Александра Маринина

Отдаленные последствия. Том 2

© Алексеева М.А., 2021

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

Зарубин

– Пока Игорь Андреевич болел дома, кто-то его навещал? – продолжал спрашивать Дзюба. – Кто-то помогал ему в бытовом плане? А в медицинском? Домработница? Сиделка? Может быть, друзья и бывшие коллеги? Не удивляйтесь, мы спрашиваем об этом, чтобы понимать, кто мог иметь доступ к его материалам и наработкам.

Наталья отвечала без особого желания, но, как показалось Зарубину, добросовестно. То и дело морщила лоб, что-то вспоминая, иногда поправляла сама себя. Да, домработница была, сначала приходила два раза в неделю делать уборку, потому что Игорь еще мог сам дойти до магазина, купить продукты и что-то приготовить себе, потом, когда он значительно ослабел и появились сильные боли, стала работать каждый день. За два месяца до смерти пришлось нанять и сиделку. Еще была медсестра, Инга, ставила капельницы, делала уколы и какой-то специальный массаж для снятия болевого синдрома. Конечно, все их контакты у Натальи есть, потому что именно она им платила. Точнее, ее муж. Он давал деньги, а Наталья переводила всем на карты. И перезванивалась с ними периодически, узнавала, как дела у Игоря, как он себя чувствует.

Со слов бывшей жены выходило, что Игоря Андреевича мало кто навещал, визиты гостей с самого начала были редкими, а к концу жизни больного сошли на нет. Когда Игорь умер и оказалось, что по завещанию квартира его отписана Наталье, она растерялась в первый момент. Не ожидала. Игорь ни словом не обмолвился об этом, хотя она ведь разговаривала с ним, пусть не часто, предпочитая узнавать о его состоянии у домработницы, сиделки или медсестры, но все-таки раз в пару недель звонила обязательно. С вопросами наследования она была знакома весьма слабо и плохо представляла себе, что теперь нужно делать, какие бумаги подписывать, и вообще сомневалась, не афера ли это какая-то и не липовый ли нотариус. Мужу решила ничего не говорить, пока не выяснит все точно. И обратилась к тем, кого когда-то знала, пока еще была женой Выходцева. Кто-то из них уже не служил в полиции, но нашлись и действующие офицеры, разузнали, подсказали, помогли. Попутно накопали что-то на девушку, работавшую помощником того нотариуса, раскрутили, вскрыли целую преступную схему. С завещанием Игоря все оказалось в полном порядке, и через шесть месяцев Наталья получила документы о собственности на его квартиру, но оперативники несколько раз беседовали с ней и даже один раз к следователю вызывали.

С того времени двое сослуживцев Игоря, те самые, которые помогали, периодически звонили ей, а бывало, и приходили. Выражали сочувствие, благодарили за то, что материально поддерживала бывшего мужа до последнего дня. Наталья не очень-то понимала, зачем они вообще приходят, ей казалось, что подобная сентиментальность несвойственна современным полицейским, особенно учитывая тот факт, что умирающего Выходцева коллеги просто бросили на произвол судьбы, но считала для себя необходимым быть любезной и гостеприимной с людьми, которые отозвались на ее просьбу о помощи, хотя и не общались с ней несколько лет.

– К вам постоянно приходят только эти двое полицейских или другие тоже? – спросил Дзюба.

«С языка снял, – с одобрением подумал Сергей Кузьмич. – Я бы тоже об этом спросил. Конечно, можно подумать, что тех двоих совесть замучила, чувство вины, вот они и ходят, но за годы работы в среде полицейских я стал циником и пессимистом, в добрые чувства верить разучился. Нет у них никакой совести, и никакой вины они не испытывают».

– Другие тоже бывали пару раз, – ответила Наталья. – Это дело с нотариусами долгое, так они мне объяснили, поэтому приходится задавать всякие вопросы, я ведь много раз бывала у них в конторе и с той помощницей много общалась, вот опера и выспрашивают разные мелочи и подробности. А разве важно, кто ко мне приходил из полиции?

– Конечно, – уверенно кивнул Роман. – Если им небезразличен Игорь Андреевич, то может оказаться, что они общались с ним в последний период жизни и разделяли его научные интересы. Стало быть, вполне могли и материалы позаимствовать. Имена и телефоны тех полицейских, которые с вами контактировали, у вас есть?

– Есть, разумеется.

– Припомните, Наталья, какие вопросы они вам задавали, чем интересовались. Может быть, предлагали помощь в разборке вещей, когда нужно было освобождать квартиру?

– Да нет, ничего такого. Обычные разговоры: как семья, как дочка, как муж, не жалеет ли он, что столько денег потратил на лечение Игоря, не испортились ли у нас отношения из-за этого. В общем-то, обычный обмен репликами при необязательной встрече, когда нужно просто отбыть номер. Вы не думайте, я не обольщаюсь на этот счет. Хоть они и говорили, что Игоря на службе очень любили и уважали и все его помнят, но этим словам грош цена, если честно. Я Игоря хорошо знала и понимала, что человек он крайне тяжелый, а работник – так себе, средний, ничего выдающегося. Мне казалось…

Она замялась, на скулах проступили заметные красные пятна.

– Да? – негромко произнес Дзюба.

«Давай-давай, – мысленно подстегнул ее Зарубин. – Мне-то уже давно кажется. Ровно с той секунды, как ты рассказала, где твой муженек бабки заколачивает. Вот интересно, нам с Ромкой правильно кажется или нет?»

– Они про мужа много расспрашивали, про его компанию. И я подумала, что… Ну, что они собираются уйти из полиции, сменить работу. Бывшие полицейские обычно очень хорошо зарабатывают, если устраиваются в службу безопасности крупной компании. Если мой муж давал деньги на лечение Игоря, это определенным образом характеризует наши с ним отношения, понимаете?

– Понимаю. Вы полагаете, они рассчитывают на то, что вы можете дать им рекомендацию или как-то еще поспособствовать?

– Ну да. А вы думаете, что дело не в моем муже, а в научной работе Игоря? – с тревогой спросила Наталья.

– Не исключено, – неопределенно ответил Дзюба. – В любом случае мы должны все выяснить и все проверить.

– Как-то странно это, – недоверчиво проговорила она. – Игорь никогда не интересовался наукой. Поверить не могу, что он придумал что-то невероятно ценное, такое, на что кто-то позарился. Он и книг-то не читал, ни художественных, ни документальных, ни тем более научных. Подозреваю, что вы меня обманываете.

В этот момент из соседней комнаты раздался звонкий крик девочки:

– Мам! Я уже нарисовала дом с забором! Можно я в дресс-ап поиграю?

– Нарисуй перед домом будку с собакой, потом решим! – крикнула в ответ Наталья.

– Ну мам! А в феску можно?

– Сначала собаку. И не спорь, – громко и твердо сказала мать.

– Дресс-ап знаю, в нее дочка соседей играет, а феска – это что? – с улыбкой спросил Дзюба.

– Фейс-пейнт.

– А, понял. Так вот, чтобы вы не сомневались насчет научной работы Игоря Андреевича, я вам кое-что покажу.

Он достал айфон и принялся тыкать пальцем в экран.

– Вот эта статья вышла еще при жизни Игоря Андреевича, в начале восемнадцатого года. Один из соавторов – очень известный ученый, криминолог, Стеклова Светлана Валентиновна. Вам это имя ничего не говорит?

Наталья с любопытством взглянула, пробежала глазами пару строк и удрученно вздохнула.

– Я и не подозревала, что все так серьезно. Статья… Профессор… Погодите-ка, – она снова наморщила лоб, – Стеклова… Стеклова… Кажется, сиделка мне говорила, что к Игорю приезжала один раз какая-то пожилая дама, и Игорь называл ее профессором. Надо же, если бы вы не назвали это имя, я бы и не вспомнила тот разговор.

«Пора заканчивать, – подумал Зарубин, посмотрев на часы. – Сидим здесь уже черт знает сколько времени. Ничего нового больше не узнаем, вся информация пошла по второму кругу».

Они горячо и проникновенно поблагодарили бывшую жену Игоря Выходцева, переписали все данные домработниц, сиделок и медсестры Инги, а также тех полицейских, которые звонили и приходили к Наталье, и ушли.

Каменская

Двадцать минут, проведенные в компании с Чистяковым за чашкой кофе, вроде бы сгладили неприятное послевкусие от встречи с майором Паюшиным из Управления собственной безопасности. Алексей живо интересовался, как прошла лекция, и Насте даже удалось сделать свой рассказ достаточно смешным.

Они вышли из кафе, и Настя решила проводить мужа до дома редактора, прогуляться, а потом уж возвращаться к своей машине, припаркованной в противоположной от кафе стороне, на платной стоянке.

– Принимаю заказы на ужин, – сказала она, – выкопала в Интернете два новых рецепта из серии «дешево и сердито». Один с бурым рисом, другой с перловкой. Что выбираешь?

– Давай перловку, я ее в последний раз ел на военных сборах, еще когда в институте учился. Там каждый день по два раза перловку давали, то в виде каши, то в виде гарнира.

– Вот не ври! – возмутилась Настя. – А в рассольнике?! Я же только на прошлой неделе его варила, и ты, между прочим, хвалил. Можно подумать, за всю жизнь после института рассольник ни разу не ел!

– Точно! Про рассольник я и забыл. Но в супе крупы мало, а вот в чистом виде любопытно вспомнить, как оно звучит. Я все жду, когда тебе надоест и ты пощады попросишь, – засмеялся Чистяков. – Просишь?

Настя мотнула головой.

– Не-а.

– Упорная, что ли? Или упрямая?

– Ни то, ни другое. Мне правда интересно, Леш. И потом, мы же договорились: пока я не зарабатываю в агентстве, мы пытаемся жить экономно, и мой вклад – готовка из дешевых продуктов.

– Ну смотри. Если что – я всегда открыт для переговоров.

Проводив мужа, Настя вернулась к машине, изо всех сил стараясь не вспоминать о Паюшине. Ситуация ей не нравилась, но Каменская знала по опыту: нужно отвлечься на какое-то время, забыть, думать о другом, чтобы потом взглянуть на картину свежими глазами. Она оплатила парковку с телефона, завела двигатель и включила аудиокнигу.

Добравшись до своего района, остановилась у магазина и отправилась за ингредиентами для блюда из перловки. Овощи нужны самые простые – лук и морковь, травы и приправы дома есть в широком ассортименте, а вот соус терияки закончился, нужно купить, и упаковку индюшачьих грудок прихватить. Небольшая часть, мелко нарезанная, вымоченная в маринаде и обжаренная, пойдет с перловкой, как указано в рецепте, остальное – завтра на котлеты. Хорошо, что в Интернете так много форумов, где люди делятся домашними рецептами и кулинарными секретами!

Раз уж она в магазине, то имеет смысл купить продукты для завтраков дня на три вперед. Ой, а вот какая-то бакалея по акции, макаронные изделия со скидкой, надо брать. И гречка, самая дешевая, с этикеткой «три по цене двух». Такая гречка, Настя знала, разваривается в невнятную кашицу, но есть хитрые способы сделать ее более чем приемлемой если уж не для гарнира, то, по крайней мере, для самостоятельного блюда. Способы эти Настя вычитала все на тех же форумах, попробовала применить и осталась вполне довольна результатом. Конечно, с этими покупками впрок придется выйти из недельного финансового лимита, но зато выйдет экономия на две-три следующие недели, и, таким образом, рамки месячного бюджета нарушены не будут. При всей своей неспособности вести быт, при полном отсутствии хозяйственного рвения и неумении готовить считала Анастасия Каменская все-таки очень хорошо. Если по молодости лет она ухитрялась покупать массу ненужных продуктов, без которых можно было бы прекрасно обойтись, то за последние годы, после выхода в отставку, взяла себя в руки, начала осваивать самые элементарные навыки приготовления пищи и довольно быстро запомнила, на сколько порций хватает упаковки макарон или крупы и на сколько дней хватает пачки сливочного масла или бутылки растительного. «Повар я никакой, – говорила она Чистякову, – зато экономка отличная. Такой талант пропадает!»

Дома Настя подточила нож для мяса, старательно настрогала грудку индейки тонюсенькими полосками, залила маринадом, сделала себе кофе и уселась за кухонный стол лицом к окну. Вот теперь можно и подумать о майоре Паюшине.

За Зарубиным выставили ноги. Вполне возможно, и уши приделали. Просто так? Смешно! При раскрытии даже тяжких преступлений наружку и прослушку на счет «и» не выпросишь, стандартные ответы: «нет свободных экипажей», «нет свободных каналов». Людские ресурсы у МВД небезграничны, равно как и технические возможности. Если бы все происходило в рамках регулярной рутинной проверки оперсостава, то человек из СБ не полез бы к Каменской с разговорами. Стало быть, речь идет не о рутине, а о разработке. Как же могло получиться, что в рамках этой оперативной разработки, в которой задействованы и наружное наблюдение, и прослушивание телефонных переговоров, на сцену выпустили такого неумелого сотрудника, как Паюшин? Да быть такого не может! Во всяком случае, не должно. Хотя в нынешней ситуации, конечно, может быть все, что угодно, даже такое, что в бреду не привидится. Следователи, не знающие уголовного права, – на каждом шагу. Оперативники, которые ничего не умеют, – не реже.

Итак, получаются два варианта. Первый, он же самый простой: разработка Зарубина такая же неумелая, как майор Паюшин. Кто и зачем ее затеял – второй вопрос. Может, идет война за место начальника отдела, которое временно занял Серега. Тогда ситуация лично ему ничем не угрожает, поскольку он на это место и не рвется. Спит и видит, как бы поскорее вернуться в свое уютное креслице зама. Второй вариант намного хуже: разработка серьезная и тонкая, и тупой Паюшин – ее неотъемлемая часть. Необходимый элемент. И это, скорее всего, означает, что игра идет не против Зарубина, а против Константина Георгиевича Большакова. Им нужно, чтобы полковник в отставке Каменская непременно позвонила Зарубину и нервно рассказала о беседе, состоявшейся в кафе. Ну ладно, раз им надо – она позвонит, ей не трудно. Хотят, чтобы было нервно? Будет. Не вопрос.

Зарубин

– Имхо, фигня это все про преступную схему с нотариальной конторой, – заявил Дзюба, усевшись в машину. – То есть какое-то дельце, конечно, было, раз Наталью к следаку дергали, но не такое длинное и сложное, чтобы его больше года разматывать. Сто пудов, вся эта шобла подходы к мужу искала. Транспортно-логистическая компания – лакомый кусок, им источники нужны, и жена, у которой такие доверительные отношения с топ-менеджером, – самое оно. Скажешь, нет?

– Скажу «да», – отозвался Зарубин.

Все правильно им с Ромкой показалось. Не в том дело, что опера присматривали себе новое место работы, а в том, что пытались завербовать Наталью. Компания, в которой исправно и давно трудился ее второй супруг, слишком часто мелькала в делах и о наркотрафике, и о контрабанде. Действительно, лакомый кусок.

– Ты хоть понимаешь, Ромка, как мы все попали? – грустно спросил Сергей Кузьмич.

– Понимаю. Чего делать будем? Пойдешь Большому докладывать?

– А что, есть варианты? – безнадежно ответил вопросом на вопрос Зарубин.

Вариантов не было. Судя по тому, что рассказала Наталья, друзей-приятелей из гражданской среды у покойного Выходцева не осталось уже задолго до смерти. Стало быть, если он с кем и делился своими идеями насчет справедливости и отдаленных последствий, то только с коллегами. Мог кто-то из них настолько проникнуться этими идеями, что возомнил себя учеником и продолжателем? Вполне мог. А могло этих учеников-продолжателей быть двое или больше? Ну, больше-то – вряд ли, а вот двое – уже реально. Владение приемами, свидетельствующее о специальной боевой подготовке, возможность получать полную информацию о наличии и состоянии камер наружного наблюдения, умение собирать сведения об образе жизни и маршрутах передвижения будущих жертв – все говорит в пользу того, что речь идет именно о полицейском. Ну что ж, как говорится, больному легче: хотя бы понятно, где искать.

Плохо другое. Если подозреваемый служит в полиции, они обязаны подключать Управление собственной безопасности. И генералу Большакову такой поворот вряд ли понравится.

Зарубин достал телефон, который на время разговора с Натальей ставил на беззвучный режим, и увидел два непринятых вызова от Каменской. Может, хоть она чем-нибудь порадует? Он глубоко вдохнул, постарался настроить голос на «повеселее» и перезвонил ей.

– Ну, Пална, скажи мне три хороших слова – и я буду обожать тебя всю оставшуюся жизнь, – с ходу пообещал Сергей.

– Ты обещал погулять, – послышалось в ответ.

– Чего-о?!

– Ты просил три слова – три и получил. Попросил бы пять – я бы сказала, что ты обещал погулять с собакой.

– Да тьфу на тебя! Напугала аж до инфаркта. А что, есть надежда? Пока я буду гулять, ты закончишь для меня полный обзор научной работы Стекловой?

– Что и когда я закончу – не твое дело. Но ты пообещал – выполняй. Ровно в восемь, не опаздывай, у собаки жесткий режим. И имей в виду, пес мощный, весит много, тянет сильно, невоспитан и практически неуправляем, ты в одиночку с ним не справишься.

Господи, он знает Настю Каменскую тысячу лет, видел ее и радостной, и восторженной, и уставшей, и расстроенной, и больной, и даже убитой горем. Всякую Настю он повидал. Но никогда, ни единого раза не слышал он такого ледяного холода в ее голосе.

Что-то не так. Что-то не так… Что?

– Поедем в контору, – скомандовал он. – Попробую зайти к Большому, если он на месте. Ты на вечер планов не строй, в восемь мы должны идти выгуливать собаку.

Рыжий Дзюба воззрился на него в полном изумлении.

– Что мы должны?

– Что слышал, – сердито огрызнулся Зарубин. – Пална велела нам подъехать к восьми. Обоим. Там что-то неладно.

– У кого неладно? У нее? Или у собаки?

– Если у собаки, то нам с тобой сильно повезло. Но боюсь, что у нас. Ладно, не будем гадать.

– Кузьмич, надо со следователем что-то решать, время-то к вечеру катит.

– Да блин! – в сердцах выругался Зарубин. – Давай звони ему, скажи, что до конца рабочего дня приедешь. А лучше – напряги все свои способности фантазера и выбей у него срок до позднего вечера. Потом звони Тохе, Колюбаеву и Хомичу, пусть отчитаются, чего они там накопали.

– А если ничего не накопали?

– Не каркай! Ну что за елки-палки на мою голову! – взвыл Зарубин. – Два убийства раскрой, но так, чтобы всем понравилось, и чтобы хороших людей не подставить, и чтобы плохим парням по сопатке досталось, и чтобы собственную голову уберечь, и еще чтобы прокуратура на тебя не наехала и «гестаповцы» под ногами не путались. Я-боль-ше-не-мо-гу!

Последние слова он буквально выкрикнул по слогам, и столько в его голосе было злости и ненависти, что сидящий за рулем Роман от неожиданности чуть не въехал в идущую впереди маршрутку.

– Ты чего, Кузьмич?

– Ничего.

Зарубин помолчал немного, потом перевел дыхание.

– Ладно, извини, ничего личного. Просто задолбало все это. У нас два трупа, отрядили шесть человек оперов, дали одного из лучших следователей, а что в итоге? Мы уже два дня толчем воду в ступе, четыре человека во главе со следователем пляшут канкан перед юридической общественностью, а реально этими убийствами занимаемся только мы с тобой. А все почему? Потому что политика. Интересы. Столкновения кланов. Борьба за власть и всякое дерьмо вокруг нее. Большой – хороший мужик, на него давят сильно, он на нас надеется, и подвести его никак нельзя. Ему нужно время, чтобы придумать, как выкрутиться, и мы должны это время ему предоставить. Звони Барибану. Потом ребятам всем по очереди. И на громкую связь поставь.

Дзюба послушно ткнул пальцем в экран на приборной доске. Следователь отсрочки не дал. Впрочем, ожидаемо. Ведь если оперативники раздобудут дельную информацию, ее нужно успеть закрепить документально. Вызвать людей Барибан не успеет, значит, ему придется ехать к ним самому в сопровождении кого-то из оперативников. И Матвея Очеретина обязательно нужно допросить, а это означает либо заказывать конвой и везти его в Следственный комитет, либо выписывать поручение на транспортировку операм, либо допрашивать в ИВС до 18.00. Конвой для срочных случаев выделяют с трудом, нужно долго уламывать руководство конвойного полка или заказывать заранее, с кондачка не получится даже у такого, как Барибан.

Через пятнадцать минут все стало понятно: Сташис находится за городом и до обозначенного времени к следователю никак не успеет, так что ехать на свидание к Николаю Остаповичу Барибану придется Ромке.

Значит, нарисовался некто Фадеев Виталий Аркадьевич… Понятно, что Леонида Чекчурина и Татьяну Майстренко завалил не он, и не по его заказу это сделано. Слишком топорно для убийства по бизнес-мотивам. Но для суда может и сойти. Главное, чтобы Колюбаев проработал наметившуюся связь Фадеева с задержанным Очеретиным. Здесь забрезжила надежда, Зарубин был уверен, что Колюбаев справится, ведь голос капитана звучал очень уверенно, когда он говорил о том, что появился хороший шанс связать мальчика-компьютерщика с крупным застройщиком, насмерть обидевшимся на госпожу Горожанову, мачеху убитого Леонида Чекчурина. В этом месте Сергей снова вернулся к мыслям о том, что надо бы присмотреться к этому сдержанному и явно неглупому оперу. Работать-то некому, с кадрами беда бедовая…

И все-таки странно: парни начали искать в разных направлениях, а сошлось на Фадееве. Может, он на самом деле как-то причастен?

– Антон, ты далеко от дома Фадеева? – вклинился в разговор Зарубин.

– Навигатор показывает семь минут, а что? – послышался из динамика голос Сташиса.

– Колюбаев тоже туда намылился, но он едет со стороны Рязанки, ему еще минут двадцать пилить.

– А он-то с какого…?

– У него зацепка появилась, вроде бы имя Очеретина проскакивало где-то рядом с Фадеевым.

Антон помолчал, усмехнулся.

– Понял. Так что, начальник? Как распорядишься? Уступить место в очереди? Или ждать его и дальше всем вместе?

– Дождись его сначала и отправляй в контору, пусть будет на подхвате, если Барибан захочет ехать людей допрашивать.

– Кузьмич, боюсь, не прокатит, Барибан сказал, что не хочет никого рядом с собой видеть, кроме нас с Ромкой.

– Плевать я хотел на то, что он там хочет, – зло произнес Зарубин. – Дзюба поедет к нему докладывать, но потом он мне самому нужен. У оперов свои начальники, если ты не забыл, и в данном случае это я, а не Барибан. Если что – Колюбаев ему понравится, Николай Остапович дюже уважает таких вот политически грамотных, которые глотка не сделают, пока сто раз не подуют.

– Ну гляди, – протянул Сташис. – Ты начальство, тебе виднее.

Сергей откинулся на спинку сиденья и прикрыл глаза. Следствие совсем обалдело, берегов не чует. Носятся со своей процессуальной самостоятельностью, как с писаной торбой, и до того доносились, что решили, будто могут розыскниками командовать и выбирать, с кем им работать, а с кем – нет. А ничего, что Следственный комитет и МВД – это два разных ведомства и уголовный розыск следователям не подчиняется? Да провалилось бы оно всё!

Сташис

Подходящий «карман» для парковки нашелся совсем рядом с домом Фадеева, буквально метров триста оставалось доехать.

– Мимо не проскочат, – уверенно констатировал Антон. – Будем ждать.

Виктор достал телефон.

– Поищу пока жену Фадеева в соцсетях, – сказал он.

– А что, понравилась? – рассмеялся Сташис. – Красивая, это правда.

Лейтенант смутился.

– Да при чем тут… Я для дела.

– Давай-давай.

Через некоторое время Виктор с досадой произнес:

– Черт, здесь какая-то яма, эль-тэ-е слетает, четыре-джи тоже, только трешка работает, а она грузит в час по чайной ложке.

Минут через пятнадцать-двадцать в зеркале заднего вида показалась машина Колюбаева – темно-зеленый «БМВ». Антон вышел из салона и встал так, чтобы его было хорошо видно. Автомобиль притормозил рядом с ним. Женя Есаков опустил стекло и удивленно спросил:

– А вы здесь как?

Антон нагнулся, просунул голову в окно.

– Парни, на пару слов. Есть новая вводная от руководства.

Есаков и Колюбаев подошли к нему, Витя Вишняков тоже встал рядом. «Ни дать ни взять, бандитская стрелка, – с усмешкой подумал Сташис. – Сейчас и разборка начнется, будем выяснять, чьи пироги пышнее».

– Мы на Фадеева вышли, – сказал он без длинных предисловий.

– Мы тоже, – моментально отреагировал Есаков.

Сташис успел заметить полный ярости взгляд, которым Дима Колюбаев хотел, кажется, испепелить старшего лейтенанта, но тот ничего не заметил и возбужденно продолжал:

– Источник в УБЭПе дал нам инфу, что Фадеев знаком с Очеретиным, так что все в цвет. А у вас что? Какие зацепки?

Если бы взглядом можно было убить, Женя Есаков наверняка уже свалился бы замертво.

– Боюсь, что ваш источник ошибся. – Антон с сожалением покачал головой. – Перепутал фамилии. Не Очеретин, а Черединов. Это водитель Фадеева. Звучит похоже, много одинаковых букв, так что ошибка вполне понятная и простительная. А, кстати, почему Фадеев? Вы же вроде ехали про Тремасова узнавать?

Он видел, что с каждым произнесенным им словом лицо Есакова делается все более растерянным, а Дмитрий бледнеет, отчего его смугловатая гладкая кожа приобретает нездоровый пепельный оттенок.

– Пока узнавали, как раз Фадеев и выплыл. Он нам показался более перспективной фигурой с точки зрения, так сказать, поставленных задач.

Колюбаев выдавил из себя улыбку, но от Антона не ускользнуло выражение его глаз. «Не дожить тебе до вечера, Женя», – мысленно отметил он.

– Нам тоже так показалось, – он широко улыбнулся, – и поэтому мы здесь. Сейчас все и выясним, а вам Зарубин велел возвращаться на Петровку, вы ему там нужны.

– Слушай, Антон, это нечестно, – возразил Колюбаев. – Информация наша, и мы должны ее проверить сами.

– Она ошибочная.

– Не факт. Может быть, ошибаешься как раз ты, а не мой источник.

– Может быть. – Антон пожал плечами. – И мы с Витей это узнаем. Ты собираешься спорить с руководством, которое велит тебе возвращаться?

– Я так понимаю, руководство – это ты? – Дмитрий даже не пытался скрыть язвительность.

– Руководство – это полковник Зарубин. Можешь ему прямо сейчас позвонить и убедиться.

– Почему он сам мне не позвонил, а через тебя передает?

– Вот и спроси у него. Парни, давайте без обид, ладно? Вчетвером вваливаться глупо, люди испугаются, начнут скандалить и вызванивать адвокатов, а это никому не нужно. Мы вдвоем сделаем все тихо и аккуратно. И вашу информацию обязательно проверим.

Они препирались еще несколько минут, после чего Колюбаев и Есаков со злыми и расстроенными лицами отбыли в сторону Москвы. Разговор вышел, конечно, малоприятным, но, с другой стороны, разве на оперативной работе бывают приятные беседы? И конкуренцию в раскрытии никто не отменял, особенно когда группа больше двух человек и версий много: кто ж не хочет лишний раз попасть в справку, тем более по делу, которое на особом контроле? Антон прислушивался к себе и с неудовольствием понимал, что радуется. Нехорошо это – радоваться неудачам товарищей, но очень уж не хотелось ему, чтобы Кузьмич всерьез озаботился переводом Колюбаева к ним в управление. Если кого и брать, то Витю Вишнякова, а не этого хитромудрого опера с Юго-Запада. Кузьмича, конечно, можно понять, ему как начальнику легче руководить именно таким, как Колюбаев, но ведь Дима и подставить может, если сочтет, что так лучше для соблюдения политических интересов верхнего руководства. А Витя простой и пока еще честный паренек, клад, может, и не найдет, но уж точно не подставит.

С охранником, несущим службу у ворот дома Фадеева, все вышло далеко не так легко и просто, как с давешним Александром, который с готовностью вызвался помочь, поскольку речь шла об убийстве сына хозяина. Здесь пришлось изворачиваться и придумывать на ходу, уверяя, что господин Фадеев, разумеется, ни в чем не может подозреваться, но вот поведение госпожи Горожановой вызывает некоторое беспокойство, в связи с чем возникла необходимость побеседовать с домочадцами и попросить их ответить буквально на пару вопросов.

– Если вам нужен Виталий Аркадьевич, поезжайте к нему в офис, – упрямо твердил охранник. – Или присылайте повестку.

– Зачем же мы будем беспокоить такого занятого человека по пустякам? – миролюбиво разводил руками Антон Сташис. – Нам бы с персоналом поговорить накоротке, они ведь люди наблюдательные, хотя с ними обычно никто не считается, их даже не замечают, а вот они, наоборот, на все обращают внимание и все запоминают. Горожанова со своим мужем бывала в этом доме, и наверняка кто-то что-то…

В общем, охранника удалось уболтать.

– Я должен позвонить Виталию Аркадьевичу, пусть он сам распорядится, – твердо заявил страж ворот. – Если он разрешит вас впускать, тогда ладно.

– Конечно, звони.

Охранник отошел на несколько шагов и вытащил телефон. Судя по репликам, трубку взял не Фадеев, который в этот момент находился на важных переговорах, и собеседником бдительного сотрудника охранного агентства был некто по имени Артем.

– Точно? – переспросил охранник. – Уверен? Ну смотри, если что – ты будешь крайним.

Кажется, этот невидимый Артем – человек вполне вменяемый, к тому же точно знает, что за Фадеевым ничего такого нет, и беседа оперов с персоналом никакой опасности в себе не таит. А может, наоборот, просто глупый и беспечный.

– Ну, как Виталий Аркадьевич? – невинно спросил Сташис. – Разрешил? Или велел нас выгнать?

– Виталий Аркадьевич занят, – с важным видом сообщил охранник. – Но Артем разрешил.

– Артем – это кто?

– Помощник, правая рука. Только не надейтесь, что вы войдете и будете по всем комнатам шарохаться, – строго предупредил он, идя вместе с ними к дому. – Я за этим прослежу.

«Да уж, – с неожиданной тоской подумал Сташис, – времена изменились кардинально. Когда-то человека с милицейским удостоверением пропускали всюду и безропотно, но это было так давно… Теперь полицию ни в грош не ставят, и любой охранник считает себя вправе нам отказывать, не пускать, запрещать. Кто-то же виноват в том, что так стало. Но кто?»

– А кто сейчас в доме? – спросил Вишняков. – Много обслуги?

– Две горничные делают уборку, повариха на кухне, больше никого. А, еще напарник мой.

– И все? – уточнил Антон.

– Ну, Снежана, жена Виталия Аркадьевича, но она же не обслуга.

– Ясно. А водитель Фадеева?

– Володька? Так он хозяина с утра повез, что ему тут делать-то?

– Ага, понял, – с деланой рассеянностью кивнул Сташис. – А Матвей? Он только при Фадееве здесь бывает или в его отсутствие тоже?

Охранник резко остановился и с подозрением посмотрел на оперативников.

– Какой Матвей? – строго спросил он.

– Очеретин, который по компьютерам. Из фирмы «Сталк-Модем».

– Не знаю такого. Снежана сама справляется, она ловкая, а если у Виталия Аркадьевича что-то не клеится, то Артем все налаживает. Никакого Матвея здесь не бывает.

– Да ладно, – недоверчиво протянул Витя Вишняков. – Нам в «Сталке» все уши прожужжали про то, какие они надежные и что среди их клиентов такие известные бизнесмены, прям чуть ли не из списка Форбса. Тремасова называли, Горожанову, Фадеева тоже, хвастались, какая у них репутация.

– Впервые слышу. По электрике, бойлерам, ну и, вообще, по всему инжинирингу у хозяев договор с фирмой, которая весь поселок обслуживает, оттуда Константин Олегович приходит регулярно, а с компами они сами управляются.

– Странно, – задумчиво протянул Антон, – а мне в «Сталк-Модеме» говорили, что Очеретин сюда периодически приезжал. Обманули, наверное. Для красного словца брякнули, чтобы цену себе набить.

– Наверное, – равнодушно согласился охранник и распахнул перед ними входную дверь.

Дом у Фадеева оказался большим, намного просторнее того, в котором проживали депутат и его супруга. Антон подумал, что, наверное, Чекчурину и Горожановой не с руки пихать всем в глаза свое истинное благосостояние, они, поди, на заграничной недвижимости отрываются в полный рост, а в столице скромничают; Фадееву же скрывать нечего, кому придет в голову спрашивать у крупного бизнесмена, откуда у него столько денег.

Холл, за исключением плиточного пола, был отделан древесиной, источающей приятный, чуть терпковатый запах. Стены пустые, ни картин, ни фотографий, ни охотничьих трофеев, и во всем помещении ни малейших признаков «богачества» вроде столиков с мраморными столешницами, антикварных кресел или невероятной дороговизны напольных ваз. Простое почти квадратное помещение, лестница, ведущая наверх, и несколько дверей; одна оказалась полуоткрытой, и из-за нее доносились звуки какой-то задорной песенки на непонятном языке.

– Ждите здесь, – велел охранник, – я людей позову.

Он стал подниматься по лестнице, и Антон понял, что сначала пригласят горничных. Вряд ли кухня находится выше первого этажа, в нее, скорее всего, выход прямо из холла. И кто же это у нас любитель такой музычки? Уж не повариха ли? Наверняка молоденькая, возрастные тетки такое вряд ли слушают.

– Глянь-ка, что там, – обратился он к Виктору, мотнув головой в сторону приоткрытой двери.

Молодой оперативник двинулся в указанном направлении. Антон не смог совладать с любопытством и пошел следом, хотя собирался стоять на месте и контролировать лестницу в ожидании зловредного охранника, который наверняка разозлится, увидев, что незваные гости нарушают выдвинутое им требование «не шарохаться по дому». Вишняков осторожно открыл дверь, и Антон увидел большую светлую комнату, по всей видимости, столовую, с длинным деревянным столом и стульями, вокруг которых танцевала, изгибаясь и потряхивая длинными волосами, та самая красавица с фотографии. Снежана. Жена Фадеева, которую им охарактеризовали как веселую и прикольную девицу. На столе стоял открытый ноутбук, из которого и лилась та задорная песенка, а Снежана, пританцовывая, произносила вслух отдельные слова в унисон с музыкантами. Зрелище показалось Антону настолько неземным, завораживающим, каким-то инопланетным, что он замер, не дойдя до порога.

А Виктор ничуть, по-видимому, не впечатлился, спокойно вошел в комнату и произнес несколько непонятных слов. Снежана заметила его, остановилась, взглянула изумленно и тоже сказала что-то на неизвестном Сташису языке. Это был точно не английский, не французский и не немецкий, их Антон различал на слух, хотя более или менее владел только английским. Что происходит?

Девушка, наконец, заметила Сташиса и махнула рукой в приветственном жесте.

– Здрасьте, а вы кто? – спросила она и тут же стала совсем обыкновенной.

– Антон, – глупо ответил Сташис.

– А ты? – обратилась она к Виктору, стоявшему молча. – Чего не отвечаешь? Я же спросила тебя, кто ты и что здесь делаешь.

– Извините, – пробормотал он. – Я не понял.

– Так ты что, по-корейски не говоришь, что ли?

– Нет, я в школе немецкий учил, и то еле-еле.

– Вот блин! Ты же сказал: «Пусть солнце всегда светит в твое окно». Я тебе и ответила. Прикалываешься, что ли?

– Нет, я просто повторил последние несколько слов, которые услышал. Я не знал, что они означают.

Снежана недоверчиво сощурила свои огромные глаза.

– Что, вот просто услышал и повторил?

– Ну да.

– И корейский никогда не учил?

– Никогда.

– Офиге-еть, – протянула она восхищенно. – Ты так точно произнес, даже почти без акцента. Врешь, так не бывает, наверное, ты учил все-таки. Ладно, а вы кто такие вообще?

– Мы из полиции, – подал голос Антон, которому удалось наконец прийти в себя.

Глаза Снежаны тут же перестали сиять, теперь в них плескалась тревога.

– Что-то с Фадеевым? Авария? Он в порядке?

– Не беспокойтесь, – поспешил заверить ее Сташис, – с вашим мужем все нормально, он сейчас на переговорах и знает, что мы здесь. Мы были бы вам очень признательны, если бы вы согласились ответить на несколько вопросов о гостях, которые бывали в вашем доме. Мы рассчитывали поговорить только с домашним персоналом, но если бы вы тоже…

– Та-а-ак, – раздался зычный голос охранника. – Я же сказал ждать и никуда не соваться! Виталий Аркадьевич не давал разрешения беспокоить жену, вы только об обслуге договаривались. Всё, больше никаких разговоров, давайте-ка на выход.

Он решительно шагнул к Антону, явно намереваясь схватить его за плечо и вытурить из дома, но вмешалась Снежана.

– Ну ты чего, Олежка? Раз люди приехали, значит, им нужно. Что мне, жалко на вопросы ответить?

И правда, нормальная вроде девица, без фанаберии. Как-то мало она похожа на молодую жену богатого далеко не юного папика.

Послышались шаги спускавшихся по лестнице двух горничных, женщин в возрасте от сорока до пятидесяти.

– С моей комнатой закончили? – спросила Снежана, обращаясь к ним. – Тогда я пошла к себе.

Она схватила свой ноутбук и кивнула Вишнякову:

– Идем, полиглот, чего стоишь? Дернем по кофейку, и я отвечу на все твои вопросы. Заодно и проверим, ты действительно на слух так суперски ловишь или все-таки гонишь.

Охранник скорчил недовольную мину, глядя, как Виктор вслед за женой хозяина идет к лестнице, и Антон демонстративно развел руками, мол, договоренности – это, конечно, святое, но против слова хозяйки не попрешь. А молодой-то – не промах, как выяснилось, и слух у него хороший, абсолютный, наверное. И интуиция работает как надо. Вряд ли он успел мгновенно просчитать ситуацию, для этого нужно или быть гением, или иметь огромный опыт. Опыта у Вити нет, это точно, да и на гения он как-то плохо смахивает. Значит, действовал по наитию. Наитие сработало быстро, значит, реакция у парня отменная, недаром он в спорте преуспел. Будем надеяться, что со Снежаной он не растеряется и не оплошает. Нет, пусть Кузьмич до упора проталкивает своего Колюбаева, а он, подполковник Сташис, намерен до последнего биться за Витю Вишнякова. У этого паренька огромный потенциал. Плохо только, что об этом не знают ни окружающие, ни сам Виктор.

– Милые дамы, – обратился он к горничным, – постараюсь надолго вас не задерживать. Прошу!

Он широким жестом пригласил их в столовую, отметив выражение крайнего неудовольствия на лице охранника, который явно рассчитывал поприсутствовать при беседе и все проконтролировать и прямо перед носом которого Антон Сташис так невежливо закрыл дверь, ведущую в холл. Перебьется.

Вишняков

Не обманул чекчуринский охранник Александр, жена у Фадеева действительно веселая и простая девчонка. Даже удивительно: неужели у богатых бизнесменов бывают такие жены? Наверное, бывают, раз вот она, сидит прямо перед ним на широченной кровати, скрестив в позе лотоса голые длинные ноги, едва прикрытые коротенькими шортиками. В доме и в самом деле очень тепло, даже жарковато, и Виктор снял куртку еще внизу, в холле. И теперь он, в самом обыкновенном сером свитере и джинсах, чувствовал себя грязным пятном на рисунке с розочками.

Комната Снежаны являла собой забавную помесь чисто девичьей светелки и кабинета ученого-трудоголика. Нежные цвета обоев, штор и покрывала на кровати, оборочки, белая с золотым мебель, разноцветные парики на специальных болванках и очаровательные финтифлюшки на комоде с большим зеркалом – все это плохо сочеталось с горами книг, раскрытыми тетрадями и блокнотами, которыми была завалена поверхность большого стола. Виктор окинул книги быстрым взглядом, пытаясь хотя бы приблизительно понять, что это за литература, но увидел только иероглифы. Внимание его привлекли странные предметы на столе: чернильница с хрустальной крышечкой, несколько ручек с открытыми перьями, толстая стопка белой нелинованной бумаги. Такие чернильницы и перья Виктор видел только в кино про совсем древнюю жизнь.

– А это зачем? – спросил он, указывая пальцем на перья и чернильницу.

– Каллиграфией занимаюсь. Мне нужно научиться не только говорить, но и писать, а без каллиграфии никак, я же к буквам привыкла, а там кругом иероглифы, – пояснила Снежана. – Ну чего, полиглот, приступим к испытаниям?

– К каким испытаниям?

– Я же должна убедиться, что тебе можно верить, прежде чем отвечать на твои вопросы. Если окажется, что ты врешь, никаких ответов не будет, окей?

– Ладно, давай, – с опаской согласился Виктор.

Он плохо понимал, как правильно вести себя в такой ситуации. Но, в конце концов, он пока еще ни в чем Снежану не обманул, так что бояться нечего.

Девушка открыла ноутбук, держа его экраном к себе, и что-то загрузила. Из динамика раздалась чужеземная речь, которая для лейтенанта выглядела просто набором звуков. Никакого смысла. И интонации непривычные, неевропейские, даже не поймешь, спрашивает говорящий или отвечает, сердится или радуется.

– И чего? – спросил он.

– Можешь что-нибудь запомнить и повторить?

– Попробую.

Он сосредоточился и напряг слух, вслушиваясь в поток незнакомых слов.

– Ну? – Снежана нажала кнопку, ноутбук замолчал.

Виктор неуверенно повторил несколько слов. Снежана внимательно наблюдала за ним.

– Правильно, – одобрительно кивнула она. – Только акцент сильный, но это нормально, а сказал все, как надо. Теперь вот это.

Зазвучал другой язык, не похожий на предыдущий, но тоже совершенно незнакомый. Виктор изо всех сил старался не отвлекаться на пристальный взгляд юной красавицы, которым она буквально буравила его лицо. «Чего она меня так рассматривает? – сердито думал он. – Ищет машинку для запоминания, которая у меня в носу вшита, что ли?»

С другим языком он тоже справился, правда, слов смог запомнить и воспроизвести меньше, чем при первом испытании.

– А что я сказал-то? – спросил он. – И на каком языке?

– Первый был японский, второй – китайский. На корейском я тебя вроде как уже проверила.

– И что я сказал? Что означают эти слова?

Снежана хмыкнула и закрыла ноутбук.

– Вообще-то это ужасно неприлично и ужасно смешно, я тебе даже переводить не буду, а то решишь, что я шалава подзаборная. Если бы ты знал эти языки, если бы понимал, я бы по лицу заметила. А у тебя лицо каменное было, как будто тебе таблицу умножения читали. Кто язык знает – обязательно заржет, никто удержаться не может, я проверяла. Получается, ты действительно на слух ловишь феноменально. Обалдеть! Я таких, как ты, вообще никогда не встречала.

– Так я прошел испытание или как? Можно уже вопросы задавать?

Снежана поправила бретельку легкой цветастой маечки, сползшую с плеча, тряхнула гривой густых длинных каштановых волос и потянулась к маленькой капсульной кофемашине, стоящей на прикроватной тумбочке. Нажала кнопку включения, подняла рычаг, вставила рыжевато-коричневую капсулу, подставила чашку. Машинка заурчала, из носика потекла струйка кофе.

– Валяй. Нет, погоди, сначала я спрошу: а на фига ты с такими способностями в полицию-то подался? Чего тебе там делать?

– Да нет у меня никаких таких способностей, просто слух хороший. Ну и память вроде тоже ничего так…

– Держи. – Она протянула Виктору чашку, сунула в кофемашину еще одну капсулу и подставила вторую чашку. – Сахар не предлагаю, его все равно нет.

Кофе Вишняков не любил, если приходилось пить – то только сладкий и с молоком, но нужно быть вежливым, правда? Особенно с такими классными девчонками.

– Спасибо.

– Тебя как зовут-то, полиглот?

– Виктор.

– А я – Снежана. Короче: если надумаешь бросить свою ментовку – присоединяйся, языки ты быстро выучишь.

– Зачем? – не понял он.

– Будем вместе мой проект двигать и развивать. Прославимся на весь мир, много денег заработаем. Я такую классную штуку задумала с аниме – пока никто не догадался, надо использовать, чтобы быть первыми.

– Слушай, зачем тебе деньги? У тебя же муж миллионер.

– Он муж до тех пор, пока я языки в совершенстве не выучу, понял?

– И Фадеев об этом знает? – не поверил Вишняков.

– Ну а то! Он же не дурак. Но и я не дура. Я ему создаю антураж и предоставляю секс-услуги, он мне дает возможность спокойно учить языки с утра до вечера и не работать. К тому времени, когда я смогу начать проект, он все равно остынет ко мне и найдет кого-нибудь помоложе. Так что разойдемся мирно и к обоюдному удовольствию. Ты подумай над моим предложением, мне будут нужны способные компаньоны. Теперь давай свои вопросы.

Сташис

Перепуганные горничные отвечали на вопросы скованно и коротко, будто взвешивая каждое слово. Видно, боялись потерять работу, если сболтнут лишнее. Матвей Очеретин? Нет, не видели, не знают такого. Конфликт с Горожановой? Ну, при горничных такие вещи не обсуждают, но они несколько раз слышали, как хозяин, Виталий Аркадьевич, по телефону разговаривал и называл эту фамилию очень сердитым голосом. Кто еще постоянно бывает в доме, кроме горничных и повара? Помощник Фадеева Артем, водитель Володя, массажистка Инга, у Виталия Аркадьевича спина очень болит, а у Снежаны мигрени. Константин Олегович раз в неделю обязательно приходит, он от фирмы, которая за домом смотрит, по инженерной части. Если много гостей, то второго повара приглашают и официантов, они всегда одни и те же, из ближайшего ресторана…

Женщина-повар оказалась более словоохотлива, видно, уверена была в своей квалификации и работу у Фадеева потерять не боялась. Но, к сожалению, знала даже меньше горничных, ведь почти все рабочее время проводила в кухне. Само ее присутствие напоминало Антону о том, что он страшно хочет есть, и хорошо бы уже поскорее закончить и уехать отсюда, остановиться у первой попавшейся точки, где продают хоть что-нибудь навынос, и быстро запихнуть в себя, чтобы не помереть от голода. Где там Виктор? Почему так долго возится?

Наконец телефон звякнул: пришло сообщение. От Вишнякова.

«Матвей Очеретин у нее в друзьях на ФБ фотка есть точно он. Хватит?»

Слава консервированным помидорам! Можно выдохнуть и с чистой совестью звонить Зарубину и Ромке. Антон отстучал в ответ короткое «да!!!» и с облегчением отпустил повариху. Уверен был, что Витя вот-вот спустится, однако пришлось ждать еще минут десять, пока не появился лейтенант. За эти десять минут Сташис успел прочитать два сообщения от дочери Василисы, ответить на них, три раза позвонить Степке и, не получив ответа, сначала разозлиться, потом испугаться, потом посмотреть на часы и вспомнить, что как раз в это время сын должен быть с классом на экскурсии в каком-то музее. В каком именно – Антон не помнил, он и про экскурсию-то забыл. С этой суматошной работой ничего в голове не держится. Хотелось бы знать, почему служба, которая «и опасна, и трудна» и вообще вся нацелена на благо общества, так плохо сочетается с воспитанием детей?

* * *

Конец рабочего дня. Навигатор утверждал, что до Петровки они доберутся никак не меньше, чем за час сорок минут. На самом деле каждые десять минут эти обещанные «час сорок» будут удлиняться, потому что количество единиц транспорта на дорогах начнет ежесекундно увеличиваться. Так что хорошо, если часа за два с половиной доедут.

Рассказывал Вишняков плохо, увязал в деталях, не умея пропустить ненужное и коротко сформулировать главное, и на изложение информации, полученной от Снежаны Фадеевой, ушло довольно много времени. Антон нервничал и старался не злиться и не перебивать, давил в себе нарастающее раздражение и желание резко бросить: «Короче! Давай самую суть!» Витя – человек для Сташиса новый, они знакомы всего ничего, реакции не изучены, характер непонятен. А вдруг в ответ на сердитый окрик парнишка начнет сбиваться и путаться? Рассказ еще больше затянется, а сроки поджимают, Ромка ждет звонка, ему нужно следователю доложить.

Поэтому Антон сцепил зубы и терпел. Выяснилось, что на вопрос о человеке по фамилии Очеретин Снежана сперва ответила, что среди ее знакомых такого точно нет, потом, когда Виктор назвал имя – Матвей, спохватилась и принялась что-то искать в своем ноутбуке.

– Слушай, у меня в друзьях есть какой-то Матвей. Вообще-то у меня друзей тыщи полторы, если не больше, я их и не помню, но какой-то Матвей точно был. Имя редкое, поэтому я запомнила.

Снежана была из тех людей, которые принимают в «друзья» всех, кто попросится. Обычно так поступают те, кто ищет популярности. Она повернула ноутбук, на экране Вишняков увидел список «друзей», вернее, его малую часть. И в этой малой части был Матвей Очеретин собственной персоной.

– И на какой же почве ты с ним дружишь? – спросил он.

– Да ни на какой. Он прислал запрос – я приняла. Будто ты не знаешь, как это бывает! Наверное, увидел меня в списке друзей у кого-то из знакомых. Или даже из незнакомых, с которыми он задружился точно так же, как со мной.

– В личку писал тебе что-нибудь?

– Не-а. Несколько постов лайкнул, да и все. Даже не комментил ни разу.

– И тебе неинтересно, зачем он к тебе попросился?

– Да вот еще! Ко мне постоянно кто-то стучится. Кому очень надо, те запрос на переписку присылают. А всех остальных я принимаю, чтобы инфа расходилась широкими кругами. Заранее готовлю почву для своего проекта. Зато когда начну – сразу сотни тысяч узнают, а то и миллионы.

Вот в этот торжественный момент Витя Вишняков и отправил Антону сообщение о том, что Матвей Очеретин связан со Снежаной на Фейсбуке. Он собрался было уже распрощаться и уйти, но вспомнил, что нужно еще спросить о людях, постоянно бывающих в доме Фадеевых. Найти этих людей в соцсетях, просмотреть их профили, изучить личные странички и списки друзей. Может быть, окажется, что Матвей Очеретин «дружит» не только со Снежаной, но и с кем-то еще из окружения застройщика. И тогда его виртуальное знакомство с женой Фадеева уже не будет выглядеть интернет-случайностью.

Виктор старательно записал имена водителя Владимира Черединова, о котором им уже рассказал охранник Чекчурина, личного помощника Артема Шубина, инженера Константина Олеговича, фамилию которого Снежана и знать не знала, а также массажистки Инги Гесс.

– Константин Олегович работает в фирме, с которой у нас договор на обслуживание, – пояснила Снежана, – а остальные на зарплате у мужа.

Вот тут Виктору было не все понятно. То есть водитель – да, он нужен постоянно, каждый день. Личный помощник – тоже. Но держать массажистку на зарплате? Это уж слишком! Просто барство какое-то. Разве что Виталию Аркадьевичу Фадееву делают массаж пять раз в день. Но поверить в это было трудновато.

– Инга Фадееву спину починяет, а мне – голову, – спокойно сказала Снежана. – Она как-то умеет боль снимать, точки там, меридианы и все прочее из восточных практик. И еще к племяннику Фадеева ездит и к его друзьям, они боями без правил пробавляются, им тоже боль снимать нужно все время. Ну и, вообще, они ребята отвязные, постоянно отношения выясняют при помощи кулаков. Поэтому Фадеев хотел, чтобы Инга всегда была на подхвате, в любой момент может понадобиться.

А вот это уже интересно. И даже совсем близко к теме. Бои без правил. Тренированные умелые парни, прошедшие хорошую подготовку и владеющие разными приемами. Если Фадеев посылает к племяннику и его друзьям свою массажистку, значит…

– Это хорошо, – довольным голосом перебил Антон.

Он даже злиться перестал. Позвонил Дзюбе, который, как выяснилось, уже подъезжал к Следственному комитету.

– Если Барибан захочет допросить жену Фадеева, она как? – спросил Ромка.

– Витя говорит, что она вроде не возражает. Нормальная деваха, готова даже сама подъехать, если надо.

– Красивая, говоришь? – усмехнулся Дзюба в трубку.

– Офигенно.

– Красивая и при богатом муже – это на каждом шагу. Но чтоб при этом еще и нормальная – это уже перебор. Интересно, где таких берут? Лады, Тоха, будем надеяться, что Барибану этого хватит.

Вот теперь можно наконец остановиться и закинуть в отчаянно голодное чрево какой-нибудь фастфуд.

* * *

– Мы уже закончили штаны поддерживать? – спросил Виктор, когда они съехали с МКАДа. – Можно, наконец, убийства раскрывать?

– Можно, – ответил Сташис. – Но если следаку не хватит, придется еще на подтяжки поработать.

– Какова вероятность, что ему не хватит?

– Практически нулевая. Ты же знаешь, в судах теперь нормально прокатывают даже обвинительные заключения, в которых написано: в неустановленное время в неустановленном месте. Прикинь: человека обвиняют по статье, по которой предусмотрен немалый срок лишения свободы, то есть дело-то серьезное, не фуфло какое-нибудь, а в обвиниловке написано вот такое. Дескать, не знаем, где, не знаем, когда, но что-то такое было. Если не знают, где и когда, значит, и свидетелей нет. Доказательств нет. А суд принимает и отправляет на зону. Если к обвинительным заключениям и приговорам так относятся, то что говорить о ходатайствах на арест? В бумагу что хочешь можно налепить, все равно никто вникать не станет.

– Это точно, – поддакнул Вишняков. – Но ты же вроде говорил, что у этого Барибана требования завышенные, репутация, подковерная возня и всякое такое. И мы, типа, должны очень постараться и накопать что-то весомое.

– Так мы и постарались. Барибан – мастер, справится. Может, Ромка еще успеет связаться с кем надо и пробить фадеевского племянника на связь с возможными исполнителями убийств. Тогда все будет в шоколаде.

Виктор некоторое время молчал, потом снова заговорил, осторожно и неуверенно.

– Этот племянник Фадеева и его дружки-спортсмены… И Очеретин в друзьях у жены Фадеева… А вдруг?

Вот именно. Такая мысль Антона тоже посетила. Вполне возможно, что в погоне за любыми мифическими доводами в пользу задержания Очеретина они случайно наткнулись именно на то, что нужно для настоящего раскрытия двух убийств. Никто из фигурантов не тянет на роль идейного ученика неведомого Учителя. И получается, что Ромка Дзюба с самого начала был прав, когда высказал предположение, что истинной целью был Леонид Чекчурин, а Татьяну Майстренко убили, чтобы запутать след. И записки подложили из этих соображений. Все это маскарад, инсценировка. Такова была одна из версий, которые Дзюба вываливал на Антона в тот первый день, как старый хлам из мешка, а Антон посмеивался над его буйной фантазией и не успевал записывать…

– Может быть, и «вдруг», – задумчиво кивнул он. – Ну, тогда я тебе, Витя, не завидую.

– Почему?

– А твой приятель Есаков не успокоится, будет землю рыть, чтобы тебя подставить. Если твое «вдруг» сбудется, получится, что мы у него раскрытие из-под носа увели. Ты же видел, какая у него рожа была, когда мы его к Фадееву не пустили. Они с Колюбаевым выкопали связь строителя с Очеретиным, ехали на горячее, руки потирали, а я сказал, что их источник ошибся и никакого Очеретина в окружении Фадеева нет, а есть водитель Черединов. Теперь выходит, что мы с тобой наврали специально, чтобы самим версию отработать и очков побольше набрать. Такие вещи не прощают, знаешь ли. Если быть точным, наврал, конечно, я один, ты стоял и молчал, но в данном случае мы выступаем как одна команда, и спрос будет не только с меня, но и с тебя тоже. Меня-то Есаков не достанет, а вот тебя – легко.

– Но ты же не наврал! Черединов действительно есть.

– Но и Очеретин есть, как выяснилось. И получается не очень-то красиво. Мне твой Есаков до лампады, а тебе с ним работать. Судя по всему, он тебя не сильно любит. За что, знаешь?

– Да вроде не за что, мы с ним ничего пока не делили. С ним вообще никто из наших дележкой заниматься не станет, если что – сами все отдадут, себе дороже.

– Это почему ж так? Кто его крышует?

– Зам по криминальной. Женька – его внебрачный сын.

– Ах вот в чем дело…

– Ну да. У нас в конторе все об этом знают, хотя официально считается, что ничего такого нет. Так что связываться не хотят. И слова лишнего при нем не скажут, потому что он сразу папане доложит.

– Ясно. Сложно, наверное, в таком коллективе?

– А что, бывают другие? – усмехнулся Вишняков. – Я служу всего полгода, но иллюзий уже лишился.

– Но если бы предложили перейти куда-нибудь, где нет официального стукачка, согласился бы?

– Да брось, Антон, кто мне чего предложит? Отсюда бы не выперли – уже спасибо. Ты мне недавно про верхний предел говорил, ну, что ты выше города работать не сможешь. Вот и я свой предел понимаю, выше округа не замахиваюсь. Я же совсем обычный, никаких талантов у меня нет, связей тоже нет, поддерживать меня некому. И вырывать зубами свой кусок я не буду.

– Почему?

– Неинтересно.

– То есть амбиций совсем нет? Карьеру делать не планируешь?

– На фиг она сдалась-то? Карьера – это зависимость. Тут уступи, там прогнись, промолчи, выкрутись. Получается, не карьера помогает твоей жизни, а ты помогаешь карьере, служишь ей, становишься ее рабом. Все для нее, все ради нее. Ну и за каким оно сдалось? Не по мне это.

– Ну, не все карьеру так делают, – заметил Антон, пряча невольную улыбку. – Есть и такие, кто своим умом пробивается, способностями, талантами.

– Так у меня ж ничего этого нет.

«Да, парень, с самооценкой у тебя совсем беда. Кто ж тебя так затюкал-то? Родители? Или учителя в школе? Может, друзья-приятели внушили? Девушка обидела?»

– Почему же ты в полицию пошел служить?

– А куда еще-то? Были бы мозги покруче – стал бы программистом, они хорошо зарабатывают и ни от кого не зависят, для программиста важен только результат, а не то, кто у тебя папа. Но я с математикой и вообще со всей этой хренью с детства не дружу. А в полиции особого ума не надо, и на жизнь хватает. Я вообще не собирался высшее образование получать, но предки весь мозг вынесли, ссориться не хотелось. Это раньше были такие понятия, что диплом обязательно нужен, а сейчас можно отлично прожить и без него. Вот ты можешь мне объяснить, в чем смысл диплома?

– Смысл всегда можно найти, если постараться.

– Да? Тогда скажи мне, в чем великий смысл всей этой вашей работы на Петровке? Вы же не раскрываете ничего, никому ничего хорошего не делаете, вы только подтяжки шьете, вот как мы с тобой сегодня. Тебе самому не противно?

Антон вздохнул. Противно ли ему? Да, отчасти. Для современного полицейского самым трудным является достижение баланса между полной отстраненностью и искренним сопереживанием. Отдашь предпочтение отстраненности – и все станет безразлично, на уме одно лишь бабло и возможности. Будешь искренне сопереживать каждому пострадавшему – быстро сойдешь с ума от того количества горя, боли, ужаса, вранья и грязи, в которых приходится существовать. Нужно суметь поймать равновесие, и оно позволит найти ту точку, тот стимул, который поможет хоть как-то работать и хоть что-то раскрывать. Портняжное мастерство все равно останется на первом месте, систему не изменить, страну не переделать, но в свободное от пошива штанов и подтяжек время правильный баланс даст силы принести в этот несовершенный мир хоть немножко добра.

– И в чем добро? – скептически осведомился Виктор. – В том, что вы еще кого-то накажете? Еще одного виновного, а может, и невиновного, на зону определите? Убитого-то все равно не вернуть. Так что смысла нет, как ни крути.

– Убитого не вернуть, – согласился Сташис. – Но люди, пережившие горе и шок, хотя бы увидят, что кому-то еще есть до них дело, они не брошены на произвол судьбы со своей утратой. Кому-то не все равно. Понимаешь? Нам с тобой Очеретин про это много говорил. И Стеклова, эта его профессорша, статьи писала.

– Не, не верю, – упрямо мотнул головой лейтенант. – Профессорша, статьи… Разве то, что наболтал Очеретин, это наука? Туфта какая-то.

– Почему туфта?

– Да просто не просекаю, из-за чего весь сыр-бор, ведь вопрос-то простой, как три копейки! Во всех нормальных странах есть психологическая помощь для кучи разных категорий: и для зависимых, и для травмированных, и для жертв домашнего насилия, и для жертв изнасилования, и для перенесших утрату, короче, для всех подряд. Почему у нас-то нужно биться лбом об стену, доказывать очевидное, еще и науку на этой теме разводить? По-моему, наш Очеретин все врет.

– Но статья действительно была, ты ее вчера своими глазами видел. Научная публикация.

– Ну и что? Подумаешь, одна несчастная статья. Может, она и была, но все остальное, что он рассказывал, звучит туфтово. Кому нужно доказывать, что необходима психологическая помощь жертвам преступлений? Давай я начну доказывать, что использование зонта помогает защититься от дождя. В момент большим ученым стану. Прям сразу академиком. Напиши один хороший толковый материал, подай, куда там надо, в Думу или еще куда, где законы принимают, и все дела. Тоже мне, наука!

– Ты прав, Витя, но есть одна загвоздка. Законы у нас пока еще принимают люди значительно старше тебя по возрасту.

– И чего? В смысле – они все тупые? В маразме, что ли?

– Они не тупые. Просто они – дети советской эпохи. Продукты советской идеологии. Ты в те времена не жил, да и я застал совсем немножко, еще сопливым пацаном. Строй изменился, а времена как будто остались прежние, потому что времена – они в головах и застревают там надолго. Строй можно в один день поменять, старые законы упразднить, новые написать – и готово дело. А чтобы идеи из голов вытравить, нужны десятилетия. Про Моисея слышал? Он своих соплеменников после бегства из Египта сорок лет по пустыне водил, пока не вымерли те, кто родился и вырос в рабстве, чтобы рабскую психологию в новую жизнь не тащить.

– Да? И что за идеи были в советское время? Что жертвам преступлений не нужно помогать, типа, они сами виноваты? Не гони! – презрительно фыркнул лейтенант.

– Ну, не так экстремально. В те годы принято было считать, что нуждаться в психологической помощи – стыдно, это признак слабости. Советский человек должен быть строителем коммунизма, устремленным в светлое будущее, он не имеет права быть психологически слабым. А уж иметь диагноз от психиатра – вообще кранты, конец не только карьеры, но и всей обычной жизни. Те, кто придумывает сегодня законы и руководит страной, – это как раз те самые люди, у которых в головах остались советские представления. А ты – другое поколение, ты вырос в совершенно другой среде, и идеологической, и информационной. То, что для тебя очевидно и естественно, для них – дико. И одной бумагой, даже очень хорошо написанной, никого там, наверху, не убедить. У них на каждое нововведение, если оно не касается увеличения налогов, ответ один: в бюджете денег нет и не будет, затяните потуже пояса.

– А ты? – неожиданно спросил Виктор. – Ты какое поколение? Такой же, как они?

– А я застрял, Витюша. Болтаюсь, как дерьмо в проруби. Жизнь выстроил по тем законам, которые придумали старшие, а мыслю уже как младший.

Антону вдруг стало грустно. И снова появились тревожные мысли о сыне. Как помочь? Как поддержать? Как защитить, уберечь? Как, если невозможно понять, о чем он думает и что чувствует? Они другие, совсем-совсем другие. С Васькой вроде бы получилось, девочка выросла ответственной, без глупостей в голове, но такая удача два раза подряд в одной семье не выпадает.

Вишняков

Полковник Зарубин выслушал отчет с мрачным лицом, да и вообще выглядел он каким-то усталым и ко всему безразличным. Оживился только тогда, когда прозвучало имя массажистки Фадеева, Инги Гесс. Да не просто оживился – аж подпрыгнул.

– Как ты сказал?! – почти закричал он.

– Инга Гесс, – послушно повторил Виктор.

Зарубин посмотрел в какие-то свои записи, и глаза его задорно сверкнули.

– Ну, парни, кажется, мы вытащили призовую фишку. Точно, Инга Гесс. Она была медсестрой, которая приходила на дом к Выходцеву весь последний год его жизни.

– А Выходцев – это… кто? – озадаченно спросил Сташис.

– Это один из соавторов той статьи, которую нам показали Масленковы, – шепнул ему Виктор.

– Так почему она к нему приходила? И почему в последний год?

– У него был рак. Выходцев – наш бывший коллега, умер в восемнадцатом году, – пояснил Зарубин. – Это все мы с Ромычем сегодня целый день выясняли. Сначала пообщались с Гиндиным, потом навестили бывшую жену Выходцева.

Вишняков слушал Сергея Кузьмича и с привычной обидой на самого себя понимал, что не успевает за быстрой речью полковника. А вот Антон, кажется, вполне поспевал соображать на ходу, если судить по выражению его лица. Нет, никогда ему, Вите Вишнякову, не стать таким, как подполковник Сташис.

– Стало быть, мы имеем некую даму по имени Инга, которая была хорошо знакома с Выходцевым и в настоящий момент постоянно контактирует с Фадеевым. Выходцев – это мотив, а Фадеев – это возможность, у Инги через него есть прямой выход на хорошо подготовленных боевиков, которые ей обязаны, – радостно констатировал Зарубин. – Можно считать, что раскрытие у нас в кармане. Первое: пробиваете эту дамочку по всем базам и соцсетям, к завтрашнему утру мы должны знать о ней как можно больше. Вот ее номер телефона, бывшая жена Выходцева дала.

Он заглянул в бумажку и продиктовал десять цифр, которые Виктор старательно записал в блокнот четким почерком.

– Второе: сравниваете запись на флешке, где есть девица, которую засекли возле дома Чекчурина, с записями с камер по нашим трупам. Колюбаев и Есаков до середины ночи над ними просидели, но ничего не нашли. Теперь нужно все переделать заново, они же мужика искали, но у них не было видео из дома Чекчурина, а мы уже знаем, что это могла быть и женщина. Она собирает информацию об объектах, выпасает их, а по готовности в нужный момент вызывает кого-то из дружков младшего Фадеева или даже самого племянничка.

– Красиво, – согласился Антон. – Но верится с трудом. Скорее уж она сама и убивала. Наслушалась от Выходцева всяких правильных мыслей и загорелась идеей мщения.

– А вот в это уже мне верится с трудом, – поморщился Сергей Кузьмич, сделав упор на слове «мне». – Баба, настолько сильная, ловкая и тренированная? Она должна быть олимпийской чемпионкой, а не медсестрой-массажисткой. Нет, у нее совершенно точно есть подельники, исполнители, а она – идеолог. Посвящает свои деяния покойному Учителю. Может, даже любовнику, почему нет? Все сходится.

– А Очеретин как же? – озадаченно встрял Виктор.

Зарубин недовольно нахмурился, посмотрел на него строго.

– Что – Очеретин?

– Ну… Он-то каким боком сюда? Он же в эту схему не вписывается от слова «совсем», а мы его закрыть собираемся.

– Больно умный, – проворчал Зарубин. – Раз собираемся, значит, закроем. Очеретин может быть знаком с этой Ингой через Снежану или еще как-то. Может, через мальчиков Стекловой, он же у них свой, член группы. И в группу какое-то время входил Выходцев, если ты забыл. Гиндин сказал, что Выходцев явился к Стекловой со своими идеями, убедил ее, старушка загорелась, затеяла целое исследование, рассчитанное на много лет, подобрала коллектив исполнителей. Оба наших потерпевших описаны в статье, значит, у массажистки был доступ к этим материалам. Все в цвет. Гурновых, дочку которых сбил Леонид Чекчурин, отработать завтра прямо с утра на знакомство с Очеретиным и Гесс. По-хорошему с Гурновой надо было еще вчера побеседовать, но сами видите, как оно складывается… Потом Инга организовала убийство Татьяны Майстренко, и Очеретин радостно явился к Масленковым, чтобы сообщить приятную новость, мол, виновница гибели их сына наказана по заслугам. Там ты его и отловил. В чем проблема? Все, давайте, работайте, мне ехать надо. Еще неизвестно, чем Пална огорошит.

Сташис и Вишняков вышли из кабинета начальника.

– А Пална – это кто? – спросил Виктор.

– Потом расскажу. Ты лучше готовься, сейчас с Есаковым придется объясняться.

Женя Есаков и Дима Колюбаев мирно попивали чаек в ожидании дальнейших распоряжений.

– У нас новый фигурант, – заявил Сташис, словно не замечая ни настороженности Колюбаева, ни откровенной злобности на лице у Есакова. – Инга Гесс, медсестра, работает на Фадеева. К завтрашнему утру нужно все, что сумеете на нее собрать. Базы, Интернет, личный сыск. На данный момент есть только имя и номер телефона.

– Откуда она нарисовалась? – удивился Евгений.

– А в самом деле, откуда? – подхватил Колюбаев. – Мы по Чекчурину все по-честному отработали, можете проверить. Никакая медсестра Инга там не мелькала. Она что, брошенная любовница Леонида? Такая давняя, что про нее в нынешнем окружении убитого никто даже не слышал?

– Вот и проверяйте, – невозмутимо ответил Антон. – Вас двое, время – до утра.

– Почему только двое? А Витек что будет делать? – поинтересовался Женя.

«Ну вот, – подумал Виктор, – сейчас Антон ему скажет, что я буду переделывать работу, над которой они корпели столько часов, и Женька меня возненавидит. Да и фиг с ним. Плохо только, что папане своему жаловаться побежит, еще и наговорит три кучи вранья».

– У Вишнякова другое задание, он по Очеретину работает.

«Соврал. Ради меня? Мою задницу спасает? Или играет в свою игру? Правильно он сказал насчет верхнего предела, мне на Петровке точно делать нечего. Мой потолок – оформлять тех, кого с митингов привозят, там сильно много думать не надо: дали образец – и штампуй протоколы под одну гребенку».

Виктору вдруг стало одновременно тоскливо и обидно. А как же возможность хоть иногда делать какое-нибудь добро? А как же независимость и самостоятельность, к которым он так стремится? Ведь штамповать по образцу, отписываться и тупо выполнять приказы – это разве самостоятельность? Независимость? Вот уж нет!

Сташис устроил его в своем кабинете за свободным столом, поставил рядом с компьютером ноутбук и протянул флешку.

– Твоя добыча, – улыбнулся он. – Отрабатывай. Кстати, ты заметил, что про Хомича он не спросил?

– Кто? – рассеянно отозвался Виктор.

Он уже вставлял флешку и загружал на ноутбуке файл с видео перед домом Чекчурина, а на компьютере выводил записи с камер, на которых были запечатлены последние часы жизни Леонида Чекчурина и Татьяны Майстренко.

– Твой дружок Есаков. Его интересовало, чем будешь заниматься ты. Именно ты. Не задумался, отчего так?

– Да нет… Какая мне разница? Слушай, Антон, а если эта Инга до завтрашнего утра еще кого-нибудь приголубит? Мы тут будем высиживать, данные о ней собирать, а она, может, уже следующего выпасает. Номер ее есть, надо попросить техников установить, где сейчас ее телефон, и ехать. Она ведь на всю голову больная, от нее чего хочешь можно ожидать.

Вот же она, реальная возможность сделать добро: предотвратить новое убийство, защитить человека от насильственной смерти. Тогда тупая бессмысленная возня вокруг отчетов, справок и показателей обретет пусть небольшой, но смысл.

– Вряд ли так скоро она соберется, – ответил Сташис.

– Почему?

– Именно потому, что больная. Если больная, конечно. Про это специалисты кучу книг написали. У больных интервалы между эпизодами сокращаются постепенно, а не вот так сразу: было четыре недели – стало три дня.

– Откуда ты знаешь, что убийство Чекчурина – первое в серии? – упрямо допытывался лейтенант. – Может, массажистка уже давно начала, сперва был год, потом полгода, потом три месяца, потом четыре недели, почти месяц. А теперь будет три дня.

– Ты прав, – согласился Антон, и Виктор снова, уже в который раз за сегодняшний день, удивился: опять кто-то признал его правоту. В сказку он попал, что ли? Но легендарная Петровка как-то мало походила на сказочную страну, где происходит волшебство и исполняются самые заветные желания. Здесь царили суета, нервозность и почему-то ненависть. Ненависть друг к другу, к преступникам, из-за которых нужно напрягаться, и к потерпевшим, которые портят отчетность своими жалобами и заявлениями, к начальникам, которые постоянно чего-то требуют и унижают нижестоящих яростной бранью, и к подчиненным, которые не выполняют порученное дело так, как хотел бы их начальник. Никто никого не любит, никто ни с кем не дружит, никто никого не защищает. Ну, во всяком случае, именно это чувствовал Витя Вишняков.

– Если наши трупы не два первых, а именно два последних, то мы должны поднять все материалы по похожим убийствам, даже и по раскрытым, и проанализировать их. Хотя бы года за два, – продолжил Сташис.

– За два? Почему не больше?

– Выходцев умер в восемнадцатом году. Посвящать ему убийства имеет смысл только после его смерти.

– А, ну да, – пробормотал Виктор. – Так в чем проблема? Надо проанализировать.

– Ага, – кивнул Антон. – Надо. Кроме того, нужно сравнить эти убийства с материалами, которые предоставил Гиндин. Разработку группы учеников Стекловой никто не отменял. И кто будет это делать? И когда? У тебя задание, у Колюбаева и Есакова задание, Дзюбу забирает наш начальник, я не могу оставаться на ночь, у меня сын один дома.

Ну да, понятно, материалы Гиндина можно и с домашнего компа посмотреть, на них нет грифа секретности, а вот данные из спецбазы выносить из здания нельзя. Хотя многие нарушают, конечно, Виктор это точно знал. И не просто выносят и пользуются, но еще и продают задорого, есть в полиции такой бизнес, вполне себе бодро процветающий.

– А Хомич?

– Хомич уже не в кондиции, по телефону слышно, я с ним разговаривал. Сегодня на него точно рассчитывать не стоит. Да и в дальнейшем я б не стал.

Напился, значит. Не постеснялся. Или зависимость уже такая сильная, что не до политесов и стеснения. Потому и разговоры эти бесконечные о том, как он загружен работой, которую никто за него делать не будет. С алкоголиками всегда так.

– А завтра?

– А завтра мы все дружною толпою, как цыгане по Бессарабии, будем составлять план действий в зависимости от того, что решит суд по Очеретину. Если нам повезет и следак сочтет, что можно просить арест, у нас будет два месяца на то, чтобы спокойно и тщательно все сделать. Если же не повезет и мы получим только продление срока задержания, то…

Антон замолчал и посмотрел в окно. Чего туда смотреть-то? Все равно ничего не видно, кроме огней, давно уже стемнело.

– То – что? – не выдержал Вишняков.

– То будет трудно. Плохо. Суета и неразбериха. В общем, сам увидишь. Короче, алгоритм понятный, всюду так работают: задержать первого попавшегося подозреваемого, быстро набрать какой-нибудь фигни для ареста, а потом неспешно копать в поисках «чего бы ему навесить, чтобы нам арест оправдать, палку в отчетность получить, а ему чтобы небо с овчинку показалось».

– То есть завтра мы будем искать, на чем взять массажистку, а когда закроем ее, тогда уж будем все остальное делать?

– Именно так, Витюша. Кстати, давай-ка глянем на нее. Может, Зарубин неправ и она на самом деле олимпийская чемпионка.

Виктор с готовностью закрыл видеофайлы и вышел в сеть. Ему и самому было интересно. Если бы Антон сейчас не попросил, Виктор бы первым делом полез искать фотографию Инги Гесс, как только за Сташисом закроется дверь. И не из чисто мужского любопытства, хотя оно тоже наличествовало, а исключительно для работы: нужно же точно знать, не Инга ли на том видео, которое сняли охранники чекчуринского домовладения.

Ввел в поисковик запрос и увидел, что в соцсетях людей с таким именем – раз-два и обчелся. И почти все из Казахстана, как ни странно. Из России только две, а из Москвы вообще одна.

– А чего их в Казахстане-то так много? – удивился он вслух.

– Туда в свое время ссылали российских немцев, – объяснил Антон. – Гесс – немецкая фамилия.

Надо же… Виктор про такое вообще не слышал. Наверное, это было фиг знает когда, еще при царе Горохе.

Московская барышня Инга Гесс присутствовала во всех сетях, но странички давно не обновлялись. На каждой всего по нескольку постов, сделанных в незапамятные времена, число друзей – от 65 до 182. Не густо. В одном из списков обнаружилась Снежана Фадеева. А вот никакого Матвея Очеретина и в помине не было. Ни перепостов, ни подарков. Скукота и заброшенность. Видимо, массажистка пользуется сетями в основном для личной переписки с теми, кого знает. Одна-единственная фотография на аватарках всех страниц, никакие другие фотки Инга не прикрепляла. Да уж, к публичности эта особа явно не стремится.

Антон встал за спиной у Виктора, рассматривая фотографию. Ничего особенного, обыкновенная девушка, даже не сказать, что красивая. Лицо какое-то неправильное, но в целом ничего отталкивающего, все в пределах нормы. Фигуру и рост оценить трудно, снимок портретный, только голова видна.

– А посты о чем? – спросил Сташис.

– О восточной медицине и о проблемах лекарственного обезболивания. И еще про каких-то анальгезистов. Это кто такие?

– Анальгезиологи, – поправил Антон. – Врачи, которые занимаются проблемами боли.

– В принципе, на спортсменку она тянет, – задумчиво проговорил Виктор. – Для них обезболивание при травмах – первое дело. Понятно, почему она этим интересуется.

– А информацию можешь посмотреть? Где училась, что оканчивала, когда?

– Не, личной информации никакой нет. Антон, ты обещал рассказать, кто такая Пална.

Сташис усмехнулся, отошел от Виктора и уселся за свой стол.

– Цепкий ты. Что упало – то пропало. Что услышал – то запомнил.

Вишняков не понял, что именно прозвучало в голосе подполковника: одобрение или порицание. Наверное, все-таки порицание. По одобрениям и похвалам серенький середнячок Витя Вишняков сегодня выбрал свой лимит на долгие годы вперед.

– Пална – это человек, который как раз и сделал бы сейчас всю ту работу, на которую у нас не хватает ни свободных рук, ни времени, ни усидчивости. Каменская Анастасия Павловна, полковник в отставке. Она в этом отделе двадцать пять лет отпахала.

Фигасе! Двадцать пять лет на одном месте! О таком Вишняков и не слыхивал, сейчас подобная стабильность не только не в моде – в опале. Нормальный человек должен менять города, страны, занятия, чтобы не затухнуть, не утратить мобильности. Нужно развиваться, расширять круг знакомств и интересов, пробовать новое, неизведанное. Свобода и независимость, а не это вот тупое прозябание на одном и том же стуле. Снежана Фадеева с ее грандиозными планами по завоеванию мира и изучением сразу трех иностранных языков была Виктору намного ближе и понятнее, чем какая-то древняя Пална, не сделавшая за всю жизнь ни одного резкого телодвижения.

– Но вообще-то это довольно странно, – задумчиво протянул Сташис. – Идейные психи обычно не начинают убивать просто так, с бухты-барахты. Сначала они пытаются продвинуть свои идеи, добиваются публичности, кричат на каждом углу, пишут в инстанции, в общем, хотят, чтобы их услышали. И только потом, когда отчаиваются быть услышанными, идут на крайние меры. Судя по страницам в сетях, наша девушка не стремится распространять идеи, связанные с необходимостью психологической помощи жертвам преступлений. Ни одного поста на эту тему она не разместила, а ведь сегодня Интернет – это первая и главная площадка, если хочешь оповестить о чем-то огромную аудиторию и добиться отклика. Страницы не поддерживает, подписчиков не набирает.

– Тогда как же? – озадаченно спросил Виктор.

– Выходит, она не псих и не идейная. Она просто помогла Фадееву убить сына депутата и пасынка Горожановой в целях личной мести или устрашения. И придумала, как закамуфлировать этот мотив. Использовала информацию, которой с ней поделился Выходцев, придумала записки, выбрала вторую жертву.

Нет, это показалось Вишнякову совсем уж неправдоподобным. Ну, допустим, Фадеев решил отомстить Чекчурину и Горожановой или запугать их. Тут все нормально. И допустим, у Фадеева сложились такие доверительные отношения с массажисткой, что он поделился с ней своей душевной болью: проиграл тендер, за который все заранее проплатил Горожановой из обладминистрации, а та его кинула, потому что влияние мужа, депутата Чекчурина, оказалось сильнее. Хиленько, конечно, но чего в жизни не бывает. А дальше начинается нечто невероятное: массажистка Инга вдруг вспоминает, что фамилию Чекчурина слышала от своего пациента, ныне покойного. У этого Чекчурина есть сын Леня, ранее судимый за ДТП с тяжкими последствиями, и это можно красиво обставить. Так красиво, что вообще никто не подкопается и на Виталия Аркадьевича никогда в жизни не подумает. Тот пациент-то, который упокоился два года назад, дюже увлекался изучением отдаленных последствий, даже научной работой занимался, собирал материалы и принимал участие в написании статьи, где приведены еще и другие случаи, и вполне можно выбрать кого-нибудь и тоже грохнуть. И записочки оставить. Пусть все думают, что преступление совершил человек, разделявший идеи умершего пациента. Начнут искать среди его знакомых, среди соавторов, бывших коллег и так далее. Одним словом, где угодно, но не рядом с Фадеевым.

В этой версии все было бы ничего, если бы не дурацкое совпадение, которое очень смущало Виктора. Массажистке оказалось знакомо имя Чекчурина. И не как депутата, что вполне можно было бы объяснить, если она живо интересуется внутриполитическими новостями. Хотя странновато для молодой бабы, нетипично, но это ладно. Фамилия «Чекчурин» упоминалась человеком, который уже два года как покойник. Упоминалась в контексте научной работы, которой он занимался, будучи тяжелобольным, умирающим. Чекчурин, конечно, не Смирнов, фамилия не такая уж распространенная, но и не уникальная. И вот нá тебе, пожалуйста, оказывается, тот Чекчурин, который из научной работы, не кто иной, как сынок того Чекчурина, благодаря усилиям которого Фадеев проиграл свой тендер. И сынок, получается, какой надо, и медсестра-массажистка про него помнит спустя два года, и отношения у нее с пациентом уж прям такие близкие, что она, медик по образованию, оказывается полностью в курсе научных изысканий в области криминологии, которая с медициной рядом не стояла. То есть и с пациентом-то Инга Гесс сблизилась, и с нынешним работодателем Фадеевым неразлейвода и полное доверие. Не многовато ли сказочности, господа хорошие?

Виктор пожалел, что эти соображения не выстроились у него в голове раньше, когда они были в кабинете Зарубина. Тугодум он, до него вечно все доходит, как до жирафа.

Он снова загрузил видео, полученное от охранника Александра, и принялся всматриваться в двигающуюся женскую фигуру. Лица не разглядеть, только объемный пуховик, накинутый на голову капюшон, дутики-луноходы. По походке видно, что женщина, а если б не походка – можно было бы подумать, что и мужик мог так одеться, со спины точно не разберешь. Виктор некоторое время просидел, впившись глазами в экран и пересматривая запись, прикидывал и так, и эдак, нельзя ли все-таки предположить, что это мужчина, а не женщина. Потом, минут примерно через двадцать, вспомнил слова охранника о том, что его сменщик подходил к незнакомке поближе и неплохо рассмотрел ее, так что в половой принадлежности сомневаться не приходилось. «Тупица я, – привычно и беззлобно обругал себя Вишняков. – Вспомнил бы раньше – не потратил бы столько времени впустую».

Антон молча работал на своем компьютере, то и дело отвлекаясь на телефон, читая и посылая какие-то сообщения, но Виктору не видно было, чем он занимается и что у него на экране.

– Антон, а давай пошлем второму охраннику фотку Инги. Он же ее в лицо видел, ту бабешку, которая паслась возле чекчуринского дома. Вдруг опознает?

– Уже послал, – коротко ответил Сташис, не отрывая глаз от экрана. – Жду ответ.

Вот же черт! Оказывается, Антон додумался и сообразил куда быстрее. Впрочем, ничего удивительного. Так и должно быть. Потому что так всегда и бывает. По скорости мысли и сообразительности Витя Вишняков всю жизнь последний.

Звякнул телефон Сташиса, Антон прочитал сообщение и вздохнул.

– Охранник Ингу не опознал. Причем уверенно. Пишет, что тип внешности абсолютно другой.

– Жалко, – огорчился Виктор. – А может, эта Инга из соцсетей вообще не наша? А наша как раз в сетях не присутствует, шифруется.

– Зуб даю: нет в Москве второй Инги Гесс, которая увлекалась бы восточной медициной. Сам видишь, женщин с таким именем и в России-то мало, а уж в Москве найти полную тезку с одинаковыми профессиональными интересами нереально.

Антон оторвался от компьютера и ободряюще улыбнулся Вишнякову.

– Не расстраивайся, Витя, не все потеряно. Если мы правильно прикидываем, то эта девушка не пальцем делана, она хитрая и предусмотрительная. Вполне может иметь помощницу, которая и собирает информацию о будущей жертве. Сама Инга не светится, сидит в уголочке и дергает за ниточки, выполняет функцию координатора. С одной стороны – помощница или даже несколько помощников, с другой – фадеевские мальчики, а массажистка – связующее звено и мозг всей операции. Так что работаем и не думаем о плохом.

– Антон, ну чего так сидеть-то? Давай позвоним ей, есть же телефончик!

– Рано.

– Да почему рано-то?

– Не суетись, я сказал! – отрезал Сташис. – Никуда она не денется до завтра. И никого не убьют в ближайшее время.

Виктор не обиделся. Он вообще не был обидчивым. Остановил запись на ноутбуке в том месте, где отчетливее всего были видны пуховик и сапожки неизвестной женщины, и принялся внимательно и методично отсматривать кадры с мест, где проводили последние часы своей жизни Леонид Чекчурин и Татьяна Майстренко.

Каменская

Пса Бруно Настя поручила Роману как самому физически крепкому из всех троих. Повторять утреннее падение отчего-то не хотелось.

– Ну, что ты решил? – спросила она Зарубина. – Побежишь к Косте жаловаться?

– А то! Прямо завтра утренней лошадью и помчусь. Ребята старались, аж целую твою лекцию прослушали и потом время на разговоры тратили, чтобы ты меня взбудоражила, а я испугался бы и поскакал к Большому. Надежды надо оправдывать.

Сергей прошел несколько шагов молча и беззлобно чертыхнулся, не заметив, что любопытный Бруно метнулся в сторону и пересек тротуар прямо перед ними.

– Блин! Чуть о поводок не споткнулся! Дзюба, чего за собакой не смотришь?

– Ага, усмотришь за ним, – огрызнулся Роман и протянул Зарубину рулетку. – Попробовать не желаете, гражданин начальник?

– Нет уж, уволь, давай сам, тебе доверено. Я маленький и легкий, меня это чудище в момент снесет. Аська, – обратился он к Каменской, – а ты что, в самом деле думаешь, что меня слушают?

– Вряд ли. Всех подряд слушать – каналов не напасешься, ты ж не террорист какой-нибудь. Но я так, на всякий случай. Мало ли что… За последние десять лет многое изменилось. Пока служила – могла точно сказать, какова вероятность того, что слушают, а теперь не знаю. Новые веяния, новые правила. И техника новая.

– Да брось, – махнул рукой Сергей, – техника, может, где-то там и новая, а вороватость старая осталась. Сколько бы денег МВД ни выделяло на технику, один черт почти все распилят, а на остаток закупят старье или некондицию. Каналов для прослушки всегда не хватало и хватать не будет в обозримом будущем. Я как твой голос по телефону услышал – так чуть не сдох от ужаса. Ну, приплыли, думаю, беда подступила по всем фронтам, у нашей Палны крышак снесло на почве паранойи.

Настя расхохоталась.

– Я такая, я могу. Но теперь-то отпустило?

– Насчет тебя – да, а насчет Большого огорчительно. Подсиживают его в министерстве, в любой момент уберут. Мне другой начальник МУРа не нужен. Если Большого скинут – я в тот же день рапорт на пенсию подам.

– Уверен, что с другим начальником не сработаешься?

– Ой, Аська, я их столько на своем веку перевидал! Точно знаю, что с Большим могу работать, а с другими – увольте.

Все правильно. Кому нужен Зарубин? Не та фигура, мелковат. Если работают по Косте, то только министерские. Те, которые подчиняются лично министру и его замам. Хотят столкнуть генерала Большакова лоб в лоб с кем-то из руководства, чтобы пух и перья полетели. И разом избавиться от обоих. Но вид делают, что разрабатывают Сережку Зарубина. Серега – уровень более низкий, по нему должны работать сотрудники УСБ не выше московских. Замысел прост: сработать топорно, грубо, примитивно. Засветиться в полный рост. Так засветиться, что не заметить нельзя. Зарубин пойдет к Большакову выяснять, с какой такой радости на него спустили цепных псов. Костя пойдет в отказ, потому как ни сном ни духом. Он и в самом деле может не знать, его в известность и не собирались ставить, но Сережа не поверит. Разойдутся взаимно недовольные друг другом, разобиженные недоверием. Вот и первая кошка между ними пробежит. УСБ начальнику уголовного розыска не подчиняется, но Константину Георгиевичу наверняка сильно не понравится, что вышестоящий генерал, начальник ГУВД, протягивает потные ручонки к подчиненным Большакова в обход их руководства. Тут и вторая кошка пробежит. Кому-то не нравится, что генерал Большаков чрезмерно доверяет заместителю начальника убойного отдела и хочет сделать его начальником, благо место пока свободно. После такой склоки генерал призадумается, а так ли нужен ему Зарубин на этой должности. Начальник ГУВД, точно зная, что подотчетное городу звено УСБ не получало команды разрабатывать полковника Зарубина, начнет выяснять на уровне министерства, что происходит и кто это без спросу полез в огород генерала Большакова в нарушение всех правил. А там уж, у министерских, наверняка домашняя заготовка припасена, как довести Костю до скандала с тем чиновником, с каким его хотят поссорить. Третья кошка сидит в засаде и ждет своего часа.

Возможно, комбинация другая, их в арсенале гестаповцев много. Очень может быть, что и замысел другой. Например, хотят вбить клин между Большаковым и начальником УСБ городского уровня. Или между Большаковым и начальником ГУВД Москвы. Или еще что-то. Бедный майор Паюшин, тебя, скорее всего, сделают козлом отпущения. Тот, кто поручил тебе задание, наверняка понимал, что будет дальше. Твое место тоже кому-то понадобилось. Или не место, а твои покровители, ведь кто-то же тебя рекомендовал, ручался за тебя или, может, просил. Просто так, с улицы в верхний эшелон не попадают. Теперь дадут понять, что ты, конечно, накосячил, но тебя, от щедрот душевных, простят, зато тот, кто за тобой стоит, будет «должен». И никто никогда не признает, что этот косяк стоял в плане как необходимый элемент.

Господи, как это противно! И как муторно! Как скучно! Служба собственной безопасности когда-то создавалась с вполне благородной целью: выявлять и пресекать должностные преступления в среде сотрудников милиции. И во что она превратилась? Впрочем, милиция тоже на месте не стояла, превратившись сперва в полицию, а теперь вообще непонятно во что…

– Хорошо, что я вовремя ушла, – сказала Настя. – Мне такие игрища уже не по плечу.

– Да ничего хорошего, – проворчал Зарубин. – Была б ты на службе – я бы тебе приказывал и требовал выполнения. А так – приходится в ногах валяться. Будем считать, что с плохими новостями мы отстрелялись на сегодня. Давай теперь о приятном.

«О приятном» означало «о профессоре Стекловой и ее соратниках». Во всех текстах, которые Насте удалось за сегодняшний день найти и прочитать, не содержалось ни малейшего намека на правовой экстремизм. Ни слова о несправедливости наказания, о недобросовестности следствия и суда, о возмездии или о потребности пострадавших и их семей в удовлетворении чувства отмщенности. В общем, ничего такого, что хотя бы отдаленно могло напоминать мотивацию загадочного Ученика.

– У нас еще кое-что есть, – сказал Сергей. – Посмотришь?

– Сереж, давай не будем нарываться, ладно? За этим делом и так уже сто пар глаз следят. С меня взятки гладки, я – никто, слава Богу, а вот тебе мало не покажется.

– Не-не, Пална, все в рамочках твоей же версии о том, что меня интересуют обстоятельства внезапной смерти Стекловой.

Настя покачала головой.

– Для нашей утренней встречи сгодится, а вот для более глубокого изучения ее трудов уже не прокатит. Дама в столь преклонных годах… К тому же в тот день, по показаниям Очеретина, чувствовала себя плохо, почти не вставала. Какой дурак поверит, что ты увидел в ее смерти что-то подозрительное? Тем более домашние смерти, как правило, вскрывают. Было бы что-нибудь – на вскрытии увидели бы.

– Ой, я тебя умоляю! – Сергей картинно закатил глаза. – Ты забыла, что нынче в профессиональную деятельность пришло поколение двоечников? Никто нигде, ни в одной сфере, не делает так, как положено, даже не мечтай. Меня, динозавра сыскного дела, и то уже перевоспитали, заставили выучить новые правила и играть по ним. У меня есть флешка с материалами, там и то, что опубликовано, и научные отчеты, и доклады на конференциях, аналитические справки, наброски, опросники, анкеты, ну, всякая такая ученая муть. Клянусь, Пална, это последнее, о чем я тебя прошу. Я сам глянул, попытался вникнуть и понял, что ты быстрее в сто раз разберешься, ты ж все-таки кандидат наук.

– Хорошо, – кивнула Настя и улыбнулась.

Она вдруг почувствовала огромное облегчение. Ей ведь так хотелось ответить согласием в первый же момент, едва Зарубин произнес слова «кое-что есть»! Она наслаждалась, выискивая и читая публикации Стекловой и ее соавторов в Интернете, анализируя фразы, мысли, логику, манеру подачи, даже частоту употребления отдельных слов и терминов, а также любые признаки, свидетельствующие об эмоциональной окраске текстов. Это была именно та работа, по которой Настя Каменская скучала. Да что там скучала – тосковала! Тихонько сидеть в уголке, молчать, ковыряться в информации, обдумывать ее… Что может быть лучше? За годы службы выбирать не приходилось, и ей оставалось только радоваться, если выпадало дело, в котором ей поручали именно такое задание, и считать это неожиданной удачей, незаслуженным везеньем. Стоило Сереже Зарубину заговорить о том, что есть еще какие-то материалы, Настя поняла, что ужасно хочет в них покопаться. Но… Неужели Серега, с его-то опытом, не чует опасности? Да, сегодня ей удалось выкрутиться в разговоре с Паюшиным, и вроде бы вполне успешно. Но что будет дальше?

Да, ей очень хотелось сразу же согласиться, и все остальные слова были сказаны просто для очистки совести. Она легко дала себя уговорить.

Лабрадор Бруно в очередной раз затормозил движение, ломанулся влево, в дальнюю часть газона, и принялся выразительно крутиться, слегка выгнув спину. Место неосвещенное, и Насте пришлось прищуриться и напрячь глаза, чтобы рассмотреть собаку: если просто принюхивается – можно одернуть и прикрикнуть, чтобы не вздумал ничего схватить с земли, а вот если крутится – следует замереть, ослабить поводок и терпеливо ждать, ибо выбор сортира – дело для пса важное и ответственное. Судя по спине, речь шла именно о сортире.

Дзюба нажал кнопку на рулетке и выпустил поводок на полную длину. Настя вытащила из кармана два хрустящих собачьих лакомства в форме маленьких косточек. Все строго по инструкции: сходил «по-большому» – получил вкусняшку. Хозяева Бруно объясняли, что по утрам, а зачастую и по вечерам у них нет времени слишком долго гулять, но пока пес не сделает все, что нужно, возвращаться нельзя. Пес хоть и невоспитанный, но далеко не глуп, и память у него прекрасная. Бруно быстро сообразил, что после туалета дают лакомство, а хозяева точно так же быстро сообразили, что рефлекс нужно закрепить. Прожорливый любитель вкусненького не станет слишком оттягивать момент получения вожделенной хрустящей косточки, и таким образом время прогулки можно при необходимости сокращать. Сделал дело – гуляй смело: дождался собачьей кучки – можешь с чистой совестью возвращаться домой. В целом ход мыслей соседей так и остался для Насти Каменской загадкой: о чем они думали, когда заводили собаку крупной породы? Зачем вообще брать собаку, если у тебя проблемы с временем для выгула? И почему ты не можешь встать еще на полчаса раньше или лечь на полчаса позже? Для чего нужно было приучать пса к режиму, в соответствии с которым утренняя прогулка – в семь, а вечерняя – в восемь? Что это? Бред? Торжество глупости? Безответственность?

– Давайте пакет, Анастасия Павловна, я пойду уберу, – сказал Дзюба, протягивая ей рулетку.

Мешочка с пакетами, притороченного к рулетке, он не заметил и очень удивился, когда Настя показала ему нехитрое приспособление.

Бруно вернулся радостной трусцой и уставился на Настю с выражением строгой требовательности: ждал положенного по регламенту поощрения. Получив вкусняшки, деловито захрустел.

– Видишь, Пална, я тебя еще рабсилой для сбора какашек обеспечил, – заметил Зарубин. – Это я в том смысле, что не за «спасибо» трудиться будешь.

– Равноценно, – усмехнулась Настя. – Один пакет с собачьими какашками в обмен на бессонную ночь с чужими материалами во имя чужой работы. Ты не зарвался, милый?

Роман шагнул с газона на тротуар, держа в руке пакет, приподнял ногу и попытался рассмотреть подошву тяжелого ботинка.

– Кажется, я на что-то наступил, – пробормотал он.

Зарубин быстро присел на корточки, сделал несколько коротких вдохов, выразительно дергая носом, и захихикал.

– Точно, Ромчик, наступил. Не завидую я твоей машине, теперь долго вонять будет.

Только тут до Насти дошел смысл слов, сказанных хозяевами Бруно, об отправлении серьезной нужды в «правильном месте», то есть поближе к фонарям. Владельцев собак много, а вот тех, кто убирает за своими питомцами, – существенно меньше. В плохо освещенных местах, да к тому же на грязной земле… Если бы хоть снег был, на котором можно что-то увидеть! Бедный Ромка.

Черт! Она совсем забыла, что за выбор «неправильного» туалета поощрение не полагается. Нет, доверять Анастасии Каменской чужих домашних питомцев определенно нельзя, она половину указаний мимо ушей пропустит и непременно сделает что-нибудь не так. Ладно, в будущем постарается не забывать.

Дзюба отчаянно зашаркал ногой о тротуарную плитку в попытках избавиться хотя бы от части налипших ароматных экскрементов. Сережа Зарубин отпускал ехидные замечания и давал ценные советы, а Настя смотрела на них и думала о том, какая же она счастливая. Только сейчас, на пороге шестидесятилетия, она начала понимать, что в момент выхода в отставку вступила в самую лучшую пору своей жизни, когда можно делать не то, что должна, а то, что хочется, что приносит удовольствие. Вся первая часть жизни состояла из обязательных элементов: получи знания, овладей профессией, работай, а если что-то не нравится – терпи. Делай так, как положено, отрабатывай зарплату, играй по правилам. Будь благодарен, если среди всей этой обязаловки вдруг случатся моменты, приносящие радость и удовлетворение: это твой бонус за честное отбывание номера под названием «должен». Этого «должен» в ее жизни было так много, что не оставалось ни миллиметра личного пространства для «хочу». Какая же она была дурочка, когда не понимала своего счастья и впадала в отчаяние, став пенсионеркой! Сегодня ей смешно об этом вспоминать. Смешны собственные слезы, вздохи, обиды на жизнь и причитания. Сейчас она по-настоящему свободна и имеет возможность заниматься тем, что ей интересно. Интересно заниматься музыкальной литературой с подростками. Интересно преподавать основы анализа статистической информации. Интересно учиться быть экономной хозяйкой и готовить вкусные блюда из недорогих продуктов. Интересно читать материалы Светланы Валентиновны Стекловой и ее группы. Интересно наблюдать за лабрадором Бруно и выстраивать взаимоотношения с ним. Сейчас она может позволить себе сказать «нет» старому другу Сереге Зарубину или, наоборот, согласиться помочь и с наслаждением погрузиться в любимую аналитическую работу. У нее есть выбор. Вот в чем главное счастье. Выбор, которого почти никогда не бывает, пока носишь погоны и исполняешь приказы.

И еще у нее есть возможность не играть в игры, которые ей не нравятся.

– Аська, у Стекловой, между прочим, завтра сороковины.

– Это намек? – хмыкнула Настя.

– Да боже упаси, какие намеки! – заблажил Зарубин. – Дзюба пойдет. Вот ботиночки отмоет – и вперед, в научную общественность.

– Пустая трата времени, – сердито проговорил Роман, все еще не отошедший от огорчения. – Мы же видели Гиндина. Если они все такие, то какие из них убийцы? Смешно!

– А если не все? Аська, ну скажи ему, надави авторитетом.

Настя задумчиво оглядела лабрадора, который в нерешительности вертелся вокруг очередного дерева, очевидно, размышляя, оставлять комментарий под постом или ну его.

– Если судить по текстам, то на потенциальных убийц они мало похожи. Но, Сержик, есть такая штука, которая называется «научное редактирование». Если там, где статьи публиковались, хорошие опытные редакторы, то они могли порекомендовать авторам смягчать формулировки и снимать все, что может трактоваться как агрессивность или экстремизм. Опять же заседания кафедры, на которых могли обсуждаться эти статьи, рецензенты, сама Стеклова как руководитель темы… Повторяю, по текстам все чисто, а вот как на самом деле – не берусь судить. Ромчик, твой начальник прав, нужно на этих деятелей посмотреть своими глазами. Тем более ситуация удачная: они соберутся все вместе. Кстати, где они собираются?

– Гиндин сказал, что сначала проведут что-то типа заседания Ученого совета или как там у них это называется, заслушают доклад о научных достижениях Стекловой, потом поминальный стол накроют в факультетской столовой. Анастасия Павловна, ну нельзя мне туда соваться, Гиндин же меня знает! Толку-то от моего присутствия!

– Вот и я о том же, – неожиданно заявил Зарубин. – Слышь, Пална? Гиндин-то Ромку знает. И Ромка его знает в лицо.

Настя от души расхохоталась.

– Ага, а меня твой Гиндин не знает. Ну ты жук, Сергей Кузьмич! Хозяйка, дай попить, а то так кушать хочется, что аж переночевать негде. У тебя что, все подчиненные разом ослепли? Никто, кроме Ромчика, Гиндина этого не опознает? Фотографии запоминать не умеют?

– Ася, я серьезно. Кто, кроме тебя, сможет с ними нормально поговорить, чтобы как будто про науку, а на самом деле про то, что нам нужно?

– Правда, Анастасия Павловна, – вдруг заговорил Дзюба совсем другим тоном, и Настя поняла, что ее развели, как лохушку. – Мне там определенно нельзя показываться. Но если вы не хотите идти одна, мы вам дадим классного парнишку, опера из Восточного округа. Он совсем молоденький, можете даже сказать, что это ваш сын. А вы когда-то давно писали диссертацию на этой кафедре, знали Стеклову, пришли почтить память. Никто из ее нынешних учеников обман не заподозрит, они в те годы еще, наверное, в средней школе учились. А если кто-нибудь из сотрудников кафедры вас узнает и вспомнит – будет даже лучше.

Ловко они ее обработали. Наверняка сценарий придумал Зарубин, чувствуется рука мастера. И ведь выстроил разговор таким манером, что Настя сама сказала, мол, нельзя полагаться на впечатление от текстов, нужно посмотреть на фигурантов, пообщаться с ними. Ей стало так весело, что даже сердиться не захотелось.

В общем-то, если вдуматься, в предложении Сережки есть смысл. Она действительно сможет поддержать и развить беседу на темы, близкие научным интересам молодых соавторов профессора Стекловой, ведь она прочитала кучу статей, а теперь еще и материалы на флешке Гиндина просмотрит. Но вот мальчик из Восточного округа ее смущал.

– Сережа, а ты уверен в своем классном парнишке? Не сдаст он тебя? А то, гляди, получишь по самое горло за привлечение гражданских лиц к оперативной работе. Мы, конечно, всю дорогу так делали, и вы так делаете и будете делать, но если кому-то захочется взять вас за жабры, то возьмут и не поморщатся.

– Я подумаю, – буркнул Зарубин. – Главное – я твое согласие получил, а дальше разберусь. Может, хочешь Сташиса? У вас с ним вроде как взаимопонимание.

– Нет, совсем не годится. Он слишком красивый, все будут внимание обращать, что такой видный молодой мужик пришел с некрасивой теткой намного старше себя. Нам этого не надо. Все должно быть спокойно и незаметно. Бруно, фу! Фу! – неожиданно закричала Настя, увидев, что любопытный пес сунул морду в кучу мусора, вывалившегося из опрокинутой урны. – Рома, ну дерни же поводок! Сильнее! Чего ты за собакой-то не смотришь?

В течение нескольких следующих минут Дзюба и Зарубин дружно убеждали Настю, что ее нельзя обзывать некрасивой теткой, но она понимала, что это, конечно, не всерьез. Джентльмены!

Они повернули в сторону дома, шагали не спеша, со вкусом обсуждали детали завтрашнего мероприятия и разные варианты развития событий. «Вот я иду по вечерней улице, – думала Настя Каменская, – выгуливаю собаку. Рядом со мной два хороших человека: Сережка, которого я сто лет знаю и нежно люблю, и Ромчик, которого я знаю, конечно, не так много лет, как Зарубина, но все же достаточно долго, чтобы понимать, какой это бесценный алмаз для оперативно-розыскной работы. Да и просто для человеческих отношений. Ромка умный, искренний, честный и добрый. Мы разговариваем о том, что интересно и важно для всех троих. У меня есть выбор: втягиваться и помогать или отказаться. Я выбираю „помогать“. Не по принуждению, не из чувства долга, не из страха обидеть отказом и испортить дружбу, не из желания произвести впечатление. Я выбираю „помогать“ просто потому, что действительно хочу сделать то, о чем меня просят. Мне это доставит удовольствие. И в этом моя истинная свобода. Дома меня ждет любимый муж, мы с ним оба здоровы и полны сил, и между нами нет ни конфликтов, ни даже малюсенького недопонимания. Я совершенно счастлива!»

В ее кармане затренькал телефон. Настя посмотрела на дисплей: «Сосед Валерий».

– Извини, – перебила она Дзюбу, который в этот момент красочно расписывал достоинства молодого оперативника Вити Вишнякова, – нужно ответить, это хозяева Бруно, они волнуются.

– Спроси, как там у них с этим новым вирусом, – умоляюще зашипел Сергей, – а то меня теща уже до костей обгрызла.

Настя добросовестно и подробно отчиталась о собачьем поведении, самочувствии и аппетите и вежливо выразила надежду, что соседям хорошо отдыхается.

– У нас все супер! – восторженно заверил ее Валерий.

– Я очень рада! А то у нас тут всякие слухи ходят о том, что в Европе страшная эпидемия, все поголовно болеют, и вирус очень заразный.

– Ну, не знаю. Народу полно, все катаются, подъемники забиты, на них километровые очереди. И рестораны вечером под завязку. Никто ничего не боится, все спокойно. Никакой паники нет, даже разговоров об эпидемии не слышно.

– Наверное, наши СМИ сильно преувеличивают, как обычно. Отдыхайте спокойно, с Бруно все будет в порядке.

Зарубин заметно приободрился.

– Доложу теще свежие вести прямиком из-за бугра, может, она хоть на несколько дней отстанет. Вот же любительница панику разводить!

Остаток пути до Настиного дома Сергей провел в привычной роли самокритичного балагура, посмеивался над своим невеликим росточком, живописал преимущества быть низкорослым, потому что тебя никто не принимает всерьез, рассказывал анекдоты и байки. Но Настя понимала, что ее старому другу совсем не весело.

Когда остановились у подъезда, она спросила:

– На ужин зайдете?

– Спасибо, Анастасия Павловна, я – домой, – тут же откликнулся Дзюба.

Можно было бы и не спрашивать: дома у Ромки молодая жена, с которой он после свадьбы вряд ли провел хотя бы один нормальный вечер.

– А ты? – обратилась она к Зарубину.

– А что дают? – ответил он вопросом на вопрос. – Если знаменитые отбивные по-чистяковски, то зайду.

– Размечтался! – фыркнула Настя. – Дают нечто непонятное из перловки с индейкой и овощами, но вроде получилось неплохо, я пробовала, когда готовила.

– Все равно зайду, – с отчаянной решимостью произнес Сергей. – Даже перловка лучше, чем моя драгоценная теща. Эх, мельчает народ! Какие бывали отбивные!

Вишняков

Сташис давно ушел домой. На мониторах застыли изображения, которые Виктор старательно изучил вдоль и поперек по нескольку раз, но ни к какому определенному выводу так и не пришел. То ему казалось, что неизвестная девица с околочекчуринской территории мелькнула за спиной Татьяны Майстренко, когда та вышла вместе с подругами из ресторана, то такой же пуховик с капюшоном виделся ему рядом с Леонидом Чекчуриным, входящим в ночной клуб… Он увеличивал картинку, пока она не начинала расплываться, всматривался, сравнивал, сличал. Черт бы подрал эти черно-белые камеры с плохим разрешением! Пуховик вроде похож, но без капюшона… И вот этот похож, даже капюшон есть, но лицо совсем не то: какая-то тетка, вся в морщинах, никакие гримы и парики не сделают из нее молодую девушку, которую видел охранник.

Отчаявшись решить свою задачу на основании вида верхней одежды, Виктор пошел другим путем. В конце концов, кто сказал, что у женщины должен быть только один пуховик? Конечно, когда нет лица, приходится ориентироваться на то, что есть, и было бы здорово, если бы удалось убедиться, что девица, которая паслась возле дома Чекчурина, когда там был его сын Леня, засветилась и в других местах неподалеку от обеих будущих жертв. Это было бы попаданием прямо в десятку. Но – не получалось. Зато можно попробовать поискать одну и ту же девицу рядом с теми, кто в скором времени станет потерпевшим. Ну и пусть она не будет той, которую видел охранник. Может, у этой ушлой массажистки Инги Гесс куча помощниц. Или помощница одна, но с обширным гардеробом. Главное – найти лицо, мелькающее неподалеку от Леонида и Татьяны. А потом, глядишь, и охранник ее узнает. Тогда сто пудов все сойдется.

Очень хотелось пить, есть и спать. Виктор клял себя за непредусмотрительность – не запасся банками с энергетиком, а в местном буфете удалось поздно вечером купить только колу, которая почти не помогала. Пришлось взбадривать себя крепким кофе, от которого Виктора мутило. Кофе в сочетании с колой действовал отлично, но пить было до отвращения противно. Несколько раз одолевало желание все бросить, выключить технику, запереть кабинет и ехать домой. Или лечь спать здесь же, составив в ряд три стула и накрывшись курткой. Но почему-то при каждой попытке закончить работу в голове всплывал голос Сташиса: «Ты молодец!» И очень хотелось не облажаться, доказать, что статный, высокий подполковник не напрасно верит в серенького лейтенанта Витю Вишнякова. Ведь Женька Есаков с Колюбаевым смогли полночи просидеть с этими видео! Значит, и он, Вишняков, должен смочь.

И еще почему-то вспоминалась обалденно красивая жена Фадеева. Снежана. Нет, не то чтобы у Виктора появлялись какие-то романтические мысли насчет этой девушки, ни боже мой. Для таких красавиц он – пустое место. Середнячки с полицейским окладом содержания их не интересуют; Снежана, например, даже не скрывает, что муж ей нужен исключительно для денег и обеспеченной жизни. Да и она, если уж совсем честно, Витино мужское воображение не будоражит. Вишнякову нравились женщины постарше, помягче, более округлые, что ли. Чтобы если уж грудь – так наливные шары, если попа – то тяжелая, большая, как пуховая подушка, и чтобы на боках непременно уютные складочки, толстенькие такие. Вот Лера, продавщица из кулинарного отдела в магазине рядом с Витиным домом, – самое оно, и у них вроде даже что-то начало получаться, складываться. Во всяком случае, Виктор уже несколько раз ночевал у нее, и Лера осталась, кажется, вполне довольна. В робких мечтах он видел, как каждый день засыпает, утонув в ее теплом изобильном теле, и по утрам завтракает, глядя на сочные улыбающиеся губы. Лера всегда улыбалась и готова была расхохотаться по любому поводу. Та, которая была раньше, до Леры, – тоже толстушечка-пампушечка, лет на десять постарше Вити, но характер совсем другой, и отношения увяли, не успев толком расцвести. Всего-то четыре месяца пробыли вместе.

Все-таки смешная девчонка эта Снежана Фадеева! Зовет Виктора в партнеры по бизнесу. Это ж надо было такое удумать! Какие-то таланты в нем углядела. В микроскоп, что ли, рассматривала? Языки он, видите ли, быстро выучит!

Но вспоминать ее слова было приятно. Чертовски приятно. Приятно вспоминать ее искреннее изумление его слухом и способностью воспроизводить услышанное, имитировать, подражать. Способностью… А может быть, у него и вправду что-то такое есть? Может, не зря хвалил его Антон Сташис?

Мысль оказалась непривычной, и Виктор то и дело возвращался к ней, обдумывал, рассматривал со всех сторон. И все равно почему-то съезжал к образу Снежаны. Так и возникала она перед глазами: сидит посреди огромной кровати, сверкает голыми плечами и коленками, с одной стороны – заваленный книгами и тетрадями письменный стол, с другой – комод с косметикой, гримом и разноцветными париками: ядовито-розовым, ярко-голубым, зеленым, оранжевым, жгуче-черным и белокурым. В Интернете куча роликов со Снежаной в этих париках, она чуть ли не звезда косплея.

Он сделал еще одну чашку кофе и влил в себя, морщась от отвращения: без молока совсем противно получилось, хоть и с сахаром. Походил по кабинету, помахал руками, отжался 40 раз, попрыгал. Вроде стало полегче. Снова уселся за стол и уставился в мониторы. Глаза болели и слезились. Леонид Чекчурин на улице перед ночным клубом разговаривает с двумя девушками и мужчиной. Входит в клуб. Выходит из клуба. Опять стоит и разговаривает сначала со знакомыми, потом по телефону. Идет в сторону парковки. Парковка. Леонид подходит к машине. Садится. Леонид сворачивает с тротуара и скрывается под аркой. Татьяна Майстренко заходит в дом, где проживает ее подруга. Выходит. Садится в машину. Входит в магазин, где продается итальянская брендовая одежда. Выходит. Входит в ресторан. Выходит. Въезжает в подземный паркинг. Выходит…

Кофе. Разминка. Отжимания. Прыжки.

Чекчурин перед ночным клубом… Майстренко садится в машину…

От напряжения сводило шею, мышцы плеч превратились в два булыжника и отчаянно ныли. Кофе. Отжимания. Упражнения: медленно крутим головой, как будто катаем по тарелке. Чекчурин… Снежана…

Снежана. Парики. Грим. Вот почему он постоянно вспоминает девушку. Даже не саму девушку, а ее комнату. Он идиот. Если помощница массажистки Инги достаточно ловкая и предусмотрительная особа, то она не станет следить за объектами в одном и том же образе. Это основы работы «наружки»: все время менять одежду и головные уборы, а по возможности – и прическу. Нужно не на внешность ориентироваться, а на что-то другое. На походку, например. Осанку. Манеру поворачивать голову. Лицо любое нарисуешь, особенно если ты женщина, и волосы любые изобразишь, об одежде даже говорить смешно. А вот все остальное подделать трудно, даже если ты профессиональный актер. Движения губ при артикуляции изменить практически нереально, в этом Виктор недавно сам убедился, когда смотрел фильм, где хорошо известная ему актриса вполне молодого возраста играла очень старую женщину. Грим сделали классно, на экране действительно была древняя старуха, лицо темное и состояло, казалось, из одних морщин, но стоило старухе заговорить – и Витя сразу узнал ее. Не по голосу, а именно по артикуляции.

Кофе. Разминка. И все сначала.

Еще через четыре чашки кофе лейтенант Вишняков нашел то, что искал. Он настолько непривычен был к слову «успех», что не поверил сам себе и на всякий случай несколько раз перепроверил.

Это точно она. Одна и та же. Действительно в разных париках и в разной одежде. Но, несомненно, одна и та же.

Сравнил с фотографией Инги Гесс, сделал скидку на грим. Совсем не похожа. Ни формой носа и губ, ни разрезом глаз, ни скулами. Ну и ладно, не Инга – значит, ее помощница-подельница. Главное, что он ее все-таки нашел. Компьютерная программа легко сличит несколько загримированных лиц и вычленит из этой кучи одно-единственное, настоящее.

Пять утра. Ехать домой смысла нет. Виктор составил стулья в рядок, сунул под голову сложенный в несколько раз длинный толстый шарф, накрылся курткой и мгновенно заснул.

Каменская

– Я мог бы нагло соврать, что не буду ложиться спать из солидарности, чтобы лишний раз взбодрить в тебе чувство вины, – заявил Алексей. – Но как честный человек признаюсь, что правки редактора оказались существеннее, чем я думал, и мне придется тоже ночью покорпеть, чтобы завтра к обеду сдать рукопись. Можем считать, что нам с тобой повезло получить срочную работу одновременно. Или в тебе проснулась супружеская интуиция, и ты взялась помочь Сереге, потому что предчувствовала мою бессонную ночь?

Настя рассмеялась.

– Лешик, ты же знаешь, интуиция, вернее, ее полное отсутствие, – мой хромой облезлый конек. Как не было – так и нет. Просто удачно совпало.

После ухода Зарубина, слопавшего блюдо из перловки с таким видом, словно ему подали по меньшей мере седло барашка, они вымыли посуду, убрали кухню и уселись каждый за свой компьютер: Чистяков в кабинете, Настя в большой комнате, где оборудовала себе удобный рабочий угол. Открыла папку, содержащуюся на флешке, и быстро просмотрела, какие файлы там содержатся, чтобы составить приблизительный план ознакомления. Переданных капитаном Гиндиным материалов оказалось действительно много.

Определившись с последовательностью, Настя приступила к изучению текстов. Особое внимание – рабочим материалам и наброскам, иными словами – всему тому, что не подвергалось коллективному обсуждению, внешнему рецензированию и редактированию.

Тезисы профессора Стекловой к выступлению на конференции по философии права, в которых Светлана Валентиновна рассматривает вопросы этики уголовного наказания. Ни слова о карающей руке правосудия, упор на гуманистический подход.

Обзор литературы, подготовленный Борисом Димурой, по организации и принципам осуществления психологической помощи в зарубежных странах.

Аналитический обзор дел о врачебной халатности, составленный Ильей Гиндиным. Еще один такой же обзор, но на этот раз дел, возбужденных против диспетчеров на разных предприятиях, инженеров и прорабов.

Прошлогодняя курсовая работа Николая Абросимова о подходах к исчислению экономического ущерба от преступности.

Проекты предложений в местные органы власти по совершенствованию дорожно-транспортной инфраструктуры и мерам ответственности за ущерб, связанный с ненадлежащим состоянием дорог. Автор – Александр Лазаренко.

Наброски, заметки, обзоры, аналитические справки, подборки литературы и психологических тестов, анкеты…

И еще списки. Разной длины, в каждой позиции от двух до семи фамилий. Если память Настю не подводит, то это комбинации «виновный – потерпевшие». Виновный всегда один, а потерпевших может быть несколько. Но на всякий случай нужно проверить. Пару «Чекчурин Леонид Георгиевич – Гурнова Екатерина Витальевна» она помнила точно, как и пару «Майстренко Татьяна Алексеевна – Масленков Александр Олегович». Эти имена, правда, с инициалами вместо фамилий, фигурировали в одной и той же статье, и о них много говорил Сережа Зарубин.

Настя загрузила вторую статью, потом третью. Кое-что начало проясняться. Все люди, чьи судьбы описывались в первых трех статьях, были из самого короткого списка, состоящего всего из шести позиций. Вероятно, с этого списка все и началось. Что ж, логично: самая длинная история наблюдения и изучения как раз у тех, кто был отобран для исследования раньше других. Взять, к примеру, Масленковых: к ним, как узнал Ромчик Дзюба, вернулись спустя три года, чтобы задать новые вопросы и собрать новые сведения, сделать работу более углубленной, расширить спектр изучаемых факторов. Все правильно, комплексное монографическое исследование должно опираться на данные хотя бы за несколько лет. Итак, в первой статье – два случая, во второй тоже два, в третьей – три. Итого семь. И семеро виновных. Шестеро – из короткого списка; седьмого, водителя мусоровоза, сбившего в темном дворе пожилую женщину и ребенка, в этом списке нет.

Имена, содержащиеся во втором списке, более длинном, фигурировали как в виде инициалов во множестве статей, написанных для ведомственных сборников, так и полностью в обзорах и аналитических материалах, не предназначенных для публикации. Здесь уже не было подробного описания всей жизненной ситуации на протяжении длительного периода времени. Упоминаемые случаи служили, скорее, иллюстративным материалом для подтверждения или объяснения того или иного тезиса. И в этом списке, в отличие от первого, уже были позиции, занимающие не одну, а две, а то и три строки: случаи ДТП с пассажирским транспортом, маршрутками и автобусами, где перечень пострадавших и погибших обычно значительно больше, чем при ДТП с легковушками. В этом же списке обнаружился и тот самый водитель мусоровоза.

Комбинаций имен, перечисленных в третьем списке, самом длинном, состоявшем из трехсот с лишним позиций, Настя нигде в текстах не обнаружила, но зато нашла фразу: «В ходе исследования было проанкетировано 322 уголовных дела о ДТП, опрошено 728 респондентов, из которых 56 – лица, признанные виновными в ДТП, 394 – члены семей погибших потерпевших, 378 – выжившие потерпевшие, получившие серьезные травмы, и члены их семей». Да, в третьем списке содержалось именно 322 позиции, так что с этим тоже все более или менее понятно. Третий список – база для статистических обобщений.

Непонятно другое. Почему ни в одном материале не исследуется и даже не упоминается случай Игоря Андреевича Выходцева? Если все, что за минувший день удалось узнать Зарубину и Дзюбе, правда, то Выходцев сам стал жертвой врачебной ошибки, вызванной тяжелым стрессом от ДТП со смертельным исходом. Он, вероятно, какое-то время обдумывал свою историю, пришел к определенным выводам и принес эти выводы профессору Стекловой. В такой ситуации сам бог велел подробнейшим образом рассмотреть и расписать именно его случай как наиболее ярко и выпукло иллюстрирующий проблему. Почему же это не сделано?

Настя услышала, как открылась дверь комнаты-кабинета, послышались тихие шаги.

– Леша, ты в туалет или на кухню? – крикнула она.

– На кухню. Присоединишься?

– Ага!

Она радостно вскочила из-за компьютера. Самое время сделать перерыв, выпить кофейку и что-нибудь сжевать. Заодно и с Лешкой поговорить, пусть посмотрит на проблему свежим взглядом.

Настя быстро нарезала багет, сыр и вареную колбасу, растопила в сковороде сливочное масло, обжарила хлеб с одной стороны, перевернула, положила на каждый кусок по ломтю колбасы, сверху – сыр, накрыла крышкой и убавила температуру. Горячий бутерброд среди ночи – это же так сладостно!

– Леш, прояви знание мужской психологии.

– Валяй, – кивнул Чистяков.

Она постаралась коротко и четко объяснить свой вопрос.

– А при чем тут мужская психология? – удивился Алексей. – Ты же сказала, что руководитель всего проекта – женщина. Если бы она считала, что нужно описать случай Выходцева, она бы настояла, да и все. Она профессор, она намного старше, значит, она – главная. Нет, я понимаю, о чем ты говоришь, конечно. Подавляющее большинство мужиков не любит распространяться о своих болезнях, и Выходцеву могло быть неприятно, что о нем будут писать как о тяжелобольном. Он мог попросить Стеклову не упоминать его как пострадавшего от врачебной халатности. Но ведь он, насколько я понял, умер?

– Ну да, полтора года назад.

– А Стеклова когда умерла?

– Совсем недавно, в начале января. Завтра сорок дней.

– Значит, у нее было целых полтора года, чтобы использовать случай Выходцева в научной работе или в публикациях. Но она этого не сделала. Это ее решение. И тут уже целиком и полностью женская психология, а не мужская. Кстати, ты уверена, что действительно не сделала? Ты хорошо проверила?

Настя засомневалась.

– Вообще-то я на глазок прикидывала, – призналась она. – Искала упоминания «Игорь Выходцев» или «Игорь В.» вместе с врачебными ошибками и онкологическими диагнозами. Но ты прав, могла и просмотреть.

Она с сожалением взглянула на опустевшую тарелку, на которой совсем недавно лежали такие чудесные горячие бутерброды. Что это за странная закономерность, в соответствии с которой по ночам любая еда вкуснее?

Кто сказал, что случай Выходцева должен быть непременно описан с использованием его настоящего имени? Вот ведь глупость какая! Если Лешка прав и дело в чисто мужском нежелании распространяться о своей болезни, то что мешало назвать Игоря Петром, Сидором или Абдурахманом? И любой инициал ему припаять, букв-то в алфавите много. Спрятался за псевдоним – и рассказывай свою горестную историю во всех подробностях, ничего не скрывая. Среди материалов на флешке есть и наброски к выступлению Стекловой на заседании Криминологического общества, в котором профессор доказывала необходимость введения в научный оборот понятия «рикошетная жертва». Игорь Выходцев как раз и есть такая рикошетная жертва. Можно ли найти пример более яркий и доходчивый?

Нет, тут определенно что-то не так. Настя по очереди загружала все материалы и вводила в текстовый поисковик ключевые слова, стремясь найти историю Выходцева хоть в каком-нибудь виде, с настоящим именем или без него. «Что я делаю? – спрашивала она себя. – Зачем я это делаю? Это не имеет никакого отношения к поставленной задаче. Я зря трачу время. Но мне почему-то интересно… Надо прекращать эти поиски, они Зарубину никак не помогут. Ладно, еще одну статью проверю – и всё. И еще одну… Ну вот теперь уж точно последний материал посмотрю и больше не буду…»

– Я закончил, – зевая, сообщил Алексей. – Тебе еще долго?

Она взглянула на часы: без пяти четыре. Опять ее «хочу, мне интересно» одержало бескровную победу над «надо». Может, в этом и состоит прелесть жизни на пенсии?

– Долго, – ответила Настя. – Но я тоже пойду спать. Утром продолжу, у меня завтра нет занятий ни на курсах, ни в музыкалке, на сорок дней к Стекловой нужно идти к трем часам. Все успею.

Засыпая, она прижималась к плечу мужа и все равно думала о Выходцеве. Такой показательный случай, буквально квинтэссенция идеи – и никак не использован? Впрочем, она еще не все проверила. Завтра. Завтра…

Инга

Болеть оказалось одновременно муторно и приятно. Температуру удалось сбить уже на следующий день, но оставались кашель, заложенный и периодически текущий нос и сильная слабость. Инга Гесс никогда не была хиленькой и подверженной простудам, а для ежегодных осенне-зимних эпидемий ОРВИ она обычно бывала словно бы человеком-невидимкой. Крайне редко, собственно, всего три раза в жизни, вирус надевал очки и замечал здоровую активную молодую женщину без отягощенного анамнеза. В первый раз это случилось, когда Инга училась в шестом классе, и болела она с нескрываемым удовольствием: в школе скучно, вся программа еще с Машкой освоена, а дома можно лежать, читать и ни о чем не беспокоиться, кроме домашнего задания старшей сестры, но это только после обеда, а на протяжении всей первой половины дня Инга – сама себе хозяйка. Во второй раз грипп свалил ее, когда она уже работала и училась у мастеров, и тогда было ужасно жалко каждого пропущенного часа занятий. Она злилась на саму себя, нервничала, наврала участковому терапевту, что прекрасно себя чувствует, и выскочила с больничного, не долечившись. Сама, будучи медиком, понимала, что поступает категорически неправильно, но надеялась, что обойдется. Обошлось, слава богу.

А сейчас Инга призналась себе, что устала. Артем прав, в таком режиме работы она долго не протянет. И судьба послала ей необходимый перерыв, паузу, во время которой можно отлежаться, отоспаться, набраться сил.

Она бродила по квартире в халате, надетом поверх теплой пижамы, каждые несколько минут присаживаясь то на диван, то на ближайший стул: слабость не давала пройти больше десяти шагов подряд. Пыталась сделать что-нибудь полезное, где-то убрать, где-то отмыть, отчистить, через несколько минут сдавалась и отдыхала. Лежать в постели не хотелось, и она устраивалась на диване с подушкой, пледом, книгой и пультом от телевизора. Артем звонил каждые два часа, спрашивал, как она себя чувствует, мерила ли температуру, не забыла ли принять лекарства, вечером приносил пластиковые упаковки с готовой едой из ближайшего ресторана. Инге было так приятно впервые за много лет ничего не делать, ни за что не отвечать и с благодарностью принимать заботу.

К вечеру она задремала под какую-то невыносимо глупую телепрограмму и проснулась, только когда пришел Артем.

– Лежи-лежи, – сказал он, видя, что Инга порывается встать с дивана. – Сейчас переоденусь и буду тебя кормить. Сам не знаю – чем, какое-то новое блюдо, но менеджер клялся, что бомбически вкусное.

Аппетита у нее не было, но обижать Артема не хотелось, он ведь так старается. Доволокла себя до стола, села, начала есть. Действительно вкусно! Правда, больше двух кусочков вряд ли удастся в себя запихнуть. Нужно сделать усилие…

– Ты представляешь, сегодня к Фадееву приходили из полиции, – с озабоченным видом сообщил Артем, набросившись на еду.

Инга испугалась. Неужели проблемы в строительном бизнесе? Начнется: арест счетов, банкротство, суд. И прощай, такая комфортная и доходная работа, а вместе с ней и мечты о собственном кабинете.

– Мне начинать волноваться? – спросила она уныло. – Искать другое место?

– Ну что ты! Виталий Аркадьевич им не нужен, у него в бизнесе все чисто, можешь мне поверить, уж кому знать, как не мне. Им нужна Горожанова из обладминистрации. Она у Фадеева часто бывала, у них много общих дел, вот полиция наших домашних девушек и опрашивала. Как Фадеев с ней разговаривал, как она себя вела, не было ли конфликтов.

Инга наморщила лоб, пытаясь вникнуть, о ком идет речь.

– А Горожанова – это…

– Жена Чекчурина, у которого сына убили и из-за этого отменили банкет. Помнишь?

Инга непроизвольно вздрогнула, вилка звякнула о тарелку. Артем заметил, посмотрел на нее вопросительно.

– В чем дело?

Наверное, лицо у нее заметно изменилось, потому что взгляд Артема становился все более требовательным.

– Что с тобой, Инга? Ты как будто привидение увидела. Что я такого сказал?

Если в тот раз, когда отменили банкет, Инге фамилия Чекчурина показалась в первый момент всего лишь смутно знакомой, то сегодня она уже совершенно точно знала, откуда ей известно это имя. Оно было в списке Выходцева. В списке намеченных Игорем жертв. Игорь от своего плана отказался, виновные остались живы-здоровы, но, как выяснилось, лишь до поры до времени. Одного из них судьба все-таки догнала и больно ударила.

Врать Артему не хотелось. Нужно сказать правду, но не всю. Вроде бы Иешуа у Булгакова утверждал, что говорить правду легко и приятно. Наверное, так. Лгать труднее, ведь нужно сделать свои слова убедительными и правдоподобными, а потом еще хорошо их помнить, чтобы не спалиться. Это требует усилий. Но самое сложное – делить правду на части, буквально на ходу соображая, что можно сказать, а о чем лучше умолчать. На такой труд ее ослабленный болезнью мозг вряд ли способен. И все-таки нужно попытаться.

– Мой пациент, к которому я ездила на кладбище… – нерешительно начала Инга, – Игорь Андреевич.

– Да, и что?

– Он… Я тебе не рассказывала, потому что для наших отношений это не имело значения. Когда ему поставили диагноз, оказалось, что заболевание можно было обнаружить еще годом раньше, когда процесс не был так запущен и легко поддавался излечению. Игорь Андреевич хотел найти того врача, который просмотрел симптомы онкологии, и устроить ему скандал. Но выяснилось, что накануне того дня, когда Игорь Андреевич ходил к нему на прием, у этого врача в ДТП погибла маленькая дочка. Ну, ты сам понимаешь, в каком состоянии был человек…

– Конечно, – кивнул Артем, внимательно глядя на нее. – И что было дальше?

– Игорь Андреевич его простил. Не стал искать, поднимать шум. Но начал много думать о том, как могло получиться, что людей, находящихся в таком стрессе, допускают до работы, где любая ошибка может обернуться новой трагедий. В общем, Игорь… Игорь Андреевич решил провести что-то вроде научных изысканий. У него был доступ к нужной информации, и он нашел несколько случаев, похожих на то, что случилось с ним. То есть в ДТП погибает или получает серьезные травмы человек, у которого кто-то из близких врач или, например, водитель, диспетчер, короче, кто-то, кто, по требованиям профессиональной деятельности, не имеет права на ошибки.

– И зачем? Что твой Игорь Андреевич делал с этими сведениями?

– Ничего. Он же болел. Думал, что хватит сил провести какой-то анализ, может, статью публицистическую написать или обратиться к журналистам, чтобы они подняли тему.

Это было уже почти совсем ложью, но, однако же, состояло из частиц правды. Игорь действительно подумывал об этом. Сначала. То есть после убийства Пруженко, самого первого. После акта личной мести. Но потом сложилось совсем иначе, однако рассказывать об этом Инга категорически не хотела. Это не ее тайны. И это память о человеке, которого она любила и до сих пор любит. Нельзя допустить, чтобы Артем получил возможность осуждать Игоря, говорить о нем гадости.

– Написал?

– Я… – Инга поежилась. Отделять одну правду от другой становилось все труднее. – Не знаю, не в курсе. Он не очень делился со мной, особенно в последнее время, когда уже совсем плохо себя чувствовал. Я всего лишь приходящая медсестра, а не близкая подруга. Но список он составил, я его видела своими глазами. Игорь Андреевич мне показал, а потом подробно рассказал про каждый случай.

Это тоже было почти правдой. Она ведь и в самом деле видела этот список. Именно своими глазами. Только уже после смерти Выходцева. И подробности про каждый случай тоже не излагались устно, а были прописаны в тетради. Но разве это имеет значение в данный момент?

– Что за список? – нахмурился Артем.

– Список жертв и виновников. Как я поняла с его слов, он надеялся передать этот список тому, кто заинтересуется, поднимет в архиве дела, найдет самих этих людей, поговорит с ними и напишет материал, в котором обозначит проблему.

– Интересно. Список большой?

– Нет, – она покачала головой, – совсем короткий. Но фамилия Чекчурина там была. Я точно помню.

Артем, до этого не перестававший мерно и тщательно пережевывать красную рыбу с запеченными овощами, медленно положил нож и вилку на края тарелки, глаза его сузились, между бровей пролегла тенью едва заметная складка.

– Ты не ошибаешься?

– Леонид Чекчурин, – сказала Инга устало.

У нее больше не было сил. Хотелось лечь, но до дивана она вряд ли дойдет.

– Да, сына Георгия Владимировича так и звали, – задумчиво подтвердил Артем. – Ты что же, весь список запомнила? И за столько времени не забыла?

Инга едва заметно пожала плечами.

– Выходит, что так. Если меня спросить, какие еще там фамилии, я вряд ли сама вспомню, но если их назвать, то я, скорее всего, смогу ответить, были они там или нет.

Если назвать фамилии, то она, конечно же, скажет, есть они в списке или нет, но не потому, что вспомнит, а потому, что знает наизусть. Специально не учила, но в памяти отложилось, как и все, что касалось Игоря Выходцева. Совсем чуть-чуть урезанный вариант правды.

Артем с укором посмотрел на тарелку Инги: половина овощей и почти весь кусок рыбного филе остались нетронутыми.

– Нужно поесть, милая, ты и так обессилела.

– Прости, – пробормотала она. – Очень вкусно, но для меня много.

– Ладно.

Он со вздохом переставил тарелки поближе к мойке, аккуратно сложил в контейнер то, что Инга не доела, поставил в холодильник. У такого рачительного хозяина ничего не выбрасывается и ни одна копейка не тратится впустую. Артем не жадный, не скупой, просто любит во всем порядок.

– Пойди приляг, я принесу чай, и посмотрим что-нибудь.

Инга с облегчением перебралась на диван, закуталась в плед, откинулась на мягкую подушку. За этот короткий разговор она устала больше, чем за весь прошедший день.

Артем подал ей чай с печеньем и уселся в ногах с чашкой в руке. Пощелкал пультом, перебегая с канала на канал в поисках чего-нибудь спокойного и познавательного вроде документальных фильмов о путешествиях или о жизни животных. Инга честно пыталась смотреть и вникать, но все равно постоянно отвлекалась, уходила мыслями к воспоминаниям об Игоре или начинала дремать. Артем тоже не сказать чтобы уж очень внимательно следил за привычками обитателей саванны: то отвечал на звонки и сообщения, то читал новости в телефоне, то думал о чем-то, запрокинув голову на спинку дивана и закрыв глаза. Инга понимала, что, если бы не ее болезнь, Артем наверняка сидел бы за компьютером, доделывал то, что поручено ему Фадеевым и что не успел выполнить днем. Но она вроде как болеет, и он вроде как ухаживает за болящей, подает-уносит или просто сидит рядом, одним словом, ведет себя как должно. Ей стало неловко. Это просиживание перед телевизором вдвоем ей совсем не нужно, во всяком случае, сейчас. Но как сказать об этом Артему?

Инга откинула плед, спустила ноги на пол.

– Я, наверное, пойду в постель, – виновато сказала она. – Что-то сил нет совсем, засыпаю.

– Конечно, иди, тебе нужно спать как можно больше, – тут же отозвался Артем.

Ей показалось, или он обрадовался? Ну конечно, обрадовался, ведь можно наконец заняться тем, что ему нужно, а не тем, что полагается по протоколу под названием «правила совместного проживания».

Она все еще настаивала на том, чтобы не спать вместе во избежание ненужного риска заразиться, и, закрывая дверь в спальню, с испугавшим ее саму облегчением подумала, что теперь уж точно останется одна до самого утра. Однако спустя несколько минут дверь снова открылась. Артем вошел, осторожно присел на краешек кровати, словно находился в гостях, а не у себя дома.

– Инга, тебе не кажется, что нужно обратиться в полицию?

– В полицию? Зачем?

– Какое-то странное совпадение с этими списками… Нехорошо это. Мне не нравится.

Ей стало не по себе. Зачем в полицию? С какой стати?

– Да, совпадение. Но именно совпадение. Ничего странного я не вижу, – ответила Инга, и ей показалось, что слова прозвучали излишне резко. – И вообще, я не понимаю, какое дело полиции до каких-то списков, составленных человеком, которого уже давно нет в живых.

– Ты не понимаешь, – вздохнул Артем. – У Виталия Аркадьевича действительно серьезный конфликт с Горожановой, и теперь, когда убили ее пасынка, полиция наверняка подозревает, что Фадеев свел счеты. Сегодня приходили к нему домой, причем в его отсутствие, Виталий Аркадьевич был на переговорах, опрашивали персонал, делали вид, что интересуются Горожановой, и я сначала поверил, а сейчас подумал: что, если на самом деле они подозревают Фадеева в убийстве ее пасынка? То есть Фадеев, конечно, совершенно ни при чем, но пока они будут ковыряться в своих подозрениях и задавать идиотские вопросы всем подряд, они могут нанести бизнесу существенный урон. Партнеры начнут косо смотреть, Виталий Аркадьевич будет нервничать, сделки станут срываться, переговоры провиснут. Могут провести обыск, изъять документацию и компьютеры, заморозить счета, и весь бизнес встанет. Ты ведь знаешь, полиция давно уже забила на закон, обыски проводят у всех подряд, даже у свидетелей, как ни бредово это звучит. Так что им и основания не нужны, сделают, как захотят.

– А ты так уверен, что Фадеев не имеет к убийству никакого отношения? Ты ему свечку держишь круглосуточно?

– Инга, я понимаю твой сарказм, я действительно не бог и не всеведущ, но у меня пока еще есть глаза и мозги. Когда пришла полиция, охранник позвонил мне и попросил узнать у шефа, какие будут указания: пускать или гнать в шею. Виталий Аркадьевич не сомневался ни минуты, ни секунды! Ни один мускул не дрогнул. Он удивился, был в недоумении, но не испугался ни на грамм, можешь мне поверить. И сразу же ответил, что людей из полиции нужно впустить и ответить на все их вопросы. Это означает, что ему совершенно нечего скрывать, нечего опасаться.

– Хорошо, допустим. И как полиции поможет список Выходцева? Они и сами прекрасно знают, что младший Чекчурин когда-то совершил ДТП и покалечил девушку. Тоже мне, секрет!

– В этом секрета нет, ты права. А в тебе – есть.

– А я-то тут при чем? – изумилась Инга.

– Ты была постоянной медсестрой у Выходцева. Выходцев составил список. В списке был Чекчурин. Отец Чекчурина женат на Горожановой, у Горожановой конфликт с Фадеевым. А у Фадеева работаешь ты. И Чекчурина убивают. Инга, ты же умный человек! Неужели тебя ничего не смущает в этой схеме?

Во рту у нее внезапно пересохло. Инга взяла с тумбочки бутылку воды, сделала несколько жадных глотков прямо из горлышка. Мысли путались, и выстроить их в правильном порядке никак не удавалось. Рука, державшая бутылку, заметно дрожала.

– Я не понимаю, что ты хочешь сказать. Что я убила Чекчурина? Зачем? Я его даже не знала!

– Инга, услышь меня! – Артем заговорил громче, и в его голосе зазвучали сердитые нотки. – Я знаю, как действует нынешняя полиция, поверь. Им не нужны доказательства, им нужен человек, любой человек, на которого можно навесить статью и получить очередную галочку в отчетность. Доказательства они сами придумают, если надо будет. Сейчас они занимаются всеми, кто близок к Фадееву, входит в его окружение. Допустим, ты пока что не кажешься им подозрительной. Но что они подумают, когда узнают о списке? Автор списка – некто Выходцев, а его сиделка – та самая Инга Гесс, которая сейчас каждый день общается с Фадеевым. И сколько тебе останется быть на свободе при таких раскладах? Тебя явно кто-то пытается подставить, и твоя пассивность идет только во вред тебе же самой.

Инга потрясла головой. Такой ход рассуждений показался ей излишне сложным и невероятным. Кто может пытаться ее подставить? Кому она нужна? У нее и врагов-то нет. И потом: как полиция узнает о списке? Нет, нет и нет. Артем накручивает, выдумывает, это в нем говорит паранойя. «А вдруг он и есть самый настоящий параноик? – мелькнула мысль, приведшая ее в ужас. – Эта его приверженность порядку, пунктуальности, его расчетливость, аккуратность… Я всего лишь медработник со средним специальным образованием, я не врач и тем более не психиатр, разве я смогу вовремя рассмотреть и правильно оценить патологию?»

Она снова взялась за бутылку, сделала несколько глотков, чтобы оправдать паузу. Вода помогла. Нет, конечно же, Артем никакой не параноик, это она сама больна гриппом, плохо себя чувствует, потому и соображает с трудом.

– Но полиция же не знает о списке, – беспомощно проговорила она. – И не узнает. Как она сможет узнать?

Артем ласково взял ее за руку, но взгляд его оставался жестким.

– Ты очень язвительно, но в целом правильно заметила насчет свечки, которую я не держал над Фадеевым. А ты? Держала свечку над своим пациентом? Каждый день? С утра до вечера?

Инга растерялась. Игорь ведь написал о том, что собирался передать список Стекловой. Собирался. Но передал ли? Об этом в тетради не сказано. Или сказано, но Инга невнимательно прочитала? Если передал, значит, список теперь гуляет неизвестно по чьим рукам и непонятно в каких целях. О своем сотрудничестве со Стекловой Игорь никогда не рассказывал Инге, пока был жив. Она обо всем узнала только из его записок. И спросить теперь не у кого. Что написано – то написано, и ни слова прибавить невозможно. Если только у самой Стекловой спросить…

– Нет… Конечно, нет. Я сидела с ним круглосуточно только в последние дни, когда он… уходил. А так – приезжала несколько раз в неделю, делала процедуры.

– Значит, ты не можешь быть уверена, что об этом списке не знает никто, кроме тебя. Или можешь?

– Не могу, – призналась она.

Артем помолчал, потом снова заговорил.

– Инга, милая, не нужно ждать, пока полиция сама узнает, иначе тебе не отмыться от подозрений до конца дней. По закону подлости этот чертов список обязательно где-нибудь всплывет, и у тебя начнутся огромные проблемы. Будет лучше, если ты сама обратишься в полицию и все расскажешь. По крайней мере, подозрений будет меньше.

– Я не пойду ни в какую полицию! – решительно заявила Инга. – Я знаю, как они там с людьми обращаются.

Артем неодобрительно покачал головой, потом смягчился, погладил ее по руке.

– Понимаю. Но дай слово, что если тебя спросят – ты не станешь ничего скрывать. Поверь мне, так будет лучше. Договорились?

Она молча кивнула головой и откинулась на подушку, всем своим видом давая понять, что пора оставить ее в покое.

Олег Литвинович

Это была его Голгофа. Когда-то давно, в школьные годы еще, ему попалась повесть с таким названием. Автора Олег не запомнил, да и саму повесть, если честно, читать ни за что не стал бы, будь на то его воля. Его в том возрасте куда больше интересовали «стрелялки-догонялки» и «Звездные войны», но куда ж деваться, если не повезло сломать ногу у бабушки с дедом на даче, далеко от Москвы, и лежать в гипсе. Вот и пришлось перебиваться всяким старьем, скопившимся у маминых родителей: с собой на каникулы вообще никакой развлекухи не притащил, ни книг, ни кассет с фильмами, ни видюшника (хотя отец, сто пудов, не разрешил бы увозить технику из дома, но Олег знал место, где можно было взять приставку напрокат совсем недорого), уверен был, что с местными пацанами и без того найдется, чем себя порадовать. Нашлось, конечно. Но ровно на четыре первых дня. А потом началось вот это всё с ногой, гипсом и ветхими журнальчиками «Роман-газеты», если по телику ничего путного не показывали.

Повесть ему не понравилась, но запомнилась. Все в ней было печально и безысходно, мужик на грузовике кого-то угробил и потом долго пытался помогать семье погибшего, чтобы выпросить себе прощение, а они его не прощали и помощь не принимали. Впрочем, насчет грузовика Олег был не очень уверен, с годами многое из памяти стирается и одно заменяется другим. Но то, что мужик-водитель страдал и постоянно грыз самого себя, помнил точно. Эти страдания стали его Голгофой.

«Почему из всего прочитанного за те недели я запомнил только эту повесть? – спрашивал себя Олег. – Неужели предчувствие? Неужели уже тогда, четверть века назад, мне был дан знак, что такая же Голгофа ждет меня самого?»

Тот день, вернее, первую его половину, Литвинович помнил в мельчайших подробностях. У семимесячного сына что-то болело, а может, просто капризничал, и они с женой не спали всю ночь, по очереди носили на руках истошно вопящего малыша, утром, измученные и невыспавшиеся, суетливо собирали в садик пятилетнюю дочку, которая сначала не хотела вставать, потом не хотела есть творог со сметаной и ягодами и, заливаясь слезами, требовала сладких хлопьев с клубничным киселем. Жена, вымотанная, как и все матери, имеющие маленьких деток, срывалась и орала и на дочь, и на мужа. Сам Олег нервничал, потому что на десять утра назначены были ответственные переговоры, решающая роль в которых отводилась сделанному им финансовому анализу предлагаемой сделки.

Переговоры прошли успешно, к выводам, вытекающим из представленного Литвиновичем анализа, консультанты партнеров придраться не смогли, как ни старались, и Олег с облегчением выдохнул. В эту крупную компанию его взяли недавно, и хотя репутация у него на прежнем месте работы была неплохая, здесь ему пока не особо доверяли, к ответственным заданиям не допускали, присматривались, оценивали. И вот, наконец, впервые поручили сопровождать такой серьезный проект. Облажаться никак нельзя: на кону карьера и будущее.

Шеф остался доволен, похвалил и даже поблагодарил, но уже через полчаса отправил Олега в консалтинговую фирму с каким-то ерундовым поручением, с которым справился бы и простой курьер. Литвинович ехал по городу, чуть не лопаясь от счастья, улыбался сам себе, а стоя на светофорах, с удовольствием и интересом разглядывал улицы и дома, особенно вывески и рекламы. Надо же, как интересно! Когда настроение плохое или забот полон рот, любое название вызывает лишь раздражение и злость. Ресторан? Ну да, конечно, у бездельников всегда времени вагон, чтобы по ресторанам рассиживаться, им на хлеб зарабатывать не нужно. Кинотеатр? Вот нет у людей других проблем, они и ходят всякую муть смотреть, пустые мозги отравой забивают. Магазин элитной мебели? Само собой, разве можно нормально выспаться на обычной кровати с хорошим ортопедическим матрасом? Вот если на спинке ручная резьба и по краям еще цветочки, покрытые золотом, то сон будет куда здоровее и крепче. Льготные кредиты в надежном банке? Ага, спасибо, плавали, знаем, себе дороже выйдет, кругом один обман. Зато в хорошем настроении каждая вывеска давала повод порадоваться и даже помечтать. Оставить детей с бабушкой, например, и сходить с женой в ресторан, приятно провести вечер. Чем плохо? Или даже съездить на море, куда-нибудь в Испанию. Не сейчас, конечно, сын еще мал, но через годик – почему нет? Через год, если все пойдет, как сегодня, Олегу и зарплату существенно прибавят, можно будет даже няню с собой вывезти, чтобы и дети рядом были, и самим нормально отдохнуть. «Кенгуру», магазин для беременных? А что? Очень даже возможно, только пусть Светка, жена, немножко в себя придет. Старшая – в школу, младший – в садик, и вперед, к третьему ребеночку!

Из этих благостных, радостно-возбужденных грез Олега выдернул телефонный звонок. Мамин голос дрожал и срывался. Отца увезли на «Скорой», все очень плохо, врачи дали понять, что лучше на всякий случай успеть попрощаться. У Олега потемнело в глазах, от охватившей его паники затряслись руки, пришлось припарковаться. Он с трудом попадал дрожащими пальцами в экран навигатора, чтобы выстроить маршрут до больницы, адрес которой назвала мама. Наконец справился. Постарался сосредоточиться, сделал несколько глубоких вдохов. Снова поехал. «Все очень плохо… успеть попрощаться… очень плохо… успеть попрощаться…» Дорога впереди свободна, можно прибавить скорость.

И вдруг эта девочка. Прямо из-за стоящего на остановке автобуса. В этом месте нет ни регулируемого перехода, ни обычного пешеходного, размеченного полосками. Кто мог ожидать, что какой-то ребенок кинется через всю трассу наперерез потоку машин?

То, что происходило дальше, Олег Литвинович или помнил совсем плохо, или не помнил вовсе. В памяти остался только леденящий черный ужас, накрывший его поздно вечером. Девочка, восьмилетняя Даша Винникова, погибла. Отец умер. Его, Олега, посадят.

Это случилось шесть лет назад. Олега не посадили, дали условный срок, приняли во внимание неосторожность самой Даши, грубо нарушившей правила, а также искреннее и деятельное раскаяние Литвиновича и признание им собственной вины: он превысил скорость. Родители Даши, оба врачи, повели себя по-разному. Мать проклинала Олега и желала ему скорой и мучительной смерти. Олег принимал ее слова как должное, ни на минуту не пытаясь оправдать себя. Виноват. Что тут еще скажешь? Отец же девочки, вопреки ожиданиям, на суде попросил проявить к виновному снисхождение и не наказывать его реальным лишением свободы. Олег, раздавленный случившимся и впавший в депрессию, вяло удивился. Ни на что большее у него не было сил.

Но после оглашения приговора он все-таки подошел к Винникову.

– Спасибо. Но почему?

– Я психиатр, – печально улыбнулся отец Даши. – Я знаю, в какой ситуации вы были, когда… когда это случилось. Наша с женой утрата трагична и невосполнима, наши страдания огромны, но это не значит, что больше никто, кроме нас, не страдает. Я говорил с вашей супругой, она рассказала мне и про бессонную ночь, и про переговоры, от которых многое зависело, и про звонок вашей матери, и про умирающего отца. Вы были в тяжелом стрессе. Поверьте, я как врач хорошо понимаю механизм того, что с вами происходило.

Он помолчал, потом внимательно посмотрел на Олега и добавил:

– Не только происходило тогда, но и происходит сейчас. Как отец я вас ненавижу. Но как врач я рад, что вы не попали в тюрьму. Вам нужна помощь. Надумаете – обращайтесь.

– Какая помощь? – растерянно спросил Олег.

– Моя. Или любого другого специалиста соответствующего профиля. Психотерапия, медикаменты. Подумайте об этом. Мой телефон у вас есть.

В тот момент эти разговоры показались Литвиновичу полной ерундой. Какая еще психотерапия? Какие такие таблетки? Из-за него девочка погибла, вот что важно! И папа умер, мама скорбит, болеет от горя. Маме нужно помогать, поддерживать ее, не оставлять одну, а Светка еле-еле справляется с двумя детьми, и ей Олег тоже нужен каждый день. На работе смотрят косо, видят, что с ним далеко не все в порядке, подумывают, наверное, не уволить ли. В компании нужны цепкие, быстрые, с хорошей реакцией, иначе бизнес не построишь, а Литвинович сейчас больше похож на подтаявший студень: дрожащий, ненадежный, с трудом держащий форму, ткни вилкой – и растечется по тарелке мутным неаппетитным желе.

Много чего вместилось в прошедшие шесть лет. Что изменилось? Родители Даши Винниковой развелись, потому что Дашина мама так и не простила мужу его речи на суде. Сначала были просто упреки, потом скандалы, а потом и непреодолимые противоречия. Олег Литвинович через пару месяцев после суда уволился из той компании, в которой мечтал построить хорошую, крепкую, долгосрочную карьеру, потому что отчетливо понимал: он не потянет, лучше не позориться самому и не подставлять других. Не потянет, потому что депрессия обволокла мозги вязкой тягучей жижей, мешая им шевелиться, поворачиваться, генерировать идеи, да просто запоминать самые элементарные вещи. Он пытался найти работу по специальности, но не такую сложную и ответственную. Нашел, но заметно потерял в доходах. Сидел в банке рядовым менеджером, зарплату получал тоже рядовую, но то был максимум, на который Литвинович оказался способен в состоянии непреходящего душевного мрака. Наверное, он и этого не смог бы, если бы не Светка, жена любимая. Подхватывала, когда он падал, поддерживала, когда еле-еле волок себя по жизни, утешала, когда впадал в полное отчаяние.

Олег не понимал, что с ним происходит. Потерял отца? Да, больно, но через два-три месяца уже не так, а через полгода… через год… Погубил восьмилетнюю Дашу Винникову? Да, ужасно, чудовищно, но ведь это не его дочь, не его утрата. Почему же никак не удается взять себя в руки, начать хоть какое-то движение вперед, испытать хоть какие-то чувства, ну ладно, пусть не восторг, пусть даже и не радость, но хотя бы удовлетворение?

В какой-то момент вспомнил о словах Дашиного отца: нужна помощь специалиста. Обратился к психиатру, не к Винникову, конечно, к другому, нашел через Интернет, у знакомых спрашивать совета постеснялся. Как и подавляющее большинство мужчин, рассказал доктору далеко не все, а в чем-то и приврал. Ему даже в голову не пришло, что говорить врачу неправду – глупо и опасно, особенно в тех случаях, когда твои слова невозможно проверить и подтвердить инструментальными исследованиями. Очень высок риск получить неправильный диагноз и, соответственно, неправильное лечение, которое хорошо если просто не поможет, а то ведь и навредит. Взял рецепт на таблетки, начал их принимать. Настроение вроде улучшилось, и засыпалось теперь легче, но на работе стал вязким, медленным, безразличным. Отупел. Препараты сильно ударили по мозгам. Ему дали понять, что долго терпеть жалобы от клиентов не намерены. Пришлось решать: или бросать работу, или отказываться от таблеток.

Таблетки Олег выбросил и к медикам больше не обращался, хотя жена настаивала на том, что нужно обязательно проконсультироваться. Говорила, что нельзя в один момент отказываться от таких сильных препаратов и ничем их не заменять, но он не слушал. Оказалось, что Света была права: начались беспрерывные скачки давления, появилась аритмия, вернулась бессонница. Работать становилось все труднее, один больничный следовал за другим. Его уволили.

Он бы пил, если б мог. Но беда в том, что у него была какая-то непереносимость алкоголя: Олегу становилось физически плохо буквально от первой же рюмки, то есть задолго до того, как наступит психологическое «хорошо». Головокружение, слабость, рвота и тяжелый сон подкашивали его куда раньше, чем приходили желанные расслабление и забвение.

Литвинович снова занялся трудоустройством, ездил на собеседования, но в итоге осел дома на хозяйстве. Рассеянный и безразличный, забывчивый и безынициативный сотрудник никому не был нужен. Двое детей и двое взрослых – большие расходы, жена нашла вторую работу и еще где-то полставки, Олег же, вялый и обессиленный, занимался домом и бытом, как мог. Он должен своей семье, поэтому «через не могу» заставлял себя вставать и делать то, что требуется. Он ненавидел себя за то, что не оправдал надежд, не стал для своей семьи опорой, стабильным источником благосостояния, превратился в обузу. Он больше не приносил радости ни любимой жене, ни любимым детям. И даже саму любовь больше не мог испытывать. Не чувствовал в себе ничего, кроме безысходного беспросветного мрака, и этот мрак высасывал из него последние силы. Олег испытывал отвращение к себе и хотел умереть, но понимал, что самоубийство не принесет близким облегчения, а, наоборот, добавит горя, ведь они не только потеряют сына, мужа и отца, но и станут мучиться угрызениями, корить себя за то, что не смогли помочь, удержать, вылечить. Он и так виноват перед всеми, зачем усугублять…

Спать ложился вместе с женой, лежал тихонько, но сна не было. Вставал, стараясь не шуметь, одевался и уходил на улицу, бродил по микрорайону или тупо сидел на скамейке. Возвращался часам к четырем, и только тогда удавалось заснуть, тяжело, с путаными горькими сновидениями. Света знала, что он уходит. Уходит каждую ночь. Не сердилась, не скандалила, только вздыхала и гладила по плечу или спине.

– Пойди к врачу, – говорила она, – то, что с тобой происходит, – это химия, с ней невозможно справиться усилием воли. Это болезнь, а не слабость. Тебе нужно лечение.

Олег молча отворачивался, ничего не отвечал. Хватит с него таблеток. И без них тошно. Он даже перестал хотеть, чтобы ему стало лучше. Он вообще ничего больше не хотел.

Сегодня он, как и всегда, сидел на скамейке в соседнем дворе. Тишина не была полной, рядом трасса, Третье кольцо, машины проезжают круглосуточно, и на шорох за спиной Олег внимания не обратил. Почувствовал прикосновение грубоватой ткани к шее и челюсти и почему-то мгновенно понял, что сейчас умрет. «Вот и хорошо, – успела промелькнуть последняя мысль. – Вот и слава богу. Наконец-то».

Зарубин

Самыми противными казались последние два дня, вчера и позавчера. И когда накануне Ромка Дзюба вернулся из Следственного комитета после свидания с Барибаном и сказал, что «барин вполне доволен и уверен в правильном решении судьи», Сергей Кузьмич смотрел в завтрашний день даже с некоторым оптимизмом: хуже уже не будет, потому что некуда. Но завтрашний день как-то незаметно превратился в сегодняшний и надежд не оправдал. В шесть утра Зарубина телефонным звонком выдернули на труп.

Еще один. С запиской, оповещающей о третьей попытке. Злой и взвинченный, полковник первым делом позвонил Дзюбе, потом наспех побрился, выхватил из холодильника первое, что подвернулось под руку, и сунул в рот, не особо вникая, что это вообще было.

На месте происшествия уже работала дежурная группа; следователь, грузная женщина с симпатичным лицом, под диктовку судмедэксперта писала осмотр трупа. Увидев Зарубина, кивнула ему и сказала:

– Барибану уже сообщили, едет.

Сергей с ужасом подумал, что вся работа, сделанная «под арест Очеретина», пошла псу под хвост: третье убийство совершено, когда Матвей находился под стражей. Судья об этом вряд ли узнает, если его специально не поставить в известность. Ну, в крайнем случае, можно списать на подражателя. У серийных убийц всегда появляются подражатели, если не принять меры к удержанию информации. Но меры-то они приняли, так откуда подражателю взяться? Еще хорошо работает версия сообщника, который совершает новое, уже ненужное, преступление, чтобы поставить под сомнение причастность арестованного напарника, у которого на последний эпизод самое железное алиби из всех возможных.

Барибан появился минут через десять после Зарубина, хмурый и помятый. Сразу отозвал Сергея в сторонку.

– Трясешься? – процедил он сквозь зубы. – Не трясись. Все будет, как надо. Очеретина закроем и подержим, пока вы там свое дерьмо не разгребете. Не тебе одному указания сверху поступают, все под богом ходим. Где твои орлы? В теплых гнездах орлиц обихаживают?

– Дзюба сейчас будет.

– Один? А остальные?

– Пока одного хватит, здесь и дежурных выше крыши, участкового подогнали. Нечего толпу создавать.

– Тоже верно. Личность установили?

– Да, Олег Литвинович, жил в доме неподалеку. Жена, двое малолетних детей. И ДТП в анамнезе. С женой сейчас опера разговаривают.

Николай Остапович недовольно фыркнул.

– Поймаете мне этого народного мстителя – я лично ему ноги-руки поотрываю. Ладно, работай, пойду с коллегой разберусь.

Как только приехал Роман, Зарубин сразу спросил:

– Как думаешь, Литвинович – наш?

Дзюба покопался в телефоне, открывая одну за другой ссылки, полученные накануне от Каменской. Сергей молча ждал. У него ведь тоже были эти ссылки, и он уже успел все просмотреть. Но там только инициалы, и он боялся ошибиться. Хотя где там ошибаться? Все совпадает. Но для уверенности лучше получить другой взгляд.

– Есть некий Олег Л., потерпевшая – Даша В., восьми лет. Подходит?

Даша В. Даша Винникова. Именно это имя назвала жена убитого.

На Петровку Зарубин вернулся через три часа вместе с Дзюбой.

Сташис

Он ошибся. Проще говоря – облажался. Накануне вечером с такой уверенностью говорил Вите Вишнякову, что если будет еще одно убийство, то не сразу, у них есть время, – и нате вам, пожалуйста. Ромка позвонил ему около восьми утра, пока работал на месте обнаружения трупа. Способ убийства, на первый взгляд, тот же, точнее скажут после вскрытия. Жертва – Олег Литвинович – из числа тех, кто фигурирует в статьях Стекловой и ее соавторов. Матвей Очеретин в камере. Получается, или парнишка вообще не причастен, или у него есть сообщник. Если есть сообщник, значит, все-таки группа, а это плохо для всех, но в первую очередь – для Кузьмича и для генерала. Кузьмич впрямую ничего не говорил, но ясно и недвусмысленно дал понять, что Большого кто-то крепко взял за жабры и требует выявить группу, отвести от уголовной ответственности и передать под чужое крыло. Снять Константина Георгиевича с этого крючка можно только одним способом: доказать, что никакой группы нет и не было, а действовал идейный псих-одиночка, которому голоса навеяли мифический образ Учителя.

Когда Антон приехал на Петровку, Зарубина и Дзюбы еще не было. Открыв дверь своего кабинета, он увидел спящего на стульях Виктора, трогательно подложившего обе ладони под щеку. Неужели не уходил домой?

Сташис тихонько потряс его за плечо.

– Витя, – негромко позвал он, – просыпайся.

Лейтенант сначала испуганно вскочил, потом открыл глаза. Куртка, которой он накрывался, свалилась на пол, один из стульев от резкого движения отъехал в сторону, и Виктор с трудом удержал равновесие, нелепо размахивая руками.

– Антон… – пробормотал он неуверенно.

Потом проморгался, и взгляд стал осмысленным.

– Антон, я ее нашел, – заявил Вишняков без предисловий.

– Это хорошая новость, – улыбнулся Сташис. – А у меня, уж извини, плохая. У нас новый труп. Как видишь, я ошибся. А тебе наука: отстаивай свою точку зрения, невзирая на авторитеты и звания. У старших, конечно, больше знаний и опыта, но кто больше знает, тот чаще ошибается.

– Это как?

– Очень просто. Когда много знаешь, в какой-то момент появляется уверенность, что уже знаешь вообще все. Уверенность эта ложная, неправильная; если идти у нее на поводу, то будешь ошибаться все чаще и чаще, ибо всего знать никому не дано. А когда человек понимает, что знает пока еще мало, он и не берется судить о том, чего не знает. Соответственно, и ошибается меньше. Вот Колумб, например, был абсолютно уверен, что знает географию лучше всех в мире, и его до самой смерти так никто и не смог убедить, что он доплыл не до Индии, а до совершенно другого места.

– Ты серьезно?

Виктор смотрел на него в полном изумлении.

– Нет, шучу. Но микроскопическая доля правды в моих словах есть, так что не забывай о них. Давай докладывай, кого ты там нашел.

Вишняков включил компьютер и начал показывать. Да, ничего не скажешь, глаз у парня острый. Но сколько же упорства и терпения нужно иметь, чтобы найти на черно-белых кадрах не самого высокого качества эту особу, менявшую одежду, парики и грим! Повезло еще, что она так много разговаривала по телефону, в противном случае ни по какой артикуляции ее никто не опознал бы. Вообще-то довольно странно, что человек, ведущий наружное наблюдение, постоянно отвлекается и болтает…

Точно. Речь идет именно о человеке, не просто ведущем наружное наблюдение, но умеющем это делать. Чтобы на тебя не обратили внимания, нужно чуть-чуть отвернуться и сделать вид, что болтаешь по телефону. Школа «наружки». Ай да Витя, ай да сукин сын! Даже не понимает, кого на самом деле нашел. Правда, теперь предстоит много бумажной суеты и согласований: «наружников» никто не должен знать в лицо, у них даже базы организованы отдельно от других оперативных подразделений и «прикрыты» разными нейтральными вывесками типа «Супер-пупер-плюс». И понятно, что их имена могут дать только по специальному предписанию, на котором стоит куча подписей.

– Ты даже не представляешь, какой ты молодец, – сказал Сташис. – А вот твоего приятеля Есакова ждет страшный удар. Он тебе не простит. Ты готов?

Виктор равнодушно пожал плечами.

– Да мне по барабану.

Но по глазам его Антон видел, что нет, не по барабану. Он рад. Он доволен своей работой. И ему приятна похвала. А то, что не боится какой-нибудь подлянки со стороны Есакова, так это оттого, что служит недавно и пока еще не представляет в полном объеме весь спектр того, что может получить в ответ. Женя Есаков, конечно, тоже не старожил в оперативной работе, но у него есть «папаня», который подскажет, научит, поможет. А у бесхитростного Вити Вишнякова никого нет. Надо, надо поскорее забирать парня с земли, пока его не сломали и не испортили.

К моменту появления Зарубина Антон уже успел поговорить с Колюбаевым и Есаковым, которые должны были собрать информацию об Инге Гесс. Ничего особенного о медсестре пока не узнали, кроме одной настораживающей детали: Инга занималась у тренера, который обучал женщин приемам самозащиты и самообороны. Это внушало определенный оптимизм. Молодая женщина – значит, много сил. Не замужем – вероятно, достаточно неконтролируемого свободного времени. Зарабатывает на жизнь массажем – значит, сильные руки. Имеет медицинскую подготовку – стало быть, знакома с анатомией. Учится приемам самообороны – имеет нужные навыки. В целом неплохой кандидат в подозреваемые. Девица из «наружки» собирает сведения об объектах, Гесс – исполняет, можно даже фадеевских прихвостней исключить. Не зря же говорят: хочешь, чтобы было сделано хорошо, – сделай сам. Другой вопрос – зачем? Тут два варианта: либо Инга с подачи Фадеева убивает сына Чекчурина и потом заметает следы, либо действует под влиянием идей покойного Выходцева, с которым медсестра вполне могла сблизиться в последний период его жизни.

Сергей Кузьмич выслушал отчет Сташиса внимательно, но особой радости по поводу явных подвижек в деле не выказал.

– Все это хорошо звучит, Антон, но есть одна несостыковка.

– Какая?

– Чекчурин и Майстренко – люди из статьи, соавтором которой считается Выходцев. Если бы у нас было только два трупа, мы вполне могли бы исходить из того, что медсестра о них знает. Может, Выходцев ей рассказывал или давал свои материалы почитать, или, например, авторский экземпляр сборника подарил. Но сегодняшний Литвинович – из более поздней статьи, написанной и опубликованной, когда Выходцев уже умер. Не склеивается.

– А если Гесс как-то связана с группой Стекловой и получает от них информацию?

– Так иди и ищи эту связь, – сердито ответил Зарубин. – Сегодня у Стекловой сорок дней, народ соберется. Я Каменскую подключил, пусть вместе с твоим глазастым лейтенантом понюхает воздух вокруг этих учеников. Так что до двух часов можешь Вишнякова использовать по своему усмотрению, а в два он должен встретиться с Палной. Ученое сборище начнется в три. Надеюсь, часа ей хватит, чтобы натаскать парнишку.

– Рискуешь, Кузьмич, – осторожно заметил Антон. – Парень совсем неопытный. Давай, может, я сам?

Зарубин усмехнулся.

– Я предлагал. Отказалась.

– Что так? Не гожусь?

– Сказала, что ты слишком красивый и яркий, будешь внимание привлекать. В общем, Тоша, надо с группой учеников уже разобраться наконец, окончательно и закрыть вопрос. Либо они ни при чем, и мы о них забываем, как о страшном сне, либо они причастны, и тогда из-за Гиндина мы вынуждены будем подключать УСБ. К одиннадцати всех собери, проведем совещание.

– Да все на месте, даже Хомич появился, а Вишняков вообще не уходил, в кабинете спал, можно хоть сейчас…

– Сейчас нельзя. Мне к Большому нужно зайти.

Сташис вернулся в кабинет, где умытый, с приглаженными волосами и заметно посвежевший Витя Вишняков сидел, уткнувшись в монитор. О ночи, проведенной не дома, свидетельствовала только небритость, но поскольку Витя был темно-русым, светлая короткая щетина не особенно бросалась в глаза. На столе стоял офисный бокал, наполненный колой, и красовалась бумажная тарелочка с надкусанным бутербродом и пышной булочкой, политой глазурью. Оказывается, Виктор успел не только привести себя в порядок, но и в буфет сгонять.

– Что читаешь? – поинтересовался Антон.

– Ищу криминальные новости за последние полгода.

– По всей стране? – удивился Сташис. – Зачем?

– Не, пока только по Москве. Мы же с тобой вчера говорили, что наши трупы могут быть как раз последними, значит, где-то еще есть первые.

– Да елки-палки! А не проще сводки в нашей базе посмотреть? Ты что, вчера родился?

Виктор посмотрел на него с укором и недоумением.

– Так у меня доступа нет к вашей базе.

– Ну да, – вздохнул Антон. – Извини, не подумал.

Доступ к информационным базам для Вишнякова открыт только с его служебного компьютера на месте работы, в Восточном округе. Здесь, на Петровке, у него нет ни места работы, ни служебного компьютера, ни, соответственно, пароля для доступа. «Черт, я уже отношусь к нему как к сотруднику своего отдела. Или я стал рассеянным? Забывчивым?» – с тревогой и неудовольствием спросил себя Сташис.

– Знаешь, Витя, все могло быть вообще не так, – задумчиво протянул он.

– То есть? Как – не так?

– Наш убийца зачастил не потому, что он полный псих и ему болезнь велит сильно сокращать интервал между преступлениями.

– А почему тогда?

– Ты же нашел девицу на видео с камер. Значит, шел целенаправленный сбор информации. Между Чекчуриным и Майстренко – без малого месяц, то есть вполне можно предположить, что сначала наблюдение велось за Чекчуриным, потом его исполнили и взялись выпасать Майстренко. Но с третьим трупом так не получается, после убийства Майстренко прошло слишком мало времени, чтобы можно было собрать полноценную информацию об образе жизни и привычных маршрутах передвижения Литвиновича. Жена убитого показала, что Олег на протяжении длительного периода каждую ночь уходил из дома и бродил по окрестным улицам или сидел в одном из дворов. Чтобы об этом узнать, нужно или быть близко знакомым с семьей Литвиновичей, или наблюдать за будущей жертвой круглосуточно на протяжении как минимум недели, а по-хорошему – двух недель. Согласен?

– Ну… В принципе, да, наверное. Ты хочешь сказать, что это совсем ни разу не псих, если он заранее собрал на всех инфу?

– Именно, Витя. И интервалы между убийствами не имеют никакого отношения к болезни. У него есть план. Или у нее. Убийца разговаривает с нами посредством выбора жертв и интервалов между преступлениями. Он хочет нам что-то сказать.

Глаза Вишнякова загорелись жгучим интересом.

– Что?

Господи, как хорошо, что еще есть на свете и даже в нашей полиции мальчики, которым что-то интересно и что-то нужно. Не деньги. Не карьера. Что-то другое.

– Если бы знать… Ладно, сейчас на всякий случай займемся базами, проверим твою версию. Были бы раньше трупы с записками – мы бы знали, но они могли быть и без записок. Убийца мог увидеть, что без записок никто ничего не понимает и результата нет, и составил новый сценарий. Если найдем похожие случаи без записок, сможем более уверенно утверждать, что преступник пытается теперь вступить с нами в диалог. В одиннадцать совещание у Зарубина, а к двум часам ты должен быть…

Антон запнулся. А в самом деле, где должен быть Виктор? Наверное, Зарубин договорился с Каменской о месте встречи, но пока не сказал, где оно, это место. Торопился к генералу.

– Адрес потом скажу, после совещания.

– И что там, в этом адресе?

– Там тебя будет ждать та самая Пална, о которой ты вчера спрашивал. Считай, тебе повезло, вытащил выигрышный билетик. Познакомишься с легендой московского сыска.

Теперь на лице у лейтенанта явственно читались недоверие и даже пренебрежение. Сташис подумал, что легенды, как и сказки, хороши для детей и младших подростков. Когда тебе за двадцать, все это перестает быть нужным.

Зарубин

«Ну и ничего, – думал он, заходя в приемную генерала Большакова и изо всех сил стараясь окончательно не пасть духом, – вчера я, похоже, погорячился с оптимизмом, зато теперь, после трупа Литвиновича, уж точно хуже не будет. Все плохое, что могло случиться, уже случилось». Но как же он ошибался!

В приемной сидела красотка Таня Пивоварова, начальник пресс-службы, и вид у нее был растерянный и испуганный. Зарубин приготовился ждать, ведь если Таня здесь, значит, у Большого кто-то еще, потом зайдет Пивоварова, и только потом дойдет очередь до начальника «убойного». Однако адъютант сразу указал Сергею на дверь генеральского кабинета.

– Заходите, товарищ полковник.

От недоброго предчувствия екнуло сердце.

И предчувствие не обмануло. Константин Георгиевич, бледный от ярости, даже на приветствие не ответил.

– Присаживайся, Сергей Кузьмич, – холодно проговорил он. – Ты вот это видел?

Большаков протянул ему айпад с каким-то видео. Прежде чем нажать пальцем на треугольничек «play», Зарубин пробежал глазами подпись. Блог Данилы Дремова, «О чем они молчат». То ли это название видео, то ли всего блога. Сергей в этом плохо разбирался, видеоблоги никогда не смотрел.

– Сегодня на рассвете в одном из столичных скверов обнаружен труп мужчины, который шесть лет назад насмерть сбил на своем автомобиле восьмилетнюю девочку. Казалось бы, что особенного? Убийств в Москве совершается великое множество.

Картинка сменилась, теперь вместо вещающего блогера, молодого парня в майке-алкоголичке, открывающей покрытые татуировками бицепсы, на экране появилось видео, на котором в свете прожекторов работала дежурная группа, выехавшая на труп Литвиновича. Снимали издалека. В кадр попало то место, где Зарубин утром поставил машину. Пусто. Значит, снимали до его приезда. Точно не позже, потому что когда Сергей и Ромка покинули локацию, было уже светло и прожекторы выключили.

– Но из источников, близких к пресс-службе ГУВД Москвы, мне стало известно, что это уже третье подобное убийство за месяц. Все потерпевшие в прошлом были виновниками дорожно-транспортных происшествий, повлекших тяжкие последствия, все трое имеют судимости, при этом тяжесть понесенного ими наказания явно плохо соотносится с тяжестью того, что они сделали.

Видео с осмотра места происшествия закончилось, снова возникли голова и торс пронырливого блогера.

– Вы можете спросить меня: и что в этом такого? Ведь давно известно, как наши российские суды выносят приговоры и какую роль в этом играют личная, служебная, а также материальная заинтересованность. Более того, все вы знаете, как много ДТП происходит на наших дорогах. Если свести все эти факторы вместе, то не будет ничего удивительного в том, что в столице всего за месяц погибли три человека с примерно одинаковой водительской биографией. А вот теперь – вишенка на торте! Во всех трех случаях на трупах обнаруживались записки, в которых сказано, что убийства посвящаются некоему Учителю. Друзья! Жители столицы! По Москве разгуливает маньяк, совершающий ритуальные убийства во имя какой-то своей сумасшедшей идеи, но правоохранительные органы держат вас в неведении. Они, как и всегда, не хотят, чтобы вы знали, что происходит на самом деле. Пусть вас всех поубивают, но зато у них будет отличная отчетность! Я не собираюсь отступать и пасовать перед беспределом информационной политики наших властей, и в завтрашнем выпуске моего блога «О чем они молчат» вы узнаете еще более интересные детали и подробности о маньяке, который самостоятельно вершит правосудие в столице России. Подписывайтесь на мой канал, ставьте лайки! Не забывайте делиться с друзьями горячей информацией! Продолжение следует! Встретимся завтра!

Видео закончилось. Зарубин ошеломленно молчал. Теперь стало понятно, почему его сразу запустили в кабинет генерала и почему у Тани Пивоваровой такой убитый вид. Но можно ли верить этому блогеру Даниле? Действительно ли протекло из пресс-службы? А если это всего лишь попытка перевести стрелки, а на самом деле утечка произошла от оперов или следователей? А ведь Большой предупреждал: если что – спросит именно с Зарубина. Вот и настал судный час.

– Надеюсь, для тебя это неожиданность, – все так же холодно и сухо проговорил Константин Георгиевич. – И надеюсь, что ты разберешься в кратчайшие сроки.

Он надеется. То есть не вполне уверен. Неужели допускает мысль, что информацию передал сам полковник Зарубин? Или не сам, но был в курсе? Вот черт! И что теперь, начать бить себя в грудь и клясться: «Это не я! Я не виноват!»? Детский сад, честное слово.

– А что Пивоварова говорит? – осторожно спросил он.

– Ничего не говорит, только охает. Она же мне это и принесла. За первые полтора часа двадцать четыре тысячи просмотров. Ты представляешь, что будет к концу дня?

– А если заблокировать?

– Уже. Но толку-то. Люди успели скачать видео и теперь будут распространять по своему усмотрению, так всегда бывает. Думаешь, этот Данила Дремов просто так говорит фразу о том, чтобы не забывали делиться с друзьями? Все ушлые, все опытные, знают, как система работает, и страхуются. Иди, Сергей Кузьмич, через час жду тебя с докладом по делу, а пока буду с Пивоваровой разбираться.

– Константин Георгиевич, у меня появилась информация, что вами интересуется УСБ. Разрешите доложить?

– Да пошли они… Через час, Сережа, через час.

Злая ярость в голосе Большакова сменилась усталой безнадежностью. «Как же дерьмово быть начальником! – сочувственно подумал Зарубин. – Врагу не пожелаешь. Сидишь, как между жерновами: сверху давят, снизу подставляют. Большой и так выдержал дольше многих своих предшественников. Того и гляди – сам уйдет, если не скинут. Ну, тогда и я в путь-дорогу соберусь, я Аське вчера так и сказал».

Вишняков

Виктору очень хотелось найти в сводках происшествий за последний год что-нибудь похожее на нынешние убийства, но работа продвигалась медленно, а потом неожиданно заглянул Дзюба и куда-то увел Антона, который вышел из базы, оставляя Вишнякова одного в кабинете. Тоже еще перестраховщик! Конечно, правила есть правила, но уж между своими-то можно было бы и не выпендриваться. Он что, не доверяет Виктору?

Лейтенант собрался было обидеться, но вдруг вспомнил слова Сташиса: «Есаков тебе не простит, готовься». Фиг его знает, может, Антон и прав. Зайдет сейчас Женька, увидит, что он, Виктор, роется в базах, да и стукнет, кому надо. Конечно, он пока еще не знает, что Витя его обскакал, переделал его же работу и получил результат, но когда узнает – вспомнит и про базы, и про всякое другое. По мелочи-то у каждого опера всегда три кучи грешков и промахов наберется.

Бросать начатое дело на полдороге было жалко, успехи и похвалы окрыляли и вселяли уверенность в том, что Виктор Вишняков кое-что может и не такой уж он серый и обыкновенный, как привык думать о себе. Чтобы не тратить время понапрасну, он решил поинтересоваться, кто такая эта Пална, с которой ему сегодня предстоит встретиться. Фамилия вроде Каменская, отчество – Павловна, а вот имя… Александра? Анастасия? Анна? В общем, на букву «А», это точно.

Внезапно взыграло самолюбие, о существовании которого у себя Витя Вишняков и не подозревал. Его только вчера похвалили за хорошую слуховую память, сначала Антон, потом красавица Снежана Фадеева, а он – вот незадача! – тут же ухитрился забыть услышанное имя. Ну нет! Так дело не пойдет! Он напрягся, вызывая в памяти тот разговор с Антоном, в котором речь шла о «Палне». Анастасия. Совершенно точно, Анастасия.

Поисковик выдал множество результатов, но все было не то. Или отчество не совпадало, или возраст не годился, или род занятий, или город и страна. Виктор не знал, чем сейчас занимается «легендарная» Каменская, но уж наверняка не является ни Главным судьей на конкурсе бальных танцев, ни заведующим лабораторией на фармацевтическом производстве. Более или менее подходящая Анастасия Павловна Каменская нашлась в совсем уж неожиданном месте: на сайте детской музыкальной школы. Даже не на самом сайте, а в комментариях, которые родители учеников оставляли в разделе «Наши педагоги».

«Вопрос к администратору сайта: почему среди педагогов не указана Каменская Анастасия Павловна, которая ведет музлитературу?»

«Каменская у них почасовик, я спрашивала у Ларисы Петровны».

«Не почасовик, а приглашенная, ее вообще в штате нет, я в учебном отделе узнавала. Что-то вроде эксперимента».

«Мой сын только о Каменской и говорит! Он в полном восторге!»

«Не хватало еще, чтобы наши дети становились объектами экспериментов. Кто она вообще такая, эта Анастасия Павловна? Откуда взялась? Может, ее к детям даже близко подпускать нельзя. Нужно поставить вопрос перед руководством школы, мы им детей доверяем, а они пускают на занятия бог знает кого».

«Моя дочь сказала, что не думала, что музлитература может быть такой интересной. Анастасия Павловна – прекрасный педагог!»

«Что эта Каменская оканчивала? Где училась? У нее есть музыкально-педагогическое образование? Мы платим школе немаленькие деньги за то, чтобы наших детей обучали профессионалы. Хотелось бы знать про Каменскую. Родители, отзовитесь: кто что знает про нее? Если не будет информации, я буду ставить вопрос перед директором и обращусь в полицию, пусть разбираются».

Дальше началась свара между родителями-активистами: одну группу возглавила дама – любительница «ставить вопросы перед руководством», другую – те, чьи детишки восторгались новым преподавателем музыкальной литературы. В принципе, эту скандальную муть можно было бы и не читать, потому что «училка в музыкалке» никак не может оказаться бывшим опером и легендой сыска, но Витя Вишняков привык делать все медленно, тщательно и вдумчиво. И вовсе не потому, что был перфекционистом. Просто знал, что только так у него может хоть что-то получиться. «По диагонали» и «на лету» он не умеет. Не справляется. Поэтому он добросовестно прочитал ветки комментариев от первого до последнего слова и был вознагражден за свои усилия: одна из мамочек, а может, и бабушек, желавших выяснить, откуда в музыкальной школе появилась Каменская и не опасна ли она для детей, сообщила, что Каменская А. П. специального образования не имеет, и как педагога, работающего с подростками, ее никто рекомендовать не может. «Ее привел Анатолий Маркович, концертмейстер-аккомпаниатор, моя Катя с ним занимается. Я спросила у него про Каменскую, и он сказал, что ее кандидатуру предложила Зоя Печерникова, которая когда-то училась в нашей школе по классу скрипки. Зоя вместе с Каменской работает в каком-то детективном агентстве. Анатолий Маркович уверен, что она юрист и никакого музыкального образования у нее нет, но у нее очень интересный подход к преподаванию музлитературы, и никакого вреда детям она причинить не может».

Юрист… Выходит, как раз та самая. В музыкальной школе преподает… Оборжаться и не жить, короче.

Виктор собирался поискать еще в надежде, что найдется более подходящая «Пална», но в кабинет вошли Антон и Дзюба. Оба бледные и напряженные.

– Витя, у нас проблема, – сказал Сташис, пристально глядя на Вишнякова.

– Еще один убой?

– Хуже. Кто-то слил в сеть информацию об убийствах. Обо всех трех.

– Блин…

– Ты ночью где был? – строго спросил Дзюба.

– Здесь. – Виктор растерянно посмотрел на Антона. – Я в кабинете спал. А что?

– Если мы по камерам на КПП проверим, мы точно не увидим, что ты выходил, а потом, рано утром, вернулся?

– Да точно! Мужики, я не въеду никак, о чем базар-то?

– Погоди. – Антон болезненно поморщился. – Если мы спросим в Восточном округе, в твоей конторе, не приезжал ли ты туда сегодня рано утром, мы ничего неожиданного не услышим?

– Да не приезжал я! Я здесь был, видео с камер смотрел, потом заснул.

– То есть ты там не появлялся и в свою дежурку не звонил? Ничего разузнать не просил? Например, о происшествиях по городу за сегодняшнюю ночь?

Виктор хотел было сказать какие-то резкие слова в ответ на такие обидные намеки, но внезапно остановился. Почему они спрашивают про «рано утром»? Разве нельзя было слить инфу не рано, а, например, в девять утра или даже в десять? Или вообще вчера? Хотя нет, вчера еще не было третьего трупа. Ничего не понятно.

– Труп обнаружили около пяти утра, – сказал Дзюба. – Группа прибыла в пять ноль семь, это зафиксировано. Около шести позвонили Зарубину, в шесть сорок пять примерно он уже был на месте. Я подъехал чуть позже. Некий блогер Данила Дремов выложил в Интернет ролик со своими комментариями, на ролике – работа группы на месте обнаружения трупа, но машины Зарубина там еще нет. Значит, снимали между десятью минутами шестого и шестью сорока.

– Вы что, думаете, это я снимал? – зло спросил Виктор. – Хотите мой телефон проверить?

Вот, значит, как у них на Петровке принято: сразу искать крайних среди чужих, чтобы на своих даже тень подозрения не упала. Типа «мы все тут – элита, белая кость, безгрешные и неприкасаемые, на нас даже думать не моги». Он-то, дурень, обрадовался, рассиропился, когда Сташис его хвалил, высокая оценка этого подполковника показалась Виктору особенно значимой, а Антон оказался таким же, как все. И похвалы его ничего не стоят. Такое же дерьмо, как и все остальное.

Он демонстративно схватил со стола мобильник, разблокировал и снова швырнул на стол.

– Проверяйте.

– Вить, не злись, – примирительно проговорил Сташис. – Мы, конечно, проверим, тем более ты разрешил. Но вопрос не в том, кто снимал.

– А в чем тогда?

– Вопрос в том, как этот человек узнал, где и когда нужно снимать, куда нужно приехать, чтобы снять все это.

– Да ладно… – недоверчиво протянул Виктор.

Они что, издеваются над ним? Да в Интернете сотни тысяч, миллионы роликов, на которых и драки, и нападения, и автоаварии, и все, что угодно. Те, кто снимали, просто оказались в этот момент рядом. Никто ничего заранее не знает, чистый случай. Мало ли кто там в этот момент проходил. Пять часов с копейками – конечно, рановато, а вот с шести до семи утра уже и собачники гуляют, и идут на работу те, у кого рабочий день с семи-восьми часов, не говоря уже о пассажирах поездов и самолетов, которые отбывают и прибывают в любое время суток.

– Да не ладно, – вступил Дзюба. – Я примерно представляю, о чем ты сейчас думаешь. И я тоже так думал бы, если бы в сети висел просто ролик без комментариев. Снял, переслал, скачал, залил, короче, все понятно. Но то, что говорит блогер, комментируя ролик, он не мог узнать за пять минут самостоятельно. Прикинь: человек идет по улице по своим делам, случайно видит работу группы на месте происшествия, снимает, и что? Ну, снял на телефон, что дальше? Даже если он почему-то решил ни с того ни с сего сделать жареный материальчик на этом видео, как он мог так быстро, буквально за полчаса-час узнать и про первый труп, и про второй, и про судимости убитых, а главное – про записки? В девять утра блогер Дремов уже вывесил очередной выпуск своего видеоблога. Как такое могло произойти? Это невозможно в принципе.

– Почему невозможно-то? – в отчаянии Вишняков уже почти кричал.

Когда тебя в чем-то подозревают – это неприятно, особенно если ты ни в чем не виноват, но намного, намного хуже чувствуешь себя, когда даже не понимаешь, в чем тебя подозревают и почему. То есть тебе вроде бы объясняют, а ты все равно не понимаешь. Потому что тупой. Тугодум. Бестолочь. И ненавидишь себя за это.

– Рома, успокойся, – сказал Сташис. – Надо внятно объяснить Виктору, он же не в курсе.

– Ну, объясни, – буркнул Дзюба и залпом допил остатки Витиной колы из бокала, стоящего на столе.

– Данила Дремов ведет блог под названием «О чем они молчат». Там много всякого про политику, экономику, здравоохранение, демографию, но и про происшествия есть. Его конек – информация, которую по разным причинам скрывают от населения. В то, что именно Дремов случайно проходил мимо места обнаружения трупа, поверить трудновато, но, в принципе, возможно. А вот в то, что он так быстро сумел все выяснить, особенно про записки, верится уже с трудом. Единственное нормальное объяснение: он хорошо знаком или даже дружит с кем-то, кто знает про три трупа и три записки. Увидел, что работает дежурная группа, позвонил своему приятелю, тот поинтересовался по служебным каналам и доложил Дремову: убийство. До этого места выглядит более или менее правдоподобно. Но ведь приятель оказался одним из нас, Витя, потому что сказал про записки. Нас шестеро оперов и Кузьмич, итого семеро.

– Все равно я не догоняю, почему обязательно один из нас-то? – упрямился Виктор. – А следаки? Один наш, из Восточного, один с Юго-Запада, а теперь, вообще, третий, городской. И вообще, все те, кто выезжал на первые два убийства. Они тоже знали про записки.

– А про третий труп?

– А-а, ну да…

Виктор поскреб затылок. Из тех, кто знал обстоятельства обнаружения трупов Чекчурина и Майстренко, никто на Литвиновича не выезжал, это другой округ, не Восточный и не Юго-Западный.

– Так третий труп этот Данила Дремов своими глазами видел.

– А то, что записка была?

– Ну да… – уныло повторил лейтенант.

Как-то все сложно получалось.

Внезапно его озарило. А следователь, у которого объединили дела? Его, если по правилам, должны были вызвать на место обнаружения тела Литвиновича. И Зарубин с Дзюбой там были. Вот уже целых три человека, которые знали про все убийства.

– А этот городской, как его, Барибан? – спросил Вишняков. – Он выезжал сегодня на труп?

– Выезжал, – кивнул Дзюба. – И, соответственно, знал про третью записку. Ты хочешь сказать, что он контактировал с Дремовым? Не мечтай, Витя. Николай Остапович не того ранга чиновник, чтобы ради блогера сделать что-то себе во вред. Сегодня до обеда суд будет рассматривать его ходатайство об избрании меры пресечения Очеретину, и в ходатайстве написано совсем не то, что говорит Дремов. Барибан отлично понимает, что если ролик дойдет до судьи, а это более чем вероятно, потому что его все будут обсуждать, то поднимется жуткий скандал.

«А ты сам? – так и хотелось выкрикнуть Виктору. – А Зарубин ваш?»

Но он благоразумно промолчал.

Зарубин

Как ни крути – выходило погано. Кто снимал видео на месте происшествия? Сам Дремов? Или кто-то другой?

Допустим, снимал блогер, оказавшийся там по чистой случайности. Ну, снимал и снимал, дело ненаказуемое, хотя и далеко не всегда полезное. Повезло парню: шел себе темным февральским утром, задолго до рассвета по улице, да и нарвался на то, что будет проходить по разряду криминальных новостей. Бывает. Но тот факт, что это происшествие не попадет в официальные новости, зато подходит к тематике дремовского блога «О чем они молчат», уже заставляет сомневаться. Два раза повезло в одном и том же месте? Ладно, пускай. Ничего невозможного в этой жизни нет. Что происходит дальше? Дремов пока ничего не знает о втором совпадении, но поскольку он в своем блоге рассказывает в том числе и о преступлениях, у него наверняка есть источники в полиции, следствии, суде и адвокатуре. Иначе откуда бы он узнавал, о чем «они» молчат? Дремов сразу связывается со своим источником. Источников много. Нужно звонить всем подряд, пока найдешь того, кто знает хотя бы чуть больше, чем просто «поступило сообщение, выехала группа». Кто-то не отвечает, кто-то еще спит, кто-то занят. На то, чтобы получить сведения таким способом, нужно время. Быстро попал на того, кто владеет информацией? Еще одно везенье, уже третье по счету?

«Я ищу оправдания, – говорил себе Зарубин. – Пытаюсь выстроить схему, при которой никто не виноват. Нет такой схемы. Нет и быть не может. Кто из источников блогера мог на тот момент знать, что потерпевший – Олег Литвинович, ранее судимый за ДТП? Даже если участники дежурной группы сразу же сообщили куда следует, что личность погибшего установлена, и источник Дремова служит именно там, куда сообщили, как объяснить осведомленность о двух предыдущих трупах и трех записках? Этот неведомый пока человек может сказать только имя убитого, пробить его по базе и добавить информацию о совершенном несколько лет назад ДТП. Всё. Но Дремов почему-то на этом не успокаивается, идет дальше, звонит еще кому-то, задает новые вопросы. Почему? Что могло так заинтересовать его? Что заставило подозревать, что тут не все чисто? На основании чего возникла уверенность, что этот материал годится для темы „О чем они молчат“»?

Ответ только один: об убийствах с записками он уже знал. Его источник – кто-то из тех, кто работает по делу. Этот кто-то ежедневно держит руку на пульсе, отслеживая все выезды на трупы и поддерживая связь с дежурной частью ГУВД. Этот человек вовремя узнает об обнаружении трупа Литвиновича. Вполне возможно, уже через минуту после того, как выезжает дежурная группа. В пять ноль семь утра группа на месте. В пять тридцать личность погибшего уже была установлена: в кармане куртки лежала банковская карточка, пробили по фамилии, получили фотографии из паспортной службы и из базы судимых. Ничего сложного, теперь все легко и быстро. Значит, в пять тридцать пять тот, кто работает по делу и связан с блогером, знает достаточно. Но знает ли он о записке? Тоже не бином Ньютона: выяснить по своим каналам, кто выехал в составе группы, работающей на месте происшествия, и по-приятельски позвонить ему, задать пару вопросов. Реальная схема? Ну да, сложная, но вполне реальная. Или все еще проще: он хватает ноги в руки и мчится на место, снимает видео издалека, незаметно, подходит поближе, у него же ксива, он свой. Перекидывается парой слов. Может, даже помощь предлагает, почему нет? Слышит разговоры. И о записке, и о том, что следствие и главк уже оповестили, сейчас люди подъедут. И быстро сматывает удочки. Видео пересылает Дремову. Дремов записывает блог. Вся предшествующая информация у блогера уже есть, остается только добавить свежую, вставить видео – и новый выпуск готов.

Узнать, кто именно записал уличное видео, – дело недолгое и несложное. Даже если половина камер не работает, все равно можно найти изображение человека, который снимал. Зарубин уже послал туда сотрудника. Но это вряд ли даст результат. Если кинооператор-любитель и впрямь служит в полиции, то не такой он дурак, чтобы подставляться. Скорее всего, все-таки сообщил Дремову, куда нужно быстренько приехать. Или послал кого-то другого, дал адрес и велел поснимать на телефон. По дружбе или за денежку. И о записке узнал не напрямую. Ему сказали в Дежурке ГУВД, что сообщение передано Зарубину, а человек уж сам сообразил, что если начальник «убойного» срочно выехал на труп ранее судимого за ДТП Литвиновича, то не просто так.

Вопрос «как» – важный, но не первостепенный. Куда важнее получить ответ на вопрос «зачем». Зачем сливать информацию блогеру Дремову? Для чего городить весь этот огород?

«Кто из них? Кто? – спрашивал себя Сергей Кузьмич, оглядывая собравшихся в его кабинете оперативников. – За своих головой ручаюсь, ни Тоха, ни Ромка не могли. Или все-таки могли? Хомич? Деловой, вечно с озабоченным видом, но повадки пьющего, да и Антон подтвердил. Этот мог. Даже без специальной цели, просто по пьяни разболтать. Колюбаев? Слишком умный и хитрый для такой примитивной гадости. Хотя поди знай… Неизвестно, у кого и какая на него компра, он мог тупо выполнить то, что кто-то потребовал. Пешка в чужих руках. Вишняков? Мог и по глупости, молодой совсем, зеленый. Сам, конечно, вряд ли додумался бы, но пешкой тоже вполне мог стать. На такого даже компра не нужна, да и вряд ли он за несколько месяцев службы смог чего-то серьезного наколбасить. Тут достаточно всего лишь поговорить, накидать умных слов, запутать, заморочить. Есаков? Сто пудов мог. Корыстный, нацеленный на карьеру папенькин сынок, хоть и не признанный официально. Когда Антон сказал, что лейтенант Вишняков нашел подходящего фигуранта на тех видео, Есакова аж перекорежило. Он столько часов в экраны пялился – и результат нулевой, а Витек в полиции всего ничего – и уже показал себя. Не вынесет душа поэта такого позора. Бедный Витек, подставит тебя твой соратничек Женя – глазом моргнуть не успеешь. Кто еще мог слить? Аська? Бред! Ни за что не поверю! А если она права в своих подозрениях и телефоны прослушиваются? Тогда слить могли и „гестаповцы“. Но по телефону я ничего такого никому не говорил, я же не идиот. Только лично, глаза в глаза. Может, слушают не только меня? Про себя-то я знаю, что не говорил, а другие? Да нет, глупость, никогда такого не было, чтобы столько телефонов разом слушали в рамках одной вшивой разработки, тем более ясно же, как божий день, что копают не под меня, а под Большого или выше. Что ж им теперь, весь личный состав поголовно слушать? Это так же вероятно, как прилет зеленых человечков на тарелке. Следователи, которые выезжали по дежурству на два первых трупа? Они не могли так быстро узнать о третьем убийстве. А та группа, которая выезжала сегодня, не должна быть в курсе подробностей предыдущих преступлений. Значит, как ни крути, все замыкается на нас или на дежурную часть. Ну, или на УСБ, на худой конец. Пресс-служба сама сведения не собирает, она опирается на ту информацию, которая поступает из дежурки или от руководства. Даже если блогер Данила действительно имеет источники в нашей пресс-службе, то пивоваровским ребятам кто-то должен был рассказать. Вот и вопрос: кто? И, главное, зачем? Если не проболтался на пьяную голову, значит, сделал это умышленно, стало быть, есть цель. Какая? В чем выгода? Пойми мотив – и узнаешь, кому выгодно, кто инициатор».

Сергей старался рассуждать быстро и четко, но чувствовал, что то и дело теряет логические связки. Слишком много вариантов, которые следовало проанализировать и оценить на достоверность и соответствие имеющимся фактам. Он устал. Он уже не справляется, не выдерживает многодневного напряжения. Когда по молодости был обычным опером, приходилось и в засадах сидеть часами, а то и сутками, и гоняться за злодеями, и врукопашную биться. В больничке дважды лежал, в первый раз с ножевым ранением, во второй – грабитель, которого Зарубин задерживал, ухитрился сломать Сергею два ребра. На внедрении в Кызыле провел в преступной банде четыре месяца в диком напряжении, расслабиться нельзя было ни на секунду, чтобы не раскрыли. И все это теперь казалось ему не таким тяжким и утомительным, как служба в должности руководителя отдела на Петровке. Бегать, драться и недосыпать, оказывается, куда легче, чем постоянно крутиться, выворачиваться, нести ответственность и придумывать, как не подставиться.

Проводить совещание Зарубин поручил Антону Сташису, а сам наблюдал за присутствующими, ловил реакции, прикидывал. Третий труп – плохо, кто ж спорит. Видеоблог – намного хуже. Но нет ничего гаже и омерзительнее, чем подозревать одного из своих, не зная точно, кого именно. Вот оно, то самое дно, достигнув которого уже нет возможности копать глубже. Остается только или пытаться оттолкнуться и всплывать, или плюнуть на все, наглотаться воды и утонуть. Чтобы все наконец закончилось.

– Мы продолжаем работать обе версии, – звучал мерный серьезный голос Сташиса. – По первой убийство Чекчурина главное, остальные – камуфляж, по второй – мы имеем дело с идейно ориентированным убийцей, который, скорее всего, как-то связан с группой Стекловой. Первую версию будут отрабатывать майор Хомич, капитан Колюбаев и старший лейтенант Есаков. В центре внимания на сегодняшний день Виталий Аркадьевич Фадеев и Инга Гесс. Старший – майор Хомич. По второй версии работают капитан Дзюба, лейтенант Вишняков и я. Блогером займется Колюбаев. Если есть вопросы – задавайте, если нет – за работу.

– Есть вопрос.

Есаков. Дерзкий мальчишка. Все ему неймется.

– Слушаю.

– Кто будет заниматься той девкой, которую Витя вычислил на видео с камер? Раз вы никому не поручаете, значит, туфта получилась?

– Отвечаю на твой вопрос, лейтенант. Ты знаешь, что нужно делать? Если тебе поручат, с чего начнешь?

Есаков смешался. Ну, ясен пень, куда ему, зелен еще. Максимум, на что он способен, это показать видео охране и завсегдатаям ночного клуба, расширить круг и установить еще каких-то людей, которые стояли неподалеку от Чекчурина и той девицы, всех опросить и выяснить, что никто ее не знает. На этом всё и закончится. Работать по действующему или даже бывшему сотруднику «наружки» у него пока кишка тонка.

– Ну… я… не к тому, чтобы мне поручили, просто интересно, почему вы об этом ничего не говорите.

– Когда придет время – скажу. Не переживай, мимо рта не пронесешь.

Грубовато. Не похоже на интеллигентного Антона. Кажется, выдержка ему изменяет. Наверное, тоже все начало доставать.

Зарубин мельком глянул на часы. Большой велел доложить результаты по делу через час, этот час истекает через двенадцать… нет, теперь уже через одиннадцать минут. Нужно еще успеть позвонить Каменской, вдруг у нее какие-то идеи появились.

– Насчет блогера, – откашлявшись, вдруг заговорил майор Хомич. С начала совещания он не произнес ни слова и, как казалось Зарубину, даже слушал вполуха, не выказывая ни малейшего интереса ни к сообщению о появившемся в Интернете видео, ни к известию о молодой женщине, причастной, по-видимому, к организации убийств. – А кто труп Литвиновича обнаружил?

– Дворник, – ответил Дзюба.

– Может, он порылся в карманах убитого? Хотел деньги найти или мобилу, а нашел записку? Прочитал, положил на место и позвонил кому надо. Тому же блогеру, тот сорвался и приехал.

В этом был смысл, и Зарубин с Дзюбой уже подумали о такой возможности и даже предприняли кое-какие шаги. Но Антона Зарубин попросил на совещании об этом пока не говорить. Дворник, конечно, вряд ли так поступил: мигрант из Кыргызстана обшарить карманы неподвижно лежащего мужика, вроде как пьяного вусмерть, – да, мог, но все остальное – вряд ли. Плохо говорящий по-русски гастарбайтер – и модный блогер? Маловероятно. Но вот какой-нибудь другой человек… До того, как дворник обнаружил труп или уже после этого, но прежде, чем приехала полиция… В записке сказано, что это третья попытка. Не нужно много ума, чтобы допереть: раз попытка третья, значит, были две предыдущие. Сообщил своему знакомому, Даниле Дремову, тот быстренько уточнил информацию у приятелей в полиции и смастрячил текст для выпуска. Вполне возможный вариант. Единственное, что в нем не нравилось Зарубину: случайный прохожий оказался знаком с блогером, которому ситуация оказалась как раз «в тему». Но это всего одно совпадение, так что нормально. В конце концов, вся наша жизнь – одни сплошные совпадения, если присмотреться внимательнее.

Сергей перевел взгляд на Сташиса и глазами показал: да, можно, но осторожно. Антон слегка кивнул.

– Дворник – гастарбайтер из Кыргызстана, русским языком владеет еле-еле, в службе сто двенадцать с трудом разобрали, что он говорит. Не похоже на постоянный контакт блогера-москвича, а он должен быть именно постоянным, если дворник знал его номер и сразу позвонил. Но вмешательство любого другого третьего лица не исключается, в этом ты прав.

– Так надо срочно поговорить с этим дворником, спросить… – возбужденно воскликнул Женя Есаков. – Давайте я метнусь и вытрясу из него все.

– Что ты вытрясешь? – Колюбаев насмешливо посмотрел на него. – Максимум – что какой-то незнакомый мужик собирался обнести покойничка, пока полиция едет, полазил у него по карманам, что-то нашел, засунул обратно и куда-то свалил. Много тебе пользы от такой информации? Кто такой этот мужик? Где его искать? Звонил ли он кому-то, если вообще звонил? Я найду блогера, задам правильные вопросы, и он сам мне все расскажет.

– Но с дворником все равно нужно поработать, – упрямился Есаков. – Я съезжу.

Конечно, нужно, кто ж спорит. Но не тебе, старший лейтенант Женя.

– Ты будешь делать то, что скажет майор Хомич. – Голос Антона звучал по-прежнему бесстрастно. – На сегодняшний день он для тебя – старший группы.

– А кто к дворнику поедет?

«На него прям управы нет, – с неудовольствием подумал Зарубин. – Совсем берегов не чует. Интересно, он от природы такой, или привычка к папенькиной защите позволяет думать, что ему все можно? Про субординацию этот хмыреныш, похоже, и не слыхал».

Сергей встал из-за стола, демонстративно резко повернул ключ в замке сейфа, сунул связку в карман.

– Дворником уже занимаются, – коротко сообщил он. – Во избежание траты времени на новые вопросы скажу то, чего говорить не хотел. Лично мне это крайне неприятно, но под подозрением вы все. До единого. И пока эти подозрения не развеются, историей с блогером будут заниматься другие сотрудники.

Есаков никак не мог угомониться, и слова про нежелательность «новых вопросов» явно пролетели мимо него.

– Так Антон только что сказал, что блогером будет заниматься Колюбаев. Как же…

– Так же. – Зарубин слегка повысил голос. – Я принял другое решение, вы его слышали. Разглашение тайны следствия – прерогатива УСБ, работать будут они, мы туда не суемся, пока они сами не попросят. Антон, продолжай совещание. Я к руководству.

Аппаратные игры

– Про видео слышал?

– И слышал, и смотрел. Все уже знают.

– Что министр говорит?

– Такое говорит, что никому не пожелаешь услышать. Под Большаковым земля горит.

– Ну, поздравляю, теперь тебе и карты в руки.

– Да погоди, рано радоваться, там не все просто… Может выясниться, что утечка не от его людей.

– Не от его – значит, от моих, без вариантов.

– Ты про следствие забыл. Думаешь, Барибана поставили на это дело, потому что он лучший?

– Я слышал, Барибан – тяжелый алкоголик, им управлять легко, потому и поставили.

– Разбежался! Барибаном управлять – рулилка отвалится. Он действительно один из лучших, с этим не поспоришь, и связи у него такие, что с ним ничего невозможно сделать. Творит, что захочет, никого не боится. От него давно пытаются избавиться, но окаянства не хватает. А теперь вот и повод подвернулся. У всех свой интерес. И у тебя тоже. Комитету Барибан мешает, нам – Большаков, а тебе кто?

– Мне? Никто не мешает. Что за вопрос?

– Ой, да неужто? Говорят, у тебя засланный казачок появился, за которого сильно просили, и ты не мог отказать. Казачка-то иметь под задницей не очень комфортно, правда? Крепкое основание его задвинуть тебе не помешало бы. Заодно и того, кто просил, можно на место поставить, показать, кто в лавке хозяин. Чисто профилактически, чтобы в дальнейшем не обременял тебя просьбами. Что, я не прав?

– Прав. Ты всегда прав, когда трезвый.

Каменская

Она катастрофически проспала! Это же надо было так отрубиться! На часах начало двенадцатого. В квартире полная тишина. И собака же…

Настя в ужасе вскочила, сунула ноги в тапочки и рванула в ванную. Бруно! Несчастный Бруно, голодный, невыгулянный. Сидит там один и не понимает, что происходит, дадут ли ему когда-нибудь поесть и сходить в туалет или так и придется помирать без еды и воды, зато с организмом, переполненным отходами жизнедеятельности.

Записка, прикрепленная к двери санузла, сразу бросилась в глаза, и Настя облегченно выдохнула. Чистяков встал вовремя, собаку покормил и выгулял, уехал на работу. Снизу пририсовал смешную рожицу.

Зарубин позвонил, когда Каменская уже пила кофе. Голос у него был такой, что Насте показалось, будто все эти материалы профессора Стекловой утратили свое значение и стали Сергею совсем неинтересны. Ей сразу расхотелось делиться результатами своих ночных бдений.

– Есть что-нибудь жизненно важное? – спросил он.

– Ничего особенного. Просто наблюдения и кое-какие соображения. Давай я твоему мальчику все расскажу при встрече.

– Хорошо.

– Отчество у мальчика есть?

– Зачем тебе? Он пацан совсем, просто Витя.

– Сережа, проснись! Чтобы куда-то войти, нужно или иметь пропуск, или быть в списках.

– Блин, не сообразил… Прости, Аська, навалилось тут всего, голова кругом с раннего утра. Щас, момент.

Из телефона донеслись шаги, звук открывающейся двери и приглушенный голос Зарубина:

– Лейтенант, тебя как по батюшке?

Ответа Настя не разобрала, услышала только неторопливый деловитый басок.

– Игоревич он, оказывается. Вишняков Виктор Игоревич.

Она записала имя на листочке. Включила компьютер, нашла нужный сайт, вышла на страницу кафедры уголовного права и криминологии, просмотрела список профессорско-преподавательского состава. За полтора десятка лет, прошедших с того времени, когда Анастасия Каменская писала диссертацию в качестве соискателя, состав обновился почти полностью, но кое-кто, с кем Настя была знакома, еще остался.

Покопавшись в записной книжке телефона, она выудила пару номеров и принялась звонить, питая скромную надежду, что ее вспомнят. Минут через десять проблема была решена: Каменская Анастасия Павловна и ее племянник Вишняков Виктор Игоревич включены в список тех, кто выразил желание принять участие в научном собрании памяти профессора Стекловой.

Почему-то мешало чувство вины перед собакой. Ну какая вина? Пса покормили, прогуляли, он сидит дома, в тепле, в привычной обстановке, у него есть вода и игрушки. Что не так-то? «Ему одиноко, – думала Настя, – он решил, что его бросили навсегда, он же не понимает, что хозяева уехали всего на две недели. Он грустит и плачет».

Она скинула халат, натянула спортивный костюм и отправилась на шестой этаж проведать Бруно. Лабрадор лежал на подстилке в просторной прихожей и даже не вскочил при Настином появлении. Уткнул морду в вытянутые лапы и косил печальным глазом.

– Бруно, – позвала Настя, с удивлением отметив, что в ее голосе появились просительные нотки, – Бруно, мальчик, привет!

Никакой реакции. Только хвост чуть шевельнулся.

Она присела на корточки рядом с собакой, осторожно прикоснулась пальцами к голове, погладила массивную шею.

– Ты чего? Ты обиделся, что ли? Тебя же покормили вовремя, на прогулку вывели. А никто не обещал, что это каждый раз буду я. У меня есть муж, и тебя оставили на нас обоих, а не только на меня. Ну Бруно же! Кончай дуться. Хочешь вкусняшку?

Заветное слово мгновенно подействовало. Через секунду пес уже стоял на всех четырех лапах, а хвост его мотался из стороны в сторону с поистине реактивной скоростью. Получив целых три печенья-косточки, Бруно забыл, что собирался со вкусом тосковать.

Настя проверила еду в стоящих в холодильнике контейнерах. Гречки пока достаточно, но мясо уже пора варить, осталось совсем мало, даже на ужин не хватит. Она достала из морозильной камеры две упаковки индейки и включила мультиварку. Хороший прибор, можно не сидеть над кастрюлей, все само выключится, когда приготовится. Надо только не забыть зайти перед уходом на встречу с «племянником», выключить поддержание температуры и поднять крышку, чтобы мясо остывало.

Что-то еще она собиралась сделать в соседской квартире… Ах да, проверить комнаты. Хозяева предупреждали, что Бруно, случается, хулиганит, когда надолго остается в одиночестве. Настя не спеша обошла все три комнаты и убедилась, что лабрадор, хоть и действительно хулиганил, но слишком многого пока себе не позволил. Книги, которые вчера она видела на прикроватной тумбочке в спальне, теперь валялись на полу, покрывало на кровати имело такой вид, словно на нем проходили соревнования по вольной борьбе, в комнате мальчика Миши обнаружился всего один изрядно погрызенный фломастер, а в гостиной кругом валялись ошметки изорванных в клочья бумажных салфеток. Все вполне пристойно, могло быть и хуже. Настя аккуратно сложила книги на тумбочку, а фломастер и остатки салфеток выбросила в мусорное ведро. Можно уходить.

Но это оказалось не так-то просто. Бруно правильно понял ее намерение и снова лег. На этот раз прямо перед дверью. И глаза сделал такие, что впору разрыдаться. Настя потянула дверь на себя, ни на что, в общем-то, не надеясь. Сдвинуть такую массу ей не под силу. Дверь, ведущая в квартиру с лестничной площадки, открывалась наружу, а вторая дверь, внутренняя, – как обычно, в сторону прихожей. Если бы дверь была только одна, легко можно было бы решить проблему, просто распахнув ее и переступив через упрямого пса. Но та дверь, перед которой он лежал, не распахивалась, и открыть ее нет никакой возможности, пока Бруно не отойдет добровольно.

– Ты мелкий гад и манипулятор, – сердито сказала Настя. – Я понимаю, тебе скучно, ты хочешь, чтобы я сидела с тобой. Но я не могу, у меня дела, у меня работа. Мне нужно идти.

Пес оставался неподвижным, даже хвост не шевельнулся. Придется прибегнуть к испытанному методу. Однако не сработало: слово «вкусняшка» действия не возымело. Бруно поднял голову, но встать, чтобы дотянуться до печенья, даже не подумал. Не получив обещанного, снова опустил голову и замер в пантомиме «вселенская скорбь».

Настя попробовала добавить в голос строгости и требовательности.

– Отойди! Дай мне уйти! Бруно, место! – несколько раз повторила она, указывая пальцем на подстилку.

Реакции – ноль. Еще несколько минут Настя предпринимала безуспешные попытки или уговорить пса, или сдвинуть его с занятой позиции, но единственным результатом, которого ей удалось добиться, стала тянущая боль в мышцах спины. Все-таки сорок три килограмма, а ей скоро шестьдесят…

Она решила пойти на уступки.

– Хорошо, я посижу с тобой, но мне нужно сходить домой за телефоном. Я телефон с собой не взяла, понимаешь? Я же думала, что иду на пять минут. Без телефона никак нельзя, мне могут позвонить по важному делу, меня будут искать. Отпустишь меня за телефоном? Я вернусь буквально через минутку. Ну Бруно, миленький, ну пожалуйста!

«Миленький» мольбам не внял. Он очень не хотел оставаться один. И никакое печенье в обмен на одиночество ему не было нужно. Как это говорилось в детском стишке? «Шоколада мне не надо, я не вижу шоколада…»

Настя сдалась.

– Ладно, пойдем ко мне в гости. Без телефона я здесь все равно не могу остаться. Пойдем?

Она уже ни на что не надеялась, но пес внезапно вскочил и завилял хвостом. Его обрадовала перспектива сходить в гости? А хозяева вроде бы говорили, что он хорошо себя чувствует только дома, в привычной обстановке, а в чужом жилье находиться не любит… Как человек, не имеющий длительного опыта общения с животными, Настя Каменская не потрудилась задать себе совсем другой вопрос: «Неужели он понял то, что я сказала?»

Как только Бруно отошел от двери, она схватилась за ручку и выскользнула из квартиры, с облегчением захлопнув за собой дверь, из-за которой немедленно раздался обиженный сердитый лай. «Он не в гости хотел идти, – сообразила Настя. – Он просто среагировал на слово „пойдем“, потому что слышит его каждый раз, когда ему говорят „пойдем гулять“. Бедный Бруно решил, что мы собираемся на прогулку вне графика. А я, получается, его обманула и сбежала. Черт, нехорошо вышло». За полторы минуты, которые потребовались ей, чтобы добраться до своей квартиры, Настя даже успела расстроиться. Она мошенница, подлая обманщица. И Бруно обиделся.

– Обиделся! – рассмеялся Чистяков, которому она позвонила сразу же, как только оказалась дома. – Ты еще скажи: «Он теперь будет плохо обо мне думать». Ну Асенька, возьми же себя в руки. Я тебя сколько раз предупреждал, чтобы ты не очеловечивала собаку?

– Много, – понуро согласилась она. – Но я не могу, оно помимо меня получается. Мне его доверили, а я с ним так…

– Ася, это умный, но невоспитанный и необученный пес, нас попросили за ним присмотреть, и мы справляемся, как можем, исходя из характеристик имеющегося материала. Не вздумай из-за этого переживать.

– Леш, я там собачье мясо поставила вариться, а мне через час уходить…

– И в чем проблема? Мультиварка сама выключится.

– Я хотела перед уходом отменить поддержание температуры, чтобы мясо к вечеру остыло, горячее же нельзя ставить в холодильник. И оставлять при комнатной температуре до утра боязно, может испортиться. А вдруг Бруно меня опять не выпустит? Вдруг он запомнил, что слово «пойдем» – обманка, а каким еще словом его можно поднять, я не знаю. Леш, мне нельзя сорвать встречу, это важно для Сережки Зарубина и для ребят.

Чистяков снова рассмеялся, тепло и легко. Его смех всегда действовал на Настю успокаивающе.

– Да плюнь ты на мясо! Вечером выставим его на балкон, там холодно.

Действительно. Выход же такой очевидный! Вот что значит начать заниматься хозяйством только на пенсии! Нормальные женщины даже не заморачиваются, моментально принимая простейшие бытовые решения, а Настя Каменская раздула из такой ерунды целую историю. Хорошо, что у нее есть Лешка, который всегда умеет привести ее в чувство за считаные минуты.

Матвей

Его привезли в суд, но сколько еще ждать – непонятно. Очередь. Таких, как Матвей, несколько человек.

Вчера вечером его возили к следователю, грузному одутловатому мужику в годах. Тот сразу спросил, нужен ли адвокат, и Матвей повторил то, что уже говорил раньше: он ни в чем не виноват, и адвокат ему не нужен. Он был уверен, что опять пойдут вопросы про Масленковых, про Каргу, про ребят – Илью, Бориса, Сашу и Колю. Этих вопросов он не боялся, знал ведь, что ничего плохого не делал.

Но следователь по имени Николай Остапович спрашивал совсем о другом.

– Вы работаете в фирме «Сталк-Модем»?

– Да, а что…

– Как давно вы там работаете?

– Два года… чуть больше… А в чем дело-то?

Дальше его почему-то спрашивали о клиентах «Сталк-Модема», о личных отношениях с сотрудниками фирм-клиентов, о строительной компании, о ее владельце Тремасове, о каком-то конкуренте Тремасова по фамилии Фадеев и даже о жене этого самого Фадеева.

– Я не знаю ни Фадеева, ни его жену, – растерянно твердил Матвей.

Следователь посмотрел на него укоризненно.

– Ну как же не знаете? Она у вас в друзьях на Фейсбуке. Снежана Фадеева.

С этими словами Николай Остапович включил свой планшет и показал Матвею скрин-шот. Тот сразу сообразил, о ком идет речь, едва услышал редкое имя и увидел знакомую фотографию, где звезда косплея красовалась в образе Соми-тян, популярной героини аниме. Ядовито-розовые волосы, огромные бирюзовые глаза. Ну да, было такое, попросился к ней в друзья, потому что в то время встречался с девушкой, которая фанатела от всего этого, и Матвею хотелось быть хоть немножко в курсе, чтобы, как минимум, понимать, о чем ему с таким восторгом рассказывает его новая подружка. Он добросовестно читал посты, изучал новости сообщества, даже лайки ставил, но ничего не комментировал, ибо сказать по существу вопроса ему было нечего. Все это казалось ему дикой дурью. С той девушкой он расстался через пару месяцев, а о Снежане с розовыми волосами и думать забыл. Поскольку Снежана была в соцсетях весьма активной, Матвей, заходя на Фейсбук, каждый день видел ее посты и яркие фотографии, которые через три дня после расставания с подружкой начали ужасно раздражать, и он воспользовался опцией «Не показывать новости». Ему даже в голову не пришло удалить ее из списка друзей. Нынешняя подружка Матвея ничем таким не интересовалась, и все эти аниме и косплеи давно выветрились из его памяти.

– А, Снежана… Ну да, знаю такую, – ответил он.

– Хорошо, так и запишем, – удовлетворенно кивнул Николай Остапович, резво набирая текст протокола на компьютере. – «С женой Фадеева В. А. Снежаной знаком с две тысячи девятнадцатого года».

Одним словом, и допрос, и сам следователь оставили ощущение бреда и дурного сна.

– Завтра поедем в суд за арестом, – сказал на прощание Николай Остапович. – Будет защитник, дежурный от адвокатуры, это бесплатно, за счет государства. Если хотите пригласить своего адвоката – советую поторопиться, время до утра, потом будет поздно.

Голос его звучал спокойно и равнодушно, в нем не было ни злорадства, ни угрозы, ничего. Пустой механический звук.

– Ну как? – спросил сокамерник у Матвея, когда тот вернулся после допроса.

– Ничего не понял, если честно.

– А кто следак? Как фамилия?

– Барибан.

– Не слыхал, – покачал головой товарищ по несчастью. – Молодой, старый?

– Старый.

– Борзый?

– Не знаю. А как определить?

Сокамерник усмехнулся.

– Это да, без опыта влет не скажешь. Как обращался к тебе? На «ты» или на «вы»?

– На «вы». Вежливый такой, спокойный.

– Значит, старая школа. Это хорошо.

– Почему? – не понял Матвей.

Что еще за «старая школа» и чем она отличается от новой?

– Раньше, давно еще, при совке, все следаки были или борзые, или интеллигенты, их называли «честными». Были «честные менты» и «честные следаки». Я-то сам не застал, мне дядька, брат матери, рассказывал, у него четыре ходки, он всяких следаков навидался. А сейчас, в наше время, все борзые. Нормальных, «честных», почти не осталось. Вот потому я и говорю, что тебе повезло.

Матвей немного успокоился. Может, он действительно ничего не понимает, а следователь Николай Остапович как раз делает, как надо, чтобы Очеретина отпустили. «Меня ведь тоже бесит, когда я на выезде работаю с софтом клиента, а этот клиент стоит за спиной и лезет с советами и комментариями, рассказывает мне, что и как надо сделать. Я прямо убить готов в такие моменты. А вдруг завтрашний адвокат придет и все испортит? Или следователь ему заранее объяснит, мол, так и так? Черт, я даже не знаю, может ли так быть, чтобы следователь с адвокатом договаривался. Я в этой кухне полный профан. Не разбираешься – не лезь, сиди и молчи в тряпочку».

До середины ночи Матвея одолевала злость, сна не было, но ближе к утру его озарила гениальная мысль: пусть все идет, как идет, а он посмотрит, как эта долбаная правоохранительная система на самом деле устроена, как она функционирует. Он проведет, так сказать, полевые испытания. И Карга Валентиновна, и ребята знали об этом только понаслышке, никто из них не был по-настоящему «по ту сторону барьера». Ну, разве что Илья, он в погонах… Но и то вряд ли, он психолог, ученая крыса, в камере наверняка ни разу не бывал. А для работы, которую начала Карга и теперь продолжают ее ученики, такие знания совсем не помешают, ведь изучают теперь жизни не только пострадавших, но и виновных, которые проходят через изоляторы, тюрьмы, колонии, через допросы у следователей и суды, одним словом, через такое, что не может не изменить чувства и мысли и самих преступников, и их близких. И тогда Матвей Очеретин сможет внести гораздо более весомый вклад в общее дело, которое с недавних пор стало казаться таким важным и нужным. «Целый город страдания»… Если можно помочь хоть на миллиметр сдвинуть эту каменную глыбу холодного равнодушия к чужой боли, то несколько дней за решеткой – не самая высокая цена за такое достижение. Даже и месяц, и несколько месяцев. Оно того стоит.

Подняли в пять утра.

– Очеретин, на выход с вещами!

Сокамерник, тот, который сочувствующий, приподнял голову.

– Уже? Значит, с конвойным полком поедешь. Это хреново. Лучше, когда опера сами везут.

– А в чем разница?

– С конвоем поедешь в автозаке, в суд-то не одного тебя доставлять, им надо еще с других участков и из СИЗО арестантов собрать и по другим судам развезти. А обратно повезут, когда всех отсудят. Если с операми, то проще намного: они только тебя сопровождают, и как суд пройдет – сразу назад. А так придется всех ждать.

– Ну, подожду, не проблема.

– Подождешь – узнаешь, проблема или нет, – буркнул сокамерник, натягивая одеяло.

Оказавшись в конвойном помещении суда, Матвей быстро понял, о чем шла речь. И что такое «стаканы», о которых ему говорили, тоже понял. Во всей полноте. Полтора метра на полтора, металлические стены, глазок для конвоя. Литое сиденье, колени упираются в стенку, ни подвигаться, ни даже руки развести. Таких «стаканов» много, сколько точно – Матвей сосчитать не успел, но больше трех десятков.

В этот суд из автозака выгрузили девять человек, провели по отдельной, закрытой «конвойной» лестнице, распихали по «стаканам». Из этих девятерых семеро ехали, как и Матвей, из ИВС № 1 на Петровке, а еще двоих везли из следственного изолятора «на переарест».

– Сидеть тихо, не орать, если что-то нужно – стучать в стенку, – громко объявил дежурный. – Один раз – кипяток, один раз – в сортир.

Привезли их около восьми утра, задолго до начала работы дежурного судьи. «Ничего, – оптимистично думал Матвей, – девять человек – это немного, за час отстреляемся». Насмотревшись американских сериалов про юристов и адвокатов, он был уверен, что избрание меры пресечения – вопрос полутора минут, как в кино.

Оказалось, что все намного дольше. Задержанных и арестованных выводили из конвойного помещения на суд «за арестом» не через каждые 5 минут, а гораздо реже, каждое слушание длилось минут 20–30, а то и целый час, а до Матвея очередь все не доходила. Он маялся, нервничал, хотелось пить и в туалет.

Привели из зала суда и заперли в «стакан» очередного арестанта, а звонка дежурному с вызовом следующего все не было. Матвей не выдержал, постучал в металлическую стенку.

– Долго еще? – спросил он у конвойного, спокойного доброжелательного паренька примерно того же возраста, что и сам Очеретин.

Тот посмотрел на часы.

– Если через пять минут следующего не вызовут, значит, судья ушла на перерыв.

– А перерыв длинный?

– У этой судьи – не очень, она только чаю выпьет. Ну и дела поделает, если что-то срочное. С этой еще хорошо, а есть такие, которые на обед на полтора часа уходят.

Так и оказалось: прошло пять минут, десять, а никаких звонков не поступало и в зал суда никого не выводили. Перерыв длился минут сорок, потом наконец повели Матвея. Снова по закрытой конвойной лестнице, прямо в зал.

В зале суда Матвей увидел вчерашнего следователя Николая Остаповича, прокурора и незнакомую тетку, поджарую, сухую, похожую на гончую, со злым лицом и колючими глазами.

– Я ваш адвокат, – заявила она, кивнув Матвею.

– Мне не нужен адвокат, – огрызнулся он.

– По закону положено, без адвоката нельзя. Хронические заболевания есть?

– Я здоров, ничего у меня нет.

– А если подумать?

Он собрался было соврать, но вспомнил, что решил поглядеть на мир с другой стороны барьера. Значит, все должно быть по-честному, иначе эксперимент не будет считаться чистым.

– Диабет у меня.

– Лекарства принимаете? Таблетки, уколы?

– Таблетки.

– Хорошо.

И чего хорошего?

В этот момент из двери в противоположном конце зала вышла судья, на ходу гася разливающуюся по лицу улыбку. Видно, ей только что рассказали что-то веселое или приятное. «Человека тут свободы лишают, разрушают его жизнь, а ей смешно. Конечно, ее же не касается, ей все пофиг, чаю с конфетами напилась и пошла дальше судьбы вершить», – пронеслась неприязненная мысль.

Судья положила на стол папку, уселась. Она уже не выглядела веселой. Она выполняла рутинную работу, ей было откровенно скучно. Проверили явку участников.

– Судебное следствие объявляю открытым. Представитель Следственного комитета, слушаю ходатайство.

Грузный Николай Остапович нацепил очки и вперился глазами в бумаги, которые держал в руках. Из всего сказанного Матвей уловил только одно: следствие просит продлить срок задержания. Представитель прокуратуры ходатайство поддержал.

– Представитель защиты, слушаю вас.

– Ваша честь, подзащитный страдает тяжелым хроническим заболеванием, но из-за задержания не смог вовремя представить медицинские документы. Защита ходатайствует об освобождении Очеретина, ранее он не привлекался к уголовной ответственности, имеет место жительства в Москве и постоянное место работы, скрываться от следствия и суда намерения не имеет, – протараторила злая гончая.

– У сторон есть ходатайства? – задала следующий вопрос судья. – Представитель следствия?

– Нет, Ваша честь.

– Прокуратура?

– Нет.

– Защита?

– Ходатайств не имею.

– Переходим к прениям сторон.

Дальше все было быстро и как в тумане, Матвей даже не успел ничего понять. Что-то пробубнил следователь, две фразы бросил прокурор, несколько слов вякнула похожая на гончую адвокат. Матвей подумал, что сейчас уже и конец, но судья сказала:

– Дополнения к судебному следствию имеются?

Еще и дополнения какие-то… Нет, не так, совсем не так представлял себе процедуру Матвей Очеретин.

Дополнений ни у кого не оказалось, и судья объявила, что удаляется в совещательную комнату. Матвей уверен был, что там, в этой совещательной комнате, судья пробудет минут десять, делая вид, что тщательно обдумывает все, что ей сказали следователь, прокурор и адвокат, однако дверь снова распахнулась меньше чем через минуту, и вот уже судья скороговоркой зачитывает: «… Рассмотрев ходатайство старшего следователя Следственного комитета по городу Москве об избрании меры пресечения задержанному Очеретину… суд в соответствии с пунктом три части седьмой статьи сто восьмой УПК РФ постановляет: признать задержание законным и обоснованным… и продлить срок задержания Очеретина Матвея Владленовича на срок до семидесяти двух часов с момента вынесения данного решения для предоставления дополнительных доказательств обоснованности избрания меры пресечения в виде заключения под стражу…»

Все это звучало для него беспорядочным нагромождением слов. Матвей отчетливо понял только одно: его не выпускают.

– Задержанный, вам понятно решение суда? – спросила судья, не глядя на него.

– Да, гражданин судья.

– Нужно говорить «Ваша честь», – злобно прошипела гончая-адвокат. – И встать, когда разговариваешь с судом.

Матвей послушно встал.

– Извините. Да, Ваша честь, – громко проговорил он.

На этом все и закончилось. И снова конвойная лестница и тесный «стакан». Матвей был седьмым по счету, после него оставалось еще два человека. Он получил свою порцию кипятка, выпил маленькими глоточками, надеясь обмануть мозг и заставить его думать, что в организм поступает бульон. Куриный, с вермишелью, как мама делает.

Теперь можно и в туалет попроситься.

– Два человека – это же недолго? – спросил он у того же доброжелательного паренька, с которым разговаривал прежде.

Тот неопределенно покачал головой.

– Как пойдет, не угадаешь.

– И потом сразу домой? – Матвей понял, что сморозил глупость, и смешался. – В смысле, назад, в ИВС?

– Разбежался. Будем транспорт ждать. С утра развезли – потом всех собрать нужно.

– Значит, долго?

– Может, и долго. Как пойдет.

– И кормить не будут?

– Не положено.

– А еще водички?

– Ты свою уже выпил.

– А в туалет? Почему только один раз? Это же зверство какое-то!

– Не я правила придумывал. В принципе, могут и второй раз вывести.

– А в третий?

– Попробуй – узнаешь, – недобро усмехнулся паренек-конвойный, уже утративший всю свою доброжелательность.

Матвей помнил о предупреждении сокамерника насчет маломощных электрошокеров, которыми угощают тех, кто попытается злоупотребить правом на отправление нормальных физиологических потребностей. Пробовать почему-то не хотелось.

Он терпеливо мучился в тесном «стакане», думая о том, как меняется восприятие времени. Несколько часов, да что часов – сутки сидишь за компьютером и не замечаешь. А здесь каждая минута кажется годом.

Вот уже и девятый вернулся из зала суда. Последний. Но больше ничего не происходило.

Наконец раздался звонок телефона. Заклацали замки, людей начали выводить. Матвея вместе с другими подсудимыми посадили в автозак и вернули в ИВС.

Каменская

В этих местах Настя Каменская не бывала с тех пор, как завершила свою эпопею с написанием и защитой кандидатской диссертации. Как-то не пришлось ни по прежней службе, ни по новой работе, ни по личным надобностям. За полтора десятка лет все настолько изменилось, что она с трудом узнала даже сам комплекс университетских зданий, оставшийся нетронутым. На месте старых обветшавших трехэтажных домиков, построенных еще в позапрошлом веке, возник громадный офисный центр, а все прилегающие улицы пестрели вывесками и витринами дорогих магазинов и всевозможных заведений быстрого питания. Правда, нашлась и парочка довольно приятных на вид кафешек с вайфаем, где через большие оконные стекла виднелись немногочисленные посетители, сидящие за столиками с напитками и открытыми ноутбуками.

Встреча назначена на два часа. В две минуты третьего у Насти зазвонил телефон.

– Анастасия Павловна? Это Вишняков. Я подъехал. Где мне вас искать?

Настя опустила автомобильное стекло, высунула руку.

– Я вам машу. Видите меня?

– Да, вижу. Сейчас подойду.

Она подняла стекло, вышла из машины и стала рассматривать приближающегося молодого человека. Средний рост, среднее телосложение, волосы русые, походка легкая, шаг упругий, осанка безупречная. Хорошая спортивная подготовка? Среди нынешней молодежи это, слава богу, не редкость, теперь они предпочитают спорт и адреналин, а не пиво и сигареты. Темно-синяя куртка от известной фирмы спортивной одежды, достаточно дорогая, всесезонная, непромокаемая, легкая, неброская, очень удобная и практически не изнашиваемая, в такую имеет смысл один раз вложить крупную сумму и на ближайшие лет десять забыть о проблеме. Вишняков Виктор Игоревич. Племянник Витя.

– Здравствуйте, – вежливо поздоровался «племянник Витя», подойдя к ней.

– Привет. Кофе хочешь?

– Не, не люблю. – Он поморщился, но тут же спохватился: – В смысле: спасибо, нет. Я бы чаю выпил.

– Пошли, поищем, где продают навынос, и посидим в машине, поговорим.

– А почему в машине, а не в кафе? – Он повертел головой, обозревая местность. – Вон их сколько.

Настя улыбнулась.

– Открою тебе страшную тайну, Виктор Игоревич: я курю. Столько лет, сколько ты на свете еще не прожил. И бросать не собираюсь. Поэтому про здоровый образ жизни мы дискутировать не будем, и твои советы на эту тему меня не интересуют. Мне как злостной курильщице заказаны серьезные беседы в закрытых общественных помещениях. Разумеется, если очень надо – я легко могу потерпеть, но если есть возможность не терпеть, то лишние страдания мне ни к чему. А в своей машине я хозяйка.

– Понял, – коротко ответил Виктор.

Вывеска «Кофе с собой» попалась на глаза почти сразу. Ассортимент оказался довольно обширным, и Настя взяла двойной капучино, а Вишняков попросил чай. С картонными стаканчиками в руках они вернулись к Настиной машине и устроились на заднем сиденье.

– Сергей Кузьмич просил вам передать, что у нас третий… – Виктор чуть замешкался, – третий случай. Сегодня ночью.

– Беда… Кто?

– Олег Литвинович.

Вот же!.. Это имя она видела в коротком списке вместе с именами Леонида Чекчурина и Татьяны Майстренко. Кто же там был потерпевшим? В статье наряду с Олегом Л., виновником ДТП, обозначена Даша В. восьми лет. Настя напрягла память.

Винникова.

– Даша Винникова?

– Да. А вы откуда знаете? Вам уже сказали?

– В материалах нашла. Там много интересного. Особенно любопытен короткий список. Все, кто в нем фигурирует, описаны в первых статьях Стекловой и соавторов. Все до единого.

– Это что-то означает?

– Почти ничего, кроме того, что этот список, очевидно, был составлен когда-то самым первым, с него и началось все исследование. В этом списке шесть виновников ДТП и их жертвы. На сегодняшний день трое из них убиты. Половина.

– Ни фига себе… – озадаченно протянул Виктор.

Это прозвучало так по-детски, что Настя невольно улыбнулась, хотя, по сути, ничего смешного не было в том, что серия с записками пополнилась третьим убийством.

– Времени было мало, – продолжала она, – полный анализ я не успела сделать, но кое-какие соображения записала и послала Сергею Кузьмичу на почту. Он сам разберется, что с этим делать. А мы сейчас давайте обсудим, как будем себя вести. И для начала нам придется быстренько научиться обращаться друг к другу на «ты». Ты мой племянник, я твоя тетка.

– Почему племянник?

– А не знаю! Брякнула первое, что пришло в голову, когда разговаривала с одним доцентом на кафедре и просила внести нас с тобой в список на проходной. Для бывшего коллеги ты слишком молод, я уже десять лет в отставке, и работать вместе мы никак не могли. Детей у меня нет, так что и в сыновья ты не годишься.

– Думаете, про вас…

– Про тебя, – быстро поправила его Настя.

– Ну да, про тебя всем этим ученым все известно? И что детей нет, и сколько лет назад ты в отставку вышла.

В его голосе звучал неприкрытый скепсис.

Настя рассмеялась.

– У меня нет мании величия, успокойся. Но мир юридической общественности довольно тесный, хотя и обширный. Никогда не знаешь, на кого из знакомых нарвешься в той или иной тусовке. Я тебя представлю сыном, который тоже юрист, пошел по маминым стопам, а тут подвалит кто-нибудь, кто меня давным-давно знал и кого я совсем не ожидала увидеть, и начнет громко удивляться. Зачем нам эти эксперименты? Молодой любовник – повод для пересудов и повышенного внимания. А племянник – достаточно безопасно и практически непроверяемо. Моя задача – разговаривать с людьми на умные темы, твоя задача – смотреть. Сергей Кузьмич сказал, что ты спортсмен. Это так?

– Да ну, Анастасия Павловна…

Она поморщилась.

– Вот давай без этого. В самом крайнем случае при необходимости – Настя. Напрягись и постарайся не налажать. Так что со спортом-то?

– Ну как… Занимался… Вроде неплохо получалось.

– По внешнему виду, движениям, походке, осанке, пластике можешь на глазок определить, проходил ли человек спортивную или боевую подготовку?

– Не знаю, – в голосе Виктора звучало сомнение. – Не пробовал. Нас этому не учили.

– Вот и попробуешь. И заодно пообщайся с народом на тему внезапной смерти Стекловой.

– А это-то зачем?

Настя повернула к Виктору голову и сделала наивные глаза. Большие такие. Круглые.

– Ну как зачем? – неторопливо и очень выразительно произнесла она. – Сергей Кузьмич подозревает, что с кончиной старушки не все в порядке. Мы же именно этим и занимаемся с тобой, правда? Я с последними учениками-соавторами буду почву прощупывать, а ты – со всеми остальными.

Он не понимал. Но объяснять опасно. Должен сам додуматься. Он не знает ни про майора Паюшина, ни про ту ложь, которую Анастасия Каменская скормила этому майору. Мальчик совсем молоденький, такого сбить с толку – раз плюнуть. Если его спросят, зачем полковник в отставке Каменская водила его на поминальное ученое собрание, что он ответит? То-то и оно. Рискует Сережка Зарубин, ох, рискует, отправляя с ней этого лейтенанта, о котором почти ничего не известно, кроме того, что он упорный, дотошный и хорошо запоминает на слух. А как у него с порядочностью? С корпоративной этикой? С готовностью подставить ближнему подножку? С сообразительностью, в конце концов? При той схеме, которую Настя придумала, никак не получалось сделать вид, что она ничего не знает о Литвиновиче, и не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы в три секунды просчитать степень ее осведомленности по делу, а значит, и степень непозволительной болтливости полковника Зарубина. Но Сергей, сославшись на Антона Сташиса, заверил Настю, что «этот не сдаст». А когда Настя выразила опасения, добавил: «По крайней мере, так считает Тоха. Пойми, Пална, у меня выбора нет. Дзюбу нельзя посылать, Тоху ты гордо отвергла, остальные – прикомандированные, темные лошадки, ненадежные. Вот из всех ненадежных я тебе отрядил самого приличного». Как же бедные ребята работают, зная, что никому нельзя доверять?

«А сама ты как работала? – сердито одернула себя Настя Каменская. – Да точно так же в последние годы службы. Ходила, как по минному полю, доверяла только двум-трем сотрудникам, которых давно знала. Плечо друга, локоть товарища… Ха-ха. Смешно. Твои иллюзии начали рассыпаться еще в начале девяностых, когда у Володи Ларцева дочку похитили, чтобы заставить его работать на криминальную группировку. Вот тогда и случился тот первый раз, когда ты узнала, что доверие к коллегам – далеко не аксиома. И к концу службы от юношеских иллюзий остался один пшик».

Пауза опасно затягивалась. Настя быстро перебрала в уме все, что Зарубин сказал о лейтенанте Вишнякове. Собственных впечатлений у него было немного, в основном все – со слов Антона Сташиса, который общался с Виктором более плотно. Нужно что-то сказать. Что-то правильное. Немедленно.

Она вспомнила.

– Подполковник Сташис очень верит в тебя. Он сказал, что ты не подведешь.

– Я постараюсь, – тихо ответил Виктор, и Настя заметила, что парень слегка покраснел. Даже не покраснел, а всего лишь порозовел. – Что нужно сделать?

Настя достала из сумки айпад, ткнула пальцем в «Заметки», открыла запись, показала Вишнякову.

– Что это? – спросил он.

– Это примерный набросок нашего с тобой разговора по телефону. Когда мне удастся собрать около себя учеников Стекловой и втянуть их в разговор, ты уйдешь подальше и позвонишь мне. Я буду разговаривать в их присутствии, динамик в телефоне мощный, они будут слышать каждое твое слово. Так что без самодеятельности, пожалуйста. Все должно быть точно.

– А отойти вы не сможете, что ли?

– Во-первых, ты, а не вы. Во-вторых, мне как раз и нужно, чтобы они тебя слышали.

Виктор сосредоточенно прочитал текст. Судя по движениям глаз, читал он медленно, потом начал перечитывать с самого начала. И еще раз. Господи, да что ж за тормоз!

– А вы… то есть ты можешь мне это переслать на почту? Я буду в текст смотреть, чтобы не ошибиться.

Ага, еще можно устроить сеанс мелодекламации, осталось только аккомпаниатора найти.

– Переслать могу, а вот читать во время разговора не нужно, – терпеливо объяснила она. – Утрачивается естественная интонация. Люди в реальной жизни не разговаривают так гладко, как в книгах написано. Они делают паузы, обрывают фразы, вставляют слова-паразиты, повторяются, пропускают глаголы. У нас с тобой все должно быть натурально.

Виктор посмотрел на нее ясными глазами, в которых не было ни тени смущения.

– Я не понял. Можете по-другому объяснить?

Он не понял. Тупой, что ли? Или Настя вдруг утратила способность внятно объяснять? Она начала злиться на себя.

– Могу, если попросишь еще раз, – сердито ответила она.

– Зачем еще раз просить?

– А ты подумай. И попроси как следует.

Парень задумался, потом улыбнулся.

– Допёр. Опять на «вы» сказал. Можешь еще раз объяснить?

– Вот смотри. – Настя взяла у него из рук свой айпад. – Тут написано: «Незадолго до выхода в отставку у тебя было дело, по которому проходил некий Олег Литвинович». Это я так написала. Но в жизни так никто не скажет. Скажут примерно так: «Слушай, Настюха, у тебя где-то в конце нулевых вроде один крендель по делу проходил… ну, если я не путаю… Литвинович Олег… Не вспомнишь?» Идея понятна?

Виктор кивнул.

– А можешь мне все это прочитать вслух так, как надо?

– Да легко! Тебе действительно на слух легче?

– Ага.

– И ты действительно не любишь кофе? – продолжала допытываться Настя.

Почему-то вопрос про кофе интересовал ее больше всего. Сыщики, бывает, ночами не спят, держатся только на кофеине. А если не на кофеине, то на таблетках, но это уже совсем плохо.

– Не люблю. То есть пью, конечно, если очень надо. Только желательно с сахаром и молоком, тогда не так противно. Вчера, например, опрашивал одну красоточку, она кофе предложила, пришлось для поддержания контакта согласиться. И ночью сегодня несколько чашек выпил, чтобы работу закончить. Но гадость ужасная, я вообще не понимаю, как люди это пьют.

Настя рассмеялась, недавнюю злость как рукой сняло.

– Ты не поверишь: пьют, да еще и с удовольствием. Значит, ты сегодня совсем не спал?

– Ну, не так чтоб совсем, часа три урвал.

Надо же! А выглядит свеженьким и бодрым. Когда-то и она, Анастасия Каменская, так могла. Когда-то… Очень давно. Теперь недосып уже и физически ощущается, вот как сегодня, и на лице заметен.

Ей хотелось задать еще один вопрос, но она боялась показаться бестактной. А, ладно, была не была.

– Витя, я сейчас спрошу одну вещь, довольно странную. Ты не обязан отвечать, если не захочешь.

– Валяйте. В смысле – валяй, – тут же поправился он.

– Над тобой часто смеялись?

Вопрос его явно озадачил. Но не смутил. Собственно, именно это Настя Каменская и хотела выяснить.

– Смеялись? – повторил он задумчиво. – Да всю жизнь. А что?

– Ты из-за этого расстраивался, переживал?

– Кто? – Его удивление казалось совершенно искренним. – Я? Расстраивался? Да ни одной минуточки! А чего расстраиваться-то, если это правда? На правду не обижаются.

– Что – правда?

– Ну, это… Что я тормоз, тугодум, все очень медленно делаю, туповатый. Вообще-то когда называли тупым, неприятно было, это правда. А все остальное – оно же так и есть. Я так устроен. Но это ведь нормально. Даже в природе есть гепарды, а есть черепахи. Все разные. А почему ты спросила?

– Хочу понять, что такого необыкновенного углядел в тебе Сташис. Антон – умный и проницательный, хорошо чувствует людей. Если он в тебя верит, значит, ты особенный, на других не похож. Ладно, время идет, нам с тобой скоро к ученым мужам идти. Слушай внимательно, я тебе почитаю.

* * *

– А правда, что ты в музыкальной школе преподаешь? – спросил Виктор.

Они уже благополучно миновали турникеты, перед которыми веснушчатый студент со списком в руках сверил их фамилии, разделись в гардеробе и стояли перед большим зеркалом, проверяя, все ли в порядке с внешним видом. Настя оценивающе разглядывала себя рядом с лейтенантом. Ничего так, вполне. Строгий темный брючный костюм делал ее похожей на солидную деловую даму, и нитка жемчуга на шее ясно показывала, что Анастасия Каменская не скрывает свой возраст и не пытается выглядеть моложе, чем есть на самом деле. Виктор – в джинсах и затрапезном сером свитере, тоже нормально для парня в его годах. Тетка и племянник. Даже волосы у обоих светлые, только у Насти закрашенная седина, а Виктор потемнее, но не намного.

Вопрос ее удивил. Нет, она ни от кого не скрывала своего нового хобби, о нем знали и Зарубин, и Антон с Ромкой, но странно, что кому-то пришло в голову проинформировать об этом лейтенанта Вишнякова.

– Не совсем правда. Но в целом – да, соответствует действительности. Мне в порядке исключения разрешили провести цикл занятий. Бесплатно. Просто в виде эксперимента. Кто тебе сказал? Зарубин?

– Никто не говорил. В Интернете прочитал.

– Да ну?

– Честно. Там на сайте музыкальной школы целая разборка из-за вас. То есть из-за тебя.

– Витя, повнимательнее, пожалуйста, хорошо?

– Ага, понял.

Про «разборку» Настя, само собой, уже знала, ознакомилась еще пару дней назад. Но удивительно, что и Виктор это прочитал. Неужели и впрямь такой дотошный?

Они поднялись по широкой лестнице на второй этаж, где находился зал Ученого совета. Неприятно кольнуло воспоминание: именно здесь, в этом зале, проходила защита диссертации соискателя Каменской А. П., и Настя тогда волновалась так сильно, что почти падала в обморок. Она, по сути, и не помнила уже ничего, кроме этого оглушительного страха, от которого внутри все тряслось.

– Анастасия?

Перед ней стоял невысокий толстячок, в котором она не без труда узнала Володю Алякина. Надо же, когда-то он был юным аспирантом кафедры, худеньким, амбициозным и смешным, а теперь солидный такой дядечка, в очках и при окладистой бороде.

– Володя! – радостно воскликнула она, пожимая протянутую руку.

– Какими судьбами к нам занесло?

– Пришла почтить память Светланы Валентиновны, я же хорошо ее помню, тем более она меня на экзамене отстояла. Я ей благодарна. Это Виктор, мой племянник, тоже юрист. Правда, пока начинающий.

Алякин радушно улыбнулся и представился:

– Профессор Алякин, Владимир Геннадьевич. – Поприветствовав «племянника», Алякин тут же вернулся к Настиному прошлому: – Да уж, про ваш ответ на экзамене потом долго вспоминали!

Ого, уже целый профессор. Стало быть, и докторскую успел защитить. Быстро он. Впрочем, почему быстро? Пятнадцать лет. Это только ей, Насте Каменской, кажется, что все было вчера. А на самом деле…

– Это же надо было осмелиться заявить, что личность преступника ничем не отличается от личности не-преступника, кроме того, что одних поймали, а других – нет! – воодушевленно продолжал Владимир. – Светлана Валентиновна нам потом рассказывала, как вам хотели ставить «двойку», но ей удалось доказать, что вы совершенно правы, а те, кто не согласен, просто лукавые идеологические слепцы. Виктор, вам ваша тетушка рассказывала эту историю?

– Не рассказывала, – торопливо ответила Настя, боясь, что Витя растеряется и скажет что-нибудь не то. – Молодому поколению незачем знать подробности моего позора.

– Ну почему же позора? Это блестящий ответ, оригинальный и неожиданный, но по сути своей абсолютно правильный. Наличие латентности полностью ставит под сомнение старую парадигму, и вы убедительно показали это в своей диссертации. Я же помню обсуждение на кафедре. От ваших математических формул у меня тогда голова кругом пошла.

– Ответ, может, и правильный, – усмехнулась она. – А поставили «четыре». Стыдно.

– Ну, Анастасия, «поставили» не равно «оценили уровень подготовки», вы же понимаете. На экзаменах чаще всего оценивают не сами знания, а их носителей.

– Витя, – она повернулась к Виктору и сделала строгое лицо, – ты ничего этого не слышал, договорились?

Тот молча кивнул, но вид у него был несколько растерянным. Столько умных слов за раз, к тому же непонятно про что.

Настя и Владимир завели обычный в таких случаях разговор: кто и куда ушел с кафедры, кто остался, кто защитился, кто теперь руководит вместо Стекловой.

– Ваш покорный слуга. – Алякин слегка поклонился. – После долгих и кровопролитных дебатов утвержден в должности заведующего кафедрой.

Они стояли у самого входа в зал, куда группками и поодиночке входили научные работники, преподаватели и студенты. Многие останавливались, чтобы поздороваться с новым заведующим и перекинуться с ним парой слов. К началу мероприятия Настя уже познакомилась с Борисом Димурой, а несколько минут спустя к ним подошел сутуловатый, бритый наголо мужчина в очках. «Вроде бы Гиндин, – подумала Настя. – Его именно так описали Сергей и Ромка». Это и в самом деле оказался Илья Гиндин из ВНИИ МВД.

Она надеялась, что удастся сесть рядом с ними и потихоньку продолжить общение, но выяснилось, что Димура – основной выступающий и ему полагается находиться за длинным овальным столом, разделяющим места для присутствующих и трибуну. Гиндин устроился во втором ряду, ибо первый ряд предназначался, по-видимому, для известных ученых, столпов криминологической науки, представителей множества научных и учебных заведений, пришедших воздать должное многолетней плодотворной деятельности профессора Стекловой.

Ну что ж, какая-то часть плана не удалась. Ничего, не катастрофа. Посмотрим, что еще можно выкрутить из ситуации.

Настя успела кое-как подготовиться дома, изучила официальный сайт и постаралась запомнить лица и имена. Вот пришла декан факультета, села за овальный стол напротив Димуры, рядом с завкафедрой Алякиным. А вот и ректор пожаловал собственной персоной, вошел вместе с проректором по научной работе. Как же на таком высоком собрании доверили основной доклад обычному аспиранту? Или это такая завуалированная демонстрация пренебрежения к покойной Стекловой? Впрочем, времена меняются. Когда-то такое казалось невозможным, но теперь все иначе. Раньше казалось невозможным многое из того, что сегодня происходит каждый день и на каждом углу. И в вузах, и в полиции, и во всей стране вообще.

Слово предоставили ректору, и Настя приготовилась слушать.

Сташис

«Эта работа не для меня, – говорил себе Антон Сташис, шагая по коридору в сторону кабинета Зарубина. – Я переоценил свои силы, когда думал, что смогу продолжать служить в розыске, имея на руках двоих детей, растущих без матери».

Вот уже который день он не мог полностью сосредоточиться на делах, потому что в мозгу бесконечно и беспрерывно крутились мысли о детях и о той опасности, которой они ежедневно подвергаются. Такое и раньше бывало, но чтобы с такой силой, с таким постоянством… Три страшные буквы «ДТП» горели в голове адским огнем, сжигающим все здравые рассуждения. Рассеянный, погруженный в себя Степан. Лихая Василиса, разъезжающая со своим Толиком на байке, да еще зимой. Перед глазами вставали картины – одна другой ужаснее: искореженные автомобили, переломанные тела, разбитые головы, кровь… Антон корил себя за то, что стал невнимательным и забывчивым, утратил способность концентрироваться. Вчера, например, не мог вспомнить фамилию Тремасова, потом ухитрился напрочь забыть забрать видео с камер у охранника дома Чекчурина, хорошо, что Витя вовремя подсказал. Так нельзя работать.

Почти каждое преступление, раскрытием которого он занимался, Антон Сташис невольно примерял к своим детям. Хорошо еще, что таких, которые по-настоящему задевали его отцовские чувства, было не очень много. То есть в реальности их, конечно, огромное количество, но до МУРа они, как правило, не доходят, остаются у оперов «на земле». Для того, чтобы дело об убийстве забрали на Петровку, нужны серьезные основания, и крайне редко эти основания имели отношение к поведению подростков. Главным источником опасности для Васи и Степки их отец считал наркотики, постоянно был настороже, присматривался, но обычно удавалось успокоить себя тем, что обойдется. Василиса – умная и ответственная девочка, у нее хватит мозгов не поддаться соблазну. Со Степаном сложнее, он – вещь в себе, замкнутый, предпочитающий компьютер любому общению, и Антон беспокоился, наблюдал за сыном, как мог, но ни периодов чрезмерной активности и воодушевления, ни внезапной необъяснимой вялости и сонливости пока не заметил. Хотя много ли он может «наблюдать и замечать» с такой работой, при которой спасибо еще, если удается поспать дома?

С этим страхом Сташис худо-бедно научился справляться. Он все-таки верил в своих детей, верил в их благоразумие и волю. Такая вера спасала. Но только до недавнего времени. Васька постепенно отрывается от дома, взрослеет, у нее складывается собственная жизнь, и она все меньше бывает на глазах у отца. Степа вступил в трудный возраст, когда старшие начинают раздражать и бесить, а все, что они говорят, принимается в штыки и отвергается без всякого осмысления. А тут еще эти истории с ДТП! Антон не в теплице вырос и, конечно же, прекрасно знал статистику по Москве, но не считал нужным вникать в конкретные обстоятельства. У него, в конце концов, есть своя работа, свои обязанности. Теперь же невольно пришлось погрузиться в детали, обдумывать их, обсуждать, – и вот результат. Постоянная, круглосуточная, изматывающая, изнуряющая тревога за детей, которая лишает его способности нормально мыслить и не забывать того, что нужно держать в голове. От этой тревоги он не мог ни есть с аппетитом, ни крепко спать.

– Кузьмич, я, похоже, теряю профпригодность, – сообщил он, войдя в кабинет Зарубина.

– Не ты один, – угрюмо буркнул Сергей. – Что у тебя?

Антон доложил. Человек, снимавший короткое видео осмотра места обнаружения трупа Литвиновича, попал на уличные камеры, и видно его было достаточно отчетливо, чтобы утверждать: снимал Данила Дремов собственной персоной. Место жительства Дремова установили по регистрации, но он там не проживает. Родители дали адрес съемной квартиры Данилы, туда поехали оперативники, но дверь им никто не открыл.

– Найдут, – пообещал Антон. – Дремов не станет прятаться, он же блогер, должен быть на виду, заинтересовывать собой, подписчиков вербовать.

– А с массажисткой что?

– Решили напрямую не соваться пока, чтобы не спугнуть. Колюбаев отправился в спортклуб, где она тренируется, Хомич пообещал потрясти свои источники в среде медиков и навестить мать и сестру Инги. Аккуратно, чтобы не заволновались.

Зарубин пожевал губами, разглядывая бумаги на своем столе.

– Тоха, знаешь, как называется то, как мы работаем? – спросил он.

– Бардаком это называется.

– Не угадал. Это называется «враскоряку». То ли Дремова тянуть, то ли Ингу эту, то ли учеников Стекловой, то ли бывших коллег Выходцева – никакой ясности нет. Тычемся во все углы, как слепые котята, ничего толком не доделываем, все по верхам отрабатываем. Хорошо хоть Палну под ученых мальчиков подвели, немножко разгрузились. И с Очеретиным вопрос решился, уже полегче, можно, по крайней мере, три дня о нем не думать. Посидит, пока срок не выйдет, потом выпустим. Но это, конечно, если Пална и твой Витек отмашку дадут.

– Ты у генерала был? – поинтересовался Антон. – Насчет наружки поговорил с ним?

– Поговорил, – кивнул Зарубин. – Большой пообещал помочь, чем сможет. Но гарантий не дал, сам понимаешь, наружка своих людей не светит. Он попросил конкретизировать запрос. Мысли есть?

– Кое-какие есть. Мы послали фотографию, которую Витя отметил, охраннику, чтобы тот посмотрел, эту ли девицу видел возле дома Чекчурина. Охранник сказал, что стопроцентной уверенности у него нет, но очень похожа. Будем исходить из того, что это она. Значит, получается, она пасла младшего Чекчурина еще в начале декабря, больше чем за месяц до убийства, то есть к делу подходила серьезно. Между Чекчуриным и Майстренко – около четырех недель. Допустим, с Майстренко получилось побыстрее собрать информацию, чем с мажором-наркотом, она более предсказуема. Но Литвинович из схемы выпадает.

– Из какой схемы?

– Из схемы последовательной отработки каждой следующей жертвы. Слишком мало времени прошло между вторым убийством и третьим. Отсюда вывод: сбор информации шел параллельно по всем троим.

– Ну и?

– Кузьмич, ты как себе это представляешь? Человек на службе, у него смены. Напарники прикрыть не могут, потому что численность экипажей строго определена особенностями работы, и отсутствие одного человека сразу скажется на эффективности. Такое невозможно скрыть и от других экипажей, и от начальства. Наружка выполняет левые заказы, так всегда было, и это всем известно. Но они берут то, что можно оптичить в рабочее время за пару смен. Проследить, куда поехала неверная жена или с кем встречается партнер по бизнесу. Делов на два-три часа, и эти часы вполне можно оторвать от основной работы. А тут заказ большой, долговременный, несколько объектов, и каждого нужно тщательно проработать, чтобы выбрать оптимальное место и время. Этим заказом нужно заниматься постоянно, днем и ночью, изо дня в день.

– Это да, – покивал Сергей. – Получается, либо она в отпуске, либо вообще уволилась.

– Вот и я о том же. Отпуск не очень вписывается, слишком долго. Там начало декабря, а сейчас уже середина февраля. Скорее всего, она из бывших, вольный стрелок.

– А если она не одна работает? Версию о психе-одиночке мы уже не рассматриваем. Раз кто-то собирает для него информацию, значит, по-любому группа. Хотя эта девка-наружница может оказаться и убийцей. Сама пропасла – сама исполнила. Хорошо бы… Группа нам не нужна.

Антон внимательно посмотрел на начальника.

– Нам – это кому? Лично тебе?

– Нам – это всем. Включая руководство. Что ты как маленький, ей-богу? Сам ведь все понимаешь.

– Понимаю, – согласился Сташис.

И снова Зарубин ничего не сказал впрямую. Но ясно дал понять.

– На женщину-убийцу у нас из всех фигурантов катит только массажистка, – продолжил Антон. – И то неизвестно еще, какую информацию о ней добудет Колюбаев. Может, она новичок и ничего пока не умеет. Но ее охранник не опознал категорически, а про него говорят, что глаз наметанный и зрение хорошее. Даже если Инга Гесс и есть убийца, у нее как минимум один подельник, вернее, подельница. А если подельница находится на службе, значит, есть еще кто-то. Как ни раскладывай – все равно группа.

– Хреново. Сейчас я тебя еще больше огорчу, Тоха. Огорчу прямо до невозможности. Почти как Жеглов… Кого он там огорчал-то, не помнишь?

– Кажется, Петю Ручечника, хотя не поручусь. Давай свои плохие новости, и я побегу разбираться с бывшими коллегами Выходцева.

– Пална изучила материалы, которые мы с Ромкой вчера у Гиндина выцыганили. Говорит, полночи не спала.

– И что там?

– Сам увидишь. Я тебе на почту перешлю, почитай. Пална, конечно, не в теме, всех наших раскладов не знает, но если она права, то убийцу есть шанс взять прямо «на горячем». И больше никаких трупов с записочками у нас не будет.

Вот это новость! Только почему-то Зарубин считает, что новость огорчительная.

– А что плохого? – осторожно спросил Антон.

– Плохо то, что неизвестно, когда это «горячее» случится. Может, уже завтра, а может, и через год. И пока оно не случится, мы три убийства не раскроем, они так и будут висеть на нас, и дергать нас будут ежедневно, и дрючить, и иметь, и душу вынимать. Список можешь продолжить сам, глаголов в русском языке еще много.

– То есть у Каменской нет идей насчет личности нашего убийцы?

– Нет и быть не может. Я же сказал: она не в теме, раскладов не знает. У нее есть идеи насчет жертв. Засада, Тоха, не только в том, что следующего покушения ждать непонятно сколько, но и в том, что вообще неизвестно, будет ли оно. Может, преступник решил ограничиться тремя трупами. План у него такой. Тогда полный швах.

– Но если есть предположения, кто будет следующей жертвой, то можно же попробовать выявить того, кто ее сейчас выпасает. Установить человека, пойти по связям, а там и доказуху найти на три эпизода, чтобы не ждать четвертого.

– Умный, да? – фыркнул Зарубин. – Думал уже. У нас на роль следующей жертвы аж три кандидата. Три!

Он демонстративно выбросил вперед кисть, прижав мизинец большим пальцем и выставив три других.

Нет, такое точно не пройдет. Столько экипажей не выделят. И не из вредности. Просто людей действительно не хватает. Потому что раздутые штаты – это про тех, кто бумажки перекладывает и ничего не решает, а на зарплату тем, кто действительно работает, денег никогда нет. Эта беда не только в полиции, она повсюду. Разве можно сравнивать зарплату врача и зарплату какого-нибудь помощника депутата? А важность этой работы для жизни конкретных людей? Вот именно.

– Ладно, я понял, – грустно сказал Антон. – Пойду?

Он встал и двинулся к двери, но Зарубин внезапно окликнул его.

– Тоха, а угадай, что было сразу после совещания?

Голос у Сергея Кузьмича вдруг стал веселым, но веселость эта была какой-то злой.

– Ты ушел к Большому, когда мы еще не закончили. Значит, вернулся, наверное, – предположил Антон, недоумевая.

– Ну, это да, вернулся. А потом?

– Сидел и плакал после полученной взбучки.

– А вот фиг-то! Как только я вернулся, ко мне заявился Есаков и начал гнать свои гнилые подозрения про твоего Витька, дескать, если кто и слил инфу блогеру, то только Вишняков. Как тебе такое?

Неожиданно. Впрочем, почему неожиданно? Напротив, совершенно закономерно. Подковерные игры ведутся не только наверху, в них и в детском садике играют. Повальное увлечение человечества.

Сташис медленно подошел к столу начальника, но садиться не стал.

– И как ты отреагировал?

– Как положено. Покивал и сказал, что приму к сведению. Как думаешь, кто будет следующим?

– Наверное, Хомич. Придет капать на Колюбаева.

– Разумно, – согласился Зарубин. – Они из одной управы, им есть что делить. Но я бы поставил как раз на Колюбаева.

– Почему?

– Такие, как Дима Колюбаев, хотят идти в рост, а такие, как Хомич, – вширь. Хомич крутит дела на своей земле, у него там все прикормлено и отлажено, ему нет никакого резона переводиться. И производить впечатление на меня ему сто лет не надо. Он спит и видит, как бы поскорее отделаться от Петровки и вернуться в родные пенаты, у него там проблемы не решаются, бабло мимо кармана уплывает. А вот Колюбаев нацелен на карьеру, ему прогнуться захочется.

– И ты собрался такого «прогнувшегося» рекомендовать в наш отдел?

– Тоха, когда станешь начальником, поймешь, что нравственные качества можно пустить побоку, если человек работу выполняет. Когда меня за косяки подчиненных возят мордой по вышестоящему ковру, я не могу оправдываться тем, что «зато он хороший человек». Так как, будем забивать?

Они часто заключали такие пари, пытаясь спрогнозировать поступки коллег и начальников. Иногда на бутылку хорошего спиртного, иногда на обед или ужин в ресторане, где платит проигравший.

– Давай, – согласился Антон. – Ставлю на Хомича.

– А я – на Колюбаева. Что на кону?

– Учитывая нынешнюю ситуацию, при которой непонятно, когда нам удастся вырваться вместе в общепит, предлагаю бутыль.

– Принято. А Вишнякова не рассматриваем?

Антон задумался. Виктор никак не походил на человека, который немедленно кинется стучать на коллегу, а уж тем более наговаривать. Но, с другой стороны, долго ли Сташис с ним общается? Хорошо ли знает его? Несмотря на признание его способности разбираться в людях, сам Антон на сей счет вовсе не обольщался.

– Для чистоты эксперимента надо бы рассмотреть, – неохотно согласился он. – Ставлю на то, что он к тебе не пойдет.

– Ясен пень, ты ж ему благоволишь, – усмехнулся Зарубин. – Ладно, тогда я – понятно на что ставлю. Итого, на кону два пузыря.

На его столе зажужжал аппарат внутренней связи. Сергей поднял трубку.

– Иду, – коротко ответил он, выслушав невидимого собеседника.

Запер сейф, громыхнув увесистой связкой ключей.

– Началось, – равнодушно сообщил он Сташису. – Уже из главка подвалили. Если не вернусь – считайте меня…

– Коммунистом? – подсказал Антон.

– Опером, павшим на боевом посту, – мрачно пошутил Зарубин.

Из тетради Игоря Выходцева

Похоже, успею я совсем мало. Придется еще больше сокращать рассказ. На последний курс терапии я уехал с головой, доверху забитой тем, что говорила Светлана Валентиновна, с которой я общался уже регулярно и подолгу. Она начала писать статью, и когда я вернулся, текст был закончен. Под заголовком стояли две фамилии: ее и моя. Я прочел. Сказать, что я ничего не понял – это ничего не сказать. Я не просто не понял, я даже знал не все слова из заголовка. Это было что-то очень теоретическое. Я просто не имел права считаться соавтором такого высоконаучного произведения и попросил Стеклову снять мое имя.

– Это все ваше. Ваши знания, ваша научная база, которую вы создавали много лет, занимаясь научным трудом, ваш опыт, ваш подход. Пожалуйста, не надо меня. Можно?

Она долго уговаривала, но я стоял на своем и добился того, чего хотел.

Но почему-то именно в этот момент я понял, что должен отказаться от своего плана. Наверное, меня подкосил очень простой вопрос, который задала мне Стеклова:

– Вы знаете, сколько человек в нашей стране ежегодно пропадает без вести? Примерно семьдесят тысяч. Часть из них становится жертвами преступлений, часть – жертвами собственной психической болезни, но огромная часть – около восьмидесяти процентов из них – просто безмозглые эгоисты, не берущие в голову такие очевидные вещи, как страдания их родных. Кого-то находят живым, кого-то – мертвым, кого-то не находят вовсе. Каждый год в России пропадает от пятнадцати до двадцати тысяч детей. Попробуйте только представить себе, что творится с родителями, у которых пропал ребенок, ребенок любого возраста. Поверьте мне, это намного, намного хуже, чем известие о смерти. И этим страданиям нет конца, пока не наступит какая-то ясность. А ведь нужно работать, зарабатывать, содержать себя и семью. Сколько неправильных решений примут такие родители? Сколько ошибок совершат? И кого вы станете винить в этих ошибках? Самого ребенка, которого нашли и вернули домой? Страдающего психическим заболеванием и потерявшего память молодого человека, ушедшего из дома в неизвестном направлении? Если вы пойдете по пути поиска виноватых, то ответьте мне: кто виноват в том, что Алексей Пруженко водил машину в непотребном состоянии? Думаете, он сам и только он один? Копните чуть глубже и подумайте, почему он стал таким. Кто его таким сделал? И найдете еще нескольких виноватых – родителей, учителей, друзей, соседей. А когда начнете выяснять, почему эти виноватые так на него повлияли, то найдете еще с десяток и людей, и обстоятельств. Поймите, Игорь, поиски виноватого – порочный путь, на котором никогда не находится истинная справедливость. В эпидемиологии есть понятие «нулевого пациента», но социум устроен по другим законам, и первоначального виновника, так называемый корень зла, вы никогда не найдете и не накажете. Просто примите это как факт.

Да, старушка Светлана Валентиновна была жесткой и отчасти даже грубоватой, но она умела поставить мозги на место, этого не отнять. Благодаря ей я совершил только три казни, а не девять, как собирался. И ведь что удивительно: о моем черном списке и трех казнях она ничего не знала и знать не могла, но всегда говорила со мной так, будто ей все отлично известно. Умом-то я понимал, что она ведет речь только о том, насколько неправильно я формулирую проблему, но сердце каждый раз вздрагивало. В каждом ее слове мне чудились намеки… Правда ведь, на воре шапка горит.

Чем больше я слушал Стеклову и обдумывал ее слова, тем яснее понимал, что должен остановиться. Но признать это было не так легко, как кажется. Я всегда был нормальным среднестатистическим мужиком, офицером, ментом, и с самого детства мне внушали, что задумать что-то и не довести начатое до конца – плохо, неправильно. Мужчины должны давать сдачи обидчикам. Мужчины не сдаются. Мужчины не отступают. Сдаться означает признать свою слабость и несостоятельность, признать, что ты не справился, ты потерпел неудачу, ты лох. Ты не дал сдачи, не отомстил, не поквитался. Ты опустил руки и признал свое поражение. Это стыдно. Это недопустимо. Ну и все в таком роде. Я составил план и начал его выполнять. Я был уверен в собственном праве вершить суд и нести справедливое возмездие. Отказаться? Это было в моих глазах смерти подобно.

Сейчас не могу точно сказать, как все случилось и почему, какое слово, какая мысль поставили точку в этом мракобесии мести и отчаяния. Помню только, что во время очередной встречи Стеклова спросила, читаю ли я детективы. Я ответил, что нет, не читаю, я вообще давно уже не читаю художественную литературу.

– А напрасно, – с улыбкой заметила Светлана Валентиновна. – Там бывают очень любопытные наблюдения. Почитайте «Переломы» Тилье, в следующий раз обсудим. Считайте это домашним заданием. Покупать книгу не нужно, я вам дам свою.

Пришлось превозмочь себя и прочитать. Не могу сказать, что повествование меня сильно увлекло, я вообще не охотник до чтения, предпочитаю смотреть кино и сериалы, это и быстрее, и проще. Но пока читал – в моей голове что-то произошло. Что именно – не берусь судить. Описать не могу, объяснить тоже. Просто в один прекрасный день я проснулся и понял, что нужно принять все как есть. Ненависть порождает только ненависть, и насилие порождает только насилие. Ничего хорошего на этом огороде вырасти не может. Ванечки больше нет и никогда не будет. Я болен, лечение не помогло, и скоро все закончится. И от моих казней ничего не изменится. Ванечка не вернется, и я не стану здоровым. Если я, пока жив, могу сделать хоть что-нибудь, чтобы чье-то горе не оборачивалось в итоге горем для других людей, то мне нужно это сделать. Вот и все. Если в результате хотя бы один человек избежит моей участи с упущенным заболеванием, я смогу считать, что жил не напрасно.

На лице Светланы Валентиновны, когда я изложил ей свою позицию, мелькнуло выражение удовлетворения и, как мне показалось, легкой насмешки.

– Вы все еще мыслите узко, Игорек. Но вы сделали огромный шаг вперед, и меня это очень радует. Если вы никак не можете выйти за рамки ситуации с врачом, пережившим шок, то давайте ее и возьмем за основу для начала.

– Для какого начала? – спросил я.

– Напишем вторую статью, только теперь вы уже от авторства не отвертитесь. В ней мы попытаемся описать монографическое исследование трех-четырех конкретных случаев: причина – ДТП, жертва – ребенок, один из родителей или ближайших родственников – врач, рикошетная жертва первого порядка – больной, жертвы второго порядка – близкие пострадавшего от медицинской ошибки больного и так далее. Кроме того, у нас появляется и другая группа рикошетных жертв: близкие того, кто виновен в ДТП. А возможно, и невиновен, поскольку, как мы с вами уже выяснили, неосторожность самого ребенка является причиной трагического исхода в каждом шестом случае. Каково водителю, который ни в чем не виноват, а ребенок погиб или тяжело травмирован? Что он переживает? Может ли сесть за руль уже на другой день? Или у него появляется страх, а потом развивается невроз, в результате которого он теряет профпригодность? Как он ведет себя с близкими? И вообще, что с ним происходит? Как он справляется с чувством вины, если таковое у него возникает? Пытается ли оказать финансовую помощь семье пострадавшего, влезает ли из-за этого в долги и кредиты? Как это сказывается на материальном положении всей его семьи? Мы возьмем несколько конкретных случаев и попробуем исследовать отдаленные последствия того, что случилось.

– А…

Я чуть было не проговорился. Собрался сказать, что в моем списке осталось как раз шесть человек, из которых трое точно отвечают этим критериям (в трех оставшихся случаях либо погибшие были взрослыми, либо близкие их родственники – представители другой профессии, не медицинской), вот их дела и можно изучить. Но вовремя спохватился. Как бы я смог объяснить Стекловой, откуда вообще взялся этот список и зачем я его составил?

– Что?

– Я хотел спросить, как мы найдем такие случаи?

Мне показалось, что я удачно вывернулся.

– Мы возьмем перечень уголовных дел и гражданских исков по врачебным ошибкам и медицинской халатности, затем выясним, в какой жизненной ситуации находились в тот момент обвиненные медики, и найдем среди них тех, у кого незадолго до этого произошла трагедия в семье. Любая трагедия. А уж потом отберем тех, чья трагическая утрата произошла в результате ДТП. Логика понятна?

В ту секунду я вдруг понял, какой же я идиот. Ну конечно же, именно так и следовало действовать с самого начала! Только при таком подходе у меня был шанс выявить случаи, полностью аналогичные моему. Я должен был искать не просто врачей, переживших горе, а тех, кто в тяжелый период жизни совершил ошибку, как это получилось с терапевтом Долгих. Но важен был этот момент не потому, что я осознал собственную глупость и недальновидность. Важно другое: мне стало очевидно на собственном примере, какие чудовищные ошибки может совершать мозг горюющего человека. Какие неправильные решения принимать. Не замечать существующего, упиваясь иллюзиями. Не видеть и не понимать простых вещей и связей, когда ослеплен ненавистью и жаждой отмщения. Почему я все время думал только о семьях пострадавших и ни разу не вспомнил о близких того, кто был за рулем? Я сам много лет водил машину и прекрасно знаю, как оно бывает. Дети и подростки гибнут не только на тротуаре или проезжей части, они гибнут и в автомобилях, и виновниками аварий зачастую бывают их собственные родители или родственники, старшие братья и сестры, дядья и тетки, бабушки и дедушки. Женщина, ребенок которой погиб, а мужа посадили… Мужчина, потерявший в результате ДТП двоих малолетних внуков и дочь, которая посадила в машину детей и села за руль, наглотавшись «колес», или просто гнала по трассе… Примеры можно было перечислять до бесконечности. Но почему-то ни один из них не приходил мне в голову, пока я с азартом и увлечением вынашивал и осуществлял свой план. Действительно, мозг, утонувший в горе, захлебывающийся желанием найти и наказать виноватого, мало на что годится.

Итак, я признал свое поражение. Мой план был ущербным с самого начала. Моя жизнь заканчивается, и никакие акты возмездия этого не отменят. Но зерно моих побуждений, их истоки – правильные и разумные. Как зло порождает другое зло, так и одно горе может породить другие беды, которые будут до бесконечности расходиться кругами от исходной точки. Прервать этот порочный круг невозможно, и я со смирением это принял. Но можно поставить волнорезы. Они хотя бы чуточку смягчат последствия, сделают их не столь разрушительными.

Каменская

Между официальной частью и поминальным застольем образовался перерыв в полчаса, и Насте пришлось изрядно напрячь имеющиеся навыки, чтобы осуществить задуманное. Она очень старалась, и ей, в конце концов, все удалось. Борис Димура познакомил ее с Гиндиным, потом к ним присоединился Александр Лазаренко. Отсутствовал четвертый, студент Николай Абросимов.

Виктор все время был рядом, но после знакомства с Лазаренко отошел, сказав, что намерен встретиться и пообщаться со знакомыми студентами.

– Только не застревай, – с видом тетушки-зануды велела ему Настя. – Через двадцать минут жду тебя внизу, возле гардероба.

– Ладно, – отмахнулся Вишняков и исчез.

– Вы разве на поминки не идете? – удивленно поинтересовался Гиндин.

– Не приглашена. Я и о мероприятии узнала случайно, только накануне.

– Ну как же так! – Димура начал оглядываться в поисках кого-то. – Я сейчас скажу Алякину…

– Не беспокойтесь, Борис, – остановила его Настя. – Все в порядке. Я бы с удовольствием осталась, но нам с Витей нужно ехать.

Настя мысленно похвалила себя за то, что очень внимательно слушала доклад Димуры, в котором он подробно рассказывал о научной работе Светланы Валентиновны Стекловой в последние годы жизни и упоминал тех, кто вместе с ней занимался исследованиями. Теперь есть все основания поинтересоваться Абросимовым.

– А где же ваш четвертый коллега? – спросила она. – Борис, мне кажется, вы называли еще кого-то…

– Коля? – тут же подхватил Лазаренко. – А вон идет.

Он повернулся и помахал кому-то рукой. Через полминуты подошел молодой человек весьма экзотической наружности: красивое лицо монголоидного типа, выбритые виски, густые стоящие торчком волосы, маленькая аккуратная серьга в ухе. Подобный «дизайн» головы, как думала Настя, предполагал неформальную одежду, однако Николай Абросимов был в хорошо сшитом костюме. На одной руке – черная перчатка.

– Наша экономическая составляющая, – представили его Каменской. – Теперь мы в полном составе.

– Матвея нет, – заметил Гиндин.

– А за что у вас отвечает Матвей? – живо поинтересовалась Настя.

– Вносит свой вклад, как может. Чисто технически. Рисунки, диаграммы, списки, таблицы. Он раньше Светлане Валентиновне помогал с компьютером, потом к нам прибился. Хороший парень, проникся идеями, но тексты писать совсем не умеет, да и образования подходящего у него нет, – охотно пояснил Лазаренко. – Но в графике он – царь и бог! Любую схему ДТП на компе изобразит в пять секунд. Если бы у нас в Чите был такой спец, мы бы свои обращения к властям подкрепляли целыми альбомами для наглядности…

Лазаренко оседлал любимого конька, и Настя в течение нескольких минут с интересом слушала рассказы бывшего читинца о бесконечной войне общества «Дорожный патруль» с городской администрацией и ДПС, о непродуманной разметке дорог, об отсутствии предупреждающих знаков и ограждений при ведении дорожно-строительных работ или при обнаружении дефектов дорожного покрытия, о «резиновых» формулировках некоторых правил дорожного движения, которые позволяют следствию преподносить ситуацию так, что «всегда виноват водитель», об отсутствии нужного количества квалифицированных автоэкспертов…

Кажется, пора. Она подняла руку, запустила в волосы на затылке, провела вверх, словно взъерошивая короткие пряди. Это был оговоренный знак для Виктора, означающий, что наступил благоприятный момент. Оборачиваться, оглядываться, искать кого-то глазами – нельзя. Остается надеяться, что Вишняков ее видит.

Меньше чем через минуту у нее в сумке зазвонил телефон. В коридоре, где они стояли, было шумновато, и на всякий случай Настя быстро нажала на «громкую связь». Чтобы уж с гарантией.

– Настюха, здорово! – послышался из трубки бодрый голос. – Говорить можешь?

– Могу, только быстро, я на мероприятии.

– Слушай, у тебя по какому-то делу в конце нулевых вроде проходил один чел, Литвинович Олег.

Виктор справлялся нормально, даже, пожалуй, хорошо. Молодец!

– Олег Литвинович, – повторила она задумчиво, делая вид, что напрягает память. – Да, был такой. И что с ним?

– Прикинь, грохнули сегодня ночью.

Усиленный динамиком звук отчаянно бил в ухо. Зато Настя видела, что названное имя было услышано. На лицах всех четверых проступило сперва удивление, потом настороженное внимание.

– Застрелили?

Димура что-то негромко сказал Гиндину, тот кивнул и выразительно посмотрел на Лазаренко и Колю Абросимова. Лазаренко тихо ахнул, Николай шевельнул губами, беззвучно произнеся короткое, всем хорошо известное слово.

– Да нет, там без оружия обошлось. Молодой мужик, жена, двое детей. Мне таких всегда жалко.

– Молодой? – переспросила она. – Тогда это точно не тот. Тому Литвиновичу уже тогда было около полтинника, а сейчас, ясное дело, еще больше, если он вообще еще жив, что маловероятно, учитывая его криминальную специализацию. Отчество у него было какое-то затейливое, не то Рафаилович, не то Рафаэлевич.

– Не, наш терпила – Витальевич. Безработный бизнес-аналитик… Эх, жалко… А мы-то как вспомнили того твоего Литвиновича, так подумали, что ты, может, чего дельное расскажешь.

– Ну извини, не оправдала ожиданий.

– Ладно, Настюха, спасибо. Побегу.

– Ага, пока.

Она убрала телефон и с виноватым видом обратилась к своим собеседникам:

– Прошу прощения. Бывший коллега, нужно было ответить.

– Анастасия Павловна, – в голосе Гиндина звучала нескрываемая тревога, – речь шла об Олеге Литвиновиче? У вас громкая связь случайно включилась, нам было слышно.

– Да, а в чем дело? Вы его знаете?

Теперь все четверо заговорили наперебой, но, кроме удивления и горестного беспокойства, в их речах не мелькало ничего, даже отдаленно напоминавшего страх или попытки о чем-то умолчать. Они определенно не знали об убийстве. И скрывать им было нечего.

– Я сейчас сбегаю на кафедру, принесу журнал со статьей, – горячился Димура. – Вы сами увидите. И, может быть, вашим бывшим коллегам будет интересно ее прочитать, там много сведений о жизни Олега и его семьи в последние годы.

– Погоди, Боря, – остановил его менее эмоциональный Илья Гиндин. – В статье ведь только выжимки, то, что мы сочли важным для обоснования основного тезиса. Объем статьи не позволял писать более подробно. А полностью вся информация об Олеге у нас в рабочих материалах. Как раз вчера ко мне приходили насчет Журавлева, ну, того, у которого бабушка и сын погибли во дворе, и я передал все материалы на флешке.

– Вот черт! Ты прав, в материалах намного больше сведений… У меня тоже все в компе, но дома, я же аспирант, мне на кафедре отдельный компьютер не положен, – огорчился Борис.

– У меня тоже дома, – кивнул Лазаренко.

– И у меня, – отозвался Николай.

– А кто к вам приходил? – спросила Настя. – Может быть, можно их попросить срочно переслать материалы на почту… хотя бы мне, а я их перешлю тому, кто мне звонил. Чем быстрее это сделать, тем лучше.

– Конечно, – обрадовался Гиндин. – Капитан Дзюба, такой рыженький, очень любознательный, из МУРа. И полковник Зарубин.

– Сергей Кузьмич? – Настя изобразила радостное удивление. – Знаю его, конечно. Правда, шапочно, но все же.

– Имя он не назвал, только фамилию. Маленького роста, очень подвижный.

– Он! Сейчас, один момент, я ему позвоню.

В принципе, все это уже было совершенно не обязательно, но Насте казалось, что нужно доиграть до логического конца, иначе старательный Димура сейчас отправится на кафедру, застрянет там на какое-то время, потом вернется, начнет показывать статью и все объяснять, и придется делать вид, что читаешь, и снова тратить время. Время, которого нет. Она снова достала телефон. Громкой связи уже не будет, в коридоре шум, но все равно… Аппараты теперь такие, что ничего ни от кого не скроешь. Будем надеяться, что Серега не растеряется.

– Сергей Кузьмич? – произнесла она строгим голосом. – Это Каменская Анастасия Павловна беспокоит, если вы меня помните.

В трубке повисла пауза, и больше всего на свете Настя боялась, что Сережа сейчас начнет громко ржать. Он такой, он может. Балагур и весельчак.

Зарубин откашлялся.

– Да, – ответил он обычным голосом, без всякого хихиканья. – Конечно, я вас помню, Анастасия Павловна. Что случилось?

– Вы вчера беседовали с Гиндиным из ВНИИ.

– Да, и что?

– Понимаете, он дал вам материалы, а у моих коллег из «убойного» потерпевший, который в этих материалах фигурирует. Вы не могли бы поделиться с ними?

– Как фамилия?

– Чья? – растерялась Настя.

– Потерпевшего.

– А-а… Литвинович. Олег.

– Сейчас проверю.

Зарубин чем-то шелестел и пощелкивал, но Настя сильно сомневалась, что он действительно ищет что-то среди документов или в компьютере. Сергей прекрасно знал все, что нужно было знать.

– Да, есть такой, – наконец сказал он. – Тут целый отдельный файл на него, четырнадцать страниц.

– Вы не могли бы…

– Я сам с ними свяжусь, – отрезал Зарубин и отключился.

Коридор постепенно пустел, приглашенные на поминальную трапезу не спеша двигались в сторону столовой.

– Вопрос решился, – объявила Настя. – Через несколько минут мои коллеги все получат, Сергей Кузьмич с ними свяжется и передаст. Спасибо вам огромное! Вы даже не представляете, какую бесценную помощь оказали!

Она по очереди обвела глазами четверых мужчин, стараясь вложить в этот взгляд как можно больше искренней признательности.

– Анастасия, – заговорил Борис Димура, – можно мы к вам обратимся через некоторое время, когда… когда все уже закончится и убийство раскроют? Нам будут нужны самые общие сведения об Олеге, вернее, о его смерти. Для исследования.

– Для полноты картины, так сказать, – вставил Коля Абросимов.

– Обратиться, конечно, вы можете, но чем я могу быть вам полезной? Я же не участвую в расследовании, я давно в отставке, сама ничего не знаю.

– Но вы можете спросить у того, кто вам звонил, например, – нимало не смущаясь, заметил Абросимов. – Он же к вам обратился за помощью, вы ему организовали материалы, значит, и ответную услугу должен оказать. Информационный бартер.

– А, в этом смысле… – Настя улыбнулась. – Конечно. Вот моя визитка, звоните.

Она протянула Димуре одну из нескольких визитных карточек, оставшихся в сумке. «Надо будет новые заказать, – подумала она. – Но это не сейчас, а ближе к концу года, когда придет время возвращаться на работу».

* * *

– Кофе и сигарету, иначе я немедленно скончаюсь прямо на тротуаре, – заявила Настя Каменская, когда они с Вишняковым вышли на улицу.

Уже стемнело, сыпал мелкий противный снежок, больше смахивающий на мокрую крупу, чем на полноценные зимние осадки. Почти бегом они домчались до заветного окошка «Кофе с собой», ухватили свои картонные стаканчики и снова забрались в Настину машину, только на этот раз уселись впереди. Настя сделала большой глоток горячего напитка, прикурила сигарету и с наслаждением затянулась.

– Что скажешь? – спросила она Виктора.

Тот задумчиво рассматривал логотип на стаканчике, не торопясь отвечать.

– Да фиг его знает… – протянул он наконец. – Тот, который последним подошел, в принципе годится, но у него движения какие-то скованные. Я смотрел со стороны, когда он к вам шел по коридору. Не могу объяснить… Вроде травма какая-то, что ли.

Черная перчатка на левой руке. Ну конечно!

– Похоже, он инвалид, – сказала Настя. – У него, кажется, протез руки.

– А-а, вон чего! Ну, тогда не он. Конечно, инвалиды бывают очень подготовленные, спортом занимаются, даже ампутанты, но нужно много времени, чтобы приспособиться. А этот ходит так, что сразу видно: он пока еще телом плохо владеет.

– Хорошо, одного отметаем. А остальные?

– Гиндин – точно нет, он сутулый, хилый совсем, шаг неровный, как будто по кочкам подпрыгивает. У того, кто хотя бы год подготовкой занимался, такой походки и осанки не бывает.

– Отлично. Дальше?

– А чего дальше? – Виктор пожал плечами. – Лазаренко вы сами видели, у него жир из всех щелей лезет, а плечи узкие и бицепсы тонкие, там мускулов вообще нет ни грамма. Этот даже кошке шею не свернет, не то что человеку.

– Еще минус один. А Димура?

– Ну… – Виктор снова помолчал. – Так-то он ничего, ладный. Но у него стекла в очках очень толстые. Значит, зрение совсем плохое.

– Разве? – удивилась Настя. – А мне показалось, стекла обычные, как у всех.

– Да нет, я не про те очки говорю, в которых он ходит, а про те, в которых он доклад читал.

– Не поняла…

– Так он же очки поменял, когда вышел на трибуну. Вы не видели, что ли?

– Нет. Отвлеклась, наверное.

Она действительно отвлеклась, рассматривая ученых, занявших первый ряд, и вспоминая, кого как зовут. С некоторыми ее при случае знакомил отчим, занимавшийся преподаванием в Академии, с другими она сталкивалась, когда работала над диссертацией.

– И что, не заметили, что на трибуне он был не в тех очках, в которых с вами разговаривал?

– Увы, – Настя развела руками, – не обратила внимания. А ты молодец, детали видишь. Дьявол, как известно, кроется именно в деталях. Получается, эти четверо у вас выпали. Больному легче.

– Уверены?

– Я ведь свою часть работы тоже выполнила, – улыбнулась Настя. – На твой звонок они отреагировали правильно, как только услышали фамилию Литвиновича. Про статью рассказали, потом сообразили, что в рабочих материалах информации еще больше. Они ведь знали, что в материалах есть все интересующие нас имена, но скрывать не стали. В статье, где описан Литвинович, ни Чекчурина, ни Майстренко нет, и если бы ученики Стекловой ограничились только этой одной статьей, а про остальное умолчали, можно было бы еще что-то подозревать. Но в материалах есть все трое потерпевших, а наши молодые ученые с легкостью выразили готовность их предоставить. Поступили бы они так, если бы были причастны ко всей серии?

Виктор задумался. Надолго.

– Наверное, они и про Литвиновича бы не сказали, – полувопросительно протянул он наконец.

– Вот и я о том же. Они и про Матвея рассказывали, когда ты отошел. В общем, на мой взгляд, ученики Стекловой чисты, аки ангелы. Ну что, разъезжаемся?

– Ага. До свидания.

Машина Вишнякова стояла метрах в пятидесяти дальше вдоль улицы, и Настя смотрела вслед молодому лейтенанту, пока он не открыл водительскую дверь и не скрылся в салоне. Она оплатила парковку, завела двигатель, выехала на полосу движения. Проезжая мимо автомобиля Виктора, повернула голову: парень сидел, уткнувшись в телефон, набирал сообщение кому-то. «Славный мальчик, – подумала Настя с неожиданной теплотой. – Медлительный, конечно, но есть в нем что-то… даже не знаю, что именно. Антону он нравится. Но все-таки Сережа Зарубин рискует. Мало ли что нам с Антоном показалось, человека даже за годы невозможно узнать до конца, а тут всего несколько дней прошло».

Колюбаев

Смешной пацан этот Женька Есаков! Ну чего ему дался Витек? Обычный летеха, ничем не выдающийся, туповатый, тормозной. Какой от него может быть вред? Так нет ведь, прицепился, каждый шаг будто под микроскопом разглядывает, так и высматривает, где бы нагадить Вишнякову. После утреннего совещания все мозги Дмитрию пропилил своими подозрениями, дескать, Вишняков наверняка и есть тот, кто слил информацию блогеру, а может, и еще куда. Колюбаев в это не верил. А вот в то, что дыру в защите провертел именно Женя Есаков, поверил бы охотно.

Для группы «Самооборона для женщин» арендовалось помещение в одном из зданий обойной фабрики. То ли фабрика сократила производство, то ли урезала штатное расписание, но когда Колюбаев прошел через проходную во внутренний двор, то обнаружил несколько скромных вывесок, и ни одна из них никак не ассоциировалась с производством обоев. Даже «Музыкальный центр» наличествовал. Похоже, фабрика зарабатывала не только на обоях, но и на эксплуатации свободных помещений.

Из информации на сайте следовало, что ИП «Дирей-Защита» проводит занятия отдельно для девочек-подростков и для взрослых женщин, причем эти последние разделены на две группы: начинающих и подготовленных. Предприятие, судя по всему, было семейным, ибо все три тренера, чьи фотографии красовались на сайте, носили одну и ту же фамилию – Дирей. Мужчина, женщина и девушка. «Наверное, родители и дочка, – подумал Колюбаев. – Или супруги и младшая сестра мужа».

Толкнув ведущую со двора дверь, Дмитрий оказался в крошечном предбаннике, откуда, на первый взгляд, существовал только один путь: вверх по лестнице. Однако, приблизившись к первой ступеньке, он увидел, что влево уходит длинный коридор, и, потянув носом, уловил знакомый запах спортивной раздевалки. Пот. Так всегда пахло в школе, в той комнатке, где переодевались перед уроками физкультуры и после них, так пахло и в некоторых подпольных качалках былых времен, одним словом, там, где не было возможности после занятий в зале принять душ. Колюбаев пошел «на запах» и обнаружил сначала раздевалку, в которой висели яркие курточки небольших размеров и кучами валялась прочая одежда вперемешку с рюкзачками и уличной обувью. Значит, сейчас тренируется детская группа. Из-за соседней двери раздавались голоса: именно там и шли занятия. Дмитрий прислушался внимательнее, стараясь различить слова и фразы, и довольно быстро уловил, что команды отдаются двумя разными женщинами. «Разумно, – подумал он с усмешкой. – В нынешние-то времена, когда за педофилию можно прищучить любого мужика, едва он протянет руку в сторону ребенка, куда безопаснее на занятия с девочками не ставить мужчину-тренера». Он слегка приоткрыл дверь, стараясь оставаться незамеченным, и заглянул в щелочку. Все верно, две Дирей, старшая и младшая, те, что были на фотографиях. И шесть девочек, на вид – от двенадцати до семнадцати лет. Помещение совсем небольшое, многочисленной группе здесь и не развернуться.

Дмитрий постучал в дверь и приоткрыл ее пошире, чтобы тренеры его увидели. К нему подошла младшая Дирей, красивая стройная девушка в голубом спортивном костюме.

– Что вы хотели? У нас тренировка.

– Я вижу. Будьте любезны, скажите, сколько еще до окончания?

– А вы за кем-то из девочек пришли? Вы – родитель?

– Я из полиции, из уголовного розыска. Не хочу вам мешать, подожду, пока вы закончите.

Девушка посмотрела на часы.

– Еще полчаса. А что случилось? У папы какие-то проблемы с арендой? Или с лицензией? – с тревогой спросила она.

– Ни в коем случае! – с улыбкой заверил ее Колюбаев. – У вашего папы нет ровно никаких проблем. Мы разыскиваем одну из ваших учениц, Ингу Гесс.

– Ингу? – удивилась младшая Дирей. – А что с ней? Она в «продвинутой» группе, у них сегодня нет занятий. И вообще, она болеет, вчера тренировку пропустила. Сейчас, подождите.

Она отошла ко второму тренеру, и до Колюбаева донеслось:

– Мам, ко мне пришли, я выйду на пять минут, ладно?

– Только не больше, – строго произнесла Дирей-старшая.

Значит, родители и дочка. Семейный подряд.

– Я – Дима, – представился Колюбаев, когда девушка вышла к нему в коридор. – А к вам как обращаться?

– Алиса. Что случилось с Ингой?

– Надеюсь, что ничего. Просто не могу ее найти нигде, а теперь понимаю, что она болеет и лежит дома, наверное.

– А вы что, дома не искали?

– Искал, но она там не живет.

Именно так сказал ему по телефону Хомич. По месту прописки проживают мать Инги Гесс и старшая сестра с мужем и ребенком. Адреса Инги они не знают, никогда у нее не бывали, она переехала к какому-то бойфренду.

– Так позвоните ей, – недоуменно сказала Алиса.

– У меня ее телефона нет. Понимаете, мне сказали, что она хорошо умеет снимать боль и делает какие-то волшебные массажи, а у меня друг, тоже опер, после ранения… Мы уже все перепробовали, к каким только врачам ни обращались – ничего не помогает. Вот нам про Ингу рассказали, мол, руки необыкновенные, буквально чудеса творит, только тот человек, который нам ее назвал, ничего о ней не знает толком, кроме того, что она у вас занимается.

– Но адрес же ему известен, – заметила Алиса. – Вы сами сказали, что дома она не живет, значит, были там.

Да, такую на кривой козе не объедешь, соображает быстро. Придется включать обаяние. Дмитрий очень на него надеялся, и до сих пор внешность, ласковые интонации и выразительный взгляд сквозь дымчатые стекла очков всегда приводили к нужному результату. Пользовался он этими инструментами постоянно и беззастенчиво, делая своих собеседниц разговорчивыми и откровенными, усыпляя их бдительность или просто укладывая в постель представительниц женского пола, которые понравились или по тем или иным причинам нужны.

– Адрес мы сами установили, мы же все-таки полиция, а Гесс – фамилия редкая. Так как, Алиса, поможете нам, простым российским сыщикам, проливающим кровь, охраняя покой мирных граждан?

Он смотрел на Алису Дирей проникновенно и многообещающе. И, как обычно, его неизменный арсенал сработал. Пять минут превратились в десять, потом в пятнадцать.

– Инга обязательно поможет вашему другу, – убежденно говорила Алиса. – Она действительно умеет работать с болевым синдромом, у нас на тренировках всякое случается, и она никогда не отказывает. Будет жалко, если она перестанет ходить к нам.

– А может перестать?

– В любой момент. Ей уже учиться нечему, она так быстро все схватывает! Инга вообще очень тренированная, мускулатура отличная, выносливость высокая. Ей достаточно даже не показать прием, а просто на словах описать, и она все сделает. Видели бы вы, как она двигается! Как будто танцует. Пластика необыкновенная! И точность движений такая, что она с закрытыми глазами может в любую точку на теле противника попасть. Представляете?

– Нет, – признался Дмитрий. – Не представляю. Никогда таких людей не встречал.

– Вот и мы таких не видели. Папа, конечно, хотел бы, чтобы Инга подольше занималась у нас, он на ней новые методики отрабатывает. Мы ее уговариваем, чтобы она тренировала вместе с нами, ну пусть не каждый день, пусть хотя бы раз в неделю. Много платить папа не сможет, конечно, но все-таки…

– И что? Не соглашается?

– Пока нет. Говорит, что у нее своей работы очень много, она сильно устает.

– Она замужем? Семья, дети?

– Нет, пока не замужем, но Артем – человек серьезный, он своего добьется, если захочет.

– Артем?

– Ну, с которым Инга живет. Он какой-то папин знакомый, поэтому Ингу сюда и привел.

– Тоже медик?

– Нет, он где-то в бизнесе крутится. Артем очень о ней заботится, пациенты же всякие бывают, и пьяные, и сумасшедшие. У нас во взрослой группе две женщины со «Скорой» занимаются, одна врач, другая фельдшер, они такие ужасы рассказывают, особенно про вызовы на драку или поножовщину, на белой горячке тоже лихо бывает. Артем хочет, чтобы Инга могла за себя постоять, если что.

– Это правильно, – согласился Колюбаев. – А у вас, значит, семейный бизнес?

– Ага, – кивнула Алиса, – папа, мама и я.

– Все спортсмены?

– Только мама, она спортивной гимнастикой занималась, инфизкульт закончила. Папа вообще из другой сферы, он учился в МАИ, поработал какое-то время, потом бросил, занялся музыкой, пел, играл на саксофоне. А когда познакомился с мамой – заинтересовался методиками тренировок, мама тогда как раз в институте училась. Ну и вот, получилось совместное увлечение. Потом я родилась, и они на мне всякие свои идеи отрабатывали.

– Здорово! Ты, значит, детскую группу ведешь?

– Не только. Детскую я веду с мамой, а взрослых начинающих – с папой.

– А ту, где Инга занимается?

– Родители вдвоем ведут, я там только помогаю.

– И большие у вас группы?

– Да нет, откуда? Для больших групп нужны помещения, аренда дорогая, мы пока не можем себе позволить. Здесь дешево, потому что инфраструктуры нет: ни душевых, ни бара, где кофе или сок попить. Ну, сами видите.

Дверь зала открылась, появилась старшая Дирей.

– Алиса! Сколько можно болтать? Иди работать.

Через несколько секунд Алиса скрылась в зале, но этих секунд хватило, чтобы Колюбаев получил номер ее телефона.

Что ж, время потрачено не зря. Образ Инги Гесс обрастает новыми подробностями, все больше делающими ее похожей на того, кого они ищут. И занятия вчера пропустила, сказалась больной. Симптоматично. Остается проверить ее алиби на время всех трех убийств, и можно считать, что раскрытие в кармане.

Аппаратные игры

– Что еще надо? Я же сделал все, как ты просил.

– Нужно добавить. Дай ему понять, что либо он сдает группу, либо сдадут его самого. Причем с шумом и пылью.

– И зачем это всё?

– Надо усилить давление.

– Неужели тебе вот так позарез нужна эта группа? Других не найти, что ли?

– Других навалом. Нам она без надобности, можешь себе взять, если хочешь. Чем сильнее давление, тем выше вероятность грубых ошибок, после которых Большакова уже никто не отмажет. У него поддержка на очень высоких этажах, но никто не знает, почему. Сверху и «без объяснения причин» его никак не свалить. Значит, нужно, чтобы он сам себе яму выкопал. А копать он не начнет, пока не запаникует и не наделает ошибок. Как только он сдаст группу, ему придется фальсифицировать материалы дела, чтобы кого-нибудь закрыть. В этот момент мы подключаем своих людей, собираем доказуху, все документируем и в правильный момент реализовываемся. Получаем либо отставку, либо уголовное дело, а если повезет, то и приговор с реальным сроком.

– Уверен, что он начнет фальсифицировать? А если нет?

– А если нет, значит, повиснет у него на шее непойманный серийный убийца. Думаешь, Косте дадут спокойно работать после такого? Короче, хорош балаганить, звони ему, назначай встречу и говори нужные слова. Тебе он отказать не может, сам знаешь. И послать тебя не может. Так что группу он по-любому сдаст, вопрос только, с какими последствиями. Ты не меньше меня заинтересован в том, чтобы на это место пришел правильный человек. Наш человек.

Есаков

Фотографии Снежаны Фадеевой, найденные в Интернете, произвели на Евгения Есакова сильное впечатление. Вчера он расстроился и разозлился, когда выяснилось, что домой к Фадееву поедут не они с Колюбаевым, а Сташис и Витек. Вот за что такая везуха этому недоумку!

После совещания Хомич отправил Диму Колюбаева к тренеру, сам же собрался встречаться с людьми из мира медицины.

– А ты давай покрутись рядом с фадеевской женой, она в постоянном контакте с массажисткой. Насчет Очеретина понюхай, ну и вообще, – велел он Есакову.

Вот так всегда: назначь человека начальником, пусть даже самым маленьким и временным, – из него сразу параша лезть начинает. Раскомандовался! Но, положа руку на сердце, против такого задания Женя Есаков ничего не имел.

Из последнего, утреннего, поста Снежаны на Фейсбуке он узнал, что девушка собирается провести пару часов в кафе на Пречистенке. «Друзья! – гласил пост. – Сегодня я пью кофе в „Земфире“ с 12 до 14. Буду безумно рада повидаться со всеми, кто в это время окажется поблизости! Leyla Varich, у тебя там студия на соседней улице, я закажу тебе твой любимый десерт. Всем welcome!»

В указанное время Есаков уже сидел за столиком в кафе, ел салат и посматривал на входную дверь. Снежана появилась в пять минут первого, еще более ослепительная, чем на фотографиях. Старлей собрался было уже использовать домашнюю заготовку для якобы случайного знакомства, но из-за соседнего столика вдруг поднялись два амбала убедительной наружности и замахали руками.

– Снежа! Давай сюда! Твой кофе остывает! Мы тебе заказали, как ты любишь.

Оказывается, они ее ждали. Тоже прочли пост. Или по телефону договорились. Почему-то такую простую возможность Женя Есаков не учел. В его планах было пересечься со Снежаной, когда она только-только придет и вокруг нее еще не соберется компания. Во всяком случае, заготовка была рассчитана именно на такой расклад.

«Ничего, – утешал он себя, – еще не вечер, она пробудет здесь долго. Парни уйдут – и я вступлю». Но убедительные молодые люди не уходили, они оживленно разговаривали со Снежаной о каком-то предстоящем конкурсе, о том, что ударник рассобачился с клавишником, и теперь оба отказываются играть в одной группе «с этим», поэтому нужно срочно решать, кого из них заменить… Потом пришла девчонка с длинными разноцветными волосами, и общий разговор переключился на студию, аренду, ремонт и банковские ставки по кредиту. «Наверное, это и есть та Лейла», – подумал Есаков, глядя, как разноцветная уплетает второй десерт подряд.

Через какое-то время один из парней ушел, но подошли еще две девицы, на вид серьезные, деловые. Обе азиатки, и дальше разговор пошел вперемешку то на русском, то на каком-то птичьем языке, которого Женя не понимал.

Время тикало. И ничего не получалось. Ему очень хотелось просто подойти, показать ксиву и строгим голосом «попросить дать показания». Это же так легко! Для чего, в конце концов, нужны эти гребаные красные корочки, если не для того, чтобы «решать вопросы»?

Второй парень тоже покинул компанию, теперь за столом Снежаны оставались только девушки, которые щебетали не умолкая. До 14.00 оставалось всего двадцать минут. Пора было что-то предпринимать. Есаков решительно встал и сделал шаг к соседнему столу.

– Снежана? – спросил он, разыгрывая восторженное удивление. – Это правда ты?

Щебет немедленно смолк, четыре пары глаз недовольно уставились на него.

– Вали, а? – процедила разноцветная. – Дай людям нормально пообщаться. Не продохнуть от вас.

– Нет, ты точно Снежана? – продолжал гнуть свое Женя. – Снежана Фадеева? Я по фотке узнал, тебя ни с кем не перепутаешь. У нас же целый фан-клуб Соми-тян! Вот было бы классно, если бы ты согласилась к нам приехать! Мы бы тебе такую встречу организовали! Баннеры, флаеры, все пироги – весь город собрался бы!

Разноцветная нахалка уже открыла рот, чтобы окончательно отшить назойливого поклонника, но Снежана остановила ее, тронув за плечо.

– К вам – это куда? – с любезной улыбкой спросила она. – Далеко?

– Не, на полпути к Питеру, в Тверь.

Упоминание Твери было в домашней заготовке обязательным элементом: у Фадеева там филиал, и разговор о городе должен так или иначе вывести на разговор о муже Снежаны.

– Так ты из Твери? И там есть мой фан-клуб? Как обидно, что я раньше не знала! – воскликнула Снежана. – Я бы обязательно встретилась с членами клуба. У моего мужа бизнес в вашем городе, он там часто бывает, а я только пару раз с ним ездила, один раз с подружкой развиртуалилась, а второй раз – когда у вашего мэра был юбилей. Весь бомонд собрался, такие солидные дядьки с женами, все при должностях, скука смертная. Зареклась ездить.

Двадцать минут пролетели быстро, но в итоге Женя остался доволен собой. Кое-что ему все-таки удалось.

– Давай я тебя зафрендю, – предложила Снежана в конце, уже расплатившись.

Есаков смешался: надо было заранее создать себе страничку с соответствующими данными, а он этого не сделал. Страница у него, конечно же, была, но ее нельзя показывать Фадеевой. Там и Москва указана, и его настоящая фамилия, и пара фоток с выпускного, где он, как и все, красовался в форме и при новеньких лейтенантских погонах. С такой страничкой никак не проканать за фаната Соми-тян из Твери.

– Я с домашнего компа тебе запрос пришлю, – сказал он. – Меня Женей зовут. Не забудешь? Пустишь, когда постучусь?

– До вечера не забуду, – Снежана насмешливо посмотрела на него. – А завтра могу уже и не вспомнить. Так что не затягивай, если хочешь, чтобы тебе открыли.

Ну до чего же хороша! Пальчики оближешь! И по тому, как ведет себя, как общается, сразу видно, что девка простая, свойская, не зазвездилась, удачно пристроившись к богатому мужу, нос не задирает. Одним словом, не пафосная. Так что никаких возможностей исключать не будем. А что такого? Почему бы нет? Женя Есаков даже позволил себе несколько минут помечтать о том, что многие другие молодые люди сочли бы несбыточным.

Евгений сел в машину, достал телефон и начал по очереди вбивать в поисковик все фамилии, которые в разговоре назвала Снежана, когда обсуждала с ним юбилей мэра города. Все ясно, у Фадеева крепкие подвязки в УВД Твери, что и неудивительно, учитывая и его прошлое, и тот факт, что он оттуда родом. Те, кто сегодня занимает руководящие посты и помогает владельцу строительной компании разруливать проблемы, двадцать с лишком лет назад были обыкновенными операми, водившими дружбу с бандитами вроде Фадеева. И сейчас им найти подходящего исполнителя для убийства – раз плюнуть. Среди тех же бандитов нового поколения, например, а то и среди своих, полицейских. А славно бы вышло, если бы оказалось, что сыграет та версия, которую они с Хомичем и Колюбаевым отрабатывают! И Жене большой жирный «плюс» в личное дело, и Витьке Вишнякову по носу щелчок, и Фадеева посадят, а Снежана останется свободной. Перспективка!

Есаков был окрылен успехом, а мужская увлеченность спровоцировала выброс адреналина. В эту минуту ему море было по колено. Он готов к подвигам, и у него все получится. «Да пошли они все со своей политикой! – азартно и весело подумал он. – Указывать еще мне будут! Сейчас поеду на место последнего убийства, найду того дворника и сам все выясню».

Доехав до нужной улицы, он снова полез в Интернет, чтобы узнать, где находится управа, по ведомству которой проходят дворники, обслуживающие территорию. Машину пришлось бросить и дальше плутать по дворам в поисках «строения 21», не обозначенного на карте навигатора. Имя у того дворника было сложным для Жени, и он несколько раз вытаскивал из кармана бумажку, вырванную из блокнота, в котором записывал то, что говорилось на совещании. Но бесполезно: ровно через три секунды после того, как бумажка вновь оказывалась в кармане, непривычное имя опять вылетало из головы.

Наконец Есакову удалось найти искомое «строение». Он уже протянул руку, чтобы открыть дверь с вывеской управляющей компании, когда ему навстречу вышел крепкий мужчина начальственного вида. «Вот у него и спрошу, – мгновенно решил Женя. – Сразу видно, руководитель, должен все тут знать».

– Не подскажете, как мне одного дворника найти? – обратился к нему старший лейтенант.

Мужчина остановился, взглянул внимательно.

– Кого именно ищете?

Вот блин! Опять он имя забыл. Пришлось лезть в карман.

– Сатыбалдиев Мамажакып, – старательно прочитал Есаков чуть ли не по слогам.

– И зачем он вам?

Взгляд мужчины стал цепким и каким-то нехорошим. Ясное дело, набрали мигрантов без регистрации, отнимают у них половину зарплаты, а работать заставляют на двух-трех участках. Повсеместная практика, что уж тут…

– А я должен перед вами отчитаться? – дерзко ответил Есаков. – Так где мне найти…

Он снова вынужден был посмотреть в бумажку.

– …Сатыбалдиева?

– Повторяю вопрос: зачем он вам? – голос мужчины леденел от звука к звуку.

Да в конце-то концов! Старший лейтенант Есаков – офицер полиции или грязь под ногами? Он вытащил удостоверение и сунул мужчине прямо под нос.

– Уголовный розыск.

Внезапно мужчина крепко ухватил его за плечо и потянул сначала в сторону, потом за угол. Женя совершенно не был готов к такому, поэтому даже не успел оказать сопротивление.

– Иди сюда, – прошипел мужчина. – И покажи ксиву еще раз.

Он внимательно изучил то, что написано в удостоверении, и хмыкнул.

– Из Восточного, значит?

– Ну да, – растерянно пробормотал Евгений.

– А здесь что делаешь? Здесь ведь Северный, если ты заблудился.

– Послушайте, – начал было Есаков, но мужчина не дал ему договорить и тоже показал удостоверение. Точно такое же, темно-красное, только внутри слова другие. Управление собственной безопасности МВД РФ по городу Москве.

– Нет, это ты меня послушай, шкет. Тебе давали команду не соваться? Тебя предупреждали, чтобы не вздумал к дворнику Сатыбалдиеву близко подходить? Ты глухой? Или, может, тупой? Какого хрена ты сюда приперся?

– Брось, Миша, не дави, – послышался голос у Есакова за спиной. – Ну чего ты наехал на парня?

Женя оглянулся. Откуда-то появился еще один мужчина, помоложе, без головного убора, с высокими залысинами.

– Тащи его в машину, и спокойно поговорим.

Он с улыбкой посмотрел на Женю.

– Ведь поговорим, правда? Тебя как зовут?

– Женя, – пролепетал тот и тут же попытался обрести солидность: – Старший лейтенант Есаков.

Мужчины крепко взяли его под руки с двух сторон и потащили к арке, ведущей из дворов на улицу. Оказалось, что их машина стояла всего в нескольких метрах от того места, где припарковался Евгений. «Начальственный» уселся на водительское сиденье, а тот, который с залысинами, – рядом с Женей, сзади.

– Ну так что, старлей Женя, – начал «Залысины» вкрадчивым голосом, – расскажи нам, зачем тебе дворник Сатыбалдиев, за какой такой надобностью.

– У нас убийство, – торопливо ответил Есаков, – дворник – свидетель.

– Это ты девке своей завтра расскажешь, – грубовато вмешался «начальственный». – Ты по Литвиновичу работаешь?

– Ну да.

– Значит, прикомандированный? Зарубинских ребят мы всех знаем.

– Ага, я из Восточного, у нас там был второй труп из серии…

– Вот! – назидательно произнес обладатель залысин. – О чем, собственно, речь и идет. Ты какого хрена язык распускаешь? Ты нас в первый раз в жизни видишь, а про серию рассказываешь. Совсем мозгов нет?

– Так вы же удостоверение показали, – растерянно пробормотал Женя, обращаясь к «начальственному».

Это заявление почему-то очень развеселило мужика с залысинами.

– Удостоверение! Слыхал, Мишаня? – заржал он. – Наш старлей, похоже, не в полиции служит, а в богадельне, верит любой бумажке.

Внезапно веселость его куда-то исчезла. Теперь в машине с Есаковым сидели два очень серьезных, агрессивно настроенных человека.

– Ты так любишь рассказывать всем подряд про служебные дела, что и Дремову про них разболтал, так? – сурово заговорил «начальственный». – Или не разболтал, а сознательно продал информацию за бабки? И дворника прискакал искать, чтобы он потом правильно показывал, дескать, пока ждал полицию – какой-то мужик мимо проходил, трупаком поинтересовался, в карманах у него пошарил. Ну? Так было? Или ты еще лучше все придумал? Например, дворник видел, как потом этот мужик вернулся, спрятался неподалеку под козырек у магазина и снимал на телефон. Все стрелки на самого Дремова перевести решил, да?

– Да вы что!

Есаков запаниковал. Такого наезда он не ожидал.

– А что? – вступил лысоватый. – Хороший вариант. Дворник у нас иностранец, русский язык понимает слабо, регистрации нет, такого запугать – дело двух секунд. И внушить ему можно что угодно. Он боится работу потерять, ему семью кормить надо, а семья в Кыргызстане у него огромная, и все кушать хотят. Такой со страху любые показания даст, если правильно пригрозить. Следователь завтра спросит, почему, мол, при первом допросе не так сказал, а он в ответ: «Дяденька, я с перепугу все русские слова забыл, какие знал, перенервничал, страшно же, сначала мертвый человек, потом полиция». Так как, Женя? Такой у тебя был план? Слил информацию и собрался других подставить?

– Да нет же…

– А дворника зачем искал? – строго вопросил «начальственный» по имени Михаил. – Чего ты к нему полез?

– Так убийство же… Он же свидетель…

– Да оставь ты его, Миш, – махнул рукой «Залысины». – Не видишь, что ли? Он совсем тупой. Куда ему такие схемы крутить?

Он полез в карман за сигаретами, закурил, выпустил дым прямо в лицо Есакову.

– Тебе Зарубин что сказал? – обратился он к Евгению, снова изменив тон. Теперь он говорил как терпеливый учитель с нерадивым учеником. – Он тебе сказал сегодня, чтобы ты не вздумал соваться к дворнику, потому что к делу подключается УСБ. Это наша поляна. И пока мы на ней не разберемся, опера и близко подходить не должны. Говорили тебе это?

– Говорили, – послушно кивнул Есаков.

– Так почему же ты, урод недоделанный, полез? Ты на что рассчитывал? Что никто не просечет? Что УСБ только сопли жует по кабинетам? Что мы оперативной работы не знаем?

– Не, – оживился Михаил, – он решил, что раз нас все так сильно не любят, значит, мы работать не умеем. Ему даже в голову его пустую не приходит, что не любят нас как раз за то, что мы очень хорошо умеем работать. И работаем. И на каждого имеем столько компры, что любого можно скинуть с насиженного места за полторы минуты.

Он завел двигатель и вздохнул:

– Ладно, поехали. Отвезем его на Петровку, сдадим Зарубину с рук на руки, пусть сам решает, что делать с этим придурком.

«Вот же я попал!» – в отчаянии думал Женя Есаков, глядя на мелькающие за автомобильным стеклом дома.

Инга

Звонок в дверь заставил Ингу оторваться от книги и отложить в сторону электронную «читалку». Она посмотрела в глазок, увидела какого-то мужчину, но из-за кривизны линзы не смогла понять, знаком он ей или нет. «Наверное, кто-то из соседей, – подумала Инга. – Если бы пришел с улицы, позвонил бы в домофон». Артем имел неосторожность рассказать кому-то из жильцов, как его подруга ловко справляется с разными телесными недугами, и с тех пор то одни соседи, то другие периодически являлись с просьбами о помощи.

– Слушаю вас, – громко проговорила она, не открывая дверь.

– Прошу прощения, – послышался приятный голос, – я ищу Максима Шишацкого.

– Здесь такой не живет.

– Я знаю. Он раньше жил здесь, потом продал квартиру Артему Шубину. Я подумал, может, Артем знает, где мне найти Шишацкого.

– Минутку подождите, – сказала Инга уже мягче. – Я поищу договор купли-продажи, там, наверное, есть какой-то адрес. Извините, что не открываю, я не одета.

– Конечно, я подожду.

Значит, не сосед, а пришел с улицы. Наверное, попал в подъезд, когда кто-то заходил или выходил. Так часто бывает.

Она вернулась в комнату, выдвинула сперва один ящик рабочего стола Артема, потом другой, третий… Вот он, договор, лежит в прозрачном пластиковом конверте с кнопочкой. Инга вытащила документ, посмотрела данные продавца: Шишацкий Максим Валерьевич. Все верно. Паспортные данные, адрес по прописке. Бывший владелец продавал не единственное свое жилье, прописан он был, как выяснилось, в Подмосковье.

В этом же конверте нашелся и листок с заголовком «Контакты Максима». Номер телефона и адрес электронной почты. Инга взяла записку и снова направилась к входной двери, по пути глянув на себя в зеркало. Н-да… Спутанные волосы, бледное и немного отечное лицо, халат поверх пижамы. В конце концов, она болеет. И она у себя дома. Кому какое дело?

Решительно открыла дверь и увидела перед собой красивого мужчину лет тридцати пяти, стройного, с хорошей стрижкой и в дымчатых очках. Мужчина улыбался приветливо, чуть виновато и невероятно обаятельно. «Вот черт! – выругалась Инга про себя. – Выгляжу как неизвестно что… Еще женщиной себя считаю. Чучело!»

– Вот, – она протянула мужчине записку. – Снимите на телефон. Это то, что вам нужно?

Он пробежал глазами по цифрам и буквам, кивнул обрадованно.

– Спасибо вам огромное! Вы меня так выручили! Мне Максим срочно нужен, но я давно с ним не общался и теперь никак не найду. Мы в последний раз виделись, как раз когда он Артему квартиру продавал, Макс попросил, чтобы я его подстраховал с ячейкой, ну, там, нал большой, мало ли… Потом у меня телефон украли, еле-еле половину контактов восстановил. Вот и получилось, что прежний адрес я знаю, имя покупателя помню, а с Максом связаться не могу.

– Понимаю, – ответно улыбнулась Инга, глядя, как красавец в дымчатых очках достает телефон и фотографирует записку.

– Еще раз прошу прощения, что пришлось вас побеспокоить. Вы, наверное, спали? Я вас разбудил? В ночную смену работали? – спросил он голосом, исполненным понимания и сочувствия.

– Просто болею, загрипповала немножко.

Взгляд мужчины стал более внимательным, его глаза будто ощупывали ее лицо и скрытую теплым халатом фигуру.

– Да нет, похоже, не немножко, – задумчиво проговорил он. – Выглядите вы так, словно у вас сначала была высокая температура, а теперь жуткая слабость, еле ноги таскаете. Какой день? Третий? Четвертый?

– Четвертый, – призналась Инга. – А вы специалист, однако. Врач?

– Если бы, – усмехнулся незнакомец. – В детстве мечтал, но не срослись отношения с химией. Пришлось переквалифицироваться в управдомы. Но у меня сестренка с ослабленным иммунитетом, цепляет любой вирус, какой гуляет по Москве. Минимум четыре раза в год тяжело болеет, так что по гриппам я действительно крупный спец, могу на глазок определить, какой день болезни и как она протекает. Кстати, сестра тоже сейчас лежит с гриппом. Осенне-зимняя эпидемия. У вас температура сколько времени держалась?

– Высокая – часов десять-двенадцать, я ее сбила до субфебрильной, ходила с ней пару дней, а теперь вообще не выше тридцати пяти, – Инга рассмеялась. – Остываю уже. И сил нет, тут вы правы.

– А чем сбивали? Парацетамолом?

Она не заметила, как втянулась в разговор о симптомах и препаратах, и через короткое время поймала себя на том, что… Ой, боже мой, кажется, она флиртует! Прямо вот так, непричесанная, ненакрашенная, в пижаме и халате. То есть ничего такого она не делает, глазки не строит, губки не надувает, плечиком не поводит. Всего лишь привычно, автоматически отмечает в собеседнике признаки мужской заинтересованности. А признаки эти становились с каждой секундой все более явными. «Красивый, – подумала Инга. – Обаятельный. Хорошая речь. Хорошая улыбка. Сладкая конфетка. У таких обычно бывает ужасный характер, они залюбленные, захваленные, не знающие отказов. Лет десять назад я бы на такого точно сразу запала. Теперь – нет. Теперь я битая, мне бы что попроще, понадежнее, без изысков и вывертов».

Она сделала шаг от порога назад, в прихожую, давая понять, что собирается закрыть дверь. Незнакомец еще раз извинился, поблагодарил и распрощался.

Возвращаясь в комнату, Инга снова взглянула на себя в зеркало. То, что она увидела, было намного хуже, чем несколько минут назад. Бледность превратилась в синюшность, тени под глазами стали заметнее, лоб покрыт испариной. И всего-то: постояла немного, перекинулась парой фраз с красивым обаятельным мужчиной, получила удовольствие, а результат просто устрашающий.

Инга снова улеглась на диван, попыталась читать, но минут через пятнадцать почувствовала, что ей не лежится. Начала ходить по квартире, что-то прибирать, быстро устала. Посидела в кресле. Снова полежала. Все не то. Тело тосковало по движению, по работе, по тренировкам у Диреев. Когда же закончится этот период разбитости и слабости?!

Она решила позвонить Артему, чтобы хоть на несколько минут создать для себя ощущение какой-то активности, а не пустого, тупого сидения в кресле.

– Извини, – начала она с места в карьер, – хочу попросить прощения за то, что порылась в твоих ящиках.

– Да? – В его голосе Инга не уловила ни грамма неудовольствия, только иронию и легкое любопытство. – И что ты там нашла? Оружие, наркотики и порнографию?

– Тёма, я серьезно. Какой-то мужчина искал Максима, бывшего владельца твоей квартиры. Я хотела помочь, поискала договор купли-продажи и нашла записку с контактами. Я понимаю, что поступила глупо и так делать нельзя, но я из-за гриппа плохо соображаю. Ты не сердишься?

– А он действительно искал Максима? – теперь Артем заговорил с нескрываемым беспокойством. – Больше он ничего не хотел?

– Да нет, сфотографировал ту записку на телефон и ушел.

– И ничего тебе не предлагал? Никаких услуг? Ничего бесплатного или по акции?

– Да нет же!

– И ни о чем не спрашивал?

– О чем, например?

Не рассказывать же Артему, что незнакомец спрашивал ее про температуру и парацетамол… Глупо как-то, хотя во время разговора все это казалось таким милым и вовсе не глупым.

– Например, о том, кто еще проживает в квартире, какой у нас интернет-провайдер, картами каких банков мы пользуемся?

– Нет-нет, – заверила его Инга, – ничего такого. Только про Максима Шишацкого спросил и ушел.

– Но хотя бы представился?

– Нет. И моего имени не спросил. Тебя интересует, познакомилась ли я с ним?

Вот поди пойми, что это: патологическая ревность, патологическое стремление к тотальному контролю или искреннее беспокойство за ее безопасность?

Артем расхохотался.

– И это тоже. Я же не хочу, чтобы мою красавицу прямо из дома увел какой-то проходимец. Как ты себя чувствуешь?

– Лучше, – соврала Инга.

На самом деле ничего не лучше, точно так же, как было и вчера, и сегодня утром. Но ей так не хотелось ныть и жаловаться! Конечно, приятно, когда о тебе заботятся, но неприятно чувствовать, что превращаешься в обузу.

– Я приеду около семи – половины восьмого, привезу тебе поесть и сразу уеду, у Фадеева вечером встреча, он велел присутствовать. Что тебе купить? Чего тебе хочется?

Ей не хотелось ничего, кроме сочного и кисло-сладкого. Апельсины, грейпфруты, лимоны с медом. Можно даже помело, хотя он обычно суховат, или мандарины, если не очень сладкие.

– Понял, до вечера, целую!

Инга положила телефон на стол и неожиданно заплакала. Тихонько, без рыданий и всхлипов. Бессильно и безнадежно. Зачем она позвонила? Для чего? Она чувствовала себя виноватой, вот и позвонила. Артем очень бережно относился к чужому личному пространству и, что вполне логично, ждал такого же отношения к своим границам. Ей подобная щепетильность казалась чудачеством. У нее никогда не имелось своего угла, всю жизнь Инга Гесс жила либо со своей семьей в небольшой квартирке, либо «у кого-то», где не чувствовала себя хозяйкой. У нее не было того, что называют личным пространством, она не привыкла оберегать его и контролировать. Психологические границы она выстраивала достаточно четко, а вот вещные… Не представилось ни повода, ни возможности. Ее не задевало, когда трогали или брали ее вещи без спроса, для нее это выглядело нормальным, лишь бы не сломали и не испортили. Артем устроен иначе, и Инга всегда об этом помнила. У Артема с детства была своя отдельная комната, потом родители помогали ему снимать жилье, а потом он заработал достаточно денег, чтобы купить собственную квартиру. А Инга… Будет ли у нее когда-нибудь место, которое она с полным правом сможет называть своим? Хватит ли у нее сил заработать сначала на кабинет, а потом и на квартиру? Она так устала…

«Что со мной? – думала она, отирая рукавом халата беспрерывно льющиеся слезы. – Я же никогда не плачу. И никогда не отчаиваюсь. Злюсь – да, бывает, и раздражаюсь, и гневаюсь, и расстраиваюсь. Но чтобы вот так плакать без видимой причины? Наверное, грипп виноват».

Дзюба

Зарубин щелкнул мышкой и откинулся на спинку кресла.

– Иди и почитай сам. Я тебе на почту переслал.

– На рабочую?

– Ты что? На личную, конечно.

Роман вернулся в кабинет и открыл ноутбук, не подключенный к ведомственной сети. Загрузил почту, открыл файл, приложенный к только что поступившему письму от Зарубина. Текст большой, вчитываться некогда. Дзюба проскроллил его до конца и решил ознакомиться только с выводами.

Вывод первый: в материалах имеются три списка разной длины, но нынешние потерпевшие упомянуты только в одном из них, самом коротком. У Каменской написано: «Двое, Чекчурин и Майстренко», потому что когда она это писала, об убийстве Литвиновича еще не было известно. О третьем трупе она узнала только от Вишнякова. «Трое из шести», – так сказал Витя, сославшись на Каменскую, которая помнила список наизусть. Нужно работать в первую очередь с теми, кто имел или имеет доступ к этому списку. Именно к короткому, состоящему из шести позиций. В двух других списках указанные фамилии не фигурируют.

Вывод второй: в материалах нет ни описания, ни даже упоминания истории И. А. Выходцева, а ведь именно она стала первым толчком, первоисточником всего исследования. Более того, Выходцев принимал в нем непосредственное участие и является соавтором статьи, опубликованной в 2018 году. «Это кажется нелогичным и немного странным. Может быть, имеет смысл подумать в этом направлении», – написала Каменская.

Вывод третий: во всех материалах не содержится никаких тезисов, которые могли бы быть интерпретированы как призывы к исправлению ошибок правосудия путем самосуда. «Собственно, об ошибках правосудия во всем исследовании речь вообще не ведется, судебная практика анализируется только с точки зрения пробелов в законодательстве или некорректных и неудачных формулировок в законах и подзаконных актах».

Вывод четвертый: в коротком списке содержатся имена и фамилии шести человек, виновных в ДТП. В статьях, посвященных детальному описанию конкретных ситуаций, анализируются семь случаев. Если исходить из предположения, что именно эти шестеро были отобраны для долговременных монографических исследований, то откуда взялся седьмой? Группа имен (виновник и двое потерпевших) находится во втором списке, а не в первом. Почему? Если эти люди (Дмитрий Тарутин, Журавлева Алла Марковна, Журавлев Федор) намечались для монографического изучения, почему их нет в коротком списке? «Скорее всего, это чисто техническая деталь, за которой ничего не скрывается, но я не люблю, когда что-то провисает и не укладывается в схему. В общем, я наверняка придираюсь, но мое дело – прокукарекать, а вы уж сами решайте, вставать с рассветом или еще поспать».

Вывод пятый: среди потерпевших и их близких, судя по представленным материалам, указаны люди самых разных профессий и разного социального статуса. Однако для монографических исследований отобраны только те случаи, где среди ближайшего окружения потерпевшего имеются люди, чьи профессиональные обязанности сопряжены с высокой ценой ошибки (авиадиспетчер, три врача, инженер-мостостроитель, водитель, летчик). «Это совершенно ни о чем не говорит. Возможно, первоначальный замысел исследования именно в этом и состоял, а потом, по мере накопления материала, цели и задачи сформулировали более широко, так часто бывает в науке. Но не исключено, что есть какие-то другие причины. Например, какие-то принципиальные отличия в личности виновного или в личностях потерпевших. Навскидку: из материалов и текстов статей следует, что все виновные из короткого списка находятся на свободе и проживают в Москве или Московской области, в двух других списках география охватывает всю страну, и среди виновных много тех, кто в настоящее время отбывает наказание или умер. Можете кидать в меня тухлыми помидорами, но короткий список похож на список потенциальных жертв, находящихся в пределах досягаемости для человека, проживающего в столице или в области».

И что у нас получается, господа хорошие? Виктор Вишняков утверждает, что они с Каменской единодушно считают четверых учеников – соавторов Стекловой непричастными. В то же время Анастасия Павловна настоятельно рекомендует заняться именно теми, кто имел доступ к короткому списку, а это как раз и есть те самые Димура, Гиндин, Абросимов и Лазаренко. Ну, еще Очеретин, но на момент убийства Литвиновича у него такое алиби, о котором можно только мечтать. Опять же, если Каменская права в своих подозрениях, следует первым делом выяснить, откуда вообще взялся этот короткий список и кто его составлял. Кто составил – тот и убийца, ясно же.

Ладно, в исполнители эти пятеро не годятся, а в организаторы? Каменская считает, что нет, они ничего не знают об убийствах и не имеют к ним никакого отношения.

Но ведь Каменская может ошибаться. Все могут. Кто-то из пятерых – организатор, идеолог. Или вообще все скопом. Бывшая «наружница» – пособник. И есть еще исполнитель. Но, возможно, «наружница» едина в двух лицах. Как сказал Тоха Сташис, «сами стелим – сами спим».

Или же доступ к спискам имел кто-то еще. Кто? Да та же Инга Гесс, навещавшая Выходцева в последние месяцы перед его кончиной. Но зачем ей все это? Какой смысл в убийствах, в записках? Кто-то из ее близких стал жертвой ДТП, и она теперь мстит всем подряд? А может быть, у нее нет никакого личного интереса, ее просто наняли для исполнения. Мужики – организаторы, инициаторы и идеологи, а женщины исполняют заказы на убийства. Мир перевернулся, господа присяжные!

Фу, какой бред в голову лезет.

Роман сердито закрыл ноутбук и снова отправился к Зарубину.

– Все сходится на массажистке, – сказал он. – Информация Колюбаева и Хомича это подтверждает. Могла иметь доступ к спискам, навыки и физические кондиции соответствуют параметрам. Кузьмич, я вот еще что хотел обсудить…

Зарубин глянул на часы и поморщился.

– Только в двух словах, нас с Пивоваровой и Большаковым наверх вызвали. Очередной заход коллективного изнасилования по блогеру. Да плюс Есаков этот придурочный со своей инициативой… Мало мне головняка, так еще за него теперь отдуваться.

– Ладно, – махнул рукой Дзюба, – я тогда с Антоном пока перетру, чтобы тебя не грузить.

– Рома, – Зарубин помолчал, поскреб пальцами подбородок, – надо заканчивать с этим винегретом.

– С каким? – не понял Дзюба.

– Вот с этим. Я всегда считал, что стрелять надо одновременно во всех направлениях, во все цели, тогда есть хотя бы минимальный шанс, что куда-нибудь попадешь. Но сейчас так не получается.

Роман вспомнил слова следователя Барибана: «Есть у вашего Зарубина такая манера: раскидает личный состав по разным направлениям удить рыбку в мутной воде, а сам на берегу сидит и ждет, смотрит, где клюнет». А ведь и в самом деле… Дзюба не видел в этом ничего плохого, но Барибану такой стиль работы отчего-то не нравился, а теперь вот и сам Кузьмич засомневался.

– Давайте сегодня вечером соберемся и приведем мысли в порядок, – продолжал начальник. – Только мы втроем: я, ты и Тоха. Ты повнимательнее изучи, чего там Пална наваляла, у меня времени нет эту «Войну и мир» читать, я только выводы посмотрел. Соберемся – доложишь. Черт, не могу сосредоточиться на деле, достали уже все с этим блогером, мозги в кашу размолотили. Сейчас еще добавят… Не министерство, блин, а один сплошной блендер для дерьма. Есаков еще этот вылез не по делу, с «гестаповцами» пришлось объясняться. Скорей бы уж нового начальника назначили, пусть он вот это все имеет.

Он покрутил пальцем в воздухе, обозначая то ли лопасти блендера, то ли «вот это все».

Дзюба был согласен с Зарубиным. Хватит уже бегать и тыкаться во все углы подряд. Пора остановиться, сесть и подумать.

Сташис

К вечеру все оказались в разных местах: Зарубин – на Житной, в министерстве, Ромка на Петровке изучал аналитическую справку, которую составила для них Каменская, а сам Антон встречался со знакомыми сотрудниками полиции, служившими там, где когда-то работал покойный Игорь Выходцев. Пока ничего стоящего не прорисовалось. Те бывшие коллеги Выходцева, с которыми была знакома его жена и к которым она обращалась за помощью в наследственных делах, никак и нигде не озвучивали ни идей Стекловой и компании, ни намерений взять дело справедливости в собственные руки и не проявляли повышенной эмоциональной вовлеченности в проблематику ДТП и их последствий. А навещал больного дома вообще только один из них, да и то всего пару раз.

Ну что ж, эта часть работы выполнена, хоть и без результата. Антон посидел несколько минут в машине, закрыв глаза и составляя план на вечер. Кузьмич предложил собраться, вместе подумать. Вопрос: где? Куда ехать-то?

– Можно ко мне, – неуверенно сказал Сташис. – Правда, у меня там Степка, и Вася сегодня дома.

– И к Ромке нельзя, – ответил Зарубин, – там «однушка» и Дуняша. Ко мне – тоже не вариант, жена с тещей в две дуделки вынесут мозг нафиг и поговорить спокойно не дадут, будут подслушивать и потом всем подружкам разнесут.

– Ну, тогда придется обратно в контору возвращаться. Или в кабак.

– В кабак неохота, там шумно, музыка, люди разговаривают. Если бы днем – еще ничего, а по вечерам шалман. Слушай, давай я Палне звякну, вдруг приютит?

– Неудобно, – засомневался Антон. – Ты и так ее нагрузил, а тут еще мы ввалимся. Она не обязана…

– Кончай стонать, – оборвал его Сергей. – Жди, перезвоню.

Через несколько минут Зарубин сообщил, что Каменская не возражает.

– Ромке скажи, пусть подтягивается. И с тебя бутыль.

– За что? – удивился Сташис.

– За Колюбаева. Я же на него ставил, а ты на Хомича. Ты проиграл.

– Да ладно! – не поверил Антон. – Неужто приходил?

– Ага.

– И на кого лил? На Хомича? Или, может, на кого другого? На меня, например?

– Ни за что не угадаешь, – торжествующе объявил Зарубин. Голос у него был усталый и тусклый, но способность веселиться он еще до конца не утратил. – Дима приходил уверять меня, что Хомич ни за что так не поступил бы, он гарантирует, головой ручается за товарища и очень просит его не подозревать.

– Ни фига себе, – протянул Антон. – Благородненько.

– Да брось, Тоха, ты всегда думаешь о людях лучше, чем они того заслуживают.

– Ну а что тогда?

– Не благородненько, а умненько. Колюбаев недавно перевелся, он новичок, а Хомич – старожил на Юго-Западе, всех знает, во всем разбирается, все информационные ниточки в руках держит. Благорасположение такого человека дорогого стоит. Поддержка, подпитка. Опять же, в долю может взять, если Колюбаев вотрется к нему в доверие.

– Резонно. Но тогда с меня не целая бутылка, а половина.

– Это с чего же?

– Плюс полбутылки – за то, что приходил Колюбаев. А минус полбутылки за то, что он никого не пытался слить, а, наоборот, защищал.

– Математик, – фыркнул Зарубин. – Ты себя с Каменской не попутал? Ладно, двигай к Палне, на месте разберемся.

* * *

От дома Каменской Сташис находился ближе всех и уже через сорок минут звонил в дверь ее квартиры. Тишина. Никто не открывает. И шагов внутри не слышно. Он позвонил еще раз, однако результат не изменился. Пришлось связываться с Зарубиным. Кузьмич, в принципе, мог и подшутить, за ним такое водилось, особенно в припадке плохого настроения. А в свете нынешних малоприятных событий настроение у полковника уж точно не самое радужное, так что злой розыгрыш – штука вполне ожидаемая.

Судя по фоновым шумам, Зарубин ехал по многополосной трассе, Антон слышал звуки проносящихся автомобилей, вой сирены и басовитое кваканье спецсигнала.

– Ты на часы посмотри, – сердито ответил Сергей. – Я тебе сказал: не раньше девяти.

Вообще-то ничего похожего Зарубин не говорил. Или Антон мимо ушей пропустил? А может, забыл?

– Тоха, она в восемь часов выходит с собакой. Спускайся и жди на улице, я скоро подъеду, если в пробку не попаду, но навигатор вроде ничего такого не показывает, еще два отрезка желтые, а потом все зеленое. Да, и в магаз заскочи, там рядом есть, купи чего-нибудь, а то неудобно, в гости все-таки идем.

– Кузьмич, ты когда успел барином заделаться? – усмехнулся Антон. – Не лопнешь столько указаний раздавать?

– Так тебе все равно проигранную бутылку покупать. Или уже купил?

– Нет, не купил, – признался Сташис.

– Ну вот и иди, проведи время с пользой, чего зря стоять-то?

Магазин действительно оказался совсем рядом. Антон первым делом подошел к полкам винной секции, долго и придирчиво выбирал напиток, после чего направился к «кондитерке» и начал бездумно брать и складывать в тележку все, что попадалось под руку: печенье, кекс, какой-то рулет с якобы ореховой начинкой, еще одно печенье, мармелад, шоколадный хворост… Для мозгового штурма нужен сахар, в этом он был твердо убежден, проверено практикой. В последний раз они с Ромкой в аналогичной ситуации уговорили две коробки шоколадных конфет. Правда, и выпили тогда немало, под конфетки коньячок отлично покатил. Но зато кое-что придумали и преступление все-таки раскрыли. Хотя и не факт, что помогло именно сладкое, а не алкоголь.

С пакетом в руках Антон вернулся к подъезду и почти сразу увидел Каменскую с мужем и крупной собакой: они подходили к дому с противоположной стороны. Пес немедленно кинулся обнюхивать брюки и ботинки незнакомца. Чистяков резко, но не сильно дернул поводок.

– Бруно, фу! – сказал он негромко, но очень твердо.

Лабрадор поднял голову и послушно сел.

– Леш, ну почему он тебя слушается, а меня нет? – жалобно спросила Анастасия.

– Потому что ты кричишь на него и впадаешь в истерику, а собаки от громких звуков и истерических воплей начинают нервничать.

Алексей приложил магнитную «таблетку» к домофону, открыл дверь и пропустил вперед Сташиса. К удивлению Антона, соседскую собаку не отвели к ней домой.

– Пусть с нами побудет, – пояснила Каменская. – Он и так целыми днями в пустой квартире, скучает, ему одиноко. Мальчики, идите пообсуждайте политику, а я пока ужин приготовлю. И Бруно с собой возьмите в комнату. Антон, когда ребята подъедут?

Сташис посмотрел на часы.

– Кузьмич должен вот-вот прибыть, а Ромке еще минут двадцать осталось.

– Нормально, как раз успею, – кивнула она.

Через полчаса все сидели за столом, поедая спагетти с соусом, состав которого Антон никак не мог определить. Чеснок и помидоры там точно были, но явно имелось что-то еще, и не одно, то ли базилик с розмарином, то ли приправы. «Надо будет спросить рецепт, – подумал он. – Наверняка что-то простое, даже я справлюсь, зато получается очень вкусно».

Бруно суетился вокруг них, подлезал под руку то к одному, то к другому, делал жалобные глаза и пытался положить морду на стол, чтобы эти глупые человеки поняли наконец: надо уметь делиться. Делиться почему-то никто не хотел.

Когда тарелки опустели, пес разочарованно вздохнул и печально опустил хвост.

– Я пошел в трудилище, – сообщил Чистяков, стоя на пороге кухни: огромная чашка чая в одной руке, тарелка с горкой печенья – в другой. – Бруно, идем в кабинет, будем наукой заниматься.

Лабрадор, как показалось Антону, больше хотел остаться там, где пахло едой и еще были какие-то шансы, но Алексей достал из кармана собачье лакомство, при помощи которого легко выманил Бруно из кухни.

– Я сейчас посуду домою и тоже пойду, – отозвалась Каменская, – нужно к занятиям подготовиться.

– К каким занятиям? – возмутился Зарубин. – Мы чего, зря сюда приперлись? Ты нам нужна.

– Да? А я думала, вам только пожрать и перекантоваться, – засмеялась она. – Ладно, тогда помогайте, вытирайте посуду, выгружайте провиант, раскладывайте по емкостям. Чай заварен, а если кто желает кофейку – самообслуживайтесь.

Дружно справились за несколько минут и снова расселись вокруг стола, накрытого к чаю. В центре на блюде – криво порезанный рулет, вокруг него – вазочки и мисочки с печеньем, мармеладом и хворостом. Антону в первый момент показалось, что он переборщил с покупками и всего слишком много, но уже через короткое время понял, что все нормально: то, что еще недавно выглядело солидными аппетитными горками, прямо на глазах превращалось в жалкие кучки, сквозь которые виднелись донышки посуды.

– Все равно я не понимаю, чего ты прицепилась к истории Выходцева, – упрямился Зарубин. – Ну нет ее в материалах – и не надо.

Но Каменская была не менее упрямой.

– Я хочу понимать, почему. Она должна быть. А ее нет.

– А к убийствам-то это какое отношение имеет?

– Никакого.

Она подумала немножко и добавила:

– Наверное. Ты прав, Сережа, я зря нагоняю смуту. Вполне возможно, что история есть, она использована в исследовании, только изменены имена и фамилии, и вместо онкологического заболевания указано какое-то другое, тоже тяжелое и приведшее к гибели. Поэтому я и не нашла. Я же поисковиком искала, а не глазами, времени было мало. Нужно еще раз внимательно прочитать все истории, в которых фигурируют врачи.

– На досуге почитаешь, – буркнул Зарубин. – Раз это не имеет отношения к делу, то нечего время тратить.

– Нет, я все-таки пойду и посмотрю прямо сейчас. Не успокоюсь, пока не выясню.

– Вот же ты упертая, Пална, – с досадой бросил Сергей ей вслед.

Она ушла в комнату, откуда через минуту послышалось мелодичное блямканье включающегося компьютера. Антон, Дзюба и Зарубин продолжали обсуждать собранную информацию, оценивая каждый факт как нужный, сомнительный или полностью непригодный для построения той или иной версии. Фадеев и его конфликт с женой Чекчурина… Жена Фадеева и ее связь с Матвеем Очеретиным… Связь Очеретина со Стекловой и ее последователями… Выходцев и Стеклова… Инга Гесс и ее связь с Выходцевым, с одной стороны, с Фадеевым – с другой, с Очеретиным через жену Фадеева – с третьей…

Челюсти хрустели печеньем и хворостом, то и дело жужжала кофемашина, реплики, то агрессивные и напористые, то растерянные и исполненные досады, прерывались тихим звяканьем рюмок.

Все сходилось на Инге Гесс. И все равно не сходилось. Не просматривался мотив.

– Что Большой пообещал? – устало спросил Антон.

– Сказал – завтра, но предупредил, что ничего не гарантирует. У него есть неплохой шанс быстро получить данные по женщинам, уволившимся из наружки, но по действующим сотрудникам наверняка полный облом. Чтобы дали такую информацию, нужно недели две обивать пороги, объяснять, почему это позарез необходимо, и согласования получать. «Гестаповцы», само собой, решили бы вопрос в разы быстрее и проще, но тут уж… сами понимаете…

Да, они понимали.

– Кстати, – вспомнил Дзюба, – а с блогером-то что? Взяли его в работу?

Зарубин оглянулся, встал и прикрыл дверь, ведущую из кухни в коридор. Антон понимал, что происходит. Каменская, конечно, своя, ей можно полностью доверять, но время настало такое поганое, что не только окружающим – самому себе верить перестаешь. Грустно это.

– Я после вздрючки в министерстве к ним заехал, – вполголоса сказал Сергей, – по пути было. Ну, короче, нашли его, хотели по-человечески поговорить, но блогер оказался гордый, у него свои понятия о человеческом-то. Пришлось прессануть. В общем, пару дней назад ему пришла мессага с неизвестного номера с информацией о двух трупах с записками. И дальше что-то вроде: «Когда будет третий – тебе дадут знать, будь готов сразу ехать».

– Что значит «что-то вроде»? – вскинулся Ромка. – Они что, его телефон не проверили? И тебе распечатку не показали?

– Нема дурных, – печально фыркнул Зарубин и сунул в рот очередное печенье. – В мессаге было написано: прочитаешь – запомни, сразу удали, сделай скрин-шот и перешли на этот номер. Дремов так и сделал, как велели.

– Предусмотрительный информатор, – заметил Антон.

– Я тебе больше скажу, он обставился со всех сторон. Отскриншотить же можно любое место, необязательно то, где было нужное удаленное сообщение. Так этот информатор знаешь что сделал? Послал Дремову еще две мессаги, одну за несколько секунд до основной, вторую – сразу после. В первой написал: «Привет, Данила! Как жив-здоров?» Ее Дремов даже не сразу заметил. А во второй – «До встречи!» Эти две позиции должны быть на скрин-шоте видны, чтобы без обмана. Номер пробили, но без толку, симка серая, где-то в переходе куплена и использована только один раз. А в ночь убийства Литвиновича блогер получил наводку, где-то часа в 4, куда ехать. И снова сперва: «Привет, Данила» и потом: «Удачи!», сообщение удалить, скрин-шот прислать. Номер другой. Симка снова серая и снова на один раз.

– А чего так сложно-то? – удивился Ромка. – От этого чувака было бы только одно сообщение, удалишь – останется пустое окно, а сверху номер телефона, с которого мессага пришла. Какие еще доказательства нужны?

– На всякий случай. Человек может не знать в точности, какими техническими мощностями мы располагаем. А вдруг мы его найдем и симку к нему привяжем? И спросим, зачем он посылал сообщения блогеру Даниле? И почему блогер Данила их удалял? А так – ну, найдем, ну, спросим, а он сделает нам глазки и расскажет, что когда-то познакомился с Дремовым случайно, в компании или на тусовке какой-нибудь, захотел продолжить знакомство, написал, ответа не получил, попробовал еще раз, опять не получил и подумал, что Дремов, наверное, его совсем не помнит. А то, что Дремов рассказывает байки про страшные сообщения о трупах с записками, – чистое вранье, не было такого. Наверное, Данила от кого-то другого узнал и хочет скрыть свой источник. Вот иди проверь.

– Не сходится, – упрямо покачал головой Ромка. – Скрин-шоты надо было переслать, значит, в сотовой связи все равно будет отметка о том, что Дремов отсылал ему сообщения, и тогда уже самого фигуранта спросят, где они и с какого перепугу он их удалял. Я уж не говорю о том, что Дремову ничто не могло помешать сделать скрин-шот полной переписки и сохранить у себя в фотографиях, а уж потом удалять, что велено. Он этого не сделал чисто по глупости, растерялся или просто не сообразил, но ведь мог! А информатор об этом почему-то не подумал. Или блогер врет.

– Может, преступник специально нас запутывает? – предположил Антон. – То пытается выглядеть как человек, имеющий доступ к нашей внутренней информации, взять хоть те же камеры, а в других случаях ведет себя как обычный обыватель, далекий от полиции, накручивает меры предосторожности, которые на самом деле – мертвому припарка. Чтобы мы вообще всю башку свернули, составляя его портрет. Или чтобы искали группу, в которой есть разные люди, в то время как он работает в одиночку.

– Вот же… – Дзюба непечатно выругался. – Ну и кто мог такое провернуть? Уж точно не Есаков и не Вишняков. Тот, кто это сделал, должен быть одержим идеей, он не понимает, почему пресса до сих пор не трубит о наших убийствах на всех углах, и решил ускорить процесс. Для него важны огласка, публичность. Ни Женька, ни Витек не похожи на тех, кто вообще хоть чем-то бывает одержим. И уж точно не высокими идеями.

– Хомич тоже на идейного не сильно смахивает, и Колюбаев, – подхватил Антон. – Значит, этот осведомленный информатор – полицейский, но не из наших.

«Полицейский, но не из наших», – мысленно повторил он собственные слова. Что-то в них было неправильно.

– Или это убийца, – медленно проговорил он. – Нас всех с самого начала так накрутили страшными последствиями, если информация куда-то утечет, что мы сразу начали думать только в этом направлении, прикидывали, в каком месте дыра. А дыры может не быть вообще, просто нам мозги запрограммировали этими начальственными угрозами. Вот смотрите: Дремов получил сообщение намного раньше, чем дворник позвонил в полицию. Никто из полицейских еще не мог знать. А информатор уже знал. Хотя он может быть и полицейским, и из следствия, и из прокуратуры, и из экспертов, но информацию он слил не потому, что болтливый или денег хотел, а потому, что таков его план. Он вообще может оказаться кем угодно, хоть космонавтом. Получается, он действительно идейный убийца, причем идейный до такой степени, что ему важно донести до людей какую-то мысль.

– Точно! – встрепенулся Роман. – Вот почему он так поторопился с Литвиновичем. Увидел, что результата нет, и начал форсировать события. Кузьмич…

– Ша!

Зарубин поморщился, словно у него болел зуб. Протянул руку, взял с блюда последний кусок рулета, запихнул в рот, прожевал тщательно и с удовольствием. С больным зубом так не жуют.

– Дайте подумать, – сказал он, запив рулет чаем. – Если человек плохо осведомлен о технических возможностях полиции, значит, он точно не из наших. Ф-фух! Больному легче.

– Или Большому легче? – чуть приподнял брови Антон.

Его задевало, что Сергей не передает открытым текстом указания, полученные от генерала Большакова, но все время «дает понять». Мол, я ничего не говорил, а если вы сами догадались, то молодцы. Ну чего темнить-то? Когда два месяца назад случилась эта шняга с Анастасией Павловной, кого Большаков позвал на подмогу? Сташиса и Дзюбу. Значит, выделяет их, отличает. Доверяет им. Мог ведь и Кузьмича кликнуть, тот Каменскую знает куда дольше и лучше, да и опыта у него намного больше. Но он позвал их с Ромкой, а не Зарубина. Это о чем-то да говорит, в конце концов. Никто никому не верит до конца… Ну что за жизнь пошла? Удивляться нечему, никто никому не верит, потому что все кругом врут, начиная с самого верха и заканчивая кассирами в супермаркетах. Руководство страны лжет прессе, пресса – гражданам. Банки подсовывают кабальные условия, прописанные таким мелким шрифтом, спрятанным в многостраничном договоре, что нужно иметь массу знаний, времени, терпения и здоровья, чтобы прочесть и обдумать каждый пункт. Телефонные мошенники вытягивают деньги из доверчивых людей. На упаковках продуктов пишут лживую информацию. Застройщики приманивают ценами на будущую квартиру и исчезают, не попрощавшись. Реклама врет, и продукт почти никогда не оправдывает ожиданий. Нынешняя жизнь – это жизнь в тотальной лжи. «И мы все этим отравлены, – думал Сташис. – Так что обижаться на Кузьмича я не имею никакого права. Только вот вопрос: как воспитывать детей в таких условиях? Внушать им, что никому нельзя верить, чтобы обезопасить? Вырастут одинокими невротиками, параноиками. Может, у них ни одной копейки и не отнимут, но дружбы, любви, человеческого тепла они не узнают. Или не предостерегать, не объяснять, не внушать, не окорачивать их природную доверчивость и потом с ужасом смотреть, как они становятся жертвами бессовестного вранья и мошенничества, жестоких манипуляций и оскорбительного унижения, зато утешать свое отцовское сердце тем, что ребенок сохранил способность дружить и любить. Кто знает, как правильно?»

Большакову «ментовская» группа не нужна ни при каких раскладах. Либо придется ее отдавать, а убийства повесить на кого-то еще, потому что раскрытие он обеспечить должен любыми средствами, иначе головы ему не сносить. Либо получать досыта сверху за то, что расплодил убийц в рядах своих подчиненных. Даже если преступники оказались бы не из розыска, а из других подразделений, все равно Большому плохо: под прямым ударом окажется начальник ГУВД, который всех собак спустит именно на начальника МУРа. Если Кузьмич прав в своих предположениях насчет осведомленности о техническом оснащении полиции, то хотя бы в этом вопросе можно выдохнуть.

– Рассматриваем версию Фадеева, где основная жертва Чекчурин, – вещал между тем Зарубин. – Кто из потенциальных убийц мог замутить такую схему, чтобы убрать Чекчурина и создать видимость идейного серийщика? Сам Фадеев мог?

Антон пожал плечами.

– Мог. Почему нет? Он умный. Был бы дураком – не построил бы миллионный бизнес. Кроме того, у него есть толковый помощник, между прочим, сожитель массажистки Инги, как говорит Колюбаев. Я с ним не пересекался, но, по отзывам персонала в доме Фадеева, этот Артем – больше чем просто правая рука Фадеева, и мозги у него отлично налажены.

– Тогда все в цвет! – обрадовался Зарубин. – У Фадеева есть цель нанести удар по своей врагине Горожановой и ее мужу, из-за давления которого у него тендер слетел. Он делится своей печалью с ближайшим соратником Артемом и просит придумать такую замануху, чтобы Горожановой и Чекчурину стало больно, при этом они бы точно знали, кто и почему нанес удар, но доказать это было бы невозможно. Артем думает, напрягает голову и вспоминает, что его подруга что-то такое интересное рассказывала про своего пациента. И у него все срастается. Схема готова. Шум, гам, пресса подключается, вся страна хором ищет сумасшедшего маньяка. До полного посинения.

Дверь открылась, первым в кухню ворвался Бруно, за ним вошла Каменская.

– Тебе ничего не обломится, не надейся. Приличные собаки с человеческого стола не едят, – строго произнесла она.

– А тебе? – ехидно спросил Зарубин. – Тебе обломилось?

– Мне тоже нет, – вздохнула она. – Никакого близкого подобия истории Выходцева я не нашла. Но если ты думаешь, что я успокоилась на этом, то ты, Сержик, заблуждаешься. Позвони-ка бывшей жене Выходцева.

– На тему?

– На тему имени доктора, который проглядел симптомы.

– Ты что, думаешь, она знает? Или помнит? Да не смеши!

– Тебе трудно попробовать? Я часто тебя о чем-то прошу? Мне нужно имя врача и год, когда Выходцев у него был.

– И что будет потом? – допытывался Зарубин.

– Потом ты позвонишь тому, кто сейчас сидит на базах, и попросишь найти имя человека, который погубил ребенка этого врача.

– А потом я должен буду принести тебе ключи от квартиры, где деньги лежат?

– Ну, почти. Ты попросишь пробить этого водителя. Если он жив-здоров, значит, я утратила хватку.

– А если не очень здоров или даже не очень жив?

– В этом случае я завтра позвоню кому-нибудь из учеников Стекловой и напрошусь… Где, ты говоришь, у них бумаги, которые они вывезли из квартиры покойной профессорши? На даче?

– Так утверждает Очеретин, – кивнул Сергей.

– Вот на дачу я и напрошусь.

– Сама, что ли? В смысле, одна? – удивился он.

– А это ты сам решай. Могу одна, могу кого-нибудь из твоих взять с собой.

Антон видел, что Зарубин медленно закипает.

– Ты можешь, в конце концов, внятно объяснить, чего ты хочешь? – взорвался он.

Бруно ощерился и зарычал. Пожалуй, Алексей Михайлович прав, эта собака к повышенным тонам не приучена и сразу начинает нервничать.

Каменская посмотрела на часы.

– Сержик, не кричи, пожалуйста. Время идет, звони, пока не стало неприлично поздно. А я отведу Бруно, ему спать пора.

Бруно, похоже, эту мысль не разделял. Он воткнул свое массивное упитанное тело между стеной и стулом, на котором восседал Ромчик, и всем своим видом показывал, что у него нет намерения менять дислокацию в ближайшее время. Антон с любопытством наблюдал, как Каменская сперва уговаривает упрямого пса выйти, потом долго и безуспешно ищет собачье печенье, чтобы выманить лабрадора из теплого угла, где пахнет вкусненьким. Дзюба решил по-джентльменски помочь даме, встал и ухватил Бруно за ошейник, но потерпел позорное поражение: пес плюхнулся на пол и словно приклеился, отодрать его и поставить на ноги Ромке не удалось, несмотря на солидную накачанную мускулатуру. Антон, правда, решил, что Ромка действует не в полную силу, боясь причинить боль лабрадору.

Пришлось призывать на помощь Чистякова, который пришел и в два счета решил проблему. «И как ему это удается? – недоуменно подумал Сташис. – Если когда-нибудь надумаю завести собаку, буду с ним советоваться. Степка, наверное, обрадовался бы, он очень просил щенка, когда был совсем маленьким. Если не передумал – обязательно подарю ему. Собака в доме – это же так здорово!»

Зарубин, злобно пофыркивая, взялся за телефон. Антон разлил по рюмкам последние капли, они с Ромкой выпили, Кузьмич знаками показал, что присоединится позже, после разговора.

– Тоха, а со списком-то что будем делать? – тихо спросил Дзюба, понизив голос, чтобы не мешать начальнику. – Вдруг Пална в яблочко попала? Тогда у нас три будущих жертвы.

Антон прислушался к себе: треть большой бутылки крепкого алкоголя. И ни в одном глазу. Ну разве что самую капельку. Если его с такой дозы совсем не забирает, то что будет дальше?

– Не паникуй, – так же тихо ответил он. – Время есть.

– Откуда время-то? Между Майстренко и Литвиновичем всего ничего прошло.

– Рома, убить человека – не такая простая штука. Если ты не профи и не гангстер, то это сильный стресс. После него нужно восстановиться. Мы исходим из того, что имеем дело с идейным преступником, а профи и гангстеры идейными не бывают.

– Ага, то-то я смотрю, он после Майстренко аж трое суток восстанавливался, – недоверчиво покачал головой Дзюба. – Слушай, а может, их двое и они работают по очереди? Типа смена «сутки через трое»? Один мочканул цель и сидит отдыхает, бамбук курит, восстанавливается, а второй на работу пошел.

– Ну и фантазия у тебя…

Антон не успел договорить, потому что Зарубин закончил разговор с бывшей женой Выходцева и что-то записывал корявым почерком на бумажной салфетке.

– Долгих его фамилия, – буркнул Сергей.

– Долгих? – встрепенулся Ромка. – Такой худющий и длинный, как оглобля? И плешивый.

– А я почем знаю? – огрызнулся начальник.

– Если это тот Долгих, то он был моим участковым терапевтом, когда я на землю только-только пришел. Я тогда пневмонию где-то заработал, ходил к нему, а потом еще во время диспансеризации.

Ну да, поликлиника-то у всех московских полицейских одна, если они служат в ГУВД, а не в министерстве. Министерские обслуживаются в другой. Наверное, Николай Остапович Барибан не так уж и не прав, связи между людьми всегда можно найти, если задаться целью как следует поискать.

Зарубин одним махом допил последнюю дозу из рюмки, сунул в рот мармеладку и снова взялся за телефон.

– … потерпевшая – девочка по фамилии Долгих… год рождения не знаю, где-то лет восемь-десять, кажется… ага… не-не, в Москве, год примерно двенадцатый-тринадцатый… Четырнадцатый? Да, может быть. И кто там отличился? Погоди, я запишу.

Он снова выдернул из деревянной подставки салфетку.

– Пруженко Алексей Станиславович… ага… семьдесят шестого года рождения… ага, есть… А про него что известно? – В ожидании ответа Сергей жевал печенье, уставившись глазами в пустое блюдо, словно пытался сосчитать оставшиеся от рулета крошки. -… Понял, спасибо, буду должен. Ага, пока, счастливо отдежурить!

Зарубин положил телефон на стол и угрюмо уставился на опустевшую бутылку.

– Пална – ведьма, – процедил он. – Накаркала.

– Что? – хором произнесли Антон и Дзюба.

– Убит. И не раскрыто. Вот объясните мне, как у нее это получается? Леха! Профессор! У вас еще выпить есть?

Каменская

Насте очень хотелось, чтобы с ней отправили Витю Вишнякова. Но она понимала, что это было бы крайне глупо и неосторожно: она ведь представила его как своего племянника, и если теперь начать рассказывать, что племянник «по чистой случайности», оказывается, занимается убийством Олега Литвиновича, то получится уже не вишенка на торте, а грязная глыба, которая раздавит красивый тортик и превратит его в неаппетитное месиво.

Первым, кому она позвонила, был Борис Димура, который отнесся к ее просьбе спокойно и с пониманием, но сказал, что будет весь день занят, много суеты с подготовкой к защите диссертации, и в ближайшие пару недель он на дачу точно не поедет.

– Илья может только в выходные, у них в институте с дисциплиной строго, они же при погонах, – пояснял он. – Лазаренко, наверное, мог бы подъехать. Или Коля, он сейчас диплом пишет, занятий нет, он посвободнее. Нашего добровольного помощника Матвея я вам даже не предлагаю, он с нами совсем недавно. Когда собирали материал по Литвиновичу, его не было. Впрочем, Коли тоже не было… Остается Саша Лазаренко. Сейчас я ему позвоню и состыкую вас.

– Спасибо, Борис! Я, наверное, тоже подъеду вместе с оперативниками.

У Насти было заготовлено более или менее убедительное объяснение, зачем ей нужно приезжать вместе с операми, работающими по убийству Литвиновича, но Димура ничего об этом не спросил. Настя Каменская хорошо помнила, сколько сил и времени ушло у нее на подготовку и оформление всех нужных документов для Ученого совета, поэтому невнимательность аспиранта ее ничуть не удивила.

– Я решу, кого с тобой послать, но на Вишнякова не рассчитывай, – заявил ей Сережа Зарубин.

Жаль, конечно. Въедливый, терпеливый и дотошный парнишка очень не помешал бы в работе с бумагами, но Настя понимала, что иначе не получается. Зато когда на оговоренном месте встречи она увидела машину Дзюбы – ужасно обрадовалась и поняла, что в глубине души опасалась получить в напарники кого-нибудь совсем незнакомого.

Ехали каждый на своей машине, до дачного поселка – по навигатору, потом пришлось останавливаться через каждые 200–300 метров и уточнять дорогу у прохожих. «У нас в семье никогда не было дачи, – думала Настя, поглядывая на деревья и дома, которые в бесснежную слякотную зиму выглядели как-то уж совсем убого и сиротливо. – И никто из нас не хотел, ни мама с папой, ни мы с Лешкой. Какие-то мы все неправильные, наверное».

Дачу Очеретиных они определили сразу же: единственный дом во всем садовом товариществе, из трубы которого вился дымок. Понятно, что при такой зиме, какая выдалась в этом году, за городом делать нечего: ни на лыжах покататься, ни природе порадоваться.

Толстяк Лазаренко довольно ловко, несмотря на избыточный вес, колол рядом с крыльцом дрова. Надетое на нем худи было, похоже, с чужого плеча и не сходилось на объемистом животе, открывая взору ядрено-красную футболку. Заметив две машины, остановившиеся возле забора, отложил топор и замахал руками:

– Здравствуйте! – закричал он. – Сюда, пожалуйста!

Дзюба помог ему занести в дом наколотые дрова.

– Я к вашему приезду подтопил, чтобы вы тут не околели, и с запасом на всякий случай еще приготовил, если вдруг вы надолго задержитесь, – приветливо пояснил Лазаренко.

Настя огляделась. Если снаружи дом Очеретиных ничем не выделялся среди других дач, то внутри он на обычную дачу совсем не походил. Это было не место отдыха, а, скорее, кабинет или научная лаборатория. Причем хозяин лаборатории отличался, по всей видимости, рассеянностью, погруженностью в работу и полным невниманием к бытовым мелочам. Впрочем, странно было бы ожидать чего-то иного от пятерых молодых мужчин, увлеченных общей научной деятельностью. На всех поверхностях громоздились папки, блокноты, повсюду валялись отдельные листы, как рукописные, так и распечатанные на принтере.

Лазаренко перехватил ее взгляд и слегка улыбнулся.

– Вам кажется, что здесь беспорядок? Ничего подобного, это только видимость. На самом деле каждый из нас точно знает, где что находится и в каких папках какие материалы. Все разложено по определенной системе, она не нарушается, и всем удобно.

– Здесь научные материалы Светланы Валентиновны? – спросила Настя.

– Не только. Наши тоже, мы же после ее смерти продолжаем работать над темой. Сначала Матвей предложил свою дачу просто как место, куда можно вывезти библиотеку и бумаги и спокойно их разобрать. Сын Светланы Валентиновны не дал нам возможности заняться этим у нее на квартире, а всего много было, не только бумаги, но и журналы, книги, ежедневники, вырезки из газет. Представляете, сколько этого добра накопилось за десятки лет научных исследований?

– Думаю, немало, – кивнула она, вспомнив, сколько папок и документов разобрала и выбросила, готовясь к переезду на новую квартиру. А ведь она не занималась наукой, как профессор Стеклова, а служила в уголовном розыске. Науки в ее жизни было всего ничего – жалкие три года, в течение которых она работала над диссертацией, и это не шло ни в какое сравнение с многолетней научной деятельностью покойной Светланы Валентиновны.

– Ну вот, – продолжал Лазаренко, – пока разбирали – начали делать записи, если натыкались на какие-то мысли или заметки, важные для того, что мы делаем сегодня или будем делать в следующем году. Записывали просто для памяти, чтобы не забыть. Однажды сидели вот так, разбирали и вдруг поняли, что Илью нигде не видно. Поискали, покричали, а потом обнаружили его наверху, на втором этаже. Сидит, пишет что-то, так увлекся, что нас не слышал. Оказалось, наш Гиндин набрел в набросках Стекловой на какое-то замечание, у него мысль включилась, и он помчался скорее записывать, пока она не улетучилась. Ну и втянулся, да так, что с трудом оторвали. Мы тогда, помнится, над ним смеялись, как идиоты, все подшучивали, а через некоторое время сами не заметили, как начали поступать точно так же. Знаете, Анастасия Павловна, научная работа – такая зараза! Пять минут поразбираем – и на два часа расползаемся придумывать. Поэтому так медленно и получается. Уже больше месяца прошло, как Светлану Валентиновну похоронили, а мы еще с бумагами не закончили. Вместо этого две статьи наваляли и некоторые анкеты доработали.

Он добродушно рассмеялся и принялся заваривать чай.

– Вы скажите, что вас интересует, и я мигом найду. Только Литвинович?

Настя не ответила, продолжая рассматривать помещение. Большая комната, рядом кухня. Илью Гиндина нашли на втором этаже… А что там? Тоже комнаты? Или нежилой чердак?

– Хороший дом, – задумчиво проговорила она. – Сразу видно, что строили с любовью. Сколько здесь комнат?

– Вот эта, – Лазаренко обвел руками пространство вокруг себя, – и еще три маленькие наверху. Типа спальни. Одна для Матвея, вторая для его родителей, а третья для гостей, если кто-то приедет с ночевкой. Родительская спальня самая большая, – он хмыкнул, – из трех маленьких, там Илюха работает, он из нас единственный курящий, вот мы его туда и отселили.

– А в двух других работаете вы и Димура?

– Нет, мы с Борей здесь устраиваемся. В других комнатах книги Стекловой и личные бумаги. Письма, ежедневники, ну, такое. Сейчас трудно даже представить, сколько бумажных писем люди раньше писали. А Светлана Валентиновна все хранила, представляете? Писем этих – горы! Даже от одноклассниц, с которыми она переписывалась, когда школьники на летние каникулы разъезжались. Это еще при Сталине было, прикиньте! Честно сказать, рука не поднимается их выбросить. Ведь целая жизнь… Или, например, ежедневники: Светлана Валентиновна с годами стала бояться что-нибудь забыть, записывала все, даже такое, что вам и в голову не придет. Фиксировала не только то, что запланировано или назначено, но и то, что сделано. Каждый божий день. Тоже ведь зеркало жизни. Ну как такое выбросить?

– А что, память начала подводить?

– Да щас! – воскликнул Лазаренко, разливая чай по разномастным большим кружкам. – Она всем нам могла фору дать. Но вот кто-то напугал ее деменцией, склерозом, Альцгеймером и всякими подобными ужасами, и она очень не хотела, чтобы с ней такое случилось. Вам сахар класть?

– Спасибо, нет.

Настя взяла кружку, сделала глоток горячего ароматного чая с какими-то травами, отчетливо различила мяту и лимонник. Вкусно.

– Можно, я посмотрю, как наверху все устроено? – спросила она. – Может быть, тоже затеемся дачу строить. Все равно Роман вас будет пытать насчет Литвиновича, а я вроде как не при делах. Ничего, если я в кабинете Ильи покурю?

– Конечно, ради бога. Пепельница там есть.

Лазаренко тут же забыл о ее существовании, стоило только Ромке задать первый вопрос. Настя поднялась по узкой крутой лесенке на второй этаж в полной уверенности, что ее теперь долго не хватятся. Действительно, наука – заразная болезнь, кто болеет ею всерьез, тот забывает обо всем на свете. Александр – человек увлеченный, когда речь заходит о том, что ему интересно, – не остановить, в этом Настя уже успела убедиться при первой встрече. Будем надеяться, что Ромчик не подведет, начнет с Литвиновича, потом незаметно втянет Лазаренко в разговор о технических деталях, автоэкспертах, дорогах и транспортных средствах и тем самым даст ей возможность сделать то, для чего она сюда приехала.

За первой же дверью, которую она толкнула, оказались сложенные высокими, почти в человеческий рост, стопками книги. Настя с усилием преодолела желание немедленно начать в них копаться и перешла в следующую комнату. Это оказался «кабинет Гиндина», он же салон для курящих. В третьей комнатке, действительно крохотной, на узкой кровати лежали многочисленные ежедневники самого разного цвета и калибра. На полу, в небольшом пространстве между кроватью и стеной, громоздились аккуратно составленные друг на друга пластиковые коробки. Настя подняла крышку одной из них: письма и открытки. И в самом деле, немало. Когда люди перестали писать бумажные письма? Лет пятнадцать назад? Двадцать? В этих коробках – история человеческого общения за полвека. Страшно представить.

На тумбочке рядом с кроватью высилась стопка папок разной толщины. Были и картонные, с тряпочными завязками, в которые помещалось около 500 листов; и потоньше, более современные, разноцветные, с пересекающими углы резинками. Каждая картонная папка подписана, на пластиковых наклеены бумажки. Почерк крупный и четкий. Лазаренко сказал, что это личные бумаги, к науке не относящиеся. Интересно, кто надписывал папки? Сама Стеклова? Или ее ученики после того, как просмотрели содержимое?

Ладно, нечего философствовать, нужно делом заняться. Она начала по очереди открывать ежедневники. 2008 год… 2009-й… 2012-й… Снова 2009-й… Два ежедневника на один и тот же год? Это как? Дней-то в году больше не стало. Настя быстро просмотрела и разложила все книжки по годам. На некоторые годы приходилось по две, на некоторые – по три, а то и по четыре. Взяла наугад подборку за 2014 год, стала внимательно изучать, чтобы понять систему. Системы, как быстро выяснилось, никакой не было. Все просто: у Стекловой был крупный почерк, тот самый, которым сделаны надписи на папках, а записи велись и впрямь чрезвычайно подробно, один день никак не умещался на страничке, а перевернешь ее – и уже следующий день. Вполне рациональный выход: завести еще один ежедневник и продолжить запись на странице с соответствующей датой. Так, с этим разобрались.

Когда Выходцев впервые пришел к Стекловой? Первая статья с монографическими исследованиями вышла в январе 2018 года, стало быть, писалась она в 2017-м; дочка доктора Долгих погибла в 2014 году, со слов бывшей супруги Выходцева, диагноз ему поставили через год. Значит, к Стекловой Игорь Андреевич должен был прийти как раз в 2016–2017 году, вряд ли раньше. Обследование, срочная операция, химиотерапия… Не до грибов. Стало быть, берем ежедневники за эти два года и пытаемся что-то в них найти. Хорошо бы, конечно, понимать, что искать, но тут уж как бог пошлет.

Она взяла книжки и устроилась в кабинете Гиндина. Открыла окно, села поудобнее, достала сигареты. Хорошо! Тихо, свежий холодный воздух мгновенно заполнил небольшое пространство комнатки.

Первое упоминание имени Игоря Выходцева Настя нашла довольно быстро. Ноябрь 2016 года: «Приходил на кафедру. Предложила ему изложить вопрос в эл. письме». Второе упоминание появилось через день: «Письмо от Выходцева. Назначила встречу…» Дальше стояли дата и время: через два дня после письма. Она листала ежедневники и фотографировала телефоном нужные страницы. Если придется анализировать, то только дома, здесь время дорого.

Записи о Выходцеве сначала попадались часто, но с октября 2017 года – все реже и реже и ограничивались коротким: «Позвонить Игорю» или «Звонила Игорю, перезвонить через неделю». И только две записи о визите: одна о том, что договорилась о дате и времени, вторая – в день посещения больного. Последняя запись сделана в начале сентября 2018 года: «Игорь скончался две недели назад, узнала только сегодня». Значит, в августе Светлане Валентиновне никто не позвонил, не оповестил, и на похоронах ее не было.

Да, похоже, профессор Стеклова маниакально документировала каждый свой шаг. Никаких подробностей, никаких эмоций или оценок. Только факты.

Настя выкурила еще сигарету, отнесла ежедневники на место, посмотрела на часы и решила поинтересоваться папками. Пусть не их содержимым, но хотя бы надписями. Стоя на площадке между комнатами, прислушалась к доносящимся снизу голосам: разговор шел оживленный, и не похоже, что взаимный интерес собеседников иссякает. Стало быть, немного времени еще есть.

В одной из двух самых толстых папок лежали медицинские документы: ксерокопии больничных листов, выписки, эпикризы, анализы, кардиограммы, результаты обследований и множество других. Копии больничных Стеклова хранила с середины 1970-х, все остальное стало пополнять папку с начала нулевых. Женщина пожилая, не очень здоровая, понятно, что бумаг из медучреждений с каждым годом все больше и больше.

Во второй такой же папке с надписью «Платежи и покупки» хранились квитанции об оплате за много лет, накладные с приколотыми чеками и все, что касалось финансовых вопросов, за исключением обычных бытовых трат, в том числе и распечатки операций по карте и банковскому счету, которые Стеклова, судя по датам, делала каждые три месяца.

В папке «Отпуск» находились путевые заметки и впечатления от мест, где отдыхала Стеклова, с подробным перечислением географических и топографических именований, характеристиками людей, которые окружали ее в тот период, и прочими деталями, интересными, как правило, только самому пишущему. Такие же описания сгруппированы в папках «Командировки» и «Конференции». Наверное, у Светланы Валентиновны из-за страха ослабления памяти сформировался настоящий невроз.

В папке «Копии» Настя обнаружила копии документов, в частности, диплома о высшем образовании, кандидатского и двух докторских дипломов, диплома профессора, паспортов – российских и заграничных, свидетельства о собственности и других важных бумаг. Каждая копия – в нескольких экземплярах. Нашлось и свидетельство о рождении сына, и свидетельство о разводе, и документы на участок на одном из московских кладбищ, где похоронены родители Стекловой. Светлана Валентиновна была дамой предусмотрительной и обстоятельной. Видимо, у нее был не только страх забыть, но и страх потерять и не найти, когда понадобится.

Самую тоненькую папочку Настя оставила напоследок. Зеленая, пластиковая, угловые резинки, на наклейке надпись «Отказ». Что за отказ такой? Верная своей аккуратности и последовательности, профессор действовала не так, как большинство людей, которые кладут последний документ поверх предыдущих, на это Настя обратила внимание, еще когда изучала содержимое папки «Отпуск»: сверху – первое из написанного, далее в хронологическом порядке и в самом низу – последнее. В тонкой зеленой папке верхним материалом была отпечатанная на пишущей машинке неоконченная статья, судя по небольшому объему – для сборника научных работ, издававшихся обычно по итогам какой-нибудь конференции. На верхнем поле первой страницы почерком Стекловой выведено: «После замечаний Н.Р. решила не переделывать, теряется главная идея». И дата: 1961 год. Сколько лет тогда было Светлане Валентиновне? Двадцать семь? Только-только защитила кандидатскую и еще не стала тем ученым, которому никто не посмел бы указывать, какие идеи можно продвигать в статьях, а от каких лучше воздержаться.

Настя с любопытством принялась изучать другие материалы. Дойдя до самого последнего, закрыла папку и снова принялась рыться в ежедневниках. Нашла нужные, открыла каждый из них на осенних месяцах года и увидела то, что и ожидала увидеть. Или не ожидала, но все же надеялась. «Я еще кое-что могу! – подумала она. – Чистяков прав всегда, я – только иногда, и это „иногда“ случилось именно сегодня». Сделала несколько фотографий, потом подумала немного и нахально сунула ежедневник в сумку.

Нельзя было позволить эйфорическому куражу затуманить мозг: она знала, что в таком состоянии легко наделать ошибок и поддаться соблазну передернуть факты, чтобы получить нужную картинку и еще больше порадоваться собственной сообразительности и проницательности. Эту школу Анастасия Каменская уже давно прошла и старалась следить за собой в соответствующих ситуациях.

Нужно отвлечься, подумать или поговорить о другом, снизить накал эмоций. Она спустилась вниз. Ромчик и Лазаренко сидели, склонившись над столом, Александр что-то рисовал карандашом на листе бумаги, Дзюба внимательно слушал и поддакивал. Насколько Настя смогла уловить, речь шла о ДТП, случившемся из-за того, что за поворотом дороги снегоуборочная техника оставила огромные сугробы, занявшие значительную часть полосы.

– С главной дороги этих сугробов не видно, там пятиэтажки стоят, водители поворачивают и начинают лавировать, кто как может, второстепенная более узкая, и вот результат. Почему сугробы никто не вывозил целую неделю? Почему не поставили предупреждающие знаки? Городские службы отнекиваются, ГИБДД нос воротит, все валят на вину водителя. Никто ни за что не хочет нести ответственность! – горячился Лазаренко.

– Извините, что я так долго, – сказала Настя. – Увидела коробки, вспомнила, что вы говорили о письмах, и ударилась в размышления, у меня мама такого же возраста… Неужели во всех коробках письма?

– Почти, – кивнул Лазаренко. – В двух – альбомы с фотографиями, в остальных – личная и деловая переписка.

– Поразительно! Конечно, я не была так уж близко знакома со Светланой Валентиновной, но все-таки общалась с ней. Мне показалось, что она… как бы сказать… жестковата с людьми, безжалостна. У таких, как она, обычно бывает мало друзей или даже совсем не бывает. И вдруг оказывается, что она годами и десятилетиями переписывалась с кем-то, поддерживала отношения, дружила. Не думала, что так бывает. Жесткие люди, как правило, не выносят чужого нытья и всяких мелких подробностей жизни.

– Не соглашусь с вами, – возразил Лазаренко. – Большинству людей действительно хочется слышать в ответ на свои жалобы то, что они хотят слышать, а вовсе не правду, которую всем в глаза резала Светлана. Но большинство – это не все. Тех, кому важнее взгляд со стороны и честная оценка, намного больше, чем принято думать. Кроме того, у Светланы Валентиновны было одно совершенно замечательное качество: она умела молчать, умела хранить чужие секреты и не проявляла избыточного любопытства. Вообще она была очень умной теткой, все просекала на раз, но мало о чем спрашивала.

– Почему?

– Ей не нужно было задавать вопросы и получать ответы, тем более не всегда правдивые. Она и так все понимала. У нее в голове был встроенный рентген.

«Не рентген у нее был, а огромный жизненный опыт и натренированная наблюдательность», – мысленно ответила Настя. А вслух сказала:

– Если вам еще долго – я пойду прогуляюсь.

Ромка тут же поднялся.

– Нет-нет, Анастасия Павловна, мы закончили. Саш, если еще какие-то детали о встречах с Литвиновичем вспомнишь – сообщи обязательно, ладно? Нам важна любая мелочь, вплоть до того, кто ему звонил, с кем и как он разговаривал, пока вы общались.

– Я понял, Рома. Конечно, свяжусь с тобой, если что. И ребят озадачу, пусть тоже память напрягут.

Зарубин

«Вот же козлина этот Есаков, – беззлобно думал Сергей, ожидая в приемной генерала Большакова. – Насмотрелся дешевого кино и думает, что может такими тухлыми приемчиками карьеру сделать. Сначала пытал меня насчет Вишнякова, потом попробовал его заложить, потом решил самолично раскрыть три мокрухи за раз, полез поперек „гестаповцев“, кусок идиота. Повезло ему, что у меня других проблем по уши, уже ресурса не осталось, чтобы вкручивать ему болты по самое не балуйся. А стоило бы».

– Проходите, Сергей Кузьмич, – послышался голос адъютанта.

Зарубин вошел в кабинет и сразу наткнулся глазами на неподвижное, бесстрастное лицо Константина Георгиевича. Ни слова. Ни приветственного кивка. Ни сердитого взгляда. Молчание.

А чего вызывал тогда?

– Здравия желаю, товарищ генерал, – осторожно произнес Зарубин, не понимающий, чего следует ожидать и как себя вести.

– Здравия желаю, товарищ полковник, – ответил Большаков ровным голосом, в котором не было ни одной эмоции. Ну просто ни единой. Будто автомат разговаривает. Робот.

Ну и дальше что? Докладывать? Отчитываться? Объясняться насчет Есакова? Или что?

– Ознакомьтесь с приказом и распишитесь, – продолжал Большаков, протягивая ему какую-то папку.

«Блин, меня увольняют, что ли?» – с ужасом подумал Зарубин. Ничем иным такое поведение генерала объяснить он не мог.

В груди противно екнуло, когда он взял в руки папку и открыл. Внутри – распечатанные на принтере фотографии и короткая информация: фамилия, имя, отчество, год рождения, принят на службу, уволен из органов внутренних дел… Женщины. Молодые, от двадцати с небольшим до сорока.

Слава богу!

– Ставлю вас в известность, что в отношении старшего лейтенанта Есакова началась служебная проверка.

– Из-за вчерашнего инцидента с УСБ?

Генерал молча указал пальцем на папку и начал вещать какие-то прописные истины о недопустимости нарушения прямого указания начальства, о соблюдении правил разграничения полномочий между подразделениями и службами и все в таком духе. Одним словом, нудно и последовательно пересказывал чуть ли не наизусть содержание внутренних приказов и инструкций. Зарубин понял, что ему дают время. Главное – не говорить лишнего и вовремя поддакивать или квакать что-то необязательное вроде «Так точно!» или «Виноват, будет исправлено».

Он вытащил телефон и нашел фотографию композиционного портрета, составленного после сравнения кадров с видеокамер, на которые попала загримированная наружница. Особых надежд, само собой, не возлагал, ибо, во-первых, композиционный портрет и фотография живого человека – две большие разницы и одна маленькая, даже если фотография не любительская, а официальная, сделанная для личного дела и служебного удостоверения; а во-вторых, предположение о том, что искомая дамочка является бывшим сотрудником «наружки», было сделано чисто умозрительно и никакими фактами пока не подкреплялось. Все строилось на доверии к наблюдательности Вити Вишнякова да на буйной фантазии Ромчика Дзюбы, под влияние которой подпал в данном случае даже рассудительный Тоха Сташис.

– Так точно! – выпалил Сергей, переворачивая очередной листок.

Умозрительно-то – да, наверное, однако ж вот она, красавица, собственной персоной. И не так уж отличается от результатов компьютерной обработки. Ну, хоть что-то технари научились делать.

А генерал все гудел противным, ровным, сухим голосом…

Зарубин быстро переснял листок на телефон и вернул папку Большакову. Тот кивнул и сунул ее в сейф.

– Вам все понятно, полковник Зарубин?

– Так точно! Разрешите идти?

– Идите, выполняйте. Оказывайте полное содействие сотрудникам, назначенным на проведение проверки.

«Остерегается Константин Георгиевич, – подумал Зарубин, покидая кабинет, а затем и приемную и возвращаясь к себе. – Вероятно, есть основания подозревать, что ему уже жучков полный стол напихали. Обнаглели вконец: слушать начальника МУРа! Видать, ставки в игре настолько высоки, что подобная наглость – как комариный писк».

Оказавшись за своим столом, Сергей снова достал телефон, более внимательно рассмотрел фотографию, прочитал текст: «Москвина Анна Эдуардовна, 1991 г. р., принята на службу 05.04.2015 г., уволена из органов внутренних дел 16.01.2019 Город Г. Тверь».

Позвонил Вишнякову, которого отправили в архив ГУВД изучать уголовное дело, возбужденное по факту убийства Алексея Станиславовича Пруженко и через полгода прекращенное «в связи с неустановлением лица, подлежащего привлечению к уголовной ответственности». Многабукафф, как принято нынче выражаться, а суть проста: висяк.

– Ты где?

– Так в архиве, вы же сами послали…

– Послал, послал. Я тебе сейчас одну фоточку скину, глянь, похожа или нет. Я сам не уверен, а у тебя глаз хороший, да и рассматривал ты ее долго.

Отправил фотографию и начал ждать, нетерпеливо барабаня пальцами по лежащему на столе документу. Неужели Аська угадала? Зарубин никогда не мог понять, как у Каменской устроены мозги, и считал, что у нее просто повышенная способность удачно тыкать пальцем в небо. А Аська всегда смеялась и говорила, что умение удачно попадать есть результат хорошо развитой интуиции, которая у нее как раз полностью отсутствует.

Хоть и ждал звонка, а все равно вздрогнул, когда ожил телефон.

– Ну, что?

– Она.

– Точно? Ты с тем, что технари дали, сравнил?

– Точно, Сергей Кузьмич. У нее асимметрия, правая носогубная больше выражена, даже на фотографии видно, а на видео очень заметно, когда она разговаривает, никаким гримом не спрячешь.

– Молодец! – с облегчением выдохнул Зарубин. – Как закончишь в архиве – дуй сразу ко мне, для тебя есть новое задание.

«Как раз на такую чугунную задницу, как у тебя, – мысленно продолжил он, когда Вишняков уже отключился. – У нормального опера должно быть шило в одном месте, энергия бьет ключом, ему надо бежать-трясти-стрелять-задерживать, а нудная тягомотина со списками, перечнями и цифрами вызывает ужас и рвотные позывы. Когда-то у нас для такой работы была Пална… Теперь никого нету. Придется тебе отдуваться».

Тверь, стало быть… Опять дело в сторону Фадеева повернулось. Что там этот дурень Есаков докладывал? Что Фадеев с супругой были званы на юбилей к мэру города и дружески общались с разными высокими полицейскими и прокурорскими чинами. Найти толковую подготовленную девчонку – ерундовое дело для тверских друзей нашего дорогого Виталия Аркадьевича. И исполнителя тоже там сыскали, не велик труд. Скорее всего, среди своих же, полицейских. За хорошие денежки кто ж не возьмется работу выполнить?

Надо посылать ребят в Тверь. Или самому съездить, что ли? Да нет, рапорт на командировку Большой не завизирует, не отпустит: нужно постоянно иметь под рукой того, на кого шишки сыпать. Не одной же Пивоваровой неудобства терпеть. Видел ее сегодня Зарубин: после вчерашнего экзерсиса в министерстве несчастная красавица Танька на себя не похожа, пресс-службу осаждают звонками и имейлами журналисты. Все посмотрели видео Данилы Дремова и теперь жаждут крови и комментариев. Пивоварова и Зарубин – первые кандидаты на «мордой по ковру».

Значит, самому сгонять в Тверь – не судьба. Кого послать? Тоху Сташиса? Или Ромчика? Они нужны здесь. При нынешней ситуации оставаться без опоры на тех, кому доверяешь, никак нельзя. Есаков и Вишняков даже не рассматриваются, зелены еще, с ними никто и разговаривать не станет по-серьезному. Остаются Колюбаев и Хомич. Ладно, Тоха над всеми старшим назначен, пусть сам решает. Зарубин, со своей стороны, подстрахует, чем может, позвонит в Тверь доброму приятелю, попросит помочь.

Каменская

Коврик для гимнастики был толстым и упругим, на таком лежать – одно удовольствие, когда хочется разгрузить спину. А спина после поездки за город ныла и постанывала, все-таки от дома до дачи Очеретиных и назад получалось почти по два часа в каждый конец. Бруно, которого Настя снова привела «в гости», мирно лежал рядом, устроив тяжелую голову на ее бедре. Из кабинета Чистякова доносился приглушенный голос: Лешка разговаривал по телефону. Так хорошо, так спокойно! И не нужно никуда бежать, занятия в музыкальной школе – в семь вечера, а на курсах – так и вовсе завтра. Какое счастье, что она больше не служит в полиции! И вообще нигде не служит. Вольный стрелок, фрилансер. Пенсионерка.

Итак, что мы имеем? Игорь Андреевич Выходцев знакомится с профессором Стекловой, излагает свои идеи, а в подтверждение рассказывает собственную историю о непростительной, роковой врачебной ошибке доктора Долгих и о причинах, которые к этой ошибке привели. До самой смерти Выходцева его имя появилось всего один раз в перечне авторов статьи. Вторая статья, если верить датам, была опубликована вскоре после его смерти, но готовилась она наверняка не одну неделю и даже не две. Написать текст несложно, но вот собрать материал в рамках монографического исследования – дело долгое и кропотливое. Игорь Выходцев наверняка принимал в этом участие, пока не стал лежачим больным, и правила научной этики требовали, чтобы его имя было названо в числе соавторов второй статьи. Однако же оно не названо. Почему? У Светланы Валентиновны было немало недостатков и странностей, но она всегда была чрезвычайно щепетильна и корректна в вопросах авторства.

Идем дальше. При жизни Выходцева его личная история не использовалась ни в рабочих материалах, ни в публикациях. Это можно объяснить его нежеланием предавать огласке горестные, даже трагические обстоятельства. Вполне понятное побуждение зрелого мужчины, офицера, привыкшего быть сильным, здоровым и не вызывающим сочувствия и жалости. Он знает, что умирает, и просит Стеклову пока подождать, а если ей захочется использовать эти факты в исследовании, то после смерти – пожалуйста. Ему будет уже все равно. Логично? Вполне.

Что происходит потом? Выходцев умирает в августе 2018 года, в сентябре об этом узнает Светлана Валентиновна. Руки у нее теперь развязаны, и она начинает готовить описание ситуации, сложившейся с доктором Долгих и его дочерью, а также Алексеем Пруженко и Игорем Выходцевым, «рикошетной жертвой». Подозревала ли она о чем-то заранее? Вполне возможно, во всяком случае, Александр Лазаренко говорил, что Светлана многое понимала без слов, а в голове у нее был «встроенный рентген». Если действительно подозревала, то вполне объяснимо, почему она с уважением отнеслась к просьбе Игоря не разглашать его историю, пока он жив. Если не догадывалась раньше, то должна была все понять, начав искать сведения о Пруженко и узнав об обстоятельствах его гибели. Но теперь это уже не имело никакого значения. Дело об убийстве Алексея Пруженко прекращено как нераскрытое и списано в архив, убийца умер и похоронен, никому не будет вреда от публикации истории, тем более в статье фамилии полностью не указываются, только инициалы. Стеклова пишет, делает наброски, формулирует промежуточные выводы и…

И внезапно прекращает работу, а подготовленные материалы складывает в зеленую папку, на наклейке которой написано «Отказ». Передумала? Не справилась? Наткнулась на непреодолимое препятствие?

Или ее попросили?

Следуя своей обычной тщательности и аккуратности, Светлана Валентиновна на верхнем поле первой страницы материалов, скрепленных степлером, поставила дату: 3.11.2018. Именно в этот день она приняла решение и убрала начатую и недоделанную работу в «отказную» папку. Что-то произошло.

Ответ Настя Каменская легко нашла в одном из ежедневников за 2018 год. 1 ноября профессору Стекловой написала некая Инга Гесс, и ей была назначена встреча на 2 ноября. На странице за 1 ноября записано: «Письмо от медсестры Игоря, назначено на завтра», на странице за 2 ноября: «Инга, медсестра, 14.00». К этой же странице скрепкой приколота визитка: «Инга Гесс. Терапия боли». Вероятно, весьма пожилая и не очень здоровая Светлана Валентиновна предполагала, что ей могут потребоваться услуги Инги.

После этой встречи Стеклова отказывается от намерения включить Выходцева-Долгих-Пруженко в свои исследования. Что такого рассказала ей Инга Гесс? О чем просила? Или, может быть, предупреждала? Запугивала? Угрожала? Зачем вообще она приходила к Стекловой?

Светлана Валентиновна была человеком порядочным и честным, но не склонным к сантиментам и не очень-то способным на эмпатию. Никакие соображения типа «жалко Игоря» ей были не свойственны, особенно если речь шла о покойном, которому уже все равно. А Инга Гесс? Какая она?

Если она знала о Пруженко, значит, Выходцев поделился с ней. Он ей доверял. Доверял настолько, что был уверен: медсестра никому не расскажет, не побежит в полицию, и он сможет окончить свои дни в собственной постели, а не на нарах. Как мог полицейский, пусть даже бывший, доверять медсестре, которая приходит делать уколы и ставить капельницы? Сомнительно. Но возможно. Если у них был роман. Нет, допущение все-таки хиленькое, не выдерживает никакой критики. Выходцев опасался разглашения своей истории даже с инициалами, боялся, что кто-нибудь сложит два и два и получит не пять и не три, а именно четыре. Он был осторожен, он сумел убить Пруженко так, что на него даже тень сомнения не упала. Сережка Зарубин посылал Вишнякова в архив смотреть дело, и Витя сказал, что доктора Долгих, отца погибшей девочки, сразу сделали главным подозреваемым и трясли так, что он даже жалобы в прокуратуру писал. Проверять пациентов самого доктора никому и в голову не пришло. Мало ли кому статья попадется на глаза… Нет, лучше хранить молчание, пока жив. От греха подальше. И уж точно не рассказывать приходящей медсестре, даже если между нею и больным что-то было.

Но Инга, тем не менее, знала. Откуда? Если не от самого Выходцева, то кто ей рассказал? И почему она пошла с этим к Стекловой? Почему для нее было так важно, чтобы имя Игоря Выходцева даже после смерти не было связано с подозрениями в убийстве?

Она его любила. Она берегла его память.

Почему он, при всей своей подозрительности и осторожности, поделился с ней? Потому что ему было все равно.

Почему ему было все равно? Потому что он уже умер.

Выходцев ничего не говорил Инге, пока был еще жив. Он ей написал. Оставил письмо, в котором была правда и которое Инга должна была прочесть после его смерти.

Истории людей, перечисленных в коротком списке, были очень похожи на историю самого Выходцева. Не он ли этот список составил? Начал с Пруженко и надумал пойти дальше, отомстить не за себя одного, покарать еще нескольких виновников ДТП, чьи действия привели или могли привести к роковым ошибкам, совершенным другими людьми. Почему только шестеро? Их ведь наверняка оказалось куда больше… Потому что Игорю Андреевичу нужны были те, кто доступен. Те, кто на свободе и в Москве или поблизости, в области. Он нездоров, он слабеет, дальние поездки ему не по силам. Жертву нужно выследить, собрать побольше сведений о ее передвижениях, узнать детали о работе и расположении камер. Это потребует длительного пребывания в другом городе и налаживания связей со службами поддержки и эксплуатации… Так и спалиться недолго. Выходцев – полицейский, он хорошо знает, что почем и как оно бывает.

Сейчас в списке шесть фамилий. Если он оказался у Стекловой, значит, Игорь Андреевич добровольно его передал для использования в научных целях. Иными словами, он больше не собирался убивать. Разобрался с Пруженко и… А что, собственно, произошло-то? В ежедневнике Стекловой знакомство с Выходцевым отмечено в ноябре 2016 года, а когда убит Алексей Пруженко? Зарубин сказал, в апреле 2016 года. А когда Игорь Андреевич передал Стекловой список? Это неизвестно, такие детали в ежедневнике не отмечались. Был ли список составлен полностью до того, как убили Пруженко? Или сначала была личная месть, а потом Выходцев вошел во вкус и решил расширить поле активности? В апреле убил – в ноябре пришел к Стекловой и списочек притаранил. Полгода примерно… Что происходило за эти полгода, кроме тяжелого лечения?

И кто, собственно говоря, может утверждать, что в списке изначально было всего семь человек, шестеро плюс убитый Пруженко?

Никто не может. Их могло быть семеро, а могло быть и больше.

Эх, была бы она, Анастасия Каменская, до сих пор при погонах, сидела бы сейчас над длинными списками и искала. Но она в отставке, и доступ к служебной информации ей закрыт. Серега рискнул бы, наверное, но тут уж она сама бы отказалась. Не нужно никого подставлять лишний раз.

Ну, лейтенант Витя, давай, не подкачай!

Занятия в музыкалке – в семь, из дому выходить в шесть пятнадцать, сейчас половина шестого. Если отвести на «одеться-причесаться» десять минут, то можно еще как минимум полчасика полежать и подумать. Нет, не нужно думать, нужно ждать, Зарубин обещал позвонить сразу же, как только будет результат. Значит, думать не будем, а будем слушать музыку, которую сегодня Настя планирует разбирать на уроке музыкальной литературы. Сколько еще таких уроков ей дадут провести? Витя Вишняков видел, как много недовольных родителей требуют, чтобы их детей обучали специально подготовленные профессионалы, а не «отставные менты», как назвали Каменскую в одном из комментариев. Но сайт школы – только вершина айсберга, на самом деле разговоров и пересудов по поводу внештатного преподавателя куда больше, и лишь авторитет старейших педагогов школы, Анатолия Марковича и Ларисы Петровны, пока еще сдерживает назревающий взрыв, за которым последуют скандал и «письма в инстанции».

Когда зазвонил лежащий рядом на полу телефон, Бруно, до того сладко и басовито всхрапывавший, моментально открыл глаза и недовольно поднял голову.

Зарубин.

– Пална, без имен, лады? – начал он без предисловий.

– Конечно.

– Еще двое. Но это пока первая прикидка. Ребенок собрался опять сидеть до упора, будет сам себя проверять, может, еще кого найдет. Но двое – верняк, я уже пробил.

Вот так! Ай да Витя, ай да умничка! Не подкачал!

– Не хочешь из ребенка вторую меня вырастить? – спросила Настя. – Он перспективный.

– Ага, щас! Я тебе что, садовник? Да и не бессмертный я, не век мне в этом кресле куковать. Пока буду выращивать – концы отдам, а плоды другому достанутся. До такого альтруизма я еще не дошел. Помочь тебе вечером какашки собирать?

– Сегодня Лешка собирает, у меня музыкалка в семь часов.

– Лады, позвоню, пересечемся. Да, и насчет весны-лета подумай.

– А что весной-летом? – испугалась Настя.

Неужели она забыла какую-то важную деталь по делу?

– Здрасьте! Она не помнит, а дядя Сережа должен за всех головой работать, да? В июне тебе шестьдесят стукнет. Ты, конечно, выглядишь ничего так, еще вполне годишься, но твои друзья не забывают, сколько тебе лет и когда представится законный повод нажраться на халяву. А в мае у вас с Лехой серебряная свадьба, и у твоего брательника, между прочим, тоже. Трех банкетов я, конечно, не требую, но одна-то достойная выпивка должна же быть!

– Будет, – со смехом пообещала она. – Коротков не даст пропасть, будем шашлыки жарить у него в пансионате.

– Вот! – воодушевился Зарубин. – Шашлычок, да под хорошую водочку, да на свежем воздухе, да в приятной компании – что еще нужно простому оперу? Резервирую себе двойную порцию, потому как я есть потерпевший от тягот службы.

– В смысле?

– В смысле – Ромкину свадьбу пришлось пропустить, так что на твоей пьянке буду добирать.

Настя одевалась, складывала в сумку ноутбук и с удовольствием прокручивала в памяти разговор с Сергеем. Да, в июне ей исполнится шестьдесят, а в мае – двадцать пять лет со дня свадьбы с Чистяковым. Ее единокровный брат Саша тоже собирался жениться, и они решили регистрировать браки в один день. Сейчас Настя уже не могла вспомнить, кому из них и почему пришла в голову такая блажь, но она пришла и была исполнена, зато теперь каждый год появлялся лишний повод собраться двумя семьями и отпраздновать, а раз в пять лет, на «красивую» дату, еще и с друзьями отмечать.

…Получается, что первоначально людей в коротком списке было не шестеро. Их было как минимум девять человек. Три состоявшихся жертвы и шесть потенциальных. Уж не этим ли делом старательно занимался Игорь Андреевич Выходцев в промежутке между убийством Пруженко и началом работы с профессором Стекловой? А может быть, он был многостаночником, ходил к Стекловой, обсуждал с ней всякие правильные идеи, а в свободное время продолжал отрабатывать свой скорбный список? После Пруженко приговорил еще двух человек и только потом остановился? Если действительно так, то почему он бросил свой план? Впрочем, это неважно. Зарубин уже выяснил, когда были совершены остальные убийства, захочет – скажет. Для раскрытия нынешних преступлений совершенно не принципиально, в какой момент и по какой причине Игорь Выходцев остановился. Значение имеет только информация, которой он поделился со своей медсестрой Ингой. Кто, кроме самой Инги, мог иметь к ней доступ? Стеклова? Да, она могла узнать все подробности со слов Инги, могла даже прочесть письменное свидетельство преступной деятельности Выходцева, и дальше что? Сама начала идти по списку? В восемьдесят шесть лет заразилась идеями, прямо противоположными тем, которые развивала в своих научных трудах? Успела незадолго до кончины организовать группу исполнителей, которые и после похорон старушки продолжили дело? Бред!

Могла сама Стеклова кому-то все это рассказать? Теоретически – да, могла. Но зачем? Если она с уважением и пониманием отнеслась к просьбе влюбленной девушки не рисковать репутацией Игоря и доброй памятью о нем, то куда эти понимание и уважение делись потом, когда она делилась с третьими лицами всякими нелицеприятными подробностями о Выходцеве? Нет, не похоже на правду. Светлана Валентиновна не была болтушкой и сплетницей, умела хранить чужие секреты. Кроме того, есть ведь еще список. Тут недостаточно просто пересказать «страшную историю», нужно и перечень целей предоставить в чье-то распоряжение.

Ладно, будем исходить из того, что через преграду под названием «Профессор Стеклова» информация утечь не могла. Хотя в жизни, конечно, бывает все, что угодно…

Попробуем зайти со стороны медсестры Инги. А как тут зайдешь? О Светлане Валентиновне Настя хоть что-то знает и по личному опыту общения, и по рассказам Димуры, Гиндина и Лазаренко, а что ей известно об Инге? Ровным счетом ничего, кроме того, что она очень умелая, профессиональная, добросовестная (если верить бывшей жене Выходцева), по-женски привлекательная (это уже по впечатлениям Колюбаева). Действительно чем-то болеет в последние дни (источник информации тот же). Работает на некоего бизнесмена Фадеева и живет с его же помощником. Наверное, Ромчик на самом деле выяснил куда больше, но сегодня он счел возможным поделиться с Настей только этими скупыми сведениями. Его можно понять, он на службе. Так что без обид.

– Здрасьте, Анастасия Павловна!

Звонкий голосок вывел ее из задумчивости. Ксюша из класса виолончели. Та самая, хорошенькая, в модных очках. Елки-палки, это Настя уже успела до музыкальной школы доехать и сама не заметила! Девочка, тоненькая и длинноногая, стояла перед ней с бургером в одной руке и голубой жестяной банкой какого-то напитка в другой.

– Здравствуй, Ксюша. А где инструмент?

– У меня сегодня нет специальности, только сольфеджио и музлитка. А что мы сегодня будем разбирать?

– Этюд Скрябина ре-диез минор. Знаешь его? Слышала когда-нибудь?

– Не-а, – девочка тряхнула головой. – Красивый?

– На мой вкус – очень. Но вкус – это ведь такое дело…

Настя закончила доставать вещи и закрыла машину. Да, вкус – штука индивидуальная. И никогда не угадаешь, что именно услышит конкретный человек в той или иной музыке, как не угадаешь его восприятие текста, живописного полотна или скульптурного произведения. Насте Каменской в этом этюде слышались отчаянные безутешные рыдания, прерываемые короткими попытками успокоиться и взять себя в руки, отвлечься на воспоминания о чем-то радостном, светлом. Но кто знает, что услышит эта чудесная веселая девочка Ксюша, любящая бургеры и мечтающая стать «великой, как Ростропович»…

Она уже включила ноутбук в классе и проверяла звучание аудиозаписи, когда в дверь просочилась преподаватель сольфеджио – миниатюрная дама лет тридцати с небольшим в накинутой на плечи короткой шубке. Настя знала, что эта женщина по имени Марина мерзнет всегда и всюду, и уже не удивлялась, встречая ее в теплых коридорах школы то в шубе, то завернутой в длинную широкую кашемировую шаль.

– Анастасия Павловна, вы ведь в полиции работали? – осведомилась Марина почему-то шепотом.

«Началось, – подумала Настя. – Родители взбунтовались. Недолго музыка играла, недолго фраер танцевал…»

Она коротко кивнула.

– Да. А что?

– Вы ролик видели? Ну, тот, про убийства водителей?

«Все понятно. Похоже, меня пока не отстраняют. И то хлеб».

– Видела.

– Скажите, это правда? По Москве разгуливает маньяк, а от нас скрывают? Вы же должны знать, у вас в полиции знакомые.

– Марина, я уже десять лет в отставке. Со мной никто не делится такой информацией.

– Ну как же так!

Марина от возмущения даже забыла о таинственности и невольно повысила голос.

– Неужели вам самой безразлично? Ну позвоните кому-нибудь и спросите! Нельзя же вот так сидеть сложа руки! Это просто немыслимо!

– Марина, у вас есть повод волноваться? Кто-то из ваших близких был виновником ДТП с тяжкими последствиями?

– Нет, но…

– Значит, вам ничто не угрожает, – равнодушно ответила Настя, не отрывая глаз от экрана компьютера.

– Все равно так нельзя, Анастасия Павловна, – убежденно настаивала Марина, зябко кутаясь в свою невесомую и, кажется, очень недешевую шубку. – Мы должны быть в курсе. И не только потому, что живем в этом городе и нам не все равно. Мы работаем с детьми и подростками, а они задают вопросы. Вы понимаете, какая это ответственность? Мы – педагоги, дети нам верят, слово взрослого очень много значит для них.

Настя вздохнула.

– Мариночка, дорогая, к чему эта риторика? Я действительно ничего не знаю, я уже много лет очень далека от служебной информации. Вы сами видите, чем я теперь занимаюсь.

Молодая женщина как-то сникла, и Настя сразу почувствовала к ней симпатию.

– Дети… – горестно произнесла Марина. – Занятия вести невозможно. Они все торчат в телефонах, ждут очередной ролик, перешептываются, а когда делаешь им замечания – прямо спрашивают, правда ли это и какие известны подробности. А я ничего не могу им ответить и выгляжу в их глазах как… как… С первым классом я еще худо-бедно справилась, они больше Тик-током интересуются, а с третьим и четвертым просто беда…

Она чуть не плакала. Настя искренне сочувствовала молодому преподавателю и понимала, что и ей самой на сегодняшнем занятии легко не будет. Хорошо, что Марина с ней поговорила. Предупрежден – значит, вооружен.

Бедный Сережка Зарубин, бедные Ромчик и Антон! Несладко им в эти дни, наверное, знакомые и соседи звонят, теребят, спрашивают, требуют… Как там было у Галича? «А из зала мне кричат: „Давай подробности!“»

Дзюба

И что мы имеем с гуся?

Роман переводил взгляд с распечатанной страницы, которую держал в руках, на большую карту Москвы, висящую на стене. Номер телефона, с которого Данила Дремов получил сообщение от неизвестного в первый раз, регистрировался одной вышкой, покрывающей… Дзюба воткнул в карту булавку с красной головкой и карандашом обвел примерную зону покрытия. Неизвестный либо не передвигался, либо шел пешком, потому что к моменту отправки третьего сообщения «До встречи!» никакая другая вышка телефон не перехватила. Во всяком случае, на автомобиле он в тот отрезок времени точно не ехал. Второй номер телефона, с которого спустя несколько дней пришла информация об убийстве Литвиновича, регистрировался в другом месте, в другой части города, но довольно близко от места обнаружения трупа. Вторая булавка заняла свое место. Третья была помещена туда, где нашли Литвиновича. Эксперт осматривал тело на месте обнаружения начиная примерно с 5.30 утра, и, по его мнению, с момента смерти прошло около двух – двух с половиной часов. Таким образом, время совершения преступления приблизительно установлено. Сообщение на телефон Дремова пришло в 4.23, то есть через час – час с небольшим после убийства. Можно за час дойти пешком от третьей булавки до зоны покрытия второй? Легко! Роман внимательно смотрел на карту, что-то прикидывал, высчитывал и пришел к выводу, что час – даже, пожалуй, многовато. Чего убийца так плелся-то, как неживой? Убил – и мотай в темпе, уноси ноги подальше от стрёмного места, и желательно на машинке, а не ножками. Но если он не плелся, а шел средним или даже быстрым шагом, то… Все равно ничего не понятно. Почему он сразу Дремову не написал? Зачем ждал целый час?

«Он ждал, пока появится кто-то, кто обнаружит труп, – понял Дзюба. – Убил и спрятался где-то поблизости, чтобы видеть место. Как только нарисовался дворник – отъехал на расстояние и отправил мессагу… Нет, опять фигня получается. Дворник появился, увидел тело, наклонился, чтобы помочь подняться, думал – пьяный, убедился, что не пьяный, а мертвый, и позвонил в полицию. На все про все – максимум минут 10 даже с учетом шока и стресса. Звонок в полицию поступил в 4.52, это зафиксировано. Если бы преступник ждал, пока труп обнаружат, чтобы блогер приехал в правильное время и смог снять работу дежурной группы, он отправил бы сообщение после 4.52, убедившись, что полиция вызвана. Или даже позже, когда группа уже приехала. Спешить-то некуда, осмотр места – дело небыстрое, 4–5 часов приходится возиться, блогер из любой точки успел бы добраться. Но он связался с Дремовым раньше, в 4.23. Почему? Почему не сразу после убийства? Но и не после обнаружения тела, а до этого. В чем логика?»

Он ошибается. Он с самого начала рассуждал неверно. Позволил словам Антона осесть в голове и задать направление. На посиделках в квартире Каменской Тоха предположил, что информацию слил сам убийца, это показалось убедительным, и теперь он, Ромка, пытается выстроить логичную последовательность событий исходя из того, что убивал и связывался с Дремовым один и тот же человек. Кто шляпку спер, тот и тетку убил. А кто сказал, что было именно так? Слив информации входил в план убийцы, с этим трудно поспорить, и в этом смысле слово «сам» оправданно, но сообщников-то никто не отменял. Если есть кто-то, кто собирает для него информацию, то почему не может быть еще кого-то, кто выполняет другие части плана? «Вот же я балбес!» – с досадой обругал себя Дзюба.

Ладно, попробуем исходить из того, что убийца сразу после преступления свалил подальше от места. А с блогером связывался его пособник. Да хоть та же девица из наружки. Тогда расстояние от места убийства до зоны покрытия вообще значения не имеет. Тот факт, что они не очень далеко друг от друга, мог оказаться чистой случайностью. Но почему этот пособник вышел на связь в 4.23? «Потому что он знал, что примерно в 4.40-4.50 дворник Сатыбалдиев наткнется на тело Литвиновича», – ответил сам себе Роман.

Он запер кабинет и помчался к Зарубину.

– Кузьмич, мне бы с дворником, который нашел Литвиновича, парой слов перекинуться. Очень надо, честно.

– Твоя фамилия Есаков? – хмуро отозвался начальник.

– Кузьмич, я не про блогера буду спрашивать, а про убийцу. Убийства же все-таки пока еще мы раскрываем, а не УСБ. Мне в принципе их разрешение не требуется, я в своем праве, просто не хочется, чтобы тебя лишний раз за нервные окончания дергали.

– Ну и вали к своему дворнику, если приспичило. «Гестаповцы» уже сами все поняли, у них данные по вышкам появились раньше, чем у тебя, им же первым доложили. Они знают, что дворник не при делах, ребята из дежурной группы тоже. Работай, претензий не будет.

– А сразу сказать – не судьба? – обиделся Дзюба.

Сергей Кузьмич устало махнул рукой.

– Иди, Рома, не отсвечивай. И без тебя тошно от всего этого.

* * *

Разговаривать с Мамажакыпом Сатыбалдиевым было тяжело. Приходилось медленно и отчетливо произносить каждое слово, стараясь выбирать простые и общеупотребительные выражения, потом напряженно вслушиваться в ответы, уточняя, мучая несчастного мигранта просьбами повторить. Но усилия Дзюбы оказались вознаграждены.

– Покажешь? – попросил он.

Мамажакып кивнул и двинулся по привычному маршруту, которым ходил каждое утро.

– Дочка маленький, кричит много, спать не могу. Четыре утра встаю… Встал – сюда пошел… потом туда пошел… – говорил он, показывая то на один дом, то на другой. – Анвар сразу выходить, он быстрый… Салтан много спит, его будить надо, ругается сильно, что я рано прихожу… Его ждать надо, он долго встает… Салтана взяли… пошли за лопатами… скребными…

– Скребками, – подсказал Дзюба.

– Ай, да, правильно говоришь. Вот пришли. Я здесь утром начинаю и вон в ту сторону… А вечером соль сыпать надо, я оттуда начинаю – и сюда…

Роман шел рядом с Сатыбалдиевым, держа в руках смартфон, на который записывал и слова дворника, и собственные короткие пояснения: о какой улице идет речь, о каком доме и подъезде, о каком дворе.

– И что, вот так каждый день? – спросил он.

– Каждый, каждый день, – закивал Мамажакып.

– А выходные у тебя бывают?

– Бывают, бывают. Но я работаю. Не могу дома сидеть, места мало совсем, детей много, жена устает сильно, кричит много… Иногда не работаю, если болею или устал сильно…

– Тебе дополнительно платят за работу без выходных?

– Платят немножко, начальник говорит, без выходных не положено, зарплата нет, премия будет… Семья большой в Кыргызстане, отец, мать, сестры, дети ихие, помогать надо… Начальник добрый, я стараюсь – он хвалит, премия дает…

Н-да, жилище Сатыбалдиевых Дзюба уже увидел. Не Версаль. Крошечная комнатенка в бывшей общаге, в которой теперь селят рабочих-мигрантов. Длинный коридор, два десятка комнат, общая кухня, один туалет и один душ на этаж.

– К десяти утра все поделаю и дома сплю до вечера, – продолжал объяснять дворник. – Дети в школа, в садик, дома один жена и дочка, дочка ночью кричит много, потом спит, и я сплю, отдыхаю.

Маршрут один и тот же изо дня в день, и занимает он примерно одинаковое время. Достаточно увидеть, как Мамажакып выходит из дверей общаги – и можно с точностью до минуты просчитать, когда и где он окажется в течение ближайшего часа.

Только для этого нужно долго следить за ним, наблюдать. Недели две-три как минимум. Неведомый убийца и его помощники демонстрируют изрядную тщательность в подготовке своих операций. Они должны были выбрать именно тот день, когда Мамажакып не возьмет свой законный выходной. Иначе весь план насмарку.

– Когда собираешься в следующий раз отдыхать? – спросил Дзюба.

– Ой, потом, потом, когда совсем усталый буду… Отдыхал три дня назад, спал много, кушал много, хорошо, сила есть.

Все верно. Три дня назад дворник Сатыбалдиев не работал, стало быть, в ближайшие неделю-другую он совершенно точно пройдет на исходе ночи свой обычный маршрут.

– А посмотри-ка сюда, Мамажакып. – Роман показал ему в телефоне фотографии: две с камер, одну из личного дела и композиционный портрет. – Никогда не видел ее?

Дворник отрицательно покачал головой.

– Нет, не видел.

Не факт, что это правда. Врать, конечно, резона нет, но азиат Сатыбалдиев может не очень хорошо различать и запоминать черты лица европеоидов. Проблемы межрасовой идентификации давно известны криминалистам и учитываются при анализе показаний и при опознании. Разумеется, учитываются далеко не всегда, а только тогда, когда выгодно.

– Ты так рано на работу выходишь, все еще спят, – задумчиво и с сочувствием произнес Роман. – На улицах совсем никого нет, наверное.

– Нету, нету, – согласно закивал дворник. – Пустая улица. Машины едут, люди не ходят. Один раз человек видел.

– Да ну? И что он делал в такое время на улице?

– Женщин был. Я встал, пошел к Анвар, дальше к Салтан идем… Анвар телефон забыл, надо вернуться… Идем назад к Анвар, а женщин навстречу идет…

– Красивая? – подмигнул Дзюба. – В такое время красавицы от кавалеров возвращаются.

– Темно, – вздохнул Мамажакып. – Голова вниз, капюшон, лицо не видел.

– Летом в четыре утра уже светло. Или это было зимой?

– Зимой, зимой. Прошлая неделя или перед ней.

Да, Анна Эдуардовна Москвина, не предусмотрела ты, что твой объект внезапно развернется на сто восемьдесят градусов и направится в обратную сторону. Расслабилась, привыкла, что маршрут постоянный и ничего не меняется. И ведь так хорошо все шло! Ты грамотно занимала места, с которых вела наблюдение, и дворник ни разу тебя не заметил, а тут вдруг такая незадача… Но ты справилась. Голова вниз, капюшон. Все правильно. Выучка у тебя хорошая.

– Анвар и Салтан – твои друзья? Земляки?

– Салтан земляк, да, из одного кишлака, с ним вместе приехали работать. Анвар из города, он умный, университет учился, хотел бизнес делать. Отец посадили, мать посадили, воровали сильно, Анвар выгнали, дом отобрали, кушать нечего, жить негде, работа нет. Тоже приехал. Утром-вечером дворник, днем курьер.

Анвар – это хорошо. Парень из большого города, наверняка из столичного, раз учился в университете, в Москве подрабатывает курьером. Должен в европейских лицах неплохо ориентироваться.

– Подскажи, где найти Анвара, – попросил Дзюба.

Мамажакып вытащил телефон, посмотрел время.

– Восемь часов соль сыпать идем. Скоро уже. Анвар – во-он та улица, с нее начинать и дальше налево. Там на углу оранжевый бак, соль, он туда придет соль брать.

До восьми вечера оставалось минут двадцать. Можно погулять, подышать воздухом, позвонить Дуняше. В последние дни им почти не удавалось спокойно и неторопливо поговорить. Если быть точным, то… Роман задумался. Когда же? Да накануне свадьбы, поздно вечером. Проболтали почти до середины ночи, Дуняшка еще смеялась, мол, в день свадьбы будет выглядеть уставшей и невыспавшейся, и все подумают, что она провела ночь страстной любви. В день бракосочетания было уже не до разговоров, сплошные хлопоты и суета, а потом на них свалилось убийство Майстренко, и все завертелось в такую кашу, что ни продохнуть, ни головы поднять. Ромка приходит домой очень поздно и совсем без сил, Дуняша кормит его и сразу укладывает спать, лишних вопросов не задает, знает: он сам расскажет, когда захочет и когда сможет. И пока убийства с записками не раскроют, никаких выходных и отгулов у капитана Дзюбы не предвидится.

Дуня обрадовалась его звонку, но пообщаться толком не удалось: она ехала в метро и из-за шума плохо слышала Романа.

– Меня на работе сегодня весь день доставали с тем видео, – пожаловалась она. – Знают же, что мой муж в полиции служит, надеялись узнать подробности.

– А ты что?

– Ну что… Уворачивалась, как могла. Я же и в самом деле ничего не знаю, видео смотрела, но ты-то не рассказываешь.

– Дуняша…

– Я все понимаю, Ромчик! Честно-честно! Ты как там? Устал?

– Нормально, все штатно. Целую тебя!

– И я тебя!

Анвар оказался не таким уж пунктуальным, пришлось его подождать. Женщину, с которой они с Мамажакыпом столкнулись, когда возвращались за забытым телефоном, он, конечно, тоже не разглядел (темно, капюшон, опущенная голова и так далее), однако приметил некую фигуру, которая попадала в поле его зрения несколько раз, когда по утрам они стояли возле хостела, где проживает Салтан, и чуть позже, когда они, взяв инвентарь, расходились по своим участкам. «Ясное дело, – думал Дзюба, – она следила только за одним дворником, ей был важен тот, который чистит двор, где по ночам сидел Литвинович. Двоих других она в расчет не взяла. В общем-то, правильно. Полиция будет проявлять пристальное внимание именно к тому, кто обнаружил труп. Зачем им другие дворники с других участков? Предварительную слежку за Сатыбалдиевым никто не заподозрит, и другим не зададут ни одного вопроса. Ошибочка вышла, Анна Эдуардовна. Всего не предусмотришь. Только благодаря этому мы еще что-то умудряемся раскрывать».

По всему выходило, что задействование блогера для слива информации было запланировано уже давно. Любопытно… Хорошо бы понять, в чем состоит план убийцы, какова его истинная цель.

Теперь точно известно, камеры с каких домов и улиц имеет смысл проверить. Анна Эдуардовна наверняка попала на них.

В служебной машине

– Объект движется в сторону Делегатской. Фикус, принимай.

– Есть, принял, веду объект.

* * *

– А чего там, на Делегатской, интересного? Банк, Стомат, который бывший Третий мед, да и все. Время неподходящее.

– Там еще за углом итальянский ресторан. По времени как раз.

– А-а, ну да. Нет, гляди-ка, в ресторан ему тоже не надо.

– Слушай, кончай гадать, а? Вот же привычка у тебя дурная! Принял объект – и чеши за ним, сколько положено.

– Ладно, не бухти. Блин, он по переулкам начал петлять, там вообще голяк.

– Скажи Плющу, пусть страхует со стороны Олимпийского.

* * *

– Как думаешь, надолго он там угнездился?

– А тебе бы все гадать…

– Да ладно, не кипишуй, надо же как-то развлекаться, пока тупо ждем. Жилой дом, значит, в гости приехал.

– Или с бабой залег.

– Тогда это надолго…

– Не факт. Если женатый, то может по-быстрому – и домой. Семейный покой блюсти надо.

– Тоже верно. У нас чипсы остались?

– Сзади посмотри, должна быть еще пачка.

* * *

– Смотри-ка, выходит. Ты был прав, быстро управился.

– Ага. И с бабой. Сообщи на базу, пусть запросят инициатора.

– База, я Фикус. Объект вышел из здания, с ним контакт… Понял.

– Ну, что сказали?

– Сказали контакт тоже принять.

– Плющ, принимай контакт, пятый «бэ-эм-вэ», черный, Владимир, сто пятьдесят восемь, Елена, Михаил, сто девяносто седьмой.

– Принято.

* * *

– База, я Плющ, контакт въехал на территорию частного строения, припарковал машину, зашел в дом, открыл своими ключами. Адрес: поселок… улица… дом номер… Сообщите инициатору.

Хомич

Анна Эдуардовна Москвина служила в Твери, но родом была из Бежецка, старинного города в Тверской области. Чтобы не поднимать слишком много пыли, Хомич, получив основные установочные данные, решил для начала поговорить с кем-нибудь из одноклассниц или друзей детства Анны, а уж потом наведаться по месту ее регистрации. Ехать в Бежецк не хотелось: 126 километров, не меньше двух часов придется потратить на дорогу и потом столько же на обратный путь. Местные оперативники помогли быстро найти в Твери нескольких человек, учившихся в бежецкой школе в одном классе с Москвиной и переехавших в областной центр, и через пару-тройку часов майор Хомич уже знал, что «Анька всегда была азартной и верила: если много раз пытаться, то когда-нибудь ей обязательно обломится»; «Аня врала, как дышала, на нее даже сердиться было невозможно – настолько артистично она это делала»; «она после школы, еще в Бежецке, немножко потусовалась с нами, буквально месяц или два, потом свалила сюда, в Тверь, и пропала, здесь у нее родня какая-то. Нет, не в том смысле, что пропала с концами, просто перестала общаться, сама не звонила и не писала никогда, а если мы ее приглашали встретиться, всегда ссылалась то на работу, то на личную жизнь»; «личная жизнь у Анютки еще в школьные годы была бурная, она, наверное, и замуж рано выскочила, сейчас, поди, уже детей кучу нарожала».

Муж у Анны Эдуардовны и в самом деле был. По крайней мере, официально. Адрес его Хомич нашел без труда и потратил некоторое время на ознакомительные беседы с соседями, которые с нескрываемым удовольствием и столь же нескрываемым сочувствием поведали о плачевной судьбе талантливого молодого ученого-микробиолога, из которого «эта шалава» все жилы вытянула и бросила, как ненужную половую тряпку.

– Жилы вытянула – это, выходит, деньги тянула? – уточнил Хомич у словоохотливой пожилой женщины, энергично качающей коляску с младенцем.

– Да ну что ты, какие там деньги у Павлуши! Разве ученым много платят? Копейки! Нервы она из него тянула, вот что! Как выкинет очередной фортель – так он сам не свой, перед домом ходит туда-сюда, ее ждет, встречает, значит, а она может вообще ночевать не прийти. Потом и попивать начал, а теперь уж совсем спивается, бедолага. А ведь такой хороший парень был, я его с детства знаю. Мы все на одном комбинате работали, мы с мужем и Павлушины родители от комбината квартиры в этом доме получали. Никакого сердца не хватает смотреть, как мальчик мучается.

Хомич перевел разговор на других жильцов дома, еще минут десять поморочил собеседнице голову и вошел в подъезд. Дверь, ведущая в нужную квартиру на третьем этаже, была дорогой, металлической. На звонок открыли почти сразу, однако лицо мужчины, возникшего на пороге, моментально оплыло от разочарования. Похоже, он ждал кого-то другого.

– Что надо? – довольно грубо спросил он, и Хомич уловил явственный запах спиртного.

– Я ищу Москвину Анну Эдуардовну. Она здесь проживает?

– Давно уже не проживает. Зачем она вам?

Павел выглядел изрядно помятым и ужасно несчастным. Давно не мытые волосы, красные глаза, неопрятная щетина. Похоже, не брился он дня два, а не мылся и того дольше.

– Я из управления кадров МВД,… – Хомич быстро посверкал корочками, но раскрывать их не стал, спрятал в нагрудный карман куртки. – Мы собираем сведения о причинах увольнения молодых сотрудников из органов внутренних дел. В последние годы очень много молодежи уходит от нас по собственному желанию, и поступило указание разобраться в причинах и сформулировать предложения по улучшению условий службы. А то ведь беда с кадрами! Скоро совсем некому будет работать. Так где я могу найти Анну Эдуардовну?

– Понятия не имею, – буркнул Павел. – У нее дома искали? У Ани есть свое жилье.

– Там ее нет, мне сказали, она проживает с мужем. То есть с вами.

– Со мной тоже не проживает. Я не знаю, где она.

– Может, у друзей, у родственников? У нее родня есть в Твери?

– Брат троюродный, тоже в полиции, в ППС или что-то вроде того.

– Адрес дадите? Попробую там поискать.

– Без толку. Нет ее в Твери. Уехала.

В голосе мужа Анны Москвиной было столько отчаяния и безнадеги, что Хомичу на короткое мгновение стало даже жаль его.

– Вы в разводе? У нас в кадрах информация только о том, что Москвина состоит в браке, а о расторжении брака сведений нет.

– Мы не оформляли развод. Она просто ушла… и всё…

Голос Павла дрогнул, глаза подозрительно блеснули.

– В таком случае, может быть, вы мне поможете? Расскажете, почему она уволилась, на что жаловалась, чем была недовольна? А то где же мне ее искать…

Павел вздохнул и посторонился.

– Проходите. У меня беспорядок, не обращайте внимания. Я… нездоров.

«Да уж вижу я, как ты нездоров, – усмехнулся про себя Хомич. – Но сегодня ты нездоров явно меньше, чем был вчера и позавчера. Похоже, мне повезло, я тебя поймал на выходе из пике».

Квартира производила странное впечатление. Казалось, будто когда-то ее начали обустраивать тщательно и любовно, а потом бросили эту затею на полдороге, и с тех пор она постепенно приходила в упадок и запустение. С красивых потолочных карнизов неопрятно свисали старые пыльные шторы; на изящной жардиньерке, стоящей в проеме между большими окнами, красовались ужасного вида разномастные горшочки с засыхающими комнатными растениями. Пустых бутылок и грязной посуды Хомич в комнате не приметил, из чего сделал вывод, что хозяин предпочитает выпивать либо на кухне, либо в другой комнате, дверь в которую виднелась чуть дальше по коридору. Но беспорядок действительно наличествовал, да и пыль, судя по всему, не вытирали очень давно, не говоря уж о немытых полах.

– Чаю хотите? – предложил Павел.

– Не откажусь.

Хомич сделал шаг в ту сторону, где, по его предположениям, находилась кухня, но хозяин квартиры преградил ему дорогу.

– Я сам, сам, сейчас принесу. А вы присаживайтесь…

Он смущенно окинул взглядом пригодные для сидения поверхности и неловким движением собрал с двух стульев разбросанную одежду, скомкал и сунул под мышку. Пока хозяин отсутствовал, Хомич осмотрелся, увидел несколько фотографий в паспарту. Павел и Анна. Несомненно, это она, та самая, чью фотографию ему показывал Зарубин.

Через некоторое время Павел появился с двумя чашками. Судя по приглаженным волосам и влажному лицу, он успел заодно и умыться.

О служебной деятельности своей супруги Павел имел очень смутное представление: работа сменная, бумажки перебирала, что-то там с информационными базами, какие-то запросы… Это Хомич хорошо понимал. Ничего другого о своей службе сотрудники «наружки» не имеют права говорить.

– Так что же ее не устраивало? Сменная работа? Тяжело трудиться по ночам?

– Да нет, на это Аня не жаловалась. Но уставала очень.

– Может, оклад казался недостаточным?

– Ну… И это тоже, конечно. Но главное – скука. Ей хотелось размаха, яркости, впечатлений. И адреналина. А тут бумажки, запросы, целый день перед компьютером… Не тот у Ани характер, не тот темперамент, чтобы вот так прозябать.

– Она не жаловалась на то, что на службе ее обижают? Может, начальники, коллеги? Знаете, харрасмент и все такое.

– Нет-нет, – испуганно замотал головой Павел, – о таких вещах никогда разговора не было. И вообще, Аня не по этой части, она скромная, не наряжалась, когда шла на работу, всегда очень просто одевалась, неброско, украшений не носила.

Хоть и бросила его Анна Эдуардовна, а говорить о ней плохо он все-таки не собирался. «Придется подталкивать», – подумал Хомич.

– Хорошая, значит, была девушка, – сделал глубокомысленный вывод майор. – И на работе ее не обижали. А она все-таки ушла. И я, кажется, знаю, почему.

– Почему? – послушно повторил вслед за ним Павел.

– Да потому, что обижал ее как раз ты! – сурово произнес Хомич и вперил в несчастного брошенного мужа свирепый взгляд. – Ты пьешь, как свинья, вместо того, чтобы нормально зарабатывать, содержать жену и создавать ей возможность получать яркие впечатления и адреналин, которые она так любит! Ей стала невмоготу такая жизнь, надоело смотреть на твою пьяную рожу, слушать твое нытье и считать копейки, и она решила начать все сначала. Бросила и службу в органах, и тебя, козла. Скажешь, нет?

Павла прорвало. На это, собственно, и был расчет. Хомич молча и спокойно дал ему выкричаться, никак не реагируя на грубости и прямые оскорбления в свой адрес. Потом, когда муж Москвиной расплакался, уткнувшись лицом в покрытый пятнами диван, молча встал и ушел. Главное он узнал.

У Анны был любовник. Москвич. Артемом зовут. Приезжал в Тверь со своим боссом. Сначала она словно голову потеряла, изменяла Павлу открыто, даже ночевать не приходила, потом вроде бы опомнилась, остыла, снова стала вести себя, как прежде. А потом, где-то год назад, как с цепи сорвалась. Бросила мужа, бросила службу. Какое-то время нигде не работала, жила отдельно от Павла, в своей квартире, чем-то занималась. А примерно полгода назад пришла, забрала оставшиеся вещи. И исчезла.

– Думаешь, она к тому Артему рванула? – участливо спросил Хомич, пока Павел еще был в состоянии отвечать на вопросы.

– Ну а к кому еще-то?

– Да мало ли к кому… Мужиков на свете много.

– Я слышал, как она с ним по телефону разговаривала. И видел, как уезжала с ним. Выследил ее, как дурак последний, на вокзал приехал, думал, уговорю, верну… А она с ним…

Вот после этого он и разрыдался, да так, что Хомич понял: здесь ловить больше нечего. Зато можно успеть навести еще кое-какие справочки. Троюродный брат в полиции – это интересно. Очень интересно.

Сташис

Какое кино завлекательное получается! Хорошо, что выставили ноги за Фадеевым, теперь понятно, что Виталий Аркадьевич и Горожанова – любовники. И, вероятно, давние. Неужели человек из УБЭПа, давший информацию Колюбаеву, не знал об этом? Да грош ему цена как оперу, если не знал. Скорее всего, не стал делиться всем, что знает, до самого донышка, в это как раз поверить легко, так все сыщики поступают.

Или он поделился с Колюбаевым, а тот утаил, прикопал в тайном местечке и насмешливо наблюдал, как вся группа во главе со Сташисом разрабатывает заведомо провальную версию? Пожалуй, возможно. Дима – мужик себе на уме, нацелен в первую очередь на карьерные интриги, а не на поиск и поимку злодеев. Вполне мог решить всем подгадить и потом въехать на белом коне.

Но Фадеев-то! При такой прелестной юной жене волочиться за сорокалетней дамочкой весьма сомнительных внешних достоинств! Конечно, Сташис лично с Ириной Олеговной Горожановой не общался и не знает, может, она обладает каким-то невероятным обаянием, харизмой, выдающимися душевными качествами, но… Фотографии он видел, и если открытость Снежаны Фадеевой и ее готовность радоваться жизни угадывались даже на бездушных мертвых кусках фотобумаги, то запечатленный облик Горожановой не источал ничего, кроме самодовольства.

Итак, Ирина Олеговна Горожанова всеми доступными административными ресурсами благодетельствовала владельцу строительного бизнеса и своему сердечному дружку Виталию Аркадьевичу Фадееву. Когда возникла сложная ситуация, при которой нужно было уступить мужу и его интересантам, Ирина Олеговна, вероятнее всего, предупредила Фадеева и договорилась с ним, пообещала взамен проигранного тендера другой проект, намного более аппетитный. Или не проект, а какие-то существенные дополнительные преференции. Одним словом, что-то такое, ради чего можно и от госзаказа один раз отказаться. Но для всех окружающих Фадеев должен был расстроиться, а еще лучше – разозлиться, метать громы и молнии и поносить Горожанову на всех углах. Так положено. И эпизод с приездом Виталия Аркадьевича домой к депутату Чекчурину и его супруге был разыгран весьма убедительно. Все видели. Все поверили. Появление четы Фадеевых на банкете по случаю сорокалетия Ирины Олеговны планировалось подать как акт примирения, мол, в бизнесе всякое случается, не рвать же из-за этого многолетнее плодотворное сотрудничество.

При таком раскладе ни о какой мести речь вообще идти не может. И Леонида Чекчурина строитель Фадеев не заказывал.

Антон поехал к следователю. Николай Остапович выслушал его внимательно, даже, вопреки обыкновению, почти не перебивал и выглядел необычайно благодушным.

– Когда у Очеретина срок выходит? – спросил он, пожевав мятыми губами.

– Вот-вот.

– Ну и пусть идет на все четыре стороны. Он нам больше не нужен. У нас теперь блогер этот есть, как его… Дремов. Мы его за разглашение тайны следствия закроем.

– Думаете, прокатит? – с сомнением спросил Антон. – Он не должностное лицо, в правоохранительных органах не служит. Как же вы…

– А так же! – Барибан хлопнул рукой по столу. – Чего ты целкой прикидываешься? Не знаешь, как закрывают в таких случаях? Не слыхал, что у нас за разглашение гостайны даже дядю Васю-вахтера могут закрыть? Я каждый день перед руководством отчитываюсь, как моя следственная бригада работает над расследованием убийства сына депутата, наверху уже кое-кто ручки потирает, предвкушает, как я Фадеева к ногтю прижму. Там уже очередь выстроилась из желающих отжать его бизнес. А блогер зачем свой сраный ролик выложил? Ему заплатили, чтобы он это сделал. Пусть все думают, что у нас серия, пусть никто не догадывается, что это фадеевские делишки. Пусть шумят, пыхтят, ищут маньяка. Вот так заказчик убийств и рассуждал. Фадеев то есть.

– Николай Остапович, но вы же понимаете, что это не так.

– Понимаю. И что дальше? Если блогеру заплатили – надо узнать, кто это сделал, и выйти на след Фадеева, иначе ничего не доказать. Вот такая у меня на сегодняшний день процессуальная позиция, и я на ней буду стоять до упора. Значит, Дремова этого нужно брать в крепкий оборот. Допросы, экспертизы, всякая наша фигня. Дело будет пухнуть, сосунки мои, которых я в бригаду взял, без дела не останутся, и руководство довольно. Пока мы делаем вид, что работаем по Фадееву, у нас есть шанс получить любые продления и прочие поблажки, потому что людей, заинтересованных в том, чтобы Фадеева прижали, очень много.

Антон ошеломленно молчал. Да, он не первый день служит в розыске, и Барибан – не первый следователь, с которым он имеет дело. Но такого откровенного, жесткого, неприкрытого цинизма он не встречал.

– Что, не нравится? – криво усмехнулся Барибан. – А как ты думал? Если дело реально сложное и резонансное и если его надо по-настоящему раскрыть, то только так и можно чего-то добиться. По-другому хрен чего получится. Слишком много контроля сверху, и перед всеми надо суметь гопака сплясать и ноги при этом не переломать. В общем, так, подполковник: Очеретин пусть идет домой, постановление я сейчас накатаю. Теперь очередь блогера чуток посидеть. У нас все по-братски, всем сестрам по серьгам.

Он вывел на экран компьютера бланк постановления об отмене меры пресечения и начал резво вбивать нужные слова и цифры. Распечатал на принтере, поставил подпись.

– Из-за дремовского видео ваше УСБ сильно зверствует?

Сташис пожал плечами.

– Да нет, все в рамочках, ничего сверхъестественного. А ваше? Вас ведь трое в бригаде. Трясут?

– Может, и трясли бы, если б им волю дали, – хмыкнул Николай Остапович. – Да только кто ж им эту волю даст? У них тоже высокое начальство есть, а оно готово на что угодно, чтобы вопросы по бизнесу порешать. Когда на весах общественное мнение и деньги, то деньги всегда перевешивают, сам понимаешь. А вот когда денег нет, тогда и про общественность могут вспомнить, и про мнение. Ладно, подполковник, чего по делу нет – я понял, а что есть?

– Один из участников преступной группы – бывший наш сотрудник.

– Точно? – вздернул брови Барибан.

– Точно. Москвина Анна Эдуардовна, из тверской «наружки», уволилась год назад. Засветилась на камерах рядом с Чекчуриным и Майстренко перед их убийствами, а до этого – рядом с загородным домом Чекчурина. Тут есть совпадение с Фадеевым…

Антон не успел договорить: в кармане завибрировал поставленный на беззвучку телефон. На экране высветилось «Кузьмич». Он вопросительно взглянул на следователя.

– Разрешите? Это Зарубин.

– Валяй, – махнул рукой Николай Остапович.

Сташис выслушал то, что сказал начальник, и медленно убрал телефон. Он пытался сообразить, что теперь со всем этим делать.

– Ну? – нетерпеливо спросил Барибан. – Чего умолк? Давай, что там за совпадение с Фадеевым?

– Личный помощник Фадеева, Артем Шубин, – любовник Москвиной, – неуверенно выговорил Антон.

– Не крути! Ты сперва не это хотел сказать. Говори как есть, не виляй.

– Я хотел сказать, что у Фадеева в Твери филиал, он там часто бывает, и вообще он там родился и жил до второй посадки. Есть данные, что у него в Твери вся верхушка полиции прикормлена и городская администрация тоже. Поэтому связь Фадеева с Москвиной выглядит… как бы сказать…

Он замялся, подыскивая слово.

– Выглядит непротиворечиво, – договорил вместо него следователь. – Но только вот Фадееву эта связь и вообще весь этот базар-вокзал ни к селу ни к городу. У него нет мотива. Это я понял уже. Ну и дело попалось! Не три убийства, а любовный роман какой-то: Фадеев спит с Горожановой, теперь еще прихвостень фадеевский с подельницей… Что по этому Шубину? Кто такой, что за персонаж?

Пришлось рассказывать про массажистку Ингу Гесс и ее умершего пациента Выходцева, а также про список и материалы профессора Стекловой и ее учеников. Антон старался тщательно контролировать свою речь и выбирать слова, чтобы не засветить участие Каменской, иначе Кузьмичу может так прилететь, что мало никому не будет. И Большакову рикошетом достанется.

– Ишь вы какие шустрые, – одобрительно заметил Барибан. – Много всего успели за короткое время. Видишь, какие результаты дает мой стиль работы? А ты, дурень, нос воротил. Чистеньким хочешь остаться?

– Да я уж давно понял, что не получится. А по молодости и наивности хотел, это правда, – признался Антон.

– Все вы такие. Разница только в том, у кого на сколько этого идеализма хватит. Кому год-другой нужен, чтобы правду жизни усвоить, а кто и через месяц прозревает. Теперь вот что мне скажи: насчет письменного признания – есть уверенность?

– Нет, – честно сказал Антон. – Это пока умозрительно.

– Сам догадался?

Блин! Ну чего он доперся до Антона?! И вот как ему ответить, чтобы никого не подставить?

– Нет.

– А кто? Рыжий твой, капитан?

– Николай Остапович, это что, очень принципиально? Ну, обсуждали мы все вместе во главе с Зарубиным. Мозговой штурм.

– Это ты брось, – язвительно рассмеялся Барибан, изогнув свои мятые губы. – Мозговой штурм у них, как же! Вы же там, на Петровке своей, думать давно разучились. Искать информацию еще так-сяк, справляетесь, найти кого-нибудь и задержать тоже можете иногда, а думать – уволь. Раньше – да, попадались умельцы, знавал я их. Но таких давно уже нет в ваших рядах. Ладно, подполковник, не обижайся, это я не про тебя, ничего личного. Сейчас человечка сюда подгоним, бери его и дуй к массажистке. Учить тебя не буду, сам все знаешь. Но без результата не возвращайся.

Он потянулся к служебному телефону, набрал номер.

– Зайди ко мне, – скомандовал следователь, словно уверен был, что человек на другом конце провода ничем важным не занят и немедленно явится пред светлые очи.

И человек действительно прибыл в течение нескольких минут. Женщина, совсем молоденькая, с прямыми темными волосами, обрамлявшими худенькое личико с юношескими прыщами на щеках.

– Лейтенант юстиции Щурова, – отрекомендовал ее Барибан. – Для меня пока просто Мила. Тебе тоже можно. Мила, бери чистые бланки, поедешь с подполковником Сташисом, он скажет, куда. Ракицкий где?

– У себя, я его только что видела, – пропищала Мила Щурова тонким голоском.

– Хорошо. Ну, чего стоите? Поезжайте, время тикает.

– Николай Остапович, а постановление на Очеретина? – осторожно напомнил Антон, не спуская глаз с документа, уже подписанного следователем.

– Ракицкий отвезет. Заодно и повестку на допрос Дремову закинет, а я конвой на завтра закажу. Допрошу – и смена караула в вашем элитном ИВС номер один: Очеретин выходит – Дремов заходит, чтобы шконка не пустовала. Работайте, пока я добрый.

Теперь Антон понимал, почему следователя Барибана так не любят. Но точно так же он понимал, почему Николаю Остаповичу удается многое из того, что оказывается не по зубам другим следователям.

Вместе с Милой они вышли из кабинета, и девушка уставилась на него с мольбой.

– Какие бланки захватить?

– Допрос, обыск, выемка, добровольная выдача. Вряд ли понадобится что-то еще.

– В крайнем случае от руки напишу, – кивнула Щурова. – Если постановление будет нужно, потом задним числом вынесу.

«Ага, как же, – подумал Сташис насмешливо. – Для каждого протокола существуют свои формулировки, набор данных и перечень статей процессуального кодекса. В бланках все уже напечатано, остается только имена, адреса и даты вставить. Те, кто работает давно, выучили все наизусть, а ты-то, пигалица, сколько в следствии? Месяц? Два? От руки она напишет… Ладно, спасибо Интернету, погуглит, если что».

Перехватив недоверчивый взгляд Антона, Мила Щурова зарделась и принялась оправдываться.

– Вы не думайте, я любой документ могу составить, не заглядывая в УПК. И не пропущу ничего, ни одной статьи не перепутаю. Я в универе на спор все постановления и протоколы от руки писала или на компе, но без подсказок, и всегда выигрывала.

– Да ну?

– Правда. Я хорошо училась. Просто у меня опыта совсем нет пока.

– Как же вас в бригаду к самому Барибану назначили? И в городской Комитет взяли без опыта работы.

Взгляд Милы внезапно стал дерзким, и она словно бы постарела на несколько лет.

– Будто вы сами не знаете, как это бывает. Такие, как я и Ракицкий, нужны, чтобы создавать видимость работы.

– Почему вы так решили?

– Это не я решила. Это мне умные руководители объяснили. Мы должны выполнять указания Николая Остаповича и аккуратно вести документацию. Инициативу не проявлять и вопросов не задавать, делать, что старшие велят. Такие, как мы, тоже нужны.

– Обидно, наверное?

Щурова покачала головой и теперь показалась Антону постаревшей еще больше.

– Так все устроено. Меня и взяли сюда потому, что я это понимаю.

Похоже, этой девочке не потребуется ни год, ни месяц, о которых говорил Барибан. Розовых очков у нее давно уже нет.

И снова Антон Сташис подумал о сыне. Мила старше Степки хорошо если лет на десять, а то и меньше. Неужели всего через каких десять жалких быстротекущих лет его мальчик точно так же скажет о чудовищной несправедливости или отвратительной реальности: «Так все устроено. Я это понял и принял»?

Инга

На мониторе домофона Инга видела чуть искаженные лица мужчины и женщины.

– Слушаю вас, – сказала она, недоумевая, что это за люди звонят в ее квартиру. Наверное, ошиблись.

– Следственный комитет, – звонко ответила женщина, показавшаяся Инге совсем девчонкой.

Сердце отчаянно заколотилось, во рту пересохло. «Вот оно, – подумала Инга, – то самое, о чем предупреждал Артем. Сейчас будут спрашивать про Виталия Аркадьевича».

Она нажала кнопку, впуская посетителей в подъезд, и метнулась в ванную. Сегодня она чувствовала себя намного лучше и уже не бродила по дому в пижаме и халате, надела спортивный костюм, но нужно хотя бы причесаться и мазнуть помадой губы. «Выгляжу, как в реанимации: в лице ни одной краски, сплошная серость», – недовольно подумала Инга. Окинула быстрым, но придирчивым взглядом комнату и прихожую: чисто, прибрано, перед посторонними не стыдно. Хорошо, что она нашла в себе силы с утра сделать уборку и навести порядок.

Открыла дверь, впустила прыщавую девчушку и статного симпатичного мужчину, протянула им одноразовые бахилы. Предлагать таким официальным гостям снять обувь было неловко, но своих усилий по наведению чистоты тоже жаль.

– Что-то случилось? – спросила Инга, пытаясь выглядеть спокойной.

– У нас есть несколько вопросов в связи с убийством Леонида Чекчурина, – ответил мужчина. – Где можно присесть?

Они расположились в комнате в креслах, Инга села на диван.

– Следователь Следственного комитета по городу Москве лейтенант юстиции Щурова, – представил девчушку мужчина, – а меня зовут Антоном.

Голос у него был теплый, глубокий, и Инга почувствовала, что перестает бояться. Она даже нашла в себе силы пошутить:

– Антон без фамилии, без должности и без звания?

– Ну, зачем нам такие формальности? Мы просто поговорим, – он улыбнулся. – Но если вдруг я вас чем-то ненароком обижу и вы захотите на меня пожаловаться, то, конечно, я и фамилию скажу, и все остальное, чтобы вы знали, на кого писать заявление.

– Хорошо, договорились. О чем вы хотели спросить?

Она ждала вопросов о Фадееве, о его бизнесе, о Горожановой. О чем угодно, только не о том, о чем зашла речь.

– Второго ноября две тысячи восемнадцатого года вы встречались со Светланой Валентиновной Стекловой. Это так? – заговорил Антон.

Инга помертвела. Что это? Как они узнали? Неужели Стеклова им рассказала? Но почему они вообще спрашивают об этом?

– Д-да, – с трудом выдавила она.

– Откуда вы знали Стеклову? Как и когда познакомились с ней?

– Я… я не была с ней знакома… В тот раз мы встретились впервые.

– А зачем вы с ней встречались, если не были знакомы?

Инга поняла, что к такому разговору не готова. Она много думала над словами Артема, представляла себе, как все будет происходить, если к ней придут из полиции и начнут задавать вопросы про Виталия Аркадьевича, о чем спросят, что она ответит. Ей и в голову не приходило, что речь пойдет о Стекловой.

– Простите, но вы, кажется, сказали, что вас интересует Леонид Чекчурин, – заметила она, пытаясь взять себя в руки.

– Интересует, – подтвердил Антон. – Именно поэтому мы и пришли побеседовать с вами о Светлане Валентиновне. Инга, вы отправили ей электронное письмо первого ноября, просили о встрече, вам назначили на второе число. О чем шел разговор? Для чего вам нужна была эта встреча?

Инга молчала, уставившись взглядом в собственные колени. Она никак не могла сообразить, что сказать, чтобы не навредить… Кому? Себе? Игорю?

Антон выдержал паузу и очень тихо произнес:

– Вы говорили с ней об Игоре Андреевиче? О списке, который он составил? Об убийствах, которые он совершил?

Они знают. Они все знают. Значит, старуха Стеклова все им выболтала. А ведь обещала хранить молчание, никому не рассказывать, и Инга, дура доверчивая, положилась на ее слово. Господи! Что же теперь делать?

Из тетради Игоря Выходцева

Сегодня я пишу в последний раз, девочка моя. Всю минувшую неделю мне было совсем худо, и стало понятно, что нужно завершать. Сил не осталось. Каждое движение причиняет мучительную боль. Как все быстро… Как быстро… Еще совсем, кажется, недавно я чувствовал себя вполне прилично, и когда врачи сказали, что ничего, к сожалению, не получилось, мне не верилось до конца. На этот раз метастазы ударили в кости. Одна часть моего сознания понимала, что вариантов нет, и смирилась, но другая легкомысленно считала, что все неизбежное наступит еще не скоро. Я с энтузиазмом включился в работу, которую наметила Стеклова. Вдвоем мы вряд ли подняли бы такую махину информации, но Светлана Валентиновна привлекла каких-то своих учеников, как я понял – аспирантов и научных сотрудников. Кто-то из них был психологом, кто-то – экономистом, кто-то писал диссертацию по ДТП, разрабатывая уголовно-правовые проблемы квалификации, кто-то занимался тоже квалификацией, но уже преступлений в области медицины. Список соавторов у статьи оказался длиннее, чем само название публикации. Смешно, правда? Но работы было действительно много, и статья вышла в сборнике научных трудов, когда я уже был прикован к постели.

Учеников Стекловой, своих соавторов, я ни разу не видел. Специально попросил Светлану Валентиновну устроить так, чтобы я с ними не встречался и не знакомился. Отчего-то я стеснялся, мне было неловко: они – молодые ребята, собирающие научный материал для своих дипломных работ и диссертаций, перед ними открыто широкое будущее в науке или преподавании, а может, и в бизнесе, а тут я, больной мужик за сорок, который давно уже не читает ничего, кроме новостей, и не имеет в перспективе ничего, кроме мучительного болезненного умирания. Да, я смирился и принял свою скорую смерть, но ум, как известно, с сердцем не в ладу. Разум все понимал, а эмоции не поддавались контролю. Я знал, что мне будет неприятно, даже больно общаться с молодыми, у которых столько всего впереди… Наверное, это была зависть. Кроме того, я не представлял, как мне с ними разговаривать. Со Стекловой было просто, она понимала, что нам обоим осталось недолго, и всегда учитывала это, когда строила планы. Она спокойно реагировала на мою резкость, порой доходящую до грубости. А с учениками ее как быть? Делать вид, что я проживу еще сто лет и буду постоянно помогать им своими связями и возможностями для сбора информации? То есть попусту обнадеживать? Или сказать им все как есть и смотреть, как они мучаются в моем присутствии и стараются меня избегать? Спасибо, этот урок я уже проходил, причем дважды. Короче, мои контакты с миром науки ограничились только профессором Стекловой. Кстати, она да моя бывшая жена – те немногие, кто продолжает мне звонить. Бывшая – жалеет и помогает деньгами, Стеклова – понимает, а все остальные друзья-приятели и женщины отпали сами по себе. С кем-то я поссорился, кого-то обидел, кого-то отвратил от себя, кто-то сам отвернулся. После смерти Ванечки я был еще ничего, более или менее, но после диагноза я стал совершенно невыносим, теперь я это понимаю. Я ненавидел всех… Впрочем, об этом я уже говорил, а на повторы нет времени.

Видишь, как длинно получилось… Как чувствовал, что в три странички не уложусь, попросил сиделку купить мне тетрадь в твердой обложке, чтобы писать в кровати. Уверен был, что смогу изложить все коротко, да тут, собственно, и излагать-то особо нечего. Ну, мне так казалось. Но когда начал, выяснилось, что многое нужно объяснять подробно, иначе не будет понятно. Впрочем, оно все равно, скорее всего, непонятно. Да? Не мастер я излагать и объяснять, у меня другая профессия. Была.

Но самое главное, то, ради чего я затеял эту писанину, все-таки повторю еще раз на тот случай, если невнятно сказал.

Смириться с неизбежным – не значит проявить слабость.

Слабость – это когда ты отказываешься принимать реальность и пытаешься заменить ее иллюзиями. Слабость – это когда ты боишься сказать себе: «Оно так» и вместо этого ищешь, на кого бы указать пальцем с криком: «Вот кто виноват!»

Признать свою ошибку, свою недостаточность, свое поражение, остановиться и отступить – это не слабость. Это сила.

Сила в том, чтобы принять случившееся и нести свое горе достойно, то есть не разрушать отношения и другие жизни. Принятие и смирение – самые трудные вещи на свете, и тот, кто смог, кто сумел, тот по-настоящему силен.

Смелость – это не отсутствие страха. Смелость – это преодоление страха. Если страха нет, то поступок, в конечном счете, стоит не много, потому что дается легко, усилия не приложены. Я считал себя никчемным неудачником: сына не спас, брак не сохранил, карьеру не сделал. Даже благотворительностью не мог заняться из-за моей треклятой болезни, все накопленные деньги ушли на лечение. От меня ничего не останется. Ни доброго воспоминания, ни следа. Но я ведь могу отомстить! Я могу взять в свои руки высший суд и восстановить справедливость! И я стану кем-то, кем быть не стыдно: судьей и палачом. Этим я оправдаю свое существование. Иначе так и останусь никем и ничем. А я очень боялся чувствовать себя пустым местом, после которого в мире ничего не останется. Так вот, своим отступлением я преодолел этот страх. Нет, не так… Мне потребовалось много сил, чтобы преодолеть страх собственной пустоты и отступить, отказаться.

На этих страницах я не стану прощаться с тобой, девочка моя. Я сделаю это в отдельном письме, которое положу в конверте рядом с тетрадью. Письмо я уже написал, сделал это заранее, пока еще были силы, потому что не был уверен, что смогу закончить с тетрадью. От сильных обезболивающих мозги тупеют и размягчаются, и записи мои могли прерваться в любой момент, а рассказ – остаться неоконченным. И попрощаться с тобой я не успел бы.

Знаю, ты не религиозна, в церковь не ходишь. Я сам такой же. Но если вдруг в твоей жизни что-то изменится и ты найдешь дорогу к храму, не сочти за труд, помолись о душевном покое для тех, кто пережил трагедию, потеряв близкого человека. Особенно для тех, кто пострадал от людей, включенных в мой черный список. Чтобы тебе не мучиться с поисками информации, я напишу имена виновных и их жертв на отдельном листочке и вложу в эту тетрадь.

Сташис

Мила Щурова – правильная девочка. И он не ошибся, когда подумал, что ее розовые очки давно разбиты. Сидит в креслице тихонечко, спинка прямая, на коленях папка, рот на замке, в разговор не лезет. Даже бумажками не шуршит. Интересно, где ее успели так вышколить? Или она от природы такая? Молодые следователи вообще отличаются необыкновенной борзостью и обожают строить из себя главных. Ну, если по закону, то так оно и есть, они действительно главные, это прописано в Уголовно-процессуальном кодексе, а оперативники у них на подпевках. Но ведь закон всегда пасется на заливных лугах, где и трава сочная, и хищники не водятся, и погода всегда стоит ровная, солнечная, а жизнь-то – она другая, в ней и волки с шакалами и гиенами, и болотная трясина, и колдобины, и грозы с градом. В соревнованиях по бегу в мешках выигрывает не тот, кто быстрее бегает, а тот, кто умеет лучше бегать именно в мешках. Лейтенант юстиции Щурова отлично чувствует эту тонкую разницу, поэтому спокойно уступает Сташису ведущую роль.

– Я понимаю ваши чувства, – сказал Антон. – Поверьте мне, Инга, я прекрасно все понимаю и уважаю ваше решение. Но сейчас настал такой момент, когда необходимо предать факты огласке и разобраться.

Инга Гесс так и сидела на диване, сжав в руках голубую молескиновую книжку. Она принесла ее из другой комнаты уже минут двадцать назад, но все никак не могла расстаться с ней и отдать Антону. Из глаз девушки текли слезы, но Инга их не замечала и не пыталась вытереть.

– Вы ведь разделяете идеи Стекловой и Игоря Андреевича?

Он умышленно не называл Выходцева по фамилии, чтобы избежать даже намека на официальность и как можно дольше поддерживать в разговоре ощущение приватности и доверительности.

Инга молча кивнула, еще крепче вцепившись в тетрадь.

– Тогда вам должно быть понятно, что близкие тех, кто был убит, тоже страдают. Жертвы нынешних убийств были виновны, это признал суд, и с этим никто не спорит, на них лежит тяжкий грех. Но в чем виноваты их родители, их дети, супруги? Убийства до сих пор не раскрыты, и этим людям мучительно тяжело. Мало того, что они потеряли того, кого любили, они еще и видят, что никому нет дела до их боли, до их горя. Убийц не нашли и больше не ищут, правосудия нет. Разве это оставляет вас равнодушной?

Она, наконец, нашла в себе силы заговорить.

– А… а Светлана Валентиновна…

– Да?

– Она вам все рассказала?

Антон посмотрел на Щурову. Мила сидела с безучастным лицом, и непонятно было, испытывает ли она хоть какое-то сочувствие к плачущей Инге или просто ждет, когда придет время доставать из папки бланк протокола и оформлять добровольную выдачу. Хорошо бы, конечно, и допрос оформить прямо сейчас, пока Инга не опомнилась и не начала советоваться со своим любовником. Артем Шубин, судя по всему, ох как непрост! Высвистал из Твери подружку, приладил ее к делу… Наверняка и братца ее троюродного привлек. Вот только зачем? В чем его цель? Инга, похоже, ничего об этом не знает, иначе не показала бы тетрадь. Конечно, Антон дожал бы ее, но до определенного предела: до признания, что у Выходцева был список. Дальше этого она не пошла бы, и доказать, что имело место нечто письменное, невозможно. И никаких признаний в трех убийствах, совершенных несколько лет назад.

– Светлана Валентиновна умерла. Она сдержала данное вам слово и ничего не рассказала об Игоре Андреевиче.

– Тогда… как вы узнали про… про тетрадь? – срывающимся голосом спросила Инга.

– Разве это важно? – мягко проговорил Антон.

Он протянул руку и осторожно, с небольшим усилием забрал у нее голубую книжку. Взглянул на Щурову, кивнул. Мила тут же открыла свою папочку с твердыми корочками и молча достала бланк.

– Мы сейчас оформим добровольную выдачу тетради, – пояснил Антон, не сводя глаз с Инги. – А потом запишем ваши показания в протокол. Это недолго. Пока Людмила Евгеньевна готовит документ, я попрошу вас подумать вот над чем: кто, кроме вас, мог читать тетрадь Игоря Андреевича?

– Никто, – быстро и решительно ответила Гесс. – Я никому ее не показывала. О ней никто не знает. Я даже Стекловой про тетрадь не говорила. Просто сказала ей, что все знаю, назвала фамилии и попросила нигде не упоминать эту историю. Игорь умер у меня на руках. Как только я поняла, что… – она сглотнула, – что всё кончено, я вызвала «Скорую», чтобы констатировали смерть, и сразу забрала тетрадь. Я знала, где она лежит, Игорь мне заранее показал.

– А сам Игорь Андреевич? Мог он кому-то показывать ее, давать почитать, пока был жив?

– Не думаю. Весь смысл состоял в том, чтобы при его жизни никто ни о чем не узнал. Он не хотел уходить с клеймом преступника, уголовника. Но ему было все равно, что будет после… после того, как он уйдет. А мне – нет.

– Значит, после его смерти тетрадь всегда была только у вас?

– Да.

– И дома, и на работе, и на тренировках, на встречах с подругами?

– Всегда, – твердо, ни секунды не колеблясь, сказала Инга. – Я носила ее в рюкзаке или в сумке, нигде не оставляла.

– Может быть, кто-то из ваших домашних? Мама, сестра, муж сестры?

– Господи, а им-то зачем?! Их интересовало только одно: сколько денег я принесла. Если они и рылись в моей сумке, то только для того, чтобы понять, сколько у меня в кошельке и сколько можно еще выклянчить.

Теперь в голосе Инги звучала не то горечь, не то презрение.

– А Артем Шубин?

Это была опасная точка разговора. Антон подбирался к ней долго, осторожно, на протяжении вот уже без малого двух часов.

На лице Инги отразилось искреннее удивление, сцепленные в замок руки разжались, сдвинутые колени едва заметно разошлись. «Она не закрылась от вопроса, – отметил про себя Сташис. – Для нее такой поворот действительно неожиданность».

– Артем? – задумчиво проговорила она, потом покачала головой. – Нет, нет.

Подумала немного и снова повторила, уже твердо и уверенно:

– Нет. Исключено.

– Почему?

– Он никогда не трогает мои вещи. Даже если я прошу взять что-нибудь из моей сумки, он ее не открывает, просто приносит сумку мне, чтобы я сама открыла и достала.

Ну… Могло бы выглядеть убедительно, если не знать, что господин Шубин ловко обманывает Ингу. А возможно, и не только ее одну. Любопытно, знает ли Анна Москвина о том, что с Артемом живет другая девушка? Или он наплел ей разных баек про больных родителей, из-за которых не может приводить любовницу к себе домой и не может остаться у нее на ночь? Хотя вполне возможно, что романтическая составляющая осталась в прошлом, и теперь Москвина просто работает за деньги.

Сейчас главное – не спугнуть. За Шубиным пустят «наружку», и неуловимую Анну Эдуардовну быстро найдут, это не вопрос. Но Сташис понимал, что уже напортачил. Непростительно и грубо. Как только они выйдут за дверь, Инга немедленно свяжется с Шубиным и расскажет ему про визит следователя и оперативника, после чего никакая «наружка» их не спасет. Шубин даст знак Москвиной залечь на дно и перестанет на какое-то время с ней контактировать, вот и все. Конечно, Кузьмич службу знает, он подал заявку на наружное наблюдение сразу же, как только Хомич позвонил ему из Твери, в этом можно не сомневаться. С того момента прошло уже… Сколько? Часа три примерно, чуть больше. Успел Артем за это время встретиться с Москвиной? Необязательно. Зачем им встречаться? Он, между прочим, работает, а не баклуши бьет, с глаз Фадеева просто так не скроешься, личный помощник нужен почти постоянно. Вот именно, почти. «Окна» в течение рабочего дня всегда бывают. Шубин еще не знает, что им интересуются, и не узнает до тех пор, пока Инга ему не скажет. Значит, нужно потянуть время, не оставлять ее одну как можно дольше. «Я ошибся, – удрученно подумал Антон. – Я не предусмотрел такой элементарной вещи, не подумал, что своими поспешными действиями могу помешать поимке Москвиной. Как я мог так лопухнуться? Барибан велел ехать – и я, как послушная овца, поперся сюда. Мозги включить забыл. Столько лет в розыске – и так проколоться! О чем только я думал? Ладно, нечего жалобно блеять, надо исправлять, если еще можно что-то исправить».

Старательная отличница Мила Щурова заполнила протокол добровольной выдачи красивым четким почерком и протянула Инге.

– Прочтите внимательно, – попросил Антон. – Очень внимательно, не спешите. Если что-то непонятно – спрашивайте, Людмила Евгеньевна все подробно объяснит.

Хотя что там можно не понять-то? Весь документ меньше страницы.

Пока Инга читала, Антон достал телефон, проверил сообщения. От Кузьмича – ничего. Значит, контакт до сих пор не зафиксирован. Это плохо. Придется тянуть резину и писать протокол допроса. Медленно. Тщательно. И срочно придумать что-то на тот случай, если Шубин позвонит Инге.

– Скажите, Инга, Артем в курсе вашего отношения к Игорю Андреевичу?

Инга залилась краской.

– Он знает, что я езжу на могилу Игоря, – ответила она неуверенно.

– И знает, почему? – настойчиво давил Сташис.

Она помотала головой.

– Я сказала, что Игорь умирал в полном одиночестве и мне его очень жалко, он был хорошим человеком.

– То есть о ваших истинных чувствах Шубин не догадывается?

– Нет… я надеюсь, что нет.

– Тогда пусть и дальше не знает, вы согласны? Не говорите ему о нашем визите, о нашем разговоре, о тетради.

Инга вскинула на него удивленные глаза.

– Разве вы сами ему не скажете?

– А зачем? – ответил Антон вопросом на вопрос. – История с тетрадью и списком не имеет к Шубину никакого отношения. Или я ошибаюсь?

– Не ошибаетесь. Конечно, не имеет, Артем тут совершенно ни при чем.

В ее голосе зазвучало облегчение. «Ну вот, – подумал Сташис, – хоть что-то получилось, не одни сплошные косяки».

– Ваши чувства – это ваше личное дело, и мы не имеем никакого права вмешиваться, – продолжал он. – Пусть у вас с Шубиным все идет, как прежде.

– Спасибо вам, – пробормотала Инга.

– Нам нужно еще запротоколировать ваши показания насчет Стекловой. В котором часу Артем обещал сегодня быть дома? Не хотелось бы вас подводить, поэтому нам нужно все закончить до его прихода.

– Он говорил, что постарается прийти не позже десяти, Виталий Аркадьевич дал ему какие-то поручения, связанные с разъездами, но из-за пробок трудно точно рассчитать время…

– Не беспокойтесь, мы уйдем гораздо раньше, – с улыбкой пообещал ей Сташис. – Артем ничего и не узнает, если вы сами ему не скажете.

Зарубин

Генерала Большакова опять дернули на Житную, и Сергей Кузьмич нервничал. Решать вопросы с заместителем начальника МУРа ему не хотелось категорически. То есть в теории – да, и это было бы правильным, но одно дело теория, и совсем другое дело конкретные обстоятельства. До тех пор, пока Константин Георгиевич не примет решения, куда отдавать группу, «в хорошие руки» или под суд, никаких лишних телодвижений совершать нельзя.

Вот же эта политика, будь она неладна! Если по-хорошему, то убийства с записками можно было раскрыть в три дня. Ну ладно, в четыре. Но на танцы с бубнами ушло время. «Не дуркуй, – строго осадил сам себя Зарубин. – Если бы не Пална, мы бы провозились дольше. А если бы не ролик Дремова, то еще дольше. Ролик Дремова все равно появился только после третьего трупа, а к тому времени мы уже с политикой завязали».

Телефон Шубина и как минимум шесть экипажей «наружки». Лучше восемь. За такие запросы нормальные начальники сразу из кабинета выгоняют, даже договорить не дают. Своей властью Зарубин ничего сделать не смог, как ни пытался, и теперь ждал Большакова. Два экипажа за Фадеевым выставили с зубовным скрежетом, сегодня выпросил еще два, за Шубиным, а теперь нужно еще больше.

«Подам рапорт, – с усталой злостью говорил себе Сергей. – Нет больше моих сил. Надоело все».

Еще и теща, не к ночи будь помянута. Вот кто бы мог подумать, что эта мымра смотрит видео на Ютьюбе? Так нет же, смотрит, и именно те, которые смотреть не надо, и именно тогда, когда они еще доступны. Или подружки ее наслушаются детей и внуков, сами поглядят и кругом разнесут. Теперь проедает Зарубину плешь бесконечными вопросами. То у нее новый смертельный грипп на повестке дня, то убийства с записками. То понос, то золотуха… Может, не только уволиться, но и развестись? Где-то он слышал поговорку, вроде того, что женятся на любимых девушках, а разводятся с осточертевшими тещами. Ведь и правда, похоже. С женой-то у Сергея все более или менее, но было бы еще лучше, если б не ее мамаша, которая и сама на мозг капает, и дочку настраивает.

Когда зазвонил телефон, Зарубин с опаской посмотрел на дисплей. Слава богу, не теща. «Чего я испугался-то? Это же служебный мобильник, теща на него звонить никак не может, она и номера этого не знает. Совсем у меня крыша поехала», – с досадой подумал он.

– Здоров! – послышался в трубке веселый голос давнего дружбана. – Тащи щенков.

– Сделали? – обрадовался Сергей.

– Ну а то! Ладно, мне щенка не надо, как я есть начальник, но пацанам за внеурочную работу придется подкинуть.

– Не вопрос!

Зарубин открыл сейф и достал то, что заменяло в полицейской действительности борзых щенков. Хорошо, когда все идет официальным путем, с правильно оформленными запросами и поручениями. Долго получается, зато бесплатно. А если хочешь быстро и без бумажек, то приходится платить. Из своего кармана, между прочим. Ребята каждый месяц скидываются, как выражается Ромчик, «на собачий корм», но ведь тут приходится выбирать: отщипывать из собственного бюджета, не сказать, чтобы сильно роскошного, или делиться неправедно нажитым. Ну и кто после этого посмеет бросить камень в оперов, которые грешат левыми доходами?

Через полчаса перед Сергеем Кузьмичом лежали сведения о перемещениях телефона Артема Шубина за последние несколько суток. Если верить данным геолокации, то во время убийств Татьяны Майстренко и Олега Литвиновича вышеупомянутый Шубин стабильно находился в одном и том же месте – у себя дома. Во всяком случае, адрес квартиры, где он проживал, входил в зону покрытия той ретрансляционной вышки, которая регистрировала телефон в интересующее оперативников время. И была эта зона достаточно далеко как от места гибели Майстренко, так и от двора, где нашли труп Литвиновича. «Ну и что? – спросил сам себя Зарубин. – Это никак не означает, что он непричастен. Он мог оставить телефон дома и уехать с другим мобильником, фиг его знает, сколько у него трубок и симок, оформленных на жука и жабу. Или у него есть подельник. Про подельника мы и так знаем, ничего нового. Только корм зря переводил, в заначке уже на донышке осталось. Эх, Палну бы сюда! Она бы с этой распечаткой да с картой Москвы нам много интересного нарисовала про жизнь и привычки господина Шубина! Да где ж теперь взять ту Палну… Может, и вправду поставить на мальца Вишнякова? Он упертый, дотошный, а вдруг да и выучился бы! Второй Палны из него, конечно, не вырастить, но хотя бы что-то похожее».

Снова телефон. Звонок, которого Зарубин с таким нетерпением ждет.

– Объект встретился с контактом. Женщина, на вид двадцать пять – тридцать, темный пуховик с капюшоном. Зашли в кафе, делают заказ.

Фотографию Москвиной наружникам не давали, без толку, учитывая ее навыки менять внешность и пользоваться гримом и париками. Сергей вспомнил слова Вити Вишнякова про легкую асимметрию лица и более глубокую носогубную складку. Справа или слева? Кажется, справа.

– Носогубная правая.

– Запрошу. Момент.

Через короткое время голос снова зазвучал.

– Да, есть.

– Отлично. Ведите контакт. Объект больше не нужен.

Вообще-то Шубин нужен, и еще как, но экипажей выделили только два, и приходится выбирать.

– Принято.

Уф-ф, отпустило. Нашлась наша дорогая Анна Эдуардовна. Теперь нужно ждать, когда нарисуется брательник Москвиной. С этим сложнее. Если Шубин и Москвина состоят в романтических отношениях, то не ограничиваются звонками и сообщениями, встречаются, пусть не для интима, но хотя бы для того, чтобы посмотреть друг на друга, за ручки подержаться. А вот лично контактировать с троюродным братом Москвиной ни ей самой, ни тем более Шубину вовсе не обязательно. Каким номером телефона пользуется Анна? Это можно будет выяснить только после того, как компания сотовой связи выдаст сведения по биллингу Шубина. И то не факт, что получится, если у Шубина имеется левая симка для неофициальных контактов.

Что на данный момент есть в руках? Номер телефона, который когда-то был у Москвиной. На то, что она пользуется им до сих пор, надежда слабая. На то, что новый номер она оформила на свой паспорт, надежда еще слабее. Как говорится, нема дурных. Есть имя и номер телефона ее брата, но с этим та же песня. Указанные номера в данный момент в Москве не используются, ни одна вышка их не регистрировала, что с очевидностью следует из секретной бумажки, оплаченной борзыми щенками. Остаются только личные встречи. Одна уже состоялась, а сколько придется ждать вторую? Москвину на кривой козе не объедешь, она сама из «наружки», двумя имеющимися экипажами с ней много не наработаешь. И если она все-таки встретится с братом, его тоже нужно будет брать под наблюдение. Кроме того, нельзя выпускать из виду троих пока еще живых людей из списка Выходцева. Допустим, Шубин – идеолог и организатор, на Москвину возложен сбор информации, необходимой для исполнения, брату, Андрею Кулиничу, поручено собственно исполнение. Если так, то наблюдения за Анной и ее кузеном достаточно. Но если не так? Если Кулинич ни при чем, а задействован совсем другой человек? И не один? Потенциальных жертв в такой ситуации без присмотра не оставляют.

Итак, Андрей Кулинич. Ездивший в Тверь Хомич смог выяснить не так уж много: с одной стороны, время поджимало, с другой – опасно в открытую интересоваться действующими сотрудниками, даже если они всего лишь сержанты ППС. При сборе информации «о своих» действовать следует тонко и неторопливо, а такой возможности у Хомича не было. Единственное, что удалось узнать: сержант Кулинич, скорее всего, в ближайшее время будет проходить медкомиссию и увольняться по состоянию, потому что за последние несколько месяцев много раз приносил больничный. Это внушало некоторый оптимизм: «болезни» прикрывали поездки в Москву. Готов уволиться? Значит, успел заработать на более или менее безбедную жизнь. В общем, очень похоже, что именно он и является убийцей-исполнителем, которому платит Шубин.

Но опять этот краеугольный вопрос: зачем? Зачем Артем Шубин все это затеял? Где цель? В чем смысл?

Снова звонок. Тот же номер, что и несколько минут назад.

– Первый объект передал контакту конверт и покинул кафе. Наблюдение с него снято согласно вашему указанию. Контакт остался, ей принесли заказ. Звонит по телефону. Сканер задействовать?

– Опасно, она опытная. Пусть придумают что-нибудь совсем простое. Нам нужен Кулинич.

– Я понял, фото у экипажей есть.

Сидит, стало быть, в кафе наша Анна Эдуардовна. Вкушает пищу с аппетитом. Конвертик взяла. Для передачи брату? Или кому другому? Гонорар за Литвиновича? Или это лично ей причитается? Скорей бы Большой вернулся и ускорил решение вопросов. В случае с Москвиной два экипажа – это кот наплакал, такая, как она, и от четырех ускользнет.

Зарубин потянулся к телефону, набрал текст сообщения Сташису: «Есть один контакт. Ждем второй».

И снова звонок, на этот раз на стационарный аппарат внутренней связи.

– Сергей Кузьмич, товарищ генерал у себя, можете подойти, он вас ждет.

Аппаратные игры

– Расслабься. Я сегодня обедал со своим человеком из близкого окружения.

– И что узнал?

– Силовиков трогать не будут.

– Сколько еще? Месяц? Два?

– Ты глухой? Вообще не будут! Никогда.

– Не понял… Никогда – это сколько?

– До транзита плюс еще год. Как минимум. Этот срок гарантирован. Все остаются на своих местах, перегруппировки не ожидаются. Сейчас главный лозунг – стабильность.

– Н-да… Значит, даем отбой?

– Ну, по мелким целям можно и выстрелить, чтобы работать было удобнее. А крупные пока не трогаем. Стоп и ход назад.

– Жаль. Перспективы были хорошие.

– Ничего, потерпим. Наше от нас не убежит. Наливай. Министр нам с тобой еще спасибо скажет.

– Стабильность, мать ее! Болото, а не стабильность.

– Сверху виднее. Ну, будем здоровы!

Инга

После ухода тех, кому она отдала тетрадь, появилось ощущение полной пустоты. Словно кусок сердца вырвали и выбросили. Даже плакать не было сил. Инга сидела за столом в уютной чистой кухне и не могла заставить себя встать, что-то сделать, хотя бы чай заварить. Так и просидела до позднего вечера. В начале одиннадцатого написала Артему сообщение: «Устала, ложусь спать. Прости, что не дождалась» и на ватных ногах ушла в спальню, даже не умывшись и не почистив зубы.

Она не представляла, как теперь сможет разговаривать с Артемом. Делать вид, что ничего не произошло, что к ней никто не приходил и она ничего не рассказывала.

Чем дальше – тем больше ей становилось не по себе. Конечно же, Артем не знал и не мог знать про тетрадь. Но… В памяти то и дело всплывали непрошеные воспоминания о каких-то незначительных мелочах, об обрывках фраз, о взглядах и молчании. Например, слова Артема о том, что ей нужно как следует подумать и оглядеться, ведь деньги лежат буквально под ногами. Что он имел в виду? Он не объяснил. А его настойчивые советы ничего не скрывать от полиции? Что ему до этого? Звучало, на первый взгляд, убедительно и логично, но что-то было в его аргументах искусственное, натужное. Инга еще тогда обратила на это внимание, но решила, что из-за болезненного состояния воспринимает все искаженно, неправильно. И ревность Артема к покойному Игорю, которая сначала проявлялась очень ярко, а потом вдруг сошла на нет, словно и не было ее никогда. Если у Виталия Аркадьевича серьезный конфликт с женой Чекчурина, как сказал Артем, и полиция действительно рассматривает возможность того, что Фадеев организовал убийство, то могло ли так получиться…

Инга повернулась в постели на другой бок, потом резко села и зажгла бра. Потянулась к телефону, лежащему на тумбочке. Нужно позвонить Снежане, она ложится за полночь, так что еще не поздно.

Снежана долго не отвечала. «Наверное, занимается в наушниках», – подумала Инга. Наконец в трубке послышался знакомый голос:

– Да, Инга, что-то случилось?

– Я тебя не разбудила?

– Да ты что! Я занималась. Как ты себя чувствуешь? Поправляешься?

– Потихонечку. Еще день-два – и смогу работать.

– Давай выздоравливай скорее, Фадеев кряхтит на каждом повороте, – рассмеялась Снежана. – А чего ты звонишь-то?

– Хотела спросить. Артем сказал, что к вам полиция приходила.

– Ага. Такие парни прикольные! Один – красавчик, высоченный такой, темненький, а второй – вообще отпад!

– А что они хотели?

– Да про тетку одну спрашивали, Горожанову, ты ее не знаешь. Им кто-то насвистел, что у Фадеева с ней крутые терки, а у нее пасынка убили, вот они и вынюхивают, кто да что.

– Насвистел? – переспросила Инга, нахмурившись. – То есть это неправда?

– Ну а неужели правда? Какие там могут быть терки, если Фадеев дерет ее при каждом удобном случае! – весело ответила Снежана.

Инга ошарашенно молчала. Нет, не может быть!

– Ты уверена?

– Ой, да брось! Я ж тебе сто раз говорила: мой Фадеев дерет все, что движется и имеет пульс. Он и не скрывает, наоборот, гордится. Да мне-то фиолетово, ты же мою ситуацию знаешь, мне его верность как зайцу стоп-сигнал. Чем больше он распыляется на стороне, тем мне меньше напряга. Главное, чтобы не молодая и чтобы замуж за него не хотела. Про него и Горожанову у нас все знают вплоть до охранников.

– И Артем знает? – помертвевшими губами произнесла Инга.

– Конечно. У них это давно, по-моему, еще до нашей свадьбы началось. А чего ты так забеспокоилась насчет полиции? Я, например, вообще в голову не взяла, я же знаю, что Фадеев не станет так жутко сводить счеты со своей бабой, потому что счетов никаких нет, они все эти годы полюбовно обо всем договаривались. И Фадеев тоже не парится. Ну, приходили – и приходили, у них работа такая. Я им, само собой, насчет постельных дел с Горожановой ничего не сказала, иначе меня Фадеев прибил бы. Это все-таки наше внутреннее дело. Тебе сказала, потому что ты практически член семьи, а полиция перебьется. А ты что, за Фадеева испугалась?

– Больше за себя, если честно. Где я еще такую работу найду, если с Виталием Аркадьевичем что-то случится?

– Ничего с ним не случится, успокойся. Слушай… – Снежана внезапно замялась. – Тут такое дело… В общем, тот полицейский, который сюда приходил…

– Темненький? Красивый?

– Да нет, на фиг он нужен. Другой. Зовут Витей, а фамилию он не сказал. Мне бы с ним связаться…

– Зачем? – удивилась Инга.

– Надо. Можешь кинуть идейку, как мне его найти в сети? Я всю голову сломала, ничего не придумала.

– По одному имени, без фамилии? Нет, вряд ли. А номер телефона он не оставил? Полицейские обычно оставляют визитки, чтобы можно было перезвонить, если что-то вспомнишь.

– Не оставил, – вздохнула Снежана.

– А тот, красивый?

Инга в последний момент успела прикусить язык и не назвать «красивенького темненького» Антоном. Она ведь не знает его, никогда не видела, и вообще к ней никто не приходил.

– Так он со мной не разговаривал, я же тебе говорю: я только с Витей общалась.

– Ну, хорошо, ты с Витей, а со вторым кто-то же разговаривал?

– Ну да, Олежка, охранник, потом еще горничные… Вот блин! Я сама не доперла. Конечно, надо у них спросить. Как ты думаешь, удобно позвонить ему и попросить Витин телефон?

– Думаю, не очень. Лучше попроси его передать Вите твой номер, он перезвонит, если захочет. А ты вспомнила что-то важное?

– Да нет, откуда! Он мне по личному делу нужен.

Инга услышала звук открывающегося входного замка.

– Все, спокойной ночи, – быстро прошептала она. – Артем вернулся. Я уже сплю.

– У тебя с Тёмкой та же фигня, что у меня с Фадеевым, – хихикнула Снежана. – Поправляйся скорее, я соскучилась.

Инга выключила свет и скользнула под одеяло. Только бы не выдать себя, притвориться спящей. Ей нужно подумать.

Она снова и снова вспоминала встревоженный голос Артема, рассказывающего о том, что у Виталия Аркадьевича серьезный конфликт с Горожановой и на него пали весомые подозрения, и что Инга может попасть под удар как человек, связанный, с одной стороны, с Фадеевым, с другой – с Выходцевым.

Ложь. Все было ложью и притворством.

И его деликатность в отношении личных вещей тоже?

* * *

Утром Инга первым делом позвонила неотложным пациентам, визиты к которым пришлось отменить из-за болезни. Те, у которых «то нога, то спина», могут и подождать, а тяжелые, особенно детки, нуждаются в помощи. Сил, правда, еще маловато, но сидеть в четырех стенах она не сможет. Нужно что-то предпринимать. Что-то делать. Нужно двигаться. Пусть не вперед, но хоть куда-нибудь.

Артем, услышав, как она разговаривает по телефону, недовольно сдвинул брови.

– Ты уверена, что не рано? Ты еще не восстановилась полностью.

– Я в порядке, не беспокойся. Нельзя же болеть до бесконечности.

– Тогда и к Фадееву приезжай, он ждет тебя, жалуется на спину. Ни с кем пока не договаривайся, сначала я у него выясню, в котором часу тебе подъехать.

– Я уже назначила на десять тридцать.

– Далеко?

– В Южном Бутове.

Артем принялся названивать Фадееву. Инга терпеливо ждала.

– К часу в офис, – сказал Артем. – Как раз успеешь. К остальным сможешь поехать после двух. Нормально же?

– Да, вполне, – кивнула Инга и снова взялась за телефон.

Она боролась с желанием проверить одну вещь. Всего одну. И ей казалось, что она уже придумала, как это сделать, но полной уверенности не было. Артем уже позавтракал, надел брюки и сорочку, начал повязывать галстук. Еще несколько минут – и он уйдет.

Инга быстро прошла на кухню, взяла нож, ткнула кончиком в тыльную сторону ладони, вскрикнула от боли. Потекла кровь.

– Тёма!

Он тут же возник на пороге, в глазах тревога.

– Я порезалась, – простонала Инга. – Будь добр, у меня в прикроватной тумбочке пачка пластырей. Скорее, кровища хлещет.

Она демонстративно держала руку над раковиной, чтобы кровь не капала на пол. Артем метнулся в спальню, и Инга мысленно представляла себе его действия. Вот он вошел в комнату, еще два шага – и тумбочка с ее стороны широкой кровати. Выдвинул ящик, он неглубокий, там лежат только таблетки и крем для рук, пачка пластырей сразу бросилась бы в глаза, если бы она там была. Открывает дверцу под ящиком, за ней две полки, на каждой – стопки книг. В одной из этих стопок лежала до вчерашнего дня голубая тетрадь, корешок которой совершенно не бросался в глаза и сливался с книгами и брошюрами. Инга, пока болела, много времени проводила в постели и тетрадь держала под рукой, ведь Артем целыми днями на работе, и можно было спокойно читать, не скрываясь и не прислушиваясь к каждому шороху.

Сколько времени можно искать упаковку пластырей среди книг? Двух секунд достаточно, чтобы сообразить: ее здесь нет. Книги лежат ровными стопками, по две стопки на каждой полке, впритык до самого верха. Но Артем, тем не менее, ищет долго. Слишком долго.

– Тёма! – заверещала Инга. – Кровь идет!

– Ищу! – громко ответил он. – Сейчас!

– Ой, я вспомнила! Я же отнесла пластыри в ванную! Они в шкафчике над раковиной!

Должны раздаться торопливые шаги из спальни в сторону ванной. Ну, может быть, еще сказанное в сердцах нечто вроде «Тьфу, растяпа! Ничего на место не кладешь». Но Инга не слышала ни шагов, ни голоса. Внутри у нее все оборвалось. Значит, все так, как она и опасалась. Самый худший вариант.

Лилась вода из кухонного крана. Текла кровь. Наконец Артем дошел до ванной, принес Инге пластырь и перекись, помог обработать и заклеить ранку. Руки его странно дрожали. Он стоял, наклонив голову и внимательно рассматривая порез, и Инге не сразу удалось разглядеть его лицо. Оно было растерянным и почему-то серым.

– Что с тобой? – спросила она. – На тебе лица нет. Ты что, боишься крови?

– Я? Ну… в общем, да, боюсь. Ты же знаешь, какие мы, мужчины: всегда готовы воевать, а от вида крови падаем в обморок.

Он попытался улыбнуться, но лицевые мышцы не слушались, и получилась какая-то отвратительная кривая ухмылка.

– Я за тебя переживаю, – продолжал Артем. – Ты же собралась работать, а тут рука…

– Не страшно, это тыльная сторона, работе никак не помешает. Извини, что я тебя задержала. Беги. Ты, наверное, уже опаздываешь.

«Переживает он, – с холодной яростью думала Инга, проводив Артема. – Конечно, переживает. Только не за мою руку, а за тетрадь».

Он сразу увидел, что тетради нет в тумбочке. Он точно знал, в каком месте, на какой полке, между какими книгами она спрятана. Проверил, перебрал все поштучно. Не нашел и тогда начал рыться в ее рюкзаке, который Инга, сидя дома, убрала в платяной шкаф: Артему не нравился беспорядок в прихожей и лишние предметы под ногами. В рюкзаке тоже не обнаружил искомого и проверил полки в шкафу. Интересно, под подушку и под матрас он успел заглянуть?

Он знал про тетрадь. Давно ли? Наверное, давно. С того времени и ревновать перестал. Прочитал и понял, что между Ингой и Выходцевым действительно не было ничего интимного. Регулярно проверял наличие голубой молескиновой книжки, находил места, где Инга ее держала. Испугался и расстроился, когда не обнаружил ее сегодня утром. Она была ему для чего-то нужна.

Только непонятно, каким образом он планировал эту тетрадь использовать. Предать ее содержание огласке? Да, в списке есть имя убитого Чекчурина, но само по себе преступление не было громким, о нем не кричали на каждом углу, и вряд ли оно будет так уж интересно широкой публике. И точно так же неинтересен будет покойный Игорь со своим рассказом о том, как и почему он составил список.

Инга включила компьютер и начала искать. Нашла почти сразу же. Даже удивилась: уверена была, что первые полтора-два десятка ссылок окажутся о деятельности депутата Чекчурина и всякой околодумской ерунде, однако уже вторая ссылка показала видео, размещенное в трех самых популярных соцсетях. В одной из сетей видео было прикреплено к посту, в котором говорилось, что убийство сына депутата Чекчурина не связано ни с политикой, ни с бизнесом. «Из источников, близких к правоохранительным органам, стало известно, что Леонид Чекчурин пал первой жертвой серийного убийцы, на счету которого на сегодняшний день уже три загубленных жизни. Подробности – в видеоблоге Данилы Дремова „О чем они молчат“».

Она попыталась посмотреть ролик, но по всем ссылкам выскакивала одна и та же надпись: «Видео заблокировано пользователем». На Ютьюбе тоже ничего не удалось найти. До выезда в Южное Бутово еще оставалось немного времени, и Инга принялась писать сообщения всем знакомым, которые в данный момент находились в сети. Это ведь только она болела и ничем не интересовалась, остальные люди жили обычной жизнью, были в курсе новостей и держали руку на пульсе. В течение четверти часа нашлось несколько человек, которые предусмотрительно скачали видео на свои компьютеры, потому что знали: такое могут быстро заблокировать.

Три человека. «… Уже третье подобное убийство за месяц. Все потерпевшие в прошлом были виновниками дорожно-транспортных происшествий, повлекших тяжкие последствия, все трое имеют судимости, при этом тяжесть понесенного ими наказания явно плохо соотносится с тяжестью того, что они сделали», – энергично говорил молодой блогер Дремов.

Три человека. Неужели все они из списка Игоря Выходцева? Один из них – Леонид Чекчурин. А двое других?

Когда Артем придумал, как сделать деньги на этой тетради? Сразу после первого прочтения? Или потом, спустя время? И вся эта его показная забота о ее здоровье, беспокойство по поводу ее усталости, тревога о том, что у нее не хватит сил заработать нужную сумму своим трудом – все нужно было только для того, чтобы сподвигнуть ее начать искать способ срубить быстрые легкие деньги. Заронить зерно, обильно поливать его, удобрять землю, ждать, когда прорастет. Разговор о том, что к Фадееву приходили из полиции по поводу убийства Леонида Чекчурина, нужен был, чтобы вынудить ее сказать о списке. Что ж, надо признать, у Артема это получилось. Все вышло, как он хотел, а доверчивая, не ждущая подвоха с его стороны Инга повелась. Правда, про тетрадь она в тот раз благоразумно умолчала, но Артем и на тетрадь ее раскрутил бы.

«Я любила Игоря. И люблю. Других мужчин я использовала, чтобы решать собственные проблемы, не жить дома, не мешать Машке устраивать личное счастье, экономить на съемной квартире и копить деньги на открытие кабинета. Теперь один из этих мужчин решил использовать меня. Все возвращается бумерангом. Я это заслужила», – подумала Инга.

Она торопливо оделась, сунула в рюкзак две чистые робы, проверила кожаную сумочку: иголки, свечи, мази, бахилы, антисептик – все на месте. Ей так плохо, что хочется умереть. Но нужно работать. Нужно двигаться. А желание умереть пройдет. Оно всегда проходит рано или поздно. Инга Гесс это точно знала.

* * *

Работа с пациентом в Южном Бутове немного отвлекла и успокоила: нужно было сосредоточиться на ослабевшем, измученном болью ребенке двенадцати лет, и горькие мысли отступили на второй план. Потом пришлось ехать в офис к Фадееву, и Инга заранее напрягалась, представляя, что сейчас нужно будет общаться с Артемом, но, на ее счастье, Виталий Аркадьевич отправил личного помощника в магазин за свежей сорочкой.

– Неловко повернулся – и в спину вступило так, что кофе на себя пролил, надо переодеться, – пояснил Фадеев и укоризненно прибавил: – Мне твой грипп дорого встанет, милая фрау, нельзя пациентов надолго бросать.

– Постараюсь больше не болеть, – слабо улыбнулась Инга.

– Да ладно, я рад, что ты снова на ногах. Давай, приступай, ко мне через час человек придет, к этому времени Тёмка сорочку должен подвезти.

Инга постаралась не тратить ни одной лишней минуты, чтобы уйти до того, как вернется Артем. Из офиса Фадеева она поехала к следующему пациенту, потом перекусила каким-то фастфудом, сидя в машине. Нужно возвращаться домой. И проводить вечер с Артемом.

Домой? Разве это ее дом? Это временное пристанище, что-то вроде передержки, где Инга Гесс поселяется на определенный период жизни. Что она творит?! Передает себя из рук в руки, от мужика к мужику, за крышу над головой. Даже не за полное содержание, а всего лишь за крышу, потому что если с Артемом они делят все расходы пополам, то с прежними любовниками так не получалось: они норовили сесть Инге на шею и откусывать от ее заработков.

«Я так удивлялась, что выбрала Артема, правильного, спокойного, предсказуемого, упорядоченного, ведь мне всегда нравились мужчины с гнильцой, с червоточинкой, – подумала Инга. – Оказалось, ничего удивительного. Как обычно, я опять выбрала черт знает кого. Как мне теперь жить с ним? Как разговаривать? Как смотреть на него? Надо уходить. Но некуда. Ладно, буду сама что-то снимать, подешевле, зарплата позволяет. Но это сегодня, а что будет завтра? Останется ли у меня эта работа? Как поведет себя Артем, если я порву с ним? Что скажет про меня Фадееву? И как отреагирует Виталий Аркадьевич? Господи, ну как меня угораздило так влипнуть!»

Она посмотрела на часы: если поторопиться, можно успеть на кладбище, пока оно не закрылось.

Инга успела. Быстрым шагом пробралась по давно знакомым дорожкам к могиле Игоря Выходцева, смахнула жалкий жидкий снежок со скамейки, подстелила полиэтиленовый пакет, присела.

– Прости меня, Игорь, – заговорила она тихонечко. – У меня не получилось сохранить твою тайну. Я не ищу себе оправданий. Я выбрала не того человека. Опять не того… Но мне действительно было все равно, с кем быть, если не с тобой. Мне казалось, что…

Она перевела дыхание, сглотнула комок в горле.

– Ладно, неважно, что мне казалось. Теперь я понимаю, что так нельзя. Я виновата перед тобой. Очень виновата. Прости меня, пожалуйста.

Посидела еще несколько минут, сняла перчатку, погладила фотографию и ушла. Забралась в машину, достала из сумки визитку и позвонила Антону Сташису.

Вишняков

– Вот она, девушка наша, – приговаривал Дзюба. – Вот она, ненаглядная.

Все сгрудились перед компьютером, на котором воспроизводились записи с уличных камер, расположенных по маршруту ежедневных утренних перемещений дворника Мамажакыпа Сатыбалдиева. Анна Москвина собственной персоной, в натуральном виде, без грима. Разве могла она предугадать, что кому-то придет в голову отрабатывать рабочего-мигранта?

– Точь-в-точь как на фотке с личного дела, – хмыкнул майор Хомич. – Даже ни фига не прячется от камер, ей как будто наплевать.

– Так ей и наплевать, – заметил Сташис. – Зачем напрягаться там, где все равно искать не будут? Она старается не попадаться на глаза дворнику, а остальное ей по барабану. Вот сейчас будет отличный кадр, она пройдет мимо автоломбарда, там шикарное освещение и камеры во все стороны.

Виктор, Сташис и Дзюба уже прокрутили это видео дважды, тщательно изучили каждый эпизод появления Москвиной, но теперь с удовольствием смотрели в третий раз в компании всей группы, работающей по делу.

– Красава! – восхитился Дима Колюбаев, когда Москвина оказалась в хорошем ракурсе на ярко освещенном месте перед входом в автоломбард. – Ну что, Витек, поздравляю с победой! Считай, раскрытие – твое, в справку точно попадешь. Если бы не твой глаз-алмаз, мы б ее сроду не вычислили.

Он дружески хлопнул Вишнякова по плечу, и Виктору показалось, что Колюбаев при этом бросил мимолетный торжествующий взгляд на Женьку Есакова, которого буквально перекосило. Ну вот, нажил себе врага на рабочем месте. А и хрен с ним! Плевать, что думают о Вите окружающие и как к нему относятся. Он давно привык не ждать ничего хорошего и не надеяться на бонусы от судьбы.

Разговор быстро скатился на «дворовый» уровень, как это часто бывает у мужчин, занятых тяжелой серьезной работой, когда выдается минутка заслуженной расслабухи. Сташис достал из сейфа непочатую бутылку и одноразовые пластиковые стаканчики, все радостно выпили, еще раз поздравили лейтенанта Вишнякова «с первым оперским успехом» и принялись, кто во что горазд, обсуждать женские достоинства Анны Эдуардовны Москвиной и строить предположения о ее сексуальных привычках с учетом прошлой профессии.

В самый разгар веселья распахнулась дверь, и в кабинет вошел полковник Зарубин.

– Кузьмич, присоединишься? – Сташис потянулся за чистым стаканчиком.

Зарубин быстро, в один глоток, выпил и строго посмотрел на присутствующих.

– Наружка сообщила: есть контакт с Кулиничем. Так что бутылочку убираем в сейфик, стаканчики выбрасываем в мусорку, рассаживаемся каждый за свой столик и двадцать минут соображаем, каждый по отдельности. Через двадцать минут все ко мне в кабинет с предложениями по плану мероприятий на ближайшие сутки. Я знаю, что время позднее и вы собирались по домам, но спать будете по моей команде, когда я разрешу.

Вишняков послушно сел за свободный стол в кабинете Сташиса. Этот кабинет он уже воспринимал как собственный, ведь столько часов провел здесь, вглядываясь в записи с камер, сравнивая, выискивая. Предложения по плану… А что это такое-то? И зачем они нужны? Если брата Москвиной засекли, то нужно ехать и брать, вот и вся наука.

Виктор старательно вывел на чистом листе: «Предложения». Дальше этого мысль не шла. Он посмотрел на Сташиса и Дзюбу, которые резво строчили что-то на своих компьютерах. Умные они. Не то что Витя Вишняков, туповатый тормозной середнячок. Серость, одним словом. Правда, Антон его хвалил. И Каменская, которую здесь называли Палной, тоже похвалила. И даже полковник Зарубин. Может, это что-то значит?

У Сташиса зазвонил телефон. Антон послушал, что ему говорят, потом улыбнулся и сказал:

– Минутку, я передам ему трубку. Витя, это тебя.

– Меня? – изумился Вишняков. – Кто? Из Восточного ищут?

– Снежана Фадеева.

– А что ей надо? – глупо спросил он.

– Вот и узнай.

Антон положил перед ним свой мобильник и снова застучал по клавиатуре. Виктор осторожно взял в руки телефон, пребывая в полном недоумении.

– Привет! Это Снежана. Помнишь меня?

– Ну… да, здрасьте, – промямлил он.

– Слушай, мы можем с тобой пересечься где-нибудь в городе?

– Зачем?

– Поговорим о моем предложении. Ты о нем подумал?

– Нет, – честно признался Витя. – Я работаю, мне не до этого.

– Ну, я так и поняла. Поэтому и предлагаю встретиться, когда у тебя будет время. Поговорим спокойно, не торопясь, все обсудим. Я тебе расскажу, какую штуку хочу замутить. Тебе будет интересно.

– Ладно, – вяло согласился он. – Я тебе сам позвоню, когда буду посвободнее.

Он вернул мобильник Сташису. Тот хитро посмотрел на Вишнякова и подмигнул:

– Номерок скинуть? У тебя ведь его нет, как я понимаю.

Виктор молча кивнул и снова уставился на чистый лист с единственным написанным словом.

Каменская

Отчаянный человек Сережа Зарубин! Нарушает все, что можно. И даже то, что нельзя, нарушает тоже. Спасибо ему: велел Антону перефотографировать на телефон каждую страницу тетради Выходцева и переслать Насте. Причем сделать это до того, как следователь Щурова в соответствии с установленными правилами передаст тетрадь руководителю следственной бригады Барибану вместе с протоколом добровольной выдачи. Интересно, как Антону удалось это провернуть, если следователь была с ним и в квартире Шубина, и в машине? Наверное, сделал вид, что ему очень нужно в туалет по серьезной долгой надобности. Или обаял Щурову, уговорил, убедил. Но, скорее всего, просто сказал, что тетрадь как таковая – это вещдок, который должен находиться в распоряжении следствия, а оперативникам текст нужен для работы, без него никак. В общем, неважно, главное – результат.

Настя медленно шла по улице, посматривая на Бруно, который никуда не спешил и с большим интересом обнюхивал все, что попадалось на его пути, подолгу застревая у каждого куста и каждого столба. Она даже не заметила, как оказалась довольно далеко от дома. Посмотрела на часы: батюшки-светы, она гуляет уже час и десять минут! И еще столько же будет идти назад. Впрочем, это и неплохо, ведь после вечерних прогулок Настя стала быстрее засыпать и по утрам просыпалась со свежей головой. Да и думается на ходу почему-то лучше, чем сидя на диване.

Она повернула назад и решила позвонить Дзюбе.

– Рома, ты не мог бы связаться с Лазаренко и спросить, кто раскладывал документы Стекловой по папкам? Она сама или ученики уже после ее смерти?

– Почему именно с Лазаренко? Другие не годятся?

– Годится кто угодно, но я сама-то не могу задавать им вопросы, я же никто, в расследовании не участвую вроде как. А ты с ним скорешился.

– Хорошо, сейчас сделаю. Это важно?

– Сама не знаю, – призналась Настя. – Если тебе не с руки, тогда не надо.

– Сделаю, – повторил Роман.

По его голосу Настя поняла, что мысли Дзюбы где-то далеко и ему не до звонков, которые не имеют отношения к текущему делу. Она почувствовала себя виноватой. Но где-то в самой глубине сознания робко шевелилось ощущение, что ей зачем-то обязательно нужно получить ответ на свой вопрос.

Дзюба перезвонил минут через пять.

– Папки формировала сама Стеклова, ребята ничего в них не добавляли и ничего оттуда не забирали. Открывали, смотрели первую страницу, убеждались, что содержание соответствует надписи, и закрывали. Им важно было только то, что касается их общего исследования. Лазаренко сказал, что Светлана Валентиновна специально выделяла один день в месяц на то, чтобы собрать по квартире все бумажки и разложить по местам или выбросить. Так-то у нее обычно все валялось в беспорядке, ничего сразу не найти.

– Спасибо, я поняла.

Выходцев писал о профессоре Стекловой как о человеке, который знает, что времени осталось совсем мало и его нужно расходовать с умом, не растрачивая на пустяки. И при этом она каждый месяц жертвует несколько часов, а то и целый день на то, чтобы разобрать бумаги и аккуратно разложить их по папкам, причем не абы как, засовывая под верхнюю корочку, а строго в хронологическом порядке. Восемьдесят с гаком. Движения уже не быстрые и не точные, наверняка дрожат руки, да и зрение не как в молодости. Все делается медленно. Зачем она тратила драгоценные часы столь нерачительно? Где логика в ее поведении?

Логика зачастую именно в отсутствии логики. Ибо человек противоречив, многогранен, необъясним и непредсказуем. Вот оно, то, за чем Настя гоняется у себя в голове уже несколько часов. Логика в отсутствии логики.

Она снова достала телефон, но позвонила на этот раз Зарубину. Если Ромка занят, то, может, хотя бы Серега ее выслушает.

– Пална, давай в темпе, – быстро проговорил Зарубин в трубку, – ко мне уже народ идет совещаться, у нас тут грандиозный прорыв.

– Семьи тех, кого приговорил Выходцев, – коротко сказала Настя.

– И что с ними не так?

– Срочно проверь, не приходил ли к ним кто-нибудь в последнее время. Журналисты, или, может, полицейские, или еще кто-то, кто задавал вопросы.

– Какие еще вопросы?

– Любые. Главным образом о том, хорошо ли искали тех, кто убил их близкого, старались ли, как вели себя с членами семьи жертвы. Не грубили ли, не хамили. Ставили ли в известность о том, что дело прекращается.

– Аська, я тебя не понимаю… Ты о чем вообще?

– Я о том, что сейчас очень в тренде писать о плохой работе полиции и следствия. Преступления не раскрываются, дела фальсифицируются, а истинные преступники остаются гулять на воле. Дремов всем объявил о том, что в Москве орудует серийный убийца, а семьи трех жертв могут рассказать, что этот душегуб действует уже много лет, потому что его вовремя не поймали и даже не постарались это сделать. Представляешь, какой роскошный повод для хайпа?

Зарубин выругался грязно, витиевато и от души.

– Ты всерьез думаешь, что так может быть?

Судя по вопросу, он отлично понял ход ее мысли.

Она слышала появляющиеся в кабинете Сергея голоса, звук отодвигаемого стула. Нужно заканчивать разговор. Но ей так важно, чтобы Зарубин ее понял!

– Сереж, может быть что угодно и как угодно. Потому что человек необъясним и непредсказуем. Надо проверить сейчас, чтобы потом не рвать на себе волосы.

Дзюба

Родственники Алексея Пруженко, первой жертвы Выходцева, проживали во Владимире, ехать к ним времени не было, пришлось звонить.

– Мы можем поговорить по видеосвязи? – спросил Роман вдову Пруженко. – Скайп, Вотсап, любой мессенджер на ваш выбор.

– Давайте в Вотсапе, у вас же номер есть, – сразу согласилась женщина.

Когда на экране возникло ее миловидное лицо, стало понятно, что звонок застал даму за приготовлением завтрака. Огромная светлая кухня, уставленная многочисленной навороченной техникой, говорила о том, что Алексей Пруженко оставил своей семье весьма недурное наследство в виде как минимум большого дома. В кадр попал тостер, из которого через пару секунд после подключения связи выскочили два аппетитных куска подсушенного белого хлеба, рядом виднелись выжатые половинки апельсина. Элегантный европейский завтрак.

– Вы от Егора? – спросила Пруженко. – Он предупреждал, что вы можете позвонить.

Дзюба слегка опешил.

– А кто такой Егор? Он служит в полиции?

– Вы не от него? – Женщина слегка нахмурилась. – Вы же сказали, что вы из уголовного розыска.

– Так и есть. Но я не от Егора, я сам по себе. Скажите, пожалуйста, к вам в последнее время никто не обращался с вопросами об обстоятельствах гибели вашего мужа? Может быть, интересовались, как шло следствие, сколько раз вас допрашивали…

Он не успел закончить перечень заранее заготовленных вопросов, когда Пруженко перебила его.

– Так Егор и спрашивал! Я ему все рассказала, ничего не утаила. И про то, что убийцу моего мужа никто толком не искал, меня допросили всего один раз, потратили целых десять минут. – Она презрительно фыркнула, – Они вообще ничего не делали. Сначала арестовали Алешиного партнера по бизнесу, быстренько отобрали у него фирму и выпустили. Я к ним и приходила на прием, и жалобы писала, потому что ясно же, что это именно он Алешу убил, а его заставили какие-то бумаги подмахнуть и отпустили. В общем, никакой справедливости от наших органов не дождаться. Егор заснял на камеру все, что я говорила, и сказал, что передаст этот материал в прокуратуру, и там обязательно захотят разобраться, почему не искали и не наказали убийцу Алеши. Я и подумала, что отреагировали, наконец, и вам поручили разобраться.

Егор, значит. Ну-ну.

– Мне действительно поручили разобраться, но не потому, что к нам обратился Егор. Кстати, кто он? Как представился?

– А чего ему представляться? Его и так все знают. Егор Басан, блогер, я на его канал даже подписалась, потому что он делает репортажи о всяких беззакониях в полиции и в суде. Смотрю все выпуски, и как-то оно уже не так тяжко, когда вижу, что не только с нами так обошлись. Другие тоже страдают.

Вот это номер! Неужели Анастасия Павловна угадала?

Он поблагодарил вдову, пообещал снова связаться с ней, отключил видеосвязь и пошел к Зарубину. Начальник выглядел постаревшим и измотанным, но глаза оставались хитрыми.

– Кузьмич, я…

– Ага, – кивнул полковник, – и я тоже. Вот у меня тут две бумажки. На одной написано, что сказал Тоха, на другой – что сказал Колюбаев. Угадаешь?

Сташис и Колюбаев с самого утра отправились к семьям двух других жертв, убитых Игорем Выходцевым. Неужели успели отзвониться Зарубину? Быстро у них получилось. Роман тоже управился бы пораньше, но мадам Пруженко только сейчас ответила на звонок, хотя Дзюба пытался связаться с ней с восьми утра. Наверное, богатые долго спят и поздно встают.

– Чего тут гадать, – вздохнул Дзюба. – Егор Басан, блогер.

– И что ты теперь должен сделать?

– Взять биллинг Шубина и проверить, есть ли среди его контактов этот Басан. Но я бы даже проверять не стал, если честно. Ежу понятно, что они связаны. И план у них общий. Кузьмич, давай уже всех задержим, отдадим Барибану, и пусть делает с ними что хочет. У нас же есть и Шубин, и Москвина, даже Кулинича удалось выцепить. Добавляем к ним Басана – и мы в дамках.

Зарубин сладко потянулся в кресле, растянув руки в стороны и выгнув спину.

– А хорошо стало работать, да, Ромыч? В прежние времена следаки всю душу вынимали из оперов, чтобы каждый пук и чих был задокументирован и доказан, иначе в суде не пройдет. А теперь – лафа и сплошное удовольствие, следаки сами всю доказуху из головы выдумывают, а если адвокат в суде начинает дурку валять и заявлять ходатайства, судья просто отклоняет их, да и всё. Без объяснений. Сажай кого хочешь, никто ничего сделать не может.

– Что ж в этом хорошего?

– В том-то и дело, что ничего, – сказал Сергей Кузьмич, ставший вдруг серьезным и печальным. – Оно и плохо, и хорошо одновременно. Хорошо, что можно быстро и без геморроя всякую сволочь закрывать, но плохо, что на одну сволочь приходится человек двадцать тех, кого посадили просто так, «от балды», по чьему-то заказу или для отчетности. Как сказала наша общая подруга Пална, логика иногда состоит в отсутствии логики. Где Вишняков?

– Он, Есаков и Хомич на всякий случай страхуют трех потенциальных, которые из списка.

– Ясно. Свяжись со Сташисом, найдите мне этого Егора и берите его за жабры так, чтобы продохнуть не мог. Как только он заговорит и сдаст Шубина, будем брать всех. Надоело мне, надо заканчивать этот бардак к чертовой матери. У тебя, небось, все остальные дела стоят без движения, работы куча накопилась.

– Это да, – согласился Роман.

– Ну вот иди и занимайся. Потом ведь никому не объяснишь, что нас всех бросили на эти записки, будь они неладны.

– Кузьмич…

– Аюшки?

– А ты чего такой веселый был, когда я пришел?

– У Большого был. Его с крючка сняли. В верхах приняли судьбоносное решение.

Ну ладно, хоть что-то…

Дзюба созвонился со Сташисом и поехал к месту встречи. Интересно, что скажет Егор Басан, когда они его найдут? Неужели и вправду примерно то, что предположила Каменская? Но это же немыслимо! Уму непостижимо!

Однако по всему выходило, что было именно так. Шубин нашел у Инги тетрадь, прочитал. И у него созрела идея, совершенно идиотская, на взгляд Романа Дзюбы, но вполне соответствующая сегодняшним реалиям. Начать убивать так же, как это делал Выходцев. И оставлять записки. После второго убийства, по расчетам гениального планировщика, должен подняться шум в СМИ. И вот тут на сцену выходят (под звуки фанфар, надо полагать) записки Игоря Выходцева. Небольшими частями, чтобы изо дня в день привлекать подписчиков. Общая картина примерно такая: несколько лет назад человек, ныне покойный, совершил три акта возмездия, и теперь некий преданный Ученик продолжает дело своего Учителя. Учитель остался безнаказанным, совершенные им преступления не были раскрыты, что еще раз обнажает полную беспомощность и непрофессионализм правоохранительных органов (что, по большому счету, чистая правда). Здесь добавляются видеоинтервью с семьями первых трех жертв. Столица в панике, народ каждый день ловит новые выпуски и жадно их смотрит, число подписчиков растет не по дням, а по часам, сотни тысяч, а то и миллионы просмотров… И очень нехилые денежки за размещение рекламы. Подробные рассказы о трех жертвах Выходцева тоже вызовут огромный интерес, поскольку нераскрытых преступлений в стране великое множество, и проблема затронет чувства тех, кто пострадал от несвершившегося правосудия. А полиция пусть себе ищет Ученика, посвящающего свои преступления мифическому Учителю. Текста в тетради много, если выкладывать или озвучивать каждый день по чуть-чуть, прерываясь на середине фразы, то можно подцепить на крючок колоссальную аудиторию и держать ее на этом крючке многие недели. С материалами о семьях первых потерпевших поступить точно так же, дробить помельче. И все будут в шоколаде. Потом найдутся журналисты, которые захотят написать о Выходцеве и взять интервью у Инги. За это можно требовать денег. А там, глядишь, и книгу напишут, и кино снимут. Это снова деньги, и немалые. Первоисточник-то у Инги, стало быть, она имеет право им торговать и зарабатывать на нем. Да, к Инге полиция, конечно, придет, потому что у блогера, который возьмется поучаствовать в затее, после первого же выпуска спросят, мол, откуда дровишки? И он, разумеется, скажет. Ну и пусть приходят. Инга ничего противозаконного не делала, никаких преступлений не совершала, она узнала из новостей об убийствах с записками и поняла, что тетрадь ее умершего пациента имеет к этим убийствам какое-то отношение, поэтому связалась с блогером и попросила предать историю огласке. Где здесь криминал? Почему обратилась к блогеру, а не в полицию? А потому, что полиции давно уже нет доверия, ее репутация испорчена так, что дальше некуда. И вообще, нет такого закона, чтобы дневники покойников в полицию носить.

Сперва все шло по плану: Шубин подвязал себе в помощь свою любовницу из тверской наружки и ее брата, бывшего десантника. Совместного будущего он Москвиной не обещал, просто сказал, что есть работа, за которую хорошо заплатят. Ну и любовь изображал старательно, это уж само собой. На всякий случай, чтобы с крючка не сорвалась. Готовиться начали загодя, за несколько месяцев, без спешки, Москвина работала тщательно, а в это время Егор Басан записывал свои интервью с семьями убитых. Первое убийство, жертвой которого стал Леонид Чекчурин, прошло как по маслу. Труп, записка, все, как доктор прописал. Через четыре недели последовало убийство Татьяны Майстренко, и постановщики спектакля стали ждать реакции СМИ. Не дождались. Полная тишина, словно никому и дела нет. Но у Шубина был запасной план, в который входило использование другого блогера, помельче, мало кому известного, Данилы Дремова, который пытался сделать себе имя на теме «О чем они молчат». Если журналисты и новостники не обратят внимания – придется подтолкнуть. Понятно, что Дремова тут же возьмут за шиворот и начнут трясти, как грушу. Может, даже арестуют. Но его не жалко, пусть хоть посадят. Главное – он предаст огласке три убийства с записками, после чего у Инги появятся все основания обратиться к Егору Басану. До тех пор, пока информация не появится в публичном пространстве, таких оснований у нее не будет, соответственно, и Басан не сможет начинать свою активность.

Ну елки-палки! До чего ж коряво у некоторых людей мозги устроены! Артем Шубин был, по-видимому, совершенно уверен, что нынешнего убийцу сочтут маньяком-психопатом, а то и совсем сумасшедшим, и будут искать его среди тех, с кем плотно общался Выходцев в последние годы жизни. Перешерстят бывших коллег, друзей-приятелей, научных работников, которые вели исследование вместе с профессором Стекловой. А Инга никого не заинтересует, она всего лишь приходящая медсестра, даже не любовница. Если внимание на короткое время сосредоточится на ней, то так же быстро и схлынет, а уж на Артема Шубина вообще никто не подумает.

Умный он парень, этот Шубин, но ошибок понаделал чертову уйму. Во-первых, не учел, что СМИ получают информацию от пресс-службы, а у пресс-службы есть высокие начальники, и если в верхах ведутся свои подковерные игры, то невозможно угадать, какие указания получит эта самая пресс-служба. В данном случае указания вышли совсем не те, на которые рассчитывал Шубин.

Во-вторых, он явно перестарался, пытаясь запутать оперативников и следователей. То создавал видимость серии, совершаемой психопатом, то заставлял подозревать холодный расчет здравого ума. Затеял какую-то бредятину со скрин-шотами, в которой логики было – ноль целых ноль десятых, надеясь этим сбить всех с толку. По замыслу Шубина, одна часть улик должна была противоречить другой. Так и вышло, если честно. Только результат замысла оказался противоположным. Логика в отсутствии логики… Да уж, это точно.

Ну и так, по мелочи, с дворником не угадал, материалов группы Стекловой не предусмотрел, не сделал допуски на то, что среди полицейских попадется такой вот дотошный и упрямый Витя Вишняков, который звезд с неба не хватает, но привык упираться до последнего. Ну и Анастасию Павловну в расчет не взял. А зря.

Эпилог

– Мне нужен самый лучший! – громко и возбужденно говорил Фадеев, расхаживая с телефонной трубкой по кабинету в своем доме. – Такой, который не проигрывает! Ты меня понял? Я должен его вытащить, это мой личный помощник, моя правая рука!

Закончив разговор, он подошел к Инге, сел в кресло напротив.

– Не волнуйся, милая фрау, мы его не бросим, подключим лучшего адвоката. Через неделю максимум Тёма вернется к тебе.

Она покачала головой.

– Виталий Аркадьевич, вы не понимаете… Мне не нужно, чтобы он возвращался. Он страшный человек, он задумал такое… У меня даже нет слов, чтобы передать… Пусть ответит за то, что сделал.

Фадеев недоуменно воззрился на нее.

– Ты пришла ко мне и рассказала, что Артема задержала полиция. Я со своей стороны стараюсь ему помочь. Что не так? Ты хочешь чего-то другого?

«Я – неблагодарная сволочь, – уже в который раз за последние часы подумала Инга Гесс. – Артем старался ради меня. Он уважал мое нежелание брать деньги у кого-то в виде одолжения или содержания, он считался с моим стремлением к независимости. Хотел помочь, облегчить жизнь. Получается, он меня любил? Неужели действительно любил, а я ничего не заметила, не поняла? Он никогда не говорил о своих чувствах, и я видела только то, что принимала за человеческую симпатию и физическое влечение, не более того. Мне казалось, что любовь – это то, что я испытывала и испытываю к Игорю, а все остальные варианты любовью не являются и должны называться как-то иначе. Артем меня по-настоящему любил… Как умел, конечно, в соответствии с его собственными представлениями. Но придумать и осуществить такое! Теперь мне придется жить с мыслью, что меня так сильно, так безудержно любило самое настоящее чудовище. А я не разглядела ни любви, ни этого чудовища. Я вцепилась в идею о финансовой независимости, как в спасательный круг, и проплыла мимо очевидного, трусливо зажмурив глаза. Нет мне прощения».

Инга вздохнула.

– Я хочу понимать, что со мной будет дальше. Если вы меня оставляете, я буду снимать квартиру, если увольняете – придется вернуться в больницу и жить дома, хотя там, по большому счету, повернуться негде. Но я должна видеть перспективу, чтобы планировать свое будущее.

– Ты обалдела, что ли, психованная фрау? С какого перепугу я должен тебя увольнять?

– Виталий Аркадьевич, я виновата. Я не рассмотрела в Артеме чудовище, притворщика, манипулятора. А должна была. Я жила с ним бок о бок и ничего не замечала, не понимала. В результате теперь и вы пострадаете, вас начнут таскать на допросы, это может плохо сказаться на вашей деловой репутации, на бизнесе…

Фадеев оглушительно расхохотался.

– Ты что, думаешь, меня допросами можно испугать? Ты хоть представляешь, сколько этих допросов было на моем веку? Да плюнь и разотри! Тёмку жалко терять, конечно, он отличный работник, дело делал, все успевал, все решал, а вот в людях не разбирался совсем, хотя уверен был, что разбирается лучше всех. Эх, надо было мне тебя предупредить, когда ты с ним начала… Но я ж подумал: умненькая фрау, сама разберется, если что, в обиду себя не даст, да и ты не жаловалась, когда я тебя спрашивал. А он, дурень, решил, что может тебя просчитать и тобой управлять. И ведь любил тебя, невооруженным глазом было видно. А замену ему я в три свистка найду. За такие деньги, которые я плачу, ко мне в помощники даже нобелевский лауреат с радостью прибежит. Не хочешь его вытаскивать? Не вопрос, пальцем не пошевелю. И насчет жилья не бери в голову, я же тебе с самого начала говорил: можешь жить в гостевом доме, бесплатно.

– Бесплатно я не умею, – слабо улыбнулась Инга. – Я привыкла за все платить сама, мне так проще. Мне важно знать, что я не должна.

– Ой-ой, какие мы независимые фрау! Хорошо, тысяча в месяц тебя устроит?

– Долларов? – вздрогнула она. – Или евро?

– Рублей, дурища!

– Это несерьезно, Виталий Аркадьевич, – твердо сказала Инга.

– А ты хочешь серьезно?

Он вскочил и сделал несколько шагов от кресла к окну и назад. Такой живой, подвижный… И в то же время опасный, непонятный, непредсказуемый.

– Ладно, серьезная фрау, тогда будешь моих баб подлечивать.

– Вы имеете в виду Снежану?

– Ну, курица моя – это само собой, это святое, входит, так сказать, в базовый оклад. А вот все остальные… У них ведь тоже то одно, то другое, то голова, то задница.

– И много их? – с облегчением спросила Инга, понимая, что все, кажется, налаживается.

– Не беспокойся, на твой век хватит. Ну что, по рукам?

Она вернулась в квартиру Артема, из которой его в наручниках увели полицейские. Собрала свои вещи, освободила холодильник, отключила воду и электричество. Обошла обе комнаты и кухню, все проверила. Повесила ключи на крючок в прихожей, вышла и захлопнула дверь.

В последний раз.

* * *

Виктор Вишняков сладко спал, обнимая свою пышнотелую Леру из кулинарного отдела. Вчера весь день его мучило ощущение чего-то недоделанного, незаконченного, но он долго не мог понять, что же его так терзает. Наконец понял: ему нужно встретиться с Матвеем Очеретиным. Извиниться. Объяснить, что произошло и почему. И поблагодарить за то, что Матвей не стал приглашать адвоката и дал тем самым следователю и оперативникам сработать быстро и четко, не отвлекаясь на посторонние мотивы.

Мысль показалась странной. Во всяком случае, ничего подобного прежде в голову ему не приходило. Надо бы посоветоваться, что ли… Но с кем? Среди тех друзей, которым он мог доверять, не было ни одного полицейского, который понял бы, о чем вообще идет речь. А среди полицейских, с которыми он работал в Восточном округе, не было таких, кому стоило бы доверять. Все они вроде Женьки Есакова, думают только о своих погонах и своем кармане.

Наверное, имеет смысл поговорить со Сташисом. Но Антон был занят на выезде, и телефон у него выключен. Ладно, тогда Дзюба, он тоже вроде ничего.

Роман выслушал Витю и понимающе кивнул:

– Я позвоню, узнаю, где твой Очеретин.

Через несколько минут Дзюба сообщил, что сегодня вся группа Стекловой работает на даче, и Матвей с ними. Виктор растерялся.

– Там они все, что ли? И Димура, и Лазаренко, и Гиндин, и Коля Абросимов?

– Ну да, все. А что тебя не устраивает?

– Так они же меня видели, когда мы с Анастасией Павловной… Ну, там, ученый совет и все такое. Как же я теперь…

– Да молча! – рассмеялся Роман. – Приедешь, представишься, извинишься, объяснишь, что оперативная работа и все такое. Они же юристы, поймут. Гиндин и вовсе при погонах. Скажешь Матвею спасибо за правильное поведение и за помощь следствию. Только про Каменскую не трепись, как была она тебе теткой – так пусть и остается, понял? Она в деле не участвовала. Если спросят про нее, скажи, что, мол, да, она юрист, и ты специально попросил ее пойти с тобой в университет, потому что тебе для работы нужно было, но для какой именно – она не в курсе. Ну, в таком роде. Выкрутишься. Не бойся, Витя, это не страшно.

– Я понимаю, что не страшно. Только не уверен, что правильно.

Дзюба посмотрел на него серьезно, но по-доброму.

– И я не знаю, Витя. Но пока не сделаешь – не узнаешь.

В общем, съездил Вишняков на ту дачу, сказал все, что собирался. Матвей сперва хмурился, смотрел на Виктора с вызовом и даже язвил, но хватило его ненадолго: ехидные реплики быстро перешли в подколы, а там и лед растаял. Извинения были приняты. Поржали с мужиками, выпили по чуть-чуть. Это оказалось действительно не страшно. И, кажется, правильно. Во всяком случае, после отъезда с дачи Виктор чувствовал, что с плеч гора свалилась.

Он купил любимый Лерин тортик, бутылку хорошего вина и маленький букетик цветов, и они провели вдвоем чудесный вечер у нее дома.

А Снежане Фадеевой он так и не позвонил. Если совсем честно, то Виктор Вишняков о ней и не вспомнил.

* * *

– Бруно хороший мальчик, Бруно золотой, – приговаривала Настя Каменская, с умилением глядя, как псина уминает утреннюю пайку гречки с индейкой. – Сейчас мы пойдем гулять, будешь писать, какать, нюхать, познавать мир, а через несколько дней приедут твои хозяева и жизнь станет прежней.

Бруно дочиста вылизал миску и вопросительно посмотрел на Настю: «Это все? – читалось в его блестящих темных глазах. – Больше не дадут?»

– Это все, – ответила она на незаданный вопрос, вымыла миску, включила мультиварку, в которой будет готовиться очередная порция мяса, пока Настя и Бруно погуляют, и достала поводок.

День начался, как обычно, и ничто не предвещало неожиданностей. Занятия по основам анализа статистики прошли без эксцессов, те, кто хотел получить знания, их получили, те, кто не хотел, занимались своими делами. Как всегда.

Настя уже ехала домой, когда позвонила соседка. В голосе паника и ужас. Муж и сын внезапно заболели. Муж в реанимации, его подключили к аппарату ИВЛ, сын тоже заболел, только пока непонятно, «этим страшным» или чем-то другим, обычным: кашляет, голова болит, нос заложен.

– Миша пока со мной, в отеле, врач сказал, что похоже на бронхит, но нужно наблюдать, и если начнет задыхаться, то его заберут в больницу и тоже… на аппарат…

Она разрыдалась.

– Настя, я не знаю, что делать! Врачи ничего не говорят, кроме того, что это грипп, но подозревают, что тот самый, как его… Корона. Я не представляю, сколько нам тут придется пробыть. Что в больнице творится – это ужас какой-то! Мест не хватает, врачи разрываются!

Настя растерялась. Что сказать? Чем помочь? Как успокоить? И нужно ли успокаивать? Ведь непонятно, что это за болезнь – новый, никому не известный грипп, о котором пишут в СМИ, но которого в России пока еще, кажется, в глаза не видели. Во всяком случае, медики пока не могут сказать, как он протекает и чем его лечить. Разве может Настя взять на себя смелость заверить рыдающую женщину, что все будет хорошо? Не может. Потому что непонятно, как оно будет на самом деле.

– Вы беспокоитесь о Бруно? – спросила она мягко. – Не волнуйтесь, с ним все в порядке, я за ним присматриваю.

– Я не знаю, когда мы сможем вернуться, – всхлипнула соседка. – Здесь говорят, что могут закрыть границу на карантин.

– Я присмотрю за Бруно, – повторила Настя.

Ну что ж, утренние и вечерние прогулки не закончатся через несколько дней. Настя искренне сочувствовала соседям, попавшим в сложную, даже опасную для жизни ситуацию, но перспектива еще какое-то время опекать добродушного прожорливого лабрадора ее радовала. Во всем есть положительные стороны!

Соседи рано или поздно вернутся, уже настанет весна, а за ней лето. Они с Чистяковым и братом Сашей устроят для друзей отличный праздник на природе, прекрасно проведут время, наговорятся всласть, насмеются!

Все будет хорошо!

Настя Каменская не знала и не могла знать тогда, во второй половине февраля 2020 года, что хорошо не будет. Не будет ни серебряной свадьбы, не шестидесятилетия, ни шашлыков на природе. Вместо них будут пандемия, карантин, болезни и смерти.

Письмо Выходцева

«Дорогая моя девочка, мне нечего оставить тебе, кроме этих записок. Ты знаешь мои обстоятельства: все накопленные деньги ушли на лечение, на бессмысленные попытки выжить. Когда деньги закончились, а жизнь, к сожалению, еще продолжалась, мне финансово помогала бывшая жена, вернее, ее новый муж. Спасибо им от всей души, они добрые и благородные люди, и я не могу уйти, не расплатившись с ними, поэтому квартиру я оставляю им. Ты, наверное, видела, как ко мне приходил нотариус, но у тебя хватило такта и выдержки не задавать вопросов. Милая моя девочка, ты так самоотверженно ухаживала за мной, ты делала больше, чем была обязана, ты всю душу вкладывала в то, чтобы облегчить мои физические страдания. Наверное, ты даже немножко любила меня, правда? Совсем чуточку. Совсем легонько…

Спасибо тебе за все, девочка моя. Спасибо за то, что была рядом весь этот ужасный последний год, за то, что улыбалась и была ласковой, держала меня за руку, тратила на меня время и силы вместо того, чтобы заниматься своими делами и своей жизнью. Ты такая молодая, красивая, умница, тебе нужно встречаться с мужчинами, любить, строить отношения, заводить семью, а не просиживать часами рядом с умирающим. Я очень ценю твою жертву и благодарен тебе.

Прощаться не умею, нужных слов не нахожу. Что сказать тебе? „До свидания“? Так в загробную жизнь не очень-то верю. „Прощай“? Звучит как-то слишком пафосно. К тому же, если вдуматься, получается требовательно, словно я велю тебе, приказываю непременно простить меня. В русском языке я не корифей, но в голове всплывают остатки школьных знаний, в частности, „повелительное наклонение“. И от этого слово „прощай“ кажется неуместным, каким-то лукавым. Кстати, с этих позиций слово „прощаться“ мне тоже не сильно нравится, там же возвратная частица, и получается, что человек, если попрощался, то вроде как выбил у кого-то обязательство или обещание простить. Простился – простил себя?

Забавно: пишу на пороге смерти, а в голову лезут ненужные глупости из плохо освоенной когда-то школьной программы. Даже сейчас мой мозг старается убежать от реальности и готов продуцировать любые мысли, лишь бы не признавать очевидное: совсем скоро меня не станет.

В общем, не получается у меня сказать какие-то достойные и вышибающие слезу слова. Не мастер я по этому делу. Да и нет у меня желания заставить тебя плакать обо мне. Достаточно, если ты просто это прочитаешь.

Закончить письмо нейтральным „целую“? Ни разу не целовал тебя, и вряд ли имеет смысл на последнем этапе нарушать традицию.

Давай примем все как есть.

Твой И. В.»

Благодарности

Хочу выразить горячую признательность специалистам, которые не жалели своего времени и щедро делились со мной информацией, без которой эта книга вряд ли была бы написана. Это:

Любовь Высоцкая, подполковник полиции, начальник отдела пропаганды безопасности дорожного движения и взаимодействия со СМИ Управления ГИБДД ГУ МВД России по городу Москве;

Алексей Стрельников, судебный эксперт по ДТП, председатель общественного объединения «Дорожный патруль» (Забайкалье);

сотрудники московских подразделений ГИБДД, попросившие не называть их имена.

Спасибо огромное всем им! Низкий поклон и искренняя благодарность!

Август 2020 г. – июнь 2021 г.

Content

Александра Маринина
Отдаленные последствия. Том 2

Зарубин

Каменская

Зарубин

Сташис

Вишняков

Сташис

Вишняков

Каменская

Вишняков

Каменская

Инга

Олег Литвинович

Зарубин

Сташис

Зарубин

Вишняков

Зарубин

Аппаратные игры

Каменская

Матвей

Каменская

Сташис

Из тетради Игоря Выходцева

Каменская

Колюбаев

Аппаратные игры

Есаков

Инга

Дзюба

Сташис

Каменская

Зарубин

Каменская

Дзюба

В служебной машине

Хомич

Сташис

Инга

Из тетради Игоря Выходцева

Сташис

Зарубин

Аппаратные игры

Инга

Вишняков

Каменская

Дзюба

Эпилог

Письмо Выходцева

Благодарности