо для вашей главной подозреваемой.

– Мы Праматери убийство ее монастырской приятельницы не докажем, – объявил Клавдий Мамонтов Макару, который на этот раз был за рулем внедорожника.

Сам Клавдий в легком штурмовом бронежилете и черной экипировке спецназа настраивал личную рацию на канал полицейских Одинцова.

– Других убийств Наина Раткевич-Ольховская сама не совершала, это делали другие, – продолжал он. – По ее указке – да. Но Жданова, Амазонка, как ты ее называешь, – уже ничего нам не расскажет. И Смоловский будет молчать. Он под ее влиянием и запуган. Мы ее задержим, а наша Праматерь наймет себе целую орду самых лучших и дорогих адвокатов – средства ей позволяют, и выкрутится, выйдет сухой из воды. И над нами же потом посмеется.

Макар молчал, рулил.

Хранил молчание и полковник Гущин.

– Ее мужа Ольховского звали Валерием, как и Малофеева, – после паузы произнес Макар. – Странно, что она себе выбрала мужчину с именем того чудовища.

– Ольховский был богат, денег полно имелось у мужика. – Клавдий убрал рацию в нагрудный карман штурмового жилета.

– Моя бывшая жена – тоже убийца и отравительница. И деньги собственные у нее водились. Но я бы никогда не женился на женщине с таким же именем, как у нее.

– Я в курсе, на ком ты мечтаешь жениться, – ответил Клавдий Мамонтов, не глядя на Макара. – Давай оставим все это сейчас в стороне, ладно? Не время, кузен.

– Она убила маньяка Малофеева, а еще, возможно, собственного мужа. И Павлову! И стала движущей силой и вдохновительницей других жестоких преступлений, – сказал полковник Гущин, словно черту подводил. – Имена не столь важны, имеют значение ее деяния. Поступки ее такие, что не могут остаться безнаказанными, как бы там ни складывалось с показаниями ее сообщников или с вещдоками.

Клавдий Мамонтов глянул в зеркало на Гущина, сидящего сзади. Тот на мгновение прикрыл глаза – словно заходящее солнце его ослепило или вот так подал Мамонтову какой-то знак.

Они въехали в поселок Юдино – фешенебельные дачи за высоченными заборами, красные крыши из металлочерепицы, каминные трубы, плющ на кирпичных оградах, витые кованые калитки.

У особняка Ольховских они затормозили вместе с догнавшей их полицейской машиной Одинцовского УВД.

– Дом пуст, – объявил им с ходу начальник Одинцовского УВД, который сам сидел за рулем. – Я ослушался вашего приказа, оперов пешком сюда послал на разведку, чтобы не светиться на машинах с мигалками. Все закрыто – и ворота, и гараж. Вскрываем?

Сразу прибыли сотрудники полиции, эксперты. Вскрыли калитку, вошли на просторный заросший участок, давно не знавший садовника. Особняк Ольховских и точно напоминал замок – серый, с каминными трубами и коваными решетками на окнах. Вскрыли и дом. Начался осмотр и обыск внутри.

– Здесь давно никто не жил, Федор Матвеевич, – сообщил самым мрачным тоном старший группы экспертов. – Слой пыли такой, что… Этот дом закрыт уже долгое время.

– Над воротами – камера, – заметил Клавдий Мамонтов. – Она повернулась, значит, камеры по периметру в рабочем состоянии. Если здесь никто не живет, следовательно, они подключены к какому-то другому гаджету дистанционно. И он где-то находится. Камерами кто-то управляет и все отслеживает. Видит, возможно, и нас сейчас. Пусть ваши сотрудники установят, что за охранная фирма обслуживает или продает это оборудование. И где еще оно было установлено, когда его приобретала Наина Ольховская – вряд ли ее муж, его нет уже восемь лет, а камеры новой модификации.

– Как ты во всем этом подробно разбираешься, Клава, – шепнул ему Макар, когда они вышли из пустого особняка во двор.

– Ее логово не здесь. – Клавдий Мамонтов смотрел на старые сосны огромного дачного участка. – Это лишь витрина. Она усвоила уроки Малофеева, который тоже имел тайный схрон в тайге.

Полковник Гущин осмотрел особняк лично, даже спустился в винный погреб Ольховских. Затем вышел на улицу и закурил сигарету, сдвинув маску на подбородок.

– А мы-то обрадовались, получив адрес на блюдечке с голубой каемочкой. – Он крепко прикусил сигарету зубами.

– И где вы ее теперь будете искать, полковник? – осведомился Макар. – В федеральный розыск объявлять?

Гущин хотел ему ответить. Но в этот миг у Макара зазвонил мобильный. Он нехотя достал его, глянул на номер на дисплее и…

– Алло!

– Макар, боже… вы меня слышите?

Взволнованный женский голос – почти рыдания. Они даже не узнали сначала, что звонит старуха-гувернантка.

– Вера Павловна, что с вами? Что случилось?

– Такое несчастье! Макар… наша девочка…

– Что? Лидочка? Что с ней?!

– Августа! – Старуха-гувернантка, обычно сдержанная и хладнокровная, сейчас плакала в голос. – Ее забрали! Похитили!

– Кто? Когда?!

– Только что… Маша… она не виновата, с ней просто истерика сейчас… поэтому я вам звоню… Маша открыла дверь на звонок… А я была в детской с Сашенькой… Я не видела ничего толком… Маша с девочками вышли на крыльцо… Потом Маша буквально на секунду отлучилась в дом, потому что вдруг сработала противопожарная сигнализация… датчик задымления запикал… Мы выскочили в холл, затем на улицу – а там только одна Лидочка, а Августы нет!! Она… она ее забрала! Она ее увела как-то, уговорила! Украла!

– Кто она?! – Полковник Гущин выхватил телефон у Макара. – Вера Павловна, о ком вы говорите?!

– Эта женщина из Христианского фонда! – выкрикнула старуха-гувернантка. – Они раньше приходили вдвоем за пожертвованиями для больниц, поэтому Маша ей и сегодня открыла. Но она явилась одна и забрала Августу!

Глава 54

Психоз № 1. Мачеха мертвых

Но чист мой демон. Или ты мнишь: отказ Твой сумасбродный звезды не слышали? На небесах? Умолкни! Небо Тьмы наших бедствий моли ослабить.

Алкей

Полковник Гущин в Одинцове никому ничего не сказал, просто сообщил, что им всем срочно надо уехать по делу. В Главк опергруппе и дежурному он тоже не позвонил. За руль внедорожника сел Клавдий Мамонтов, забравший с собой сразу часть штурмовой экипировки и оружие. Содрал с ладони повязку, повернул ключ зажигания и нажал на газ.

Они попали в самый час пик вечерних пробок, которые уже начали скапливаться, несмотря на то, что Москва опустела за три месяца карантина. Их спасло лишь то, что в это время весь поток машин направлялся из города, а они мчались из Одинцова в центр. Клавдий Мамонтов нарушил правила раз шесть и гнал на полной скорости, словно на ралли. Макар – бледный, как полотно, – всю дорогу молчал, не истерил, ничего у них не спрашивал, не причитал, не орал.

В Спасоналивковском переулке, полном вечерних теней и страха, куда они ворвались, словно вихрь, Клавдий сказал Макару, выпрыгивая из машины:

– Я Августу найду, клянусь тебе. А эта тварь от меня живой теперь не уйдет.

– Дочку твою найдем, – веско пообещал и Гущин.

Дома он сразу попросил обеих рыдающих женщин, ожидавших их в глубоком горе, отбросить эмоции, успокоиться – хотя бы попытаться это сделать и вспомнить все до мельчайших подробностей. Что и как произошло.

Вера Павловна держала на руках Сашеньку, крепко прижимала его к себе. Зареванная Маша цепко впилась в руку Лидочки, хотя та вырывалась, и Клавдий Мамонтов мягко просил Машу отпустить девочку – ничего, теперь можно, мы здесь. Мы все вместе.

Маша смотрела на Макара истово, преданно, виновато, но он ничего ей не говорил, просто забрал у нее младшую дочку.

– Во сколько точно все произошло? – задал первый вопрос полковник Гущин.

– Как Вера Павловна вам позвонила, часов в шесть… Она опять явилась, та женщина из Христианского фонда, позвонила в дверь. Я открыла. – Горничная Маша сильно волновалась. – Девочки со мной были, они полдничать только закончили, вас все ждали, поэтому в холл выскочили на звонок домофона. А как было не открыть – я ж еще с того раза коробки подготовила с санитайзерами и бытовой химией, с масками… Фонд христианский… они ж просили тогда пожертвовать на больницы, госпиталя, денег не брали, попросили это, я заказала, купила, надо же было отдать!

– В первый раз приходили две женщины? Вы их, Маша, прежде здесь видели когда-то?

– Нет. Но такие солидные обе, в летах, скромные, тихие, в юбках длинных, в платках, ну как они ходят обычно, эти православные матушки из церкви.

– Одна была высокая, худая, вторая полная, седая – серые глаза чуть навыкате, да?

– Точно! – Маша всплеснула руками. – Я вам тогда говорила о них, они обе сюда зашли к нам в холл, пока я искала им пожертвования, коробку собирала. А вы что, их знаете?

– Возможно, – ответил ей Клавдий Мамонтов, он подошел к мраморному столику в холле.

На столике – несколько фотографий, на них Макар с девочками на фоне английского особняка. Среди разбросанных на столике мелочей – ключей от машин, штопора, фломастеров и резинок для волос, принадлежавших Августе, винтажная черепаховая визитница, в ней карточки Макара с номерами его телефонов. Визитки рассыпались по мраморной столешнице.

– Это так и было? – спросил Машу Клавдий Мамонтов.

– Я не знаю… наверное. – Она всхлипнула.

– А сегодня явилась только одна из этих женщин – та полная? – задал новый вопрос полковник Гущин.

– Да! И одета уже по-другому. Брюки были на ней, кофта черная модная, и медальон такой… я еще удивилась, им же вроде как запрещено брюки носить, – Маша пыталась все вспомнить: – Вера Павловна в детской была с Сашенькой, открыла ей я. Она поздоровалась и спросила, собрали ли мы пожертвования для фонда? Я сказала – все давно готово, только обе коробки увесистые, как она их понесет? Она ответила – я на машине приехала.

– На машине? – уточнил Гущин. – А вы, Маша, машину ту видели?

– Нет. Ее Лидочка видела, она ж их обеих увела на улицу.

– Что произошло дальше?

– Я попросила ее подождать в холле, она хотела мне коробки помочь принести, но я ее дальше холла не пустила, потому как на ней ни маски, ни перчаток. Пошла в кладовую и притащила сначала одну коробку, потом пошла за другой. А Лидочка с Августой были в холле. Я шла с коробкой по коридору, как вдруг… запикал датчик противопожарный. – Маша махнула рукой вглубь дома. – Я испугалась – что еще такое? Пожар? Вроде дыма нет. Бросила коробку на пол и побежала к щитку, где у нас пульт охраны. А там замешкалась, пока код набирала… Макар меня сколько учил, как с ним обращаться… Но я отсутствовала не больше пяти минут! Вернулась в холл – а там никого!

– В самом холле датчики противопожарные есть? – спросил Клавдий у Макара.

Тот кивнул, обнимая Лидочку за плечи.

– У входной двери.

– Я выбежала на улицу, меня как током ударило! – воскликнула горничная Маша. – Гляжу, а по тротуару мчится со всех ног к дому одна Лидочка. Августы с ней нет. Я туда, сюда – добежала до угла. Нет ребенка! У Лидочки стала спрашивать, а она… ой, да что же это… за что нам такое… не уберегла я нашу девочку… Макар… я…

– Тихо, тихо, успокойтесь. – Клавдий Мамонтов обнял рыдающую горничную. – Никто вас не винит.

Макар и на это не сказал ни слова.

Полковник Гущин наклонился к Лидочке и поднял ее на руки.

– Ну что, моя англичаночка, помоги нам, пожалуйста, – попросил он. – Ты одна все видела. Расскажи нам все.

– Tell all, please, babe… Dad need your help, we all desperately need now your help [12], – Макар обратился к дочке по-английски.

– Эта тетя, как она увела вас с Августой на улицу? – тихонько спросил у нее полковник Гущин. – Что она говорила?

– Puppies… маленькие собака. – Лидочка тоже волновалась. – Она нам говорить – хотите посмотреть маленькие собачка… Я хотеть, я очень хотеть, это я виновата, я пойти, и Августа со мной!

– Тетя привела вас к машине, так?

Девочка кивнула и начала плакать.

– А что за машина? Какая она? Какого цвета? Где она стояла?

– Черная, black… как наша. На угол, там, далеко.

– Черный внедорожник, – сказал Клавдий Мамонтов. – В переулке камеры, однако машина стояла не в самом переулке, а на углу, но на Полянке камер полно дорожных… машина все равно там засветилась. Хотя сколько этих черных внедорожников вечером проезжает, если марку не знать, то…

– А собачки были в машине? – продолжал спрашивать Лидочку полковник Гущин очень мягко и спокойно, пока никак не реагируя на замечания Клавдия Мамонтова.

– Нет. Она обманывать. Она так смотреть… her eyes were as eyes of Owl!

– Глаза как у совы, – перевел Макар.

– Я спросить… спросила – где puppies? А тетя смеяться – они убежать, а потом говорить… сказать нам – фокус делать?

– Фокус? – голос Макара дрогнул.

– Она вдруг уколоть Августа в шею! – Лидочка вся дрожала. – As witch in tale… she looks like as witch [13]…

– Она на ведьму похожа, да? – спросил-перевел Макар.

– Чем она уколола Августу? Шприц, игла? – Полковник Гущин, держа маленькую Лидочку на руках, заглядывал ей в глаза. – Вспомни, солнышко? Шприц, да?

Лидочка кивнула:

– Августа падать, а она ее схватить и в машина. А мне она говорить…

– Что? Что она тебе сказала?

– Вам сказать, colonel… полковник… Она сказать мне, чтобы я вам – полковник делать, как я… как она сказать… или Августа…

– Что?

– Не вернуться.

– Вера Павловна, заберите детей и находитесь при них неотлучно. – Гущин опустил девочку на пол. – Идите в детскую. Маша, а ты завари нам всем крепкого чаю. Хватит рыдать. Возьми себя в руки. Маленького не пора уже кормить?

– Пора! Ел давно, голодный, но не плачет, словно чувствует. – Маша всхлипнула.

– Так займись – покорми Сашу. – Гущин оглядел холл. – Значит, датчик дымовой у самой входной двери. Зажгла спичку или зажигалку и поднесла. Ловко и просто.

Он прошел в гостиную и начал звонить по мобильному – не своим в Главк, а напрямую начальнику МУРа. Клавдий Мамонтов слышал, как он просил помочь в личном деле – срочно послать сотрудников в ГИБДД Москвы просмотреть записи камер в районе Спасоналивковского переулка, Полянки, Ордынки, Садового кольца в районе Житной и окрестных переулков. А также проверить наличие транспортных средств у Наины Викторовны Ольховской и других ее имен и ипостасей, под которыми она являла себя внешнему миру.

Начальник МУРа ответил, что сделает, поможет, раз Гущин в таком волнении, но сам понимаешь, коллега, черный внедорожник в центре на такой территории – это неделю, а то и десять дней все машины засветившиеся проверять придется. Наличие транспорта пробили сразу – и начальник МУРа перезвонил лично, ни на одну фамилию никаких машин не было зарегистрировано.

Клавдий Мамонтов в это время позвонил в Одинцово насчет камер на ограде особняка Ольховских в Юдино – установили, что за фирма их производила?

– Израильская фирма охранной сигнализации, – ответил ему криминалист-техник. – Я лично лазил на забор маркировку смотреть и проверил потом по интернету. Они раньше долго работали на нашем рынке и имели свой офис – представительство и магазин. Но в конце мая из-за пандемии они все закрыли здесь. Надо официально теперь запрашивать через МВД и через МИД их главный офис в Иерусалиме, это же охранные дела, сигнализация, ответят только на официальный запрос. Сколько времени на это уйдет – неизвестно.

Макар повернулся к стене. Прижался лбом. Стиснул кулаки. Но молчал.

– Чаю тебе надо выпить крепкого на английский лад, братан, – шепнул ему Клавдий Мамонтов

– Не могу я… Клава… что мне делать?

– Сколько было визиток в визитнице?

– Что? Я не помню… Тринадцать… я всегда себе заказываю чертову дюжину.

– Сколько ты отдал из тринадцати?

– Ничего не отдал. Кому? Я ж в рехабе был, потом карантин, потом…

– Их двенадцать сейчас. – Клавдий Мамонтов быстро пересчитал визитки на мраморной столешнице. – Она… эта тварь одну забрала. Она позвонит нам. Мы ей не нужны. Ей нужен Гущин. Она что-то задумала по поводу него, мразь.

Звонок раздался, когда за окнами уже совсем стемнело.

Макар схватил мобильный.

Женский голос – низкий, грудной. Но он узнал его.

– Дай трубку полковнику.

Макар отдал телефон Гущину.

– Я слушаю.

– Слушай внимательно. Дорога длинная предстоит вам.

– Я один приеду. Куда скажете.

– Нет, мне нужны вы все. – Женский голос, такой звучный, мягкий. Она усмехнулась. – Хочу на вас всех снова посмотреть. Групповая метаморфоза… Только вы. И не надо полицейских тайных фокусов. Я на них не куплюсь. А девочку вы этим погубите. Я ясно выразилась?

– Да, я понял. – Гущин сразу охрип.

– Людиново, Калужская область, найдете, хоть это и далеко. Советую выезжать прямо сейчас, ночи июльские коротки. Когда доберетесь туда, позвоните по этому номеру, я скажу, что вам делать дальше.

За руль на этот раз сел сам полковник Гущин, велев Мамонтову приготовиться. Тот снял с себя часть тяжелой спецназовской амуниции, бронежилет надел прямо на голое тело, сверху накинул рубашку Макара. Пистолет взял, хотя особо на него надежд и не возлагал. Сунул в чехол спецназовских штанов карго под колено десантную финку, а на щиколотке сзади укрепил на прозрачной клейкой ленте небольшое лезвие без ручки, такое, что можно спрятать в ладони.

Полковник Гущин позвонил старшему опергруппы Главка уже с дороги – наигранно спокойным тоном объявил, мол, у него важные дела до утра. И попросил «пробить» номер телефона – срочно. В пути они менялись с Макаром, тот тоже садился за руль, потому что им предстояло преодолеть более трехсот километров.

Они уже подъезжали к Калуге в три часа ночи, когда Гущину позвонил дежурный оперативник – он был взволнован.

– Откуда у вас этот номер, Федор Матвеевич? – выпалил он.

– Мне с него сегодня позвонили.

– Знаете, кому этот номер принадлежал? Илье Громову! Мы ж так и не нашли у него мобильного. А номер зарегистрирован на него.

– Петр Смоловский забрал у Громова мобильный, когда похитил его и держал в гараже, он на его мобильный записывал пытки, не на свой. И он ничего твари этой… Мачехе мертвых не пересылал. Он с ней встречался. И отдал ей телефон с записью. – Клавдий Мамонтов говорил это уверенным тоном. – Нас Смоловский обманывал, но он – единственная реальная нить к ней… Мобильный с записью пыток у нее – она до сих пор ими любуется. И это тоже улика убойная…

– Указатель на Людиново. – Полковник Гущин кивнул в темное окно, где фары их внедорожника высветили указатель на федеральной трассе. – Мы почти приехали. Сворачиваем. Я ей сейчас сам позвоню.

Они свернули и промчались мимо корпусов чугунолитейного завода, бессонного даже в сей глухой час. Город раскинулся впереди на берегах озера Ломпадь – прекрасного, чистого и древнего, окруженного вековыми лесами, не вырубленными под застройку. Но они оставили город позади, остановились, и Гущин набрал тот номер в одно касание.

– Мы на месте в Людинове.

– Чудесно. И мы готовы вас встретить. – Голос в мобильном звучал мягко, почти приветливо, однако от этой мягкости у них всех побежали мурашки. – Двигайтесь по берегу озера на земли агрохолдинга, в помидорное царство матери-земли. Мимо теплиц… Ну а за ними перекресток трех дорог. Выбирайте правильную и поскорее. Я ждать долго не намерена. На восходе ритуал теряет силу, а ночи июльские коротки. Торопитесь, выбирайте свой путь. Если опоздаете, больше никогда не увидите своего ребенка.

Гудки.

– Тварь… издевается над нами. – Клавдий Мамонтов стиснул кулак. – Макар, мы найдем ее. Я сам с ней разберусь… И то, что она Малофеева прикончила, меня не остановит.

По берегу озера, похожего на черную чашу, обрамленную лесной чащей – в поля. По обеим сторонам шоссе раскинулись теплицы агрохолдинга, замелькали придорожные щиты-плакаты – помидоры, помидоры. Клавдий Мамонтов напряженно смотрел в навигатор, боясь пропустить перекресток трех дорог…

Шоссе-бетонка вильнуло в лес, и они очутились на перекрестке трех дорог – в чащу уводила просека, сельский проселок тянулся вглубь полей и теплиц.

Они остановились. Полковник Гущин включил дальний свет.

– Три дороги. По шоссе мы приехали, значит, остаются две. Две жертвы были обнаружены в лесу… Она сама провела девять дней в том бункере в тайге, где и свихнулась… Лес… он для нее важен. Она там. – Он показал в сторону просеки. – Надо ехать туда.

– Постойте. – Макар выпрыгнул из машины.

Он стоял, прижимая ладони к груди, словно удерживал свое бешено бьющееся сердце, вглядывался в ночь – на востоке небо уже светлело, грозя быстрым рассветом – прекрасной розовой зарей.

– Макар, ну, что с тобой? – тихо спросил полковник Гущин. – Макар, надо торопиться, садись в машину.

Он назвал его Макаром, а не кузеном…

И маски не было на его лице, он словно забыл обо всем этом в одночасье.

– Она сказала нам: мать-земля. – Макар повернулся к ним. – И генерал нам рассказывал, что ей тот образ матери-земли явился в схроне. Лес для нее всегда был угрозой, а земля ее спасла. Земля там, Федор Матвеевич. – Он указал рукой на темные поля агрохолдинга. – Значит, и она тоже там, а не в лесу.

Полковник Гущин думал пару секунд.

– Ладно, ты меня убедил. Это ты чувствуешь так сейчас, да? Так же, как когда за нами следили?

– Нет, я просто подумал логично и… я очень надеюсь, что не ошибаюсь… там ведь моя дочь!

Он запрыгнул в машину, и они свернули в поля.

– Это она за нами следила, – сказал Клавдий Мамонтов. – Наняла того детектива. Раткевич-Ольховская от него узнала, где мы все живем. Она решила все сама разведать и вместе с Павловой заявилась в первый раз в Спасоналивковский от какого-то липового христианского фонда. А тачку себе на такой случай могла приобрести заведомо угнанную, через кавказские сайты, она же профи в таких делах, учитывая ее финты с поддельными документами.

Теплицы внезапно кончились, а за ними располагались пустые необработанные поля. Земля отдыхала здесь. Небо светлело, они мчались в неизвестность по проселку.

Вдалеке – опушка леса и…

Ветряки…

Рядом с ними длинный железный ангар из тех, в которых фермеры хранят убранный картофель и кормовую свеклу.

Они на полной скорости подъехали к ангару, выскочили из машины.

– Камера беспроводная. – Клавдий Мамонтов указал на крышу сарая дулом пистолета – как и когда он его вытащил, они даже не успели заметить. – Если она там, то давно нас заметила, еще на подъезде.

Он рванул на себя тяжелую дверь ангара. Она неожиданно легко и бесшумно открылась.

Свет…

Неяркий, желтый, гнойный… какой-то ненормальный, первобытный свет.

Словно темная пещера, ангар был тускло освещен парой жаровен, в которых тлели сухие лавровые листья, наполняя все помещение едким ароматным дымом. У стен на полу горело несколько толстых восковых свечей.

Клавдий Мамонтов вошел первым. Полковник Гущин и Макар – за ним.

То, что они увидели…

Это зрелище – нелепое, дикое и страшное – заставило их всех впервые всерьез осознать, что перед ними сумасшедшая.

К дыму лавра в ангаре примешивался сильный запах спирта. Целая лужа его растеклась по полу, пропитывая утрамбованную землю. В центре валялись три пустые канистры и железное грязное ведро, которое, видимо, использовали под туалет, пока сидели в этом новоявленном «бункере-храме» и ждали.

У дальней стены на деревянном складном стуле посреди лужи горючего спирта восседала Мачеха мертвых. На деревянной подставке рядом – два мобильных телефона.

Наина… Нина… Ольховская, Кавалерова, Раткевич.

Женщина была абсолютно голой.

Завидев их, она медленно встала, выпрямилась во весь свой невысокий рост – приземистая, коротконогая, вся округлая, словно древняя статуэтка, широкобедрая, с выпирающим животом и обвислыми грудями, не стесняющаяся ни своих дряблых ляжек, ни заросшего волосами лобка, ни уродливых грудей…

Ее выпуклые серые глаза сейчас казались неестественно большими и желтыми – в них плясали отблески огня.

На ней был парик цвета воронова крыла – пышные длинные пряди уложены на голове в корону, которую придерживала диадема, купленная, наверное, в магазине для молодоженов, усыпанная стразами, блестящая и нелепая. Однако к этому безвкусному украшению крепилось то, ради чего диадему и приобретали – толстая длинная восковая свеча. Она горела, бросая на лицо Мачехи мертвых отблески и тени. На ее шее качались две длинные нити дорогого морского жемчуга и ожерелье из акульих зубов.

Все тело Мачехи мертвых блестело и было влажным – она словно искупалась только что.

Рядом с ней на полу в насквозь мокрой одежде сидела Августа, ее волосы тоже были мокрыми, на шее – длинная нитка жемчуга. Девочка оказалась привязана за обе руки к собачьему поводку, обмотанному вокруг бедер Мачехи мертвых, как пояс.

Клавдий Мамонтов вскинул пистолет.

– Давай! – крикнула Мачеха мертвых. – Стреляй! Убей меня!

Он бы убил ее первым выстрелом – она стояла перед ним открыто, не прячась. Однако, как бы она ни упала – навзничь, ничком, на бок – она свалилась бы в спиртовую лужу и подожгла бы ее свечой в диадеме. И они с Августой сразу вспыхнули бы, как два факела.

– Не выстрелил, умный… а теперь брось ствол. – Мачеха мертвых приказала низким грудным тоном.

Клавдий Мамонтов швырнул пистолет на пол.

В руке Мачехи мертвых, словно у фокусника, появилась зажигалка. Огонек вспыхнул.

– Что вам от нас надо? – спросил полковник Гущин. – Отпустите девочку.

– А ты спаси ее. – Мачеха мертвых смотрела на него своими серыми глазами, в которых полыхал желтый огонь. – Ты же за этим сюда явился, прихватив с собой своих парней. Ты готов ее спасти?

– Да. Сделаю, что скажешь, только отпусти ее.

Августа смотрела на них, на отца. Макар рванулся к ней.

– Стой, где стоишь! – Мачеха мертвых резко выбросила в сторону мокрой, облитой горючей жидкостью Августы руку с зажигалкой. – Это не бензин, дезинфектор, его сейчас продают на всех углах, восемьдесят процентов спирта. Останется лишь пепел… Ты понял?

Макар замер. Они все замерли под ее тяжелым взглядом, он словно обволакивал, лишал воли… лишал сил… заставлял подчиниться, смириться, принять… стать частью, служить, благоговеть… Гипноз? Возможно. Или какая-то другая, древняя могучая сила, имени которой они не знали, но ощущали ее – словно дуновение в спертом воздухе, пропитанном дымом лавра и дезинфекции.

Запахи болезни… эпидемии… древний и современный, смешавшиеся воедино…

– Зачем вы это все затеяли? – спросил Гущин. – Если бы вы не украли девочку и сами нас не привели сюда, мы бы вас никогда не нашли. И вы были бы свободны…

– Я и сейчас свободна. – Она смотрела на него. – А ты здесь со мной. У меня, в моем святилище.

– Вы же не сумасшедшая. Это просто сельский амбар.

– Взгляни. – Она плавно повела свободной рукой.

И они увидели то, на что от волнения и шока сначала даже не обратили внимания.

На полу тут и там по ангару были расставлены маленькие статуэтки – новоделы, копии, изображавшие великие ипостаси одного древнего божества. Здесь были и Артемида Эфесская Многогрудая, и Венера Виллендорфская, и другие венеры палеолита, грубые натуралистичные фигурки толстых женщин с животом, грудями и половыми органами, безголовые, безрукие, которым поклонялись еще со времен неандертальцев. Были здесь и статуэтки Кибелы со львами, и Деметры с колосьями, и ее – той, страшной, трехглавой, трехликой, принимающей свои кровавые гекатеи на перекрестках трех дорог – богини Гекаты с факелами, кинжалами и псами, стерегущими у ее ног. Дым лавровых листьев стелился по полу и окутывал их, словно туман веков. Но они – даже безглазые и безголовые – зорко и пристально следили сейчас за ними. За теми, кто явился сюда, выбирая себе очередную жертву.

Выбирая того, кто должен был умереть.

– Там, в лесу у монастыря, как только я увидела тебя, полковник – твой затравленный взгляд над маской, твой испуг перед любым контактом… я поняла – ты тоже один из них, кто должен был умереть, но выжил. Потому что ОНА коснулась тебя своей дланью, отметила тебя своим выбором, своим милосердием, и ты в долгу у нее, и расплатишься с ней, как должно, за жизнь, которую она тебе подарила.

– ОНА – это вы? Божество? Вы о себе говорите? О Мачехе мертвых? – спросил Гущин

– Не зови ее так. – Она покачала головой. – Нет, это не я. Неужели ты не видишь? И до сих пор не понял? Это сама Мать-Земля. Она карает нас, своих детей, изнасиловавших ее своим неуемным эгоизмом и алчным потребительством. Но она и спасает тех, кого выбирает сама. Она и тебя выбрала в том госпитале, где ты не сдох.

– Меня врачи лечили.

– Врачи лечат всех. Я сама работала в госпитале. Я все видела. Таких, как ты. Ты же лежал на вентиляции легких, тебе делали интубацию. Ты помнишь это? Ты до конца дней этого уже не забудешь, самый твой страшный кошмар, полковник, который никогда ничего раньше по жизни не боялся. Ты ведь задохнулся, потому что даже трубка уже не спасала тебя и… Что произошло дальше? Ты выжил? Ты снова начал дышать? Ты сам победил болезнь? Такую? Выкарабкался сам?

– Да, я сам выжил.

– Это ОНА тебя спасла и отметила! – выкрикнула Мачеха мертвых страстно и хрипло. – Так же, как она когда-то спасла меня. Так же, как спасла других – Петра, поверившего в нее сразу, как только я ему все открыла там, в госпитале, и мужа и сынишку Полины, которая сначала тоже, как и ты, отказывалась верить. Но когда вернулся с того света ее сын… ее обожаемый мальчик… У него ведь была клиническая смерть, ты знаешь это? Он умирал в Морозовской больнице, а она приехала в госпиталь, где умирал на ИВЛ ее муж, она хотела узнать о нем хоть что-то – ей не говорили в регистратуре. Я увидела ее у регистратуры, когда вышла из красной зоны, отчаявшуюся, полубезумную, готовую на все в своем горе… Я поговорила с ней, сказала, что ее муж не умер, сказала, кто его спас. Я ей все открыла, но она сначала глядела на меня такими же дикими глазами, как и вы сейчас. Она все не верила! Считала это бредом! Я объявила ей, что ее ребенок в эту самую минуту, возможно, уже мертв, но… он спасется, если она мне поверит. Возьмет и поверит – доверится не мне, а ЕЙ – Матери-Земле. И Полина выкрикнула с отчаянием: да, да, я верю тебе! Я во все что угодно готова поверить и все что угодно готова сделать, только бы сын и муж были живы! А я ей велела больше ни о чем не тревожиться, вернуться в Морозовскую и узнать все – как там с ребенком. Ей рассказал в больнице о том, что случилось, врач-реаниматолог… Он объявил, что с ее пятилетним сыном вдруг произошло настоящее чудо, он находился в состоянии клинической смерти пять минут, но вернулся и вдруг начал дышать сам. А потом уже ее муж, снятый с аппарата ИВЛ, когда пришел в себя, написал ей то же самое в чате – ему, мол, объявили об этом врачи, они никак не могли понять, у него было необратимое поражение легких… А он спасся и жив до сих пор. И с тобой было так же, полковник. Ты сам мне признался, что произошло чудо, разве нет?

Полковник Гущин глядел на нее. И не замечал уже ни ее безобразной наготы, ни седых прядей, выбивающихся из-под мокрого парика.

Только глаза ее, которые мерцали, как угли в костре… жгли… что-то выпытывали… жаждали…

– Отпусти девочку, – попросил он снова. – Ты же знаешь, что это такое… Ты сама была у Малофеева на цепи… Ты не только себя от него спасла, но и многих других, которых он убил бы, если бы ты его не остановила. Спаси сейчас девочку, сжалься над ней. Ее зовут Августа… ей всего шесть лет… она не играет в древние ритуальные игры, в которые играешь ты и приглашаешь играть нас… она…

– Она немая от рождения. – Мачеха мертвых глянула на Августу, скорчившуюся у ее ног, и усмехнулась. – Этот бедный ребенок не говорит ни на каких языках, несмотря на всех своих нянек, гувернанток и учителей, потому что гены… ей были переданы ущербные гены. – Мачеха мертвых перевела взгляд на бледного Макара. – И даже ты, многодетный отец, не можешь себя в этом винить, потому что гены такая штука… Вот и с нашей болезнью новой… говорят, во всем виноваты гены неандертальцев у кого-то из нас, и мы о них, конечно же, ничего не знаем до тех пор, пока… Вам любопытно, зачем я пришла тогда в лес, к монастырю, сама вызвала туда полицию? Это я подсказала Полине место – тот перекресток рядом с монастырем, я направила ее туда специально. И явилась сама – потом, когда она принесла свою жертву Великой Матери… Мне хотелось понаблюдать реакцию монастырских – это первое. Всю обнаженную ковидом деградацию официальной религии, которая в монастыре так уродливо вдруг вылезла наружу. Ковид выхолостил саму суть христианства – завет о помощи ближнему… Какая помощь, когда все друг от друга шарахаются и держатся на социальной дистанции? Грандиозные храмы никому не нужны, потому что в них страшно собираться, можно заразиться, попы боятся в них служить, избегают прихожан – не то что причащать, но даже отпевать мертвых не хотят… С точки зрения гигиены и санитарных норм это абсолютно правильно, но как же тогда быть с духом христианства? Со сказкой о том, что кто-то обнимал прокаженных и лечил чуму одним прикосновением пальцев? Я пришла в тот лес к монастырю еще и потому, что хотела видеть сама, как именно моя неофитка Полина выполнила свое обещание расплатиться с НЕЙ – великой и могущественной, выкупить у нее и на будущее жизни мужа и ребенка, потому что ведь это была разовая милость. А эпидемия далеко не закончена, когда исчезнут антитела, а ковид все будет длиться, можно опять заразиться и умереть, потому что от легких-то тряпочки остались… И вакцина таким больным не поможет. Но самое главное – я явилась в тот лес, чтобы лицом к лицу встретиться с тем, кто пойдет по моему следу. Я думала – ну, возможно, это будет какой-то тупой недалекий мент, каких я видела-перевидела на своем веку. Но! – Она вскинула руку. – Приехал ты, полковник. В своей нелепой маске, в перчатках. Напуганный до смерти тем, что надо общаться с людьми, которые могут быть больны или заразны, пытающийся изо всех сил скрыть свой патологический страх. И я поняла… ты тоже станешь ЕЙ служить. Ты преклонишь колено перед ее мощью и властью. И сделаешь все, чтобы…

– Все, если ты отпустишь девочку.

– Нет. Ты не понял. – Она глядела на него. – Все, чтобы спасти себя. Чтобы не умереть осенью или зимой, когда эпидемия вернется с новой силой.

Треск сухих лавровых листьев в жаровнях.

– Для себя я ничего у тебя… у НЕЕ просить не буду, – ответил Гущин.

– Ой ли? Снова хочешь на ИВЛ? С трубкой в горле? Ты сам знаешь, что это может произойти очень скоро. Ты же чувствуешь, как ты слаб, как задыхаешься… Ты в глубине души боишься, что если заразишься опять, то уже не проживешь и дня. Но ОНА спасет тебя снова. Если сейчас ты здесь… в нашем ритуале послужишь ей!

Мачеха мертвых ударом ноги швырнула нечто по полу в сторону Гущина. До этого она наступала на предмет своей босой ногой.

Это был кривой нож – из обсидиана, острый, как бритва, настоящий, каменный, ритуальный, которые туристам продают маори в Новой Зеландии.

– Для себя я ничего просить не буду. Весь этот бред, который ты несешь… слушай, ты. – Полковник Гущин сам наступил на нож ботинком. – Психоз, которым ты страдаешь с тех самых пор, как перегрызла яремную вену Малофеева своими кривыми зубами, с тех самых пор, когда помогала ему пытать в бункере похищенную женщину… твой личный психоз – он заразен не хуже ковида. Прекрати перед нами выламываться! Гаси свою свечку на макушке. Отпусти девочку. И обещаю – до тюрьмы у тебя дело не дойдет. Закончится все психушкой, а с твоими деньгами и адвокатами – это будет фешенебельный дурдом… возможно, даже не здесь, а на Кипре. И ты пролечишься там не так уж долго. Решай!

Мачеха мертвых хрипло расхохоталась.

И поднесла зажигалку к самым волосам Августы, пропитанным дезинфектором на спирту.

– Хочешь посмотреть, как сгорит сейчас твоя дочь, уходя в ЕЕ жаркие объятия, многодетный отец?

– Нет! – крикнул Макар. – Возьми меня… убей… только ее отпусти!

– Парень, ты здесь только наблюдатель… возможно, и ты проникнешься тоже силой ритуала… ВРЕМЯ ВОЗВРАЩАТЬСЯ К СТАРЫМ БОГАМ! Полковник, пусть не ради себя, но ты вернешься к ним… Я заставлю тебя подчиниться, поклониться Великой Матери-Земле! Я когда-то тоже была поставлена перед подобным выбором. И… видишь, ничего плохого со мной не случилось. Даже наоборот. Я не просто спаслась. Моя жизнь кардинально изменилась. Так что решать сейчас тебе… Ты послужишь ей или будешь наблюдать, как вспыхнет маленький факел.

– Не трогай девочку. Сделаю все, что скажешь.

По тому, как Гущин это произнес, Клавдий Мамонтов понял… они проиграли.

Они проиграли Мачехе мертвых на ее поле.

Мать-Земля… он отказывался верить, что она так жестока и беспощадна.

Но самое страшное ждало их впереди.

– Бери нож, – приказала Мачеха мертвых.

Гущин наклонился и поднял с пола острый, как бритва, обсидиановый нож.

– Сам выберешь или выберу я?

– Что? – Он взвесил нож на руке. Он никогда не метал ножи… Да и было это бесполезно, она и в этом случае упала бы в лужу горючего и подожгла бы ее свечой.

– Жертву.

– Из кого ее выбирать?

– А вот же они перед тобой. Твои напарники. – Мачеха мертвых глянула на Макара, затем на Клавдия Мамонтова. – И в это раз обойдемся без собак.

Полковник Гущин молчал. Он ощущал себя беспомощным. Он ощущал себя полностью в ее власти, она словно паучиха опутывала его липкой сетью гипнотизирующего тяжелого взгляда, больной непреклонной волей…

– Оба хороши, оба годятся, я еще тогда, в первый раз, это отметила. Красивы, как античные боги, молоды, сильны, полны надежд. – Она откровенно разглядывала их.

– Нужна тебе, психопатка, жертва, возьми меня, только отпусти мою дочь. – Макар снова двинулся вперед.

– Нет! – Она повысила властно голос. – Не ты, многодетный отец. У тебя еще двое маленьких… если что… будешь потом рассказывать им, как мы все жили-были во времена глобальной катастрофы… Как медленно сходили с ума… И вообще, можно ли в последние судные дни сохранить полностью душевное здоровье и не поддаться психозу? – Мачеха мертвых снова хрипло расхохоталась – смехом безумной. – Ты живи. Мать-Земля тебя отпускает. Милость ее да пребудет с тобой. Вон тот – другой. Злой. Который раздувает ноздри – так он меня ненавидит сейчас. И жаждет прикончить.

И она указала в сторону Клавдия Мамонтова.

– Никогда! – Макар сжал кулаки. – Моя дочь, и я сам отвечу, возьми меня.

Клавдий Мамонтов удержал его и выступил вперед.

– Сам решил, добровольно. – Мачеха мертвых с удовлетворением кивнула. – Прекрасно. Но у тебя все еще есть выбор – ОНА предоставляет его тебе. Ты ближе всех стоишь к двери, ты можешь допрыгнуть до своего пистолета и убить меня, перестрелять нас всех здесь, когда все вспыхнет. Все сгорят, а ты спасешься… А, понимаю… Такое благородство. Самопожертвование ради друга и его ребенка. Что ж, добровольные жертвы особо угодны ей. Раздевайся.

Клавдий Мамонтов расстегнул рубашку, отстегнул липучки бронежилета, снял все, обнажаясь до пояса.

– Совсем. Догола, – приказала Мачеха мертвых.

– Ты окончательно спятила, тварь? Здесь ребенок. – Клавдий Мамонтов повысил голос.

– Сердце мое, отвернись, – мягко и ласково обратилась Мачеха мертвых к Августе и свободной рукой сделала округлый жест поворота.

И девочка, как загипнотизированная сомнамбула глядя на описывающий круг в воздухе палец, заворочалась на полу и на коленках повернулась к ним спиной.

Сердце Клавдия Мамонтова сжалось, он не понимал – отчего Августа слушается ее, отчего он слушается ее, ненавидя и презирая?

– Раздевайся, – повторила Мачеха мертвых, снова обращая свой гипнотизирующий взгляд на него. – Есть на что посмотреть у тебя.

Мамонтов медленно расстегнул штаны карго, вытащил нож из кармана на бедре и швырнул на ее глазах на пол. Он старался выиграть время.

– В древние времена в святилищах жрицы занимались сексом с теми, кто отдавал себя ЕЙ добровольно.

– Я б лучше сгорел в этом сарае, чем трахнул тебя, – сказал Клавдий Мамонтов

– А вот я пожелаю, и ты меня трахнешь, красавец. – Она засмеялась, словно закудахтала. – А эти двое будут на нас смотреть и возбуждаться, потому что… всегда вас, мужчин, возбуждает такое, охренительно возбуждает!

Он наклонился развязать шнурки у кроссовок и, чтобы отвлечь ее от того, что собирался сделать, спросил:

– Ты богачка, любовников могла себе за деньги купить, а таскалась в ковидный госпиталь утки за больными убирать, зачем? Зачем ты туда ходила? Только не говори мне, что из сострадания волонтерствовала.

– А может, из сострадания, кто знает? – Она разглядывала его. – Но признаюсь тебе честно – тебе ж все равно умирать, красавец… Я ходила туда, чтобы смотреть, как умирают они… эти больные ковидом. Как они умирают там в муках. Когда-то давно меня насильно заставили на нечто подобное смотреть – как человек умирает в муках. Это незабываемое зрелище, хотя и страшное.

– Удовольствие, значит, получала, гадина, от людских страданий. – Клавдий Мамонтов вытащил правую ногу из кроссовки и одновременно с этим незаметно выдернул короткое лезвие из-за скотча, крепившего его сзади к щиколотке, зажал между пальцев, возясь со шнурками второй кроссовки.

– А я сама страдала, парень. И так, как тебе даже представить трудно.

Полковник Гущин глянул, как он разувается, понял все и тоже спросил ее, чтобы выиграть еще немного времени.

– Для чего вам все это надо? – Он держал ритуальный нож в руке. – Вы могли спокойно жить, в свое удовольствие, убив собственного мужа, путешествовать, сорить деньгами… А вы заварили всю эту кровавую кашу…

– ОНА меня опять позвала, – тихо ответила ему Мачеха мертвых. – Вам этого не понять. Когда тебя снова призывают… И ты уже не можешь не откликнуться на зов… Наш мир изменился в одночасье – вы не поняли еще этого? Прошлого уже нет, считайте, мы живем в будущем. И нашим будущим правит она, как всегда правила им на протяжении веков и тысячелетий. Болезнь… эпидемия, насланная ею на нас, – ЕЕ великий подарок нам – подарок Матери-Земли своим детям. Чтобы изменить нас и сделать другими, чтобы вернуть нас на пути, с которых мы когда-то так безрассудно сошли. НАСТАЛО ВРЕМЯ ВОЗВРАЩАТЬСЯ К СТАРЫМ БОГАМ! Только они всегда защищали и хранили – небеса, куда обращен взгляд христианина, пусты, это голый космос. Взгляд язычника на мир проще – все здесь, на земле, с нами и Мать-Земля – вот она, вокруг нас. Ей, великой нашей матери и прародительнице, всегда служили тайно. Она не нуждается ни в больших храмах, ни в толпах верующих, служение ей – всегда очень личный, интимный акт. Прелесть тайных культов – в том, что они тайные. Поэтому к ним обращаются в самый крайний момент отчаяния, безысходности, когда все надежды потеряны и только чудо может спасти. Все это предельно обнажилось вдруг, как только этот вирус пришел в наш мир. Когда совсем станет плохо, люди сделают все что угодно, лишь бы спастись. Лишь бы как-то выкупить себя у болезни и смерти. Они поверят во что угодно. Поверят в старых богов, исцелявших и оберегавших во времена, когда не было лекарств и вакцин. Люди поверят и мне! Человек на многое способен. На крайнюю жестокость, если речь идет о его жизни или жизни его близких. Полина доказала мне это своими поступками… Она звонила мне из заброшенного сарая, где резала ту бабу, свою подругу детства… Она сама была в истерике – кричала, что оглохла от ее воплей… что это страшно… Кричала, что она доведет все до конца, весь ритуал, но на второе жертвоприношение у нее уже не хватит сил ни моральных, ни физических… И я ей ответила – это твой выбор, как хочешь… Но подумай о муже и сыне – выживут ли они при второй волне вируса с такими легкими? Она подумала, приняла решение – верное, и после позвонила мне снова и спросила, а можно вторую жертву принести без крови? Она мне сказала – я придумала, как это сделать, будут муки, но не я их причиню, а огонь – я просто возьму канистру бензина и сожгу жертву живой… Это она сама придумала, не я. – Мать мертвых на секунду умолкла. – И не я вложила в руки Петра тот топор, когда он убивал своего сослуживца, потому что ОНА, Мать-Земля, не приняла его первое жертвоприношение, которое он попытался выполнить чужими руками. А этого делать нельзя, это запрещено. Ритуал очень древний. Он давно уже выверен как часовой механизм. Он наполнен такими подробностями, которые и отталкивают и притягивают – физиологическими, телесными манипуляциями с жертвенными животными. И все надо делать лично, потому что это индивидуальный акт служения великому божеству.

– Нет и не было никогда никакого божества и никакого ритуала, сука, – обнаженный Клавдий Мамонтов выпрямился во весь свой высокий рост, лезвие было между его пальцев. – Ты сама все выдумала, сумасшедшая тварь, запугав, загипнотизировав больных отчаявшихся людей. А за что ты Павлову убила? Задушила косынкой, как твой свихнувшийся дружок Малофеев?

Она окинула его долгим взглядом из-под опущенных тяжелых век. Тоже голая и великолепная, гордая своим уродством – выпирающим животом, тяжелым задом, обвислыми грудями, этакая новоявленная Венера Палеолита из плоти и крови, горгона Медуза, оценивающая героя, явившегося сразиться с ней в ее логове.

– Он никогда не был моим другом, и ты это знаешь, красавец. Ты хочешь оскорбить, уязвить меня своим презрением. А я любуюсь тобой и представляю момент, как ты сейчас захлебнешься кровью, когда твой шеф и напарник зарежет тебя. Напоследок удовлетворю твое любопытство. Я не собиралась убивать эту дуру. Она сама виновата – оказалась слишком любопытной и наблюдательной. Когда мы пришли в ваш дом впервые, я хотела изучить вас получше, потому что от моего детектива, которого вы раскрыли так быстро, я получила лишь самую общую информацию, а она… Павлова углядела в холле его фотографии. – Мачеха мертвых указала на Макара. – Она узнала его на свою погибель. Позвонила мне, затрещала, как сорока: «Надо же, оказывается, мы за пожертвованиями пришли в дом того полицейского, что вместе с другими нас допрашивал на перекрестке. Подумать только, как богато живут эти полицейские, такой у него дом»… А потом она вдруг вспомнила: «Это ты, Нина, решила их вызвать, мы могли просто оттуда уйти, и никто бы не узнал, а ты настояла, и это ты сказала мне, что в петле Серафима из монастыря, я-то сразу поняла, – это не она, но ты отчего-то все настаивала, убеждала меня и полицейских… странно все как-то»… Вот за это самое «странно» я ее и придушила. Чтобы она не вздумала спутать мне карты, когда наступит решающий момент. В общем-то даже не я ее убила, это ОНА – Великая Мать смела ее, словно соринку со своего пути.

Мачеха мертвых умолкла. Опять властно вскинула руку вверх, а зажигалку поднесла к самым волосам сидевшей к ним спиной Августы.

– Пора, – объявила она громко. – На колени, красавец. А то полковник не дотянется до твоего горла.

Клавдий Мамонтов шагнул к Гущину и опустился на колени.

Лезвие было у него в руке. Но пальцы Мачехи мертвых с горящей зажигалкой находились в сантиметре от волос Августы, пропитанных горючим дезинфектором.

Они проиграли ей…

Он… Клавдий Мамонтов готовился к худшему, все же надеясь, что…

И Мачеха мертвых словно прочла его тайные мысли.

– Рассчитываете, что все равно одержите надо мной верх? – усмехнулась она криво. – Полковник зарежет красавца напарника, тот героически пожертвует собой, я отпущу девчонку, а вы двое наброситесь на меня и разорвете на куски? – Она смотрела на Гущина и Макара. – Ничего у вас не выйдет. Я все предусмотрела. В сейфе совета директоров моей компании лежит на случай моей внезапной смерти пакет – с моим письмом и завещанием. Я подробно описываю место, где меня убили, и тех, кто это сделал, – вас. И даже указываю локацию, где примерно можно будет найти мой труп. Вы же его где-то здесь зароете, не повезете с собой… Так что и с этим облом, не питайте иллюзий. Все будет так, как хочу я – полковник его зарежет. Я отпущу девочку – сдержу свое слово, а вы отпустите меня. Красавца закопаете здесь тайком. И что-то сочините – на ваше усмотрение – в качестве официальной версии его пропажи. Вы будете молчать, потому что… ОНА так хочет. ОНА требует от вас покорности и смирения. Иначе вы испытаете всю ее ярость на себе – ты, полковник не переживешь зиму, снова заразившись, несмотря на все твои смехотворные предосторожности. А ты, многодетный отец, потеряешь своего младенца – он ведь тоже болел ковидом, как мне сообщила ваша болтливая горничная в прошлый раз. Малыш слабенький и в группе риска.

Секунду она смотрела на них, раздавленных ее железной волей и ледяным жестокосердием. А потом крикнула:

– Медлить больше нельзя! Убей его! Не то сейчас сожгу вашу девчонку!

Гущин занес нож над стоящим перед ним на коленях Клавдием. Их взгляды встретились, и Гущин на секунду закрыл и снова открыл глаза. А Клавдий Мамонтов запрокинул голову, подставляя под жертвенный нож свое горло и одновременно кося глазом в сторону, измеряя расстояние до одного очень важного предмета, который давно уже привлек его внимание.

– Люди и больны, и слабы, и несовершенны. Да, они боятся эпидемии, страшатся смерти, – произнес Гущин громко. – И мир наш изменился. Но управлять нами, как марионетками, ты не будешь никогда! Твоему психозу жертва нужна? Так получи ее. Только выбор за мной – это не тебе, а мне решать, как распорядиться собственной жизнью!

И на их глазах он с размаха вонзил нож себе в грудь! В сердце!

Раздался хриплый гортанный вопль – Мачеха мертвых кричала – экстаз и ярость, разочарование и…

Восторг?

Она ринулась к Гущину, который, обливаясь кровью, рухнул на колени – пересекла лужу горючей жидкости, почти достигнув ее края. Собачий поводок, которым она привязала к себе Августу, натянулся до предела. Она протягивала к Гущину толстые дряблые руки, словно пытаясь заключить его в объятия…

И в этот миг Клавдий Мамонтов с колен в прыжке подбросил свое тренированное тело в воздух, сделав сальто, схватил в пола то грязное туалетное ведро, что валялось рядом с пустыми канистрами. Он обрушился на Мачеху мертвых, нахлобучивая ей на голову вонючее ведро, гася свечу и одновременно стискивая в кулаке ее руку с зажженной зажигалкой.

Синий огонек зажигалки погас, сама она – уже безопасная – упала в лужу горючего, а Мамонтов и Мачеха мертвых с ведром на голове тоже рухнули на пол, сплетаясь тесно, словно в любовном объятии – голые, дикие, подобные зверям в смертельной схватке. Мамонтов высвободился из ее рук, лезвием резко полоснул по поводку, отсекая кричащую что-то нечленораздельное Августу. А потом рывком приподнял Мачеху мертвых и отшвырнул к стене ангара. Ведро свалилось с ее головы, упал и парик, седые волосы, всклокоченные и мокрые, облепили ее щеки, а Мамонтов, не давая ей опомниться, ударом ноги перевернул ее на спину, прижимая коленом ее обвисшие груди, а затем обхватил ее голову обеими руками, приподнял и резким движением рванул вбок и назад – ломая ей шею.

Но она все еще тянулась скрюченными пальцами к его лицу, стремясь выцарапать ему глаза…

Потом ее толстое тело обмякло. Серые глаза, в которых горел желтый безумный огонь, затуманились… Ресницы дрогнули…

Клавдий Мамонтов подхватила Августу на руки. Макар, разбрасывая в стороны фигурки венер палеолита, бросился к полковнику Гущину, взвалил его на плечо – потому что в углах ангара, где горели свечи, вспыхнуло пламя – туда долетели брызги горючего дезинфектора из лужи.

Пожар занялся в одно мгновение – но они уже были у двери, распахивая ее навстречу июльскому утру.

Навстречу заре.

Они добежали до машины, Макар бережно положил залитого кровью Гущина на заднее сиденье. Нож торчал из его груди. Макар протянул к ножу руку…

– Не трогай, не вытаскивай! – крикнул Клавдий, схватил свою автомобильную аптечку, где по прежней привычке телохранителя возил много чего полезного.

– Но он в сердце себе… прямо в сердце ударил, он умирает, – Макар пытался нащупать пульс полковника Гущина.

Клавдий не только не вытащил нож, но двумя армейскими медпакетами и клейкой лентой весьма быстро и умело накрепко зафиксировал его в ране.

– Теперь в больницу его!

Макар содрал с себя грязную, запачканную сажей футболку, отдал ее Мамонтову, и тот разорвал ее почти пополам, превращая в набедренную повязку, которой обмотал бедра. Вся его одежда так и осталась в сарае, который уже полыхал, словно гигантский погребальный костер, хороня в пламени и Мачеху мертвых, и ее маленьких идолов, и все ее ипостаси, страхи, фантазии, грезы, кошмары – весь причудливый ПСИХОЗ, что черным дымом улетал в утренние ясные небеса.

Макар поднял на руки Августу, сорвав с нее чужое жемчужное ожерелье, и посадил вперед рядом с Клавдием, севшим за руль, а сам устроился сзади, бережно придерживая полковника Гущина и молясь про себе горячо и страстно – только вот неизвестно кому, – чтобы они успели довезти его до больницы. Чтобы он не умер в пути.

Они помчались назад в Людиново – город, который совершенно не знали, ориентируясь лишь по навигатору, стараясь отыскать городскую больницу.

Они гнали на полной скорости среди полей, над которыми в теплом утреннем воздухе поднимался пар, словно Мать-Земля дышала полной грудью, расправляя свои искалеченные человеческой жестокостью и жадностью легкие.

Дышала…

Прорастала травой…

Являя из недр своих летние цветы…

Всю эту земную неповторимую красоту, удобренную, словно навозом, человеческими страхами, жертвенной кровью, плотью умерших, ушедших назад к ней, своей земной матери. И воскресших вновь в виде листьев, травинок, деревьев, мха, ягод, плодов и злаков.

В городской больнице, до сих пор все еще закрытой на карантин, в приемном покое, куда они, чуть не выбив дверь, ввалились, таща полковника Гущина, дежурная медсестра, похожая на призрак в защитном костюме, маске и прозрачном козырьке, закричала сначала заполошно:

– Вы с ковидным?! Мы ковидных не принимаем! Везите его в военный мобильный госпиталь в Калугу!

– Ножевое ранение в грудь – мы с полицейской операции! Быстро в реанимацию его, в хирургию! – загремел на нее Клавдий Мамонтов – грязный, голый, весь провонявший дезинфектором, сам похожий на полубезумного Тарзана в своей набедренной повязке.

Прибежал дежурный врач, они уложили полковника Гущина на каталку, и врачи повезли его в хирургию на операцию

Клавдий Мамонтов и Макар с дочкой на руках ждали в приемном покое очень долго.

Когда Макар уже совсем пал духом и приготовился к худшему, из реанимации к ним вышел хирург.

– Ваш товарищ жив и сто лет еще проживет, – объявил он, сам радуясь доброй вести. – М-да… еще бы полтора сантиметра – и все могло бы кончиться плохо, но… Нож сердца не задел. Вообще это чудо какое-то, мы сами поражены. Мы его прооперировали, сейчас он в реанимации. Скоро он придет в себя. В полицию мы сообщили, сами понимаете, при таком ранении. Они приедут с минуты на минуту. Ну, это же ваши коллеги.

– Чудо? – потрясенно спросил Макар, когда врач вернулся в реанимацию. – Опять?

– Полковник просто очень хорошо знает анатомию. – Клавдий Мамонтов усмехнулся, он испытывал облегчение и… слабость… прямо все поджилки у него сейчас – постфактум – дрожали. И он сам толком не знал, говорит он Макару правду или врет по полицейской привычке, чтобы успокоить друга. – На скольких вскрытиях он в морге побывал за свою жизнь? Он отлично знал, куда себя бить ножом, чтобы достичь максимального эффекта и при этом не сыграть в ящик.

Он забрал Августу у Макара, потерявшего дар речи.

– Ну что, как ты? – заглядывал девочке в лицо. – Это был страшный сон. Ты скоро все забудешь. А чудовища больше нет. Оно сгорело, от него остался лишь пепел.

Девочка обняла его, как до этого крепко обнимала отца.

– Штаны мне надо какие-то достать, – обратился Клавдий Мамонтов к Макару. – А то все здесь пялятся… медсестры… Торговый центр наверняка в городишке есть, заедем, ты сходишь – купишь какие-нибудь портки, кроссовки и футболки мне и себе, а потом сюда в больницу к полковнику вернемся.

Макар кивнул.

Они услышали вой сирены. К больнице на патрульных машинах приехала местная полиция – запоздало разбираться, что же произошло в этих тихих благословенных калужских местах.

Глава 55

Август

В середине августа у Клавдия Мамонтова, вернувшегося снова в Бронницкий УВД, в свой отдел автоинспекции, накопились сразу четыре выходных дня, и он махнул к Макару – в дом на Бельском озере, там же, в Бронницах, куда еще в конце июля перебралось все Макарово семейство. Столь памятный им всем дом на озере был снова открыт, очищен от пыли, убран и наполнен летом, солнцем и детским смехом.

Клавдий Мамонтов на машине въехал на территорию фактически поместья Псалтырниковых, построенного отцом Макара, и вспомнил все – как они когда-то приезжали сюда, в этот дом на озере, с ней, с Катей… как Макар тогда мчался по аллее с термостаканом кофе, чтобы только увидеть ее и поговорить с ней…

Возле дома он никого не встретил – голоса и детский смех доносились со стороны озера, все вроде были на берегу, на солнцепеке.

Но нет! Макар с Сашенькой на руках встретил его на аллее, ведущей к озеру.

– Ба! Какие люди и без охраны! Кролик мой, ты только глянь – твой любимчик к нам наконец-то пожаловал, – приветствовал Макар друга.

Сашенька, заметно подросший за месяц, улыбнулся до ушей беззубым ртом, – узнал, узнал! И протянул к Клавдию пухлые ручки.

– Привет, Сашхен. – Клавдий осторожно взял его у отца – маленькое хрупкое теплое тельце в белом комбинезончике с принтом Беби Йоды.

Сашенька сразу же по привычке цепко ухватил его одной рукой за подбородок, а другой за ухо и радостно и даже как-то плотоядно, не по-младенчески засмеялся.

– Волосы тебе начнет на радостях драть, мне уже половину выдрал, – пожаловался Макар другу. – Облысеешь с ним, на фиг.

Но Сашхен опроверг все обвинения – он обнял Клавдия за шею, доверчиво прильнув к нему, и начал что-то лепетать, говорить на своем младенческом языке, словно рассказывал.

– Ну как вы тут все? – спросил Клавдий Мамонтов.

– Смотри сам, – Макар указал на озеро – с аллеи на него открывался прекрасный вид.

На берегу – садовая мебель. Августа за столиком под тентом тихонько и вдохновенно рисовала что-то на своем интерактивном планшете. Лидочка у самой воды строила замок из речного песка, зачерпывая его совочком – строила и тут же разрушала, и возводила заново.

На деревянных мостках гувернантка Вера Павловна и полковник Гущин удили рыбу. Сцена снова до боли напомнила Клавдию Мамонтову рассказ Чехова «Англичанка». Прямая, как жердь, невозмутимая Вера Павловна стояла на мостках в темном летнем длинном платье, закрытом до горла, с удочкой в руках. А полковник Гущин, еще больше похудевший, голый по пояс, в бермудах цвета хаки, босой, с надетой набекрень на голову старой английской шляпой, найденной в домашней кладовке, насаживал на крючок червяка.

На волосатой груди полковника Гущина – большой хирургический пластырь, прикрывающий еще не зарубцевавшийся шрам.

– Фу, my colonel! – звонко крикнула Лидочка, зорко наблюдая за его действиями. – Червяк… больно!

– Но ты же любишь жареную рыбку, солнышко, – ответил ей полковник Гущин философски. – А без червячка рыбку не поймаешь. Се ля ви!

Клавдий Мамонтов вспомнил, как они с Макаром ездили к полковнику в госпиталь – как только он пришел в себя в реанимации в больнице Людинова, они организовали его перевозку в Центральный госпиталь МВД в Москве. Однако госпиталь почти до конца июля не принимал посетителей, оставаясь еще закрытым на карантин, но затем распахнул свои двери, и они наконец увиделись с Гущиным – в палате, где он лежал.

И, конечно же, неугомонный Макар не удержался и спросил его о том, главном:

– А это правда, что вы так хорошо изучили анатомию, побывав на стольких вскрытиях трупов в морге, что знали, куда себя ударить ножом?

– Ну, конечно, кузен, конечно, Макар, – ответил ему там, в палате госпиталя Гущин. – Надо же было как-то переломить ситуацию и дать Клавдию шанс справиться с НЕЙ. Не бери в голову, кузен, это все теперь в прошлом.

Клавдий Мамонтов так тогда и не понял по его тону – говорит ли правду полковник Гущин, был ли в том его поступке холодный полицейский расчет, или все же это было актом его самопожертвования… попыткой доказать самому себе и ЕЙ – Мачехе мертвых, что страх смерти, который он испытал в ковидном госпитале, более уже не властен над ним?

После того, как Гущин выписался из госпиталя, ему в Главке предоставили отпуск для реабилитации здоровья – почти до начала сентября. И Макар настоял, чтобы он приехал к нему в Бронницы, в загородный дом на озере – «будете у нас как на даче – покой и воля, – обещал он. – Мы все… я, дети так вас просим и очень будем рады».

– Про маску и перчатки свои здесь совсем забыл, – тихо сообщил Макар Клавдию. – Конечно, придет момент, и они снова потребуются, но это будет уже не то, понимаешь? А Вере Павловне он, кажется, окончательно вскружил голову. Она тут себе столько лавандового мыла заказала и пахучих бомб для ванны – я прямо в осадок выпал. Духами-то она не пользуется, но благоухать желает. Гуляли тут с Сашкой мимо беседки, я краем уха слышал – она Маше толкует: мол, единственным мужчиной в моей жизни был покойный муж… И, естественно, в старости невозможно ни о чем таком помыслить, особенно когда мужчина так убийственно молод… Это она про Гущина-то! – Макар тихонько захохотал. – Но по сравнению с ней полковник прямо новобранец. Она ему сама перевязку тут делала. Вспыхнула, как девочка, при этом, аж очки запотели.

Вера Павловна, выпрямив стан, смотрела вдаль на озерную гладь. Поплавок на ее леске дрогнул, но она словно и не заметила этого.

– У вас клюет, Вера Павловна, – сообщил ей полковник Гущин.

– Да? А что мне делать? Тянуть?

– Сначала надо подсечь, а то сорвется с крючка.

– Да? А как это сделать?

Полковник Гущин поднялся и показал – как подсекают попавшую на крючок уклейку или леща.

– Поправляется он, – согласился с другом Клавдий. – Снова меняется, становится вроде как прежним. Только я бы как-то внушил старушке-гувернантке…

– Что?

– Если главным мужчиной в ее жизни был ее покойный муж, то главной женщиной в жизни полковника стала ОНА… Праматерь… Мачеха мертвых. Он ее уже никогда не забудет.

Они посмотрели друг на друга.

– И я никогда не забуду того, что вы сделали для меня, – объявил Макар. – Для Августы… Что он сделал, что ты сделал, Клава… Ты мне как брат теперь. А он – отец-то мой умер, так полковник мне вместо отца… так я его воспринимаю. И когда-нибудь верну вам свой долг, обещаю. Только…

– Ну что? – Клавдий смотрел на приятеля.

– Все мое – ваше, все, что у меня есть, кроме… Знаешь, братан, только ее… Катьку… любовь мою я тебе не отдам, несмотря ни на что, ни на какие твои подвиги. Если ее дело коснется, то… уж прости… та наша дуэль далеко не кончена.

– Да я тебя сам в порошок сотру, братан, если ты снова к ней подкатишься за моей спиной…

Они опять посмотрели друг на друга.

– А впрочем, все это лишь наши пустые мечты, – подвел черту Клавдий Мамонтов. – Я тебе уже говорил – у нее собственная жизнь, своя судьба, и нам с тобой, Макар, там места нет.

Помолчали, созерцая Бельское озеро.

– Касаемо дела, – сказал Макар уже другим тоном. – Новостей по-прежнему нет?

– Нет.

Они без пояснений знали – о чем речь. О той фразе Мачехи мертвых, что она бросила им – о ее тайном письме в сейфе компании на случай ее смерти, где она называла имена своих убийц.

В многочисленных рапортах, которые написали Клавдий Мамонтов и полковник Гущин по поводу всех обстоятельств финала этого беспрецедентного уголовного дела, они изложили события не в полном объеме. Например, о том, что Мачеху мертвых убил Клавдий Мамонтов, они умолчали намеренно, представив дело в виде суицида с ее стороны – мол, сама облила себя горючим дезинфектором и подожгла в сарае.

Во время осмотра пепелища нашли лишь фрагменты обугленных костей, и судмедэкспертиза так и не установила, что женщине перед смертью была нанесена механическая травма – перелом шейных позвонков. Удар ножом в грудь полковника Гущина в рапортах они тоже списали на Наину Ольховскую. И начальство не стало проводить по этому поводу доскональной проверки.

Сарай сгорел полностью, и улик полицейские практически не нашли. В соседнем с полями болоте в лесу обнаружили затопленный внедорожник – видимо, именно на нем Мачеха мертвых и приехала из Москвы в Людиново с похищенной Августой. Однако все попытки вытащить машину из болота не увенчались успехом – она лишь глубже уходила в трясину, а водолазы к ней подобраться не смогли. Не нашли на пепелище и телефонов – мобильного, принадлежавшего убитому Громову, с которого Мачеха мертвых звонила им после похищения девочки. Остался лишь номер в памяти телефона Макара.

И остались те слова ее, последняя угроза – насчет письма в сейфе…

– Давно бы все стало известно насчет письма, сейф ведь ее адвокаты вскрыли, – успокоил Клавдий Мамонтов Макара. – Ничего там нет. Не писала она никакого письма насчет нас. Это был блеф. В сущности, все, что она говорила, был один большой блеф. И психоз.

– Мы в среду ездили с полковником в Москву в его госпиталь на ВДНХ, – сообщил Макар.

– Зачем?

– Он пытался узнать – не работала ли ОНА и там волонтером в то время, когда он там лежал. Я ему сказал – это невозможно. Вы что, считаете ее вездесущей? Но он настоял, и мы поехали. Он там всех расспрашивал, но госпиталь на консервации, и врачей никого из прежней команды, кроме дежурной смены. Никто ничего не знает. Ему мысль покоя не дает – кто был тот врач… или медсестра… или санитарка в защитном костюме… Когда он пришел в себя после интубации, этот некто в маске защитной объявил ему, что случилось чудо. Я ему пытался объяснить, что интубация, трубка в горле не приговор, что выживают и после этого, но он словно сам себе хочет что-то объяснить… И мне иногда кажется, он даже не Наину, не Мачеху мертвых имеет в виду, пытаясь понять, кто ему явился там в пограничном его состоянии между жизнью и смертью.

– А кого он имеет в виду?

– Настоящую Праматерь, – совсем тихо сказал Макар, – которая Мать-Земля или… уж не знаю, может ли она быть одновременно для нас и матерью и мачехой?

В траве застрекотал кузнечик. Ему ответила птица на ветке дерева. Солнечные лучи пробивались сквозь листья древесных крон, рисуя на земле причудливый узор, сотканный из теней и света. Бельское озеро в солнечном свете излучало сияние чистой воды, пахло скошенной травой, цветами, летом в зените. Земля словно вознаграждала всей благодатью за прежний тоскливый ужас болезни, безысходности и смерти, ставший чем-то привычным в новостных сводках о ходе эпидемии.

– В ковидном госпитале мы так ничего и не узнали, и я думаю, это к лучшему. На обратном пути с полковником переделали кучу дел – он и своей бывшей жене звонил, насчет помощи, если что, в будущем, и сыну, и в банк мы заехали, и в налоговую… Я наблюдаю сейчас – в нашу летнюю передышку все словно стремятся как можно скорее успеть, сделать все, что нужно и должно. Потому как никто не знает, что нас ждет дальше. Как мы все будем жить и что с нами случится. Мы существуем одним днем.

Далеко-далеко, еще очень далеко на горизонте над озером поднималась из воды черная грозовая туча. Когда она придет на эти благословенные, почти идиллические летние берега?

– Полковник мне сказал – делай, что должно, и будь что будет. – Макар помолчал. – Я считаю это самой трезвой оценкой нынешней неопределенной ситуации, а ты, Клава?

– Пожалуй. Только хотелось бы, конечно, надеяться на лучшее. – Клавдий Мамонтов высоко в воздух вскинул на руках Сашеньку. – Сашхен, а если мы сейчас полетаем, ты не против?

И они начали летать «самолетиком».

Августа, привлеченная смехом младшего брата и ревом Клавдия Мамонтова, изображавшего то реактивный истребитель, то допотопный дирижабль, издали показывала им что-то на планшете, жестикулировала.

Она снова нарисовала какую-то картину.

Но пока они в ее волшебный планшет не заглядывали.

Откладывали все это до будущих времен.

Примечания

1

Череп (англ.).

2

Подробно об этом деле читайте в романе Т. Степановой «Циклоп и нимфа».

3

Подробно об этом деле читайте в романе Т. Степановой «Грехи и мифы Патриарших прудов».

4

Эта история рассказана в романе Т. Степановой «Циклоп и нимфа».

5

Дерьмо (англ.).

6

Белый Рыцарь из «Алисы в Зазеркалье» (англ.).

7

Влюбилась (англ.).

8

Полковник? Я восхищена вами! (англ.)

9

Известная песня британской группы Black (прим. авт.).

10

Lads – братва, ребята (англ.).

11

Клянусь честью (англ.).

12

Пожалуйста, расскажи, детка, папа в твоей помощи нуждается, мы все отчаянно в твоей помощи нуждаемся (англ.).

13

Как ведьма в сказке, она выглядела как ведьма (англ.).

Content

Татьяна Степанова
Перекресток трех дорог

Глава 1 Щенки

Глава 2 Похищение

Глава 3 Труп

Глава 4 Очевидцы

Глава 5 Гнездилище смуты. Психоз № 6

Глава 6 Психоз № 6 – Иезавель

Глава 7 Как все начиналось, или Психоз № 3

Глава 8 Чудо

Глава 9 Кузен из англии. Смертельные враги

Глава 10 Первобытное

Глава 11 Мандалорцы. Психоз № 7

Глава 12 Тупик

Глава 13 Транспортная контора

Глава 14 Психоз № 8. Кощей

Глава 15 По следам на воде

Глава 16 Официантка, или Есть ли жизнь после карантина?

Глава 17 Полковник в Аиде

Глава 18 Мучения

Глава 19 Нестыковки

Глава 20 Семейное счастье эпохи Covid

Глава 21 Камеры, на которых вроде как никого не видно

Глава 22 Тату и странное происшествие

Глава 23 Кавалерова

Глава 24 Цепочка

Глава 25 Гусиная охота

Глава 26 Погоня

Глава 27 Смотрящий и другие

Глава 28 Днк

Глава 29 След на земле

Глава 30 Кошмар

Глава 31 Локация

Глава 32 Пломбированные вагоны

Глава 33 Статуэтка

Глава 34 Психоз № 5

Глава 35 Трапезы Гекаты

Глава 36 Обыкновенный человек

Глава 37 Госпиталь

Глава 38 Подруги Вероники

Глава 39 Психоз № 9

Глава 40 Венера Виллендорфская

Глава 41 Ля… ля… ля…

Глава 42 Арбалет. Психоз № 4

Глава 43 Karma police

Глава 44 Ритуал

Глава 45 Раб

Глава 46 Список

Глава 47 Психоз № 10

Глава 48 Косынка

Глава 49 Праматерь?

Глава 50 Шестнадцатая жертва, или Девять дней одного года

Глава 51 Психоз № 2. Отец живых

Глава 52 Три ипостаси

Глава 53 Христианский фонд

Глава 54 Психоз № 1. Мачеха мертвых

Глава 55 Август

Примечания