Сергей Мокроусов

Герой Советского Союза Борис Пирожков

С чувством глубокой признательности благодарю А. А. Пирожкову-Быкову, А. М. Пирожкову, Г. В. Добролюбова, Г. Н. Буркова, И. П. Сумбайкина, В. К. Ермолаева, В. А. Фролову, 3. Р. Жукову и других товарищей, близко знавших Бориса Григорьевича Пирожкова, которые оказали мне большую помощь в создании этой книги.

Автор.

На высоте десяти тысяч метров

«О, смелый Сокол! В бою с врагами истек ты кровью…

Пускай ты умер!.. Но в песне смелых и сильных духом всегда ты будешь живым примером, призывом гордым к свободе, к свету!»

М. Горький, «Песня о Соколе»

Борис Пирожков склонился над картой. На ней четко обозначены голубые ленты рек, зеленые лесные массивы, черные квадраты городов и деревень, магистрали шоссейных и железных дорог.

Все эти условные обозначения оживают перед глазами летчика-истребителя. Район полетов ему хорошо известен. Много раз он пролетал над ним, вел упорные воздушные схватки с немецкими бомбардировщиками и истребителями. Немало фашистских стервятников нашли свою смерть от меткого огня советских летчиков.

Но за последнее время гитлеровские вояки перестали лезть напролом. Это некоторое затишье предвещало новую бурю. Вот почему Борис Пирожков так внимательно изучает полетную карту: надо предугадать, какое направление выберут на этот раз фашистские летчики к трудно доступным для них целям; надо определить, в каком месте возможнее всего придется перехватывать самолеты противника.

На склеенных листах карты обозначен сравнительно небольшой район — всего несколько прифронтовых областей. Но когда Борис Пирожков смотрит на них, то видит не только знакомые ориентиры. Перед ним встает вся родная земля, советские люди, свободу и счастье которых он сейчас защищает в упорных боях с озверелыми фашистами.

Борис всегда помнит о людях, которые помогли ему встать на верный путь в жизни, пристрастили к знаниям, к труду, привили любовь к Родине и научили ненавидеть иноземных поработителей.

Вот в памяти возникает дорогой образ учительницы Валентины Александровны Фроловой. С душевной теплотой говорила она о бескрайних просторах и неисчислимых богатствах Родины, о ее замечательных людях, о их самоотверженном труде. И ученикам казалось, что они видят, как величаво катит волны могучая русская река Волга, в которую несет свои воды их родная красавица Кама; видят, как растут новые города.

Борис вспоминает родной завод, цех, себя — фрезеровщиком. Ясно встают перед ним образы коммуниста Ермолаева, мастера Сумбайкина, парторга цеха Шитова. Как много интересного рассказывали они молодежи о родной Мотовилихе, о борьбе рабочих с самодержавием, о большевиках-революционерах, знатных людях Прикамья, о несметных богатствах Урала, о его замечательных умельцах.

Глядя на карту, летчик-истребитель видит и другое: за линией фронта под фашистским игом томятся советские люди, истекает кровью поруганная родная земля.

Размышления Бориса прервал резкий телефонный звонок.

— Боевая тревога! Немедленно на командный пункт, — услышал он по телефону голос начальника штаба полка капитана Носкова.

Через минуту Борис Пирожков уже бежал, на ходу засовывая полетную карту в планшет. Вместе с ним к машинам на старт спешили и другие летчики, техники и механики самолетов.

Здесь уже находились командир полка майор Майковский, батальонный комиссар Крестинин и капитан Носков.

Командир сразу же начал знакомить Пирожкова с обстановкой:

— К городу идет свыше двадцати «Юнкерсов-88» и «Хейнкелей». Прикрывает их эскадрилья «Мессершмиттов». Задача вашей эскадрильи — не допустить ни одного бомбардировщика противника к объектам. Напоминаю, фашисты, возможно, резко изменят маршрут своего полета. Поэтому осмотрительность в воздухе должна быть доведена до предела.

— По самолетам! — скомандовал майор Майковский.

Через несколько минут над заснеженным аэродромом одна за другой поднимались скоростные машины. Борис Пирожков собрал свою эскадрилью, построил ее в боевой порядок и повел навстречу врагу.

Как и предполагалось, на этот раз для налета на город фашистские летчики избрали другой маршрут. Вместо налета с запада они решили незамеченными подойти к городу с южной стороны и безнаказанно отбомбить его объекты.

Чтобы иметь преимущество перед противником и обрушить на него внезапный удар, командир эскадрильи повел свои самолеты под нижней кромкой облаков. Временами их окутывала серая пелена, которая то сгущалась, то вновь открывала взору летчиков землю. Это было очень выгодно: облачность скрадывала полет эскадрильи и в то же время позволяла вести непрерывное наблюдение за воздухом.

А внизу плыла родная земля, израненная тысячами артиллерийских снарядов и авиационных бомб, политая кровью советских людей.

Темные лесные массивы, широкие поля, покрытые снегом, причудливые очертания рек и речушек — все это для Бориса и его товарищей было бесконечно дорого и свято и взывало стремление у каждого летчика как можно скорее очистить воздух от непрошеных гостей.

— Сокол 16, Сокол 16, противник идет курсом 340, высота пять, — передали с командного пункта.

— Земля, я Сокол 16, вас понял, иду на перехват, — тут же ответил Пирожков и изменил курс полета эскадрильи.

Впереди показались черные точки. «Фашисты», — сразу же определил Борис.

Один, два, три, четыре, пять… да их и не сосчитать. Пирожков решает ударить по фашистам внезапно, заняв для атаки более выгодную позицию. Он немедленно разворачивает свою эскадрилью на девяносто градусов влево. Затем, не снижаясь, вновь разворачивается, но на этот раз вправо. Маневр обеспечил выгодное положение для внезапной атаки фашистских самолетов. Проходит еще несколько минут, и по сигналу командира советские истребители выходят навстречу противнику. Впереди, в нескольких сотнях метров, строем идут гитлеровские машины.

— Звену Занина сковать истребителей. Остальным — на бомбардировщиков. Сам беру головную машину. Надеть маски кислородных приборов, — приказал Борис Пирожков и первым ринулся на противника.

Ведущий фашистской группы от неожиданности стал менять курс и для облегчения машины сбросил несколько бомб. Его примеру последовали и остальные.

Командир советской эскадрильи внимательно следил за поведением гитлеровских летчиков.

«Какой маневр предпримут фашисты? Что будет дальше делать ведущий? Разворачиваться вправо или влево ему нельзя: врежется в свои машины. Остается только пойти на снижение или же немедленно набирать высоту», — быстро соображает Борис.

Стремясь опередить врага, он быстро поднимается вверх, а через мгновение резко снижает машину. Этот маневр приближает его к фашистскому самолету. Пирожков сразу же нажимает на гашетки; и бомбардировщик, объятый пламенем, падает вниз. Вслед за «Юнкерсом» последовал «Хейнкель», затем еще «Юнкерс».

Дерзкая и внезапная атака советских истребителей и потеря нескольких машин вызвали замешательство у гитлеровских летчиков. Строй бомбардировщиков распался, и они бросились врассыпную. Но немногим удалось добраться до своего аэродрома. От огня советских истребителей одна за другой вражеские машины врезались в землю. И когда уже от большой гитлеровской группы самолетов осталось несколько бомбардировщиков, которые на предельной скорости и на малой высоте уходили в свою сторону, Борис Пирожков приказал прекратить погоню и идти на помощь звену Занина, занятому боем с немецкими истребителями прикрытия.

Занин с товарищами отвлек на себя чуть ли не целую эскадрилью «Мессершмиттов». Но фашисты уже успели охватить звено кольцом. Борис Пирожков вовремя пришел на выручку боевым товарищам. Вместе со своей группой он обрушился на гитлеровские самолеты. Бой разгорелся с новой силой.

Машину Пирожкова сразу же начали атаковать два «Мессершмитта». Борис свечой стал уходить вверх. Но противник не отставал. Советский летчик хорошо знал: кто хозяин высоты — тот хозяин боя. Поэтому, пробив облачность, он забирался все выше и выше. Стрелка высотомера показывала 7000, 7500, 8000 метров. Но фашисты продолжали «висеть на хвосте». Советский летчик поднялся еще выше. Стрелка высотомера, миновав цифру девять, медленно приближалась к десятке. И здесь, в стратосфере, Борис Пирожков решил дать бой фашистским стервятникам. Неожиданно для гитлеровцев он развернул свой истребитель и с предельно короткой дистанции открыл огонь по первой машине. Фашист не ожидал такого маневра. Плоскости его машины сначала задымились, затем на них вспыхнуло пламя.

«Готов», — подумал Борис. Но в это время второй фашистский летчик резанул по его машине огненной струей.

Комсомолец не растерялся. Он тут же ввел самолет в пике, затем снова свечой ушел вверх, чтобы продолжать бой. И только сейчас, когда стрелка высотомера показала десять тысяч метров, Борис Пирожков увидел, что кабина его изрешечена, разбиты приборы, пробит масляный бак. Пирожков попробовал, действуют ли рули, — машина сохраняла живучесть.

Тогда Пирожков снова зашел со стороны солнца и начал атаковать фашистский самолет. Но враг оказался опытным летчиком. Когда Борис подошел к нему на дистанцию действительного огня, фашист вывернулся из-под удара и резко пошел на снижение. Пирожков бросился за ним. Он чувствовал, как немеют руки и лицо.

«Не беда, не поморожусь», — подумал он. В голове была одна мысль — догнать фашиста и, воспользовавшись преимуществом в высоте, сбить «Мессершмитт».

Фашистский летчик стремился во что бы то ни стало уйти из-под удара. Он резко бросался то вправо, то влево, то делал штопор. Борис Пирожков внимательно следил за противником и старался использовать каждую его оплошность, чтобы приблизиться на дистанцию действительного огня.

Вот фашистский летчик снова повернул вправо и зашел в облако.

«Влево он не пойдет. Снижаться не будет. Постарается прикрыться облаком и уйти на запад», — решил Пирожков и пошел наперерез гитлеровцу.

В серой пелене облака было трудно обнаружить цель. Но по расчетам Бориса «Мессершмитт» должен появиться у западного обрыва облака, которое вытягивалось широкой полосой в сторону солнца. Сюда и направил свой истребитель советский летчик. Случилось так, как предполагал Пирожков. Не успел он подойти к границе облака, как справа мелькнула тень неприятельского самолета. Борис одеревеневшей рукой добавил скорость. Когда «Мессершмитт» выскочил из облака, советский летчик обрушил на него шквал огня.

Фашистский истребитель камнем упал на землю.

Это был один из самых тяжелых боев для Бориса Пирожкова. Ему пришлось сражаться, когда температура воздуха на высоте доходила до 50 градусов мороза. Несмотря на то, что он поморозил лицо, пальцы рук и ног, отважный летчик не покинул поле боя до тех пор, пока не был добит фашистский стервятник. Это было 18 февраля 1942 года.

Спустя две недели, 5 марта 1942 года, в газете «Правда» был опубликован Указ Президиума Верховного Совета СССР о награждении орденами и медалями воинов Советской Армии. В числе награжденных орденом Ленина был и Борис Пирожков.

Так Родина отметила своего отважного сына, проявившего мужество и героизм в ожесточенном бою с фашистскими стервятниками.

Детство

Детство и юность Бориса Пирожкова прошли в рабочем районе — Мотовилихе. Он родился 1 сентября 1917 года. Вскоре после этого семья его с улицы Некрасова переехала в небольшой дом по Соликамскому шоссе. А когда Борису исполнилось 6 лет, Пирожковы стали жить на улице Славянова в нижнем этаже двухэтажного дома № 5.

Кроме Бориса, у Пирожковых было еще трое детей — Константин, Елизавета и старшая сестра Тамара. Главой семьи была мать — Анна Михайловна. Отец Бориса Григорий Егорович, человек неугомонный, редко работал на одном месте два-три года. Он нанимался матросом на буксирный пароход, работал и кондуктором на железной дороге. А когда надоедали частые поездки, обретал «спокойную» должность: нанимался вахтером на лесную биржу или становился истопником заводской больницы.

От этого страдала семья. Денег часто не хватало. Анне Михайловне приходилось изворачиваться, чтобы прокормить и одеть семью. Выручала корова, молоко от которой почти целиком шло на продажу. В трудные моменты приходила на помощь бабушка Анна Ивановна Горбунова, проживавшая в селе Марково около Сайгатки.

Поиски легкого заработка однажды привели отца даже в церковный хор, а вскоре он стал церковным старостой. В своей работе Григорий Пирожков стал использовать помощником сына Бориса, который уже учился в первом классе. Пришлось пропускать занятия в школе. Борис не смог ослушаться отца и стал скрывать от учительницы и своих товарищей посещения церкви. Однако это не удалюсь утаить от соседа — лесничего Ивана Васильевича Галдина, с детьми которого — Михаилом и Сергеем — дружил Борис.

Иван Васильевич был начитанным и весьма общительным человеком. Соседи и знакомые часто приходили к нему за житейскими советами или просто потолковать о разных делах. Любил Галдин беседовать и с ребятишками. Немало интересного знал он о жизни зверей, птиц, и поэтому ребята слушали его с большим удовольствием.

Как-то Борис пришел к Балдиным, но приятелей дома не оказалось. Его встретил Иван Васильевич.

— Ребят нет, но ты заходи, у меня к тебе разговор есть, — сказал он..

Иван Васильевич посадил Бориса, как почетного гостя, в передний угол, а сам сел напротив.

— Ты, Бориска, говорят, в церковь ходишь, молиться начинаешь? — начал Иван Васильевич.

— Нет, дядя Ваня, только отцу помогаю.

— Не дело затеял ты. Сейчас тебя поп пол заставляет подметать, потом креститься научит. Глядишь, и школу бросишь. И станешь ты темным человеком. А таких попы любят. Им неученых легче обжуливать и жить за их счет.

Иван Васильевич долго и интересно рассказывал, кому выгодна религия. И хотя многое в его словах было непонятно для Бориса, но он твердо решил больше не ходить в церковь.

Борис настоял на своем. Спустя несколько месяцев Григорию Пирожкову и самому надоело прислуживать «святым отцам».

В первые дни в школе Борис держался робко, настороженно присматривался к своим одноклассникам. А потом быстро сошелся с Костей Симакиным, Анатолием Дугиным, Владимиром Гущиным, Николаем Бойцовым, Василием Ашихминым. Это были боевые, смелые и находчивые ребята. Они хорошо учились, умели постоять за честь своего класса и школы. Главное — держались все вместе, жили дружно, любили правду, не терпели лодырей и хвастунишек.

Случалось, что среди ребят возникали споры, которые порой доходили до драк. Борис в них не принимал участия. Он считал, что свою правоту нужно уметь доказать словами. Но если кто налетал на него драться, то Борис умел дать отпор, после которого «неприятель» в другой раз уже не наскакивал. За это его особенно уважали товарищи.

За учебой Бориса дома не следили.

Иван Васильевич Галдин как-то поинтересовался успехами мальчика в школе, его оценками. А успехи были неблестящие. Борис нередко после школы до позднего вечера пропадал на улице.

— Плохо занимаешься, Борис. Пойми, ты учишься для себя. Тебе больше следует читать книг. Они во многом помогают в учебе. Наш великий писатель Максим Горький говорил: «Книга — самый лучший друг человека», — сказал Иван Васильевич.

И тут же дал ему повесть Горького «Детство». Постепенно книги стали лучшими друзьями мальчика. Это положительно сказалось и на его занятиях в школе. Но шалости продолжались. Одна из них чуть ли не окончилась для Бориса печально.

Однажды в перемену перед последним уроком в классе устроили очередную «кучу малу». Барахтаясь в общей свалке, Борис сумел из-под груды школяров выбраться на самый верх. Но кто-то неожиданно резким рывком приподнял его снизу, и ноги Бориса уперлись во что-то твердое. Чтобы продолжать «господствовать» над лежащими внизу товарищами, он с силой уперся ногами, и сразу же зазвенели стекла. Оказывается, Борис задел окно.

От неожиданности все растерялись, и куча расползлась. Борис не успел вытащить ноги из рамы и остался висеть вниз головой. В этот момент вошла учительница Валентина Александровна. Она помогла Борису освободить ноги и поставила его перед классом.

— Отвечай, Пирожков, каким образом ты сломал стекло?

Борис молчал. Он только теперь осознал, что натворил.

— Молчишь. Хорошо, завтра пусть придут в школу родители и узнают о твоем поведении.

Это было самое неприятное для Бориса. «Отец, конечно, не погладит по голове», — думал он.

В этот момент с места поднялся Костя Симакин.

— Валентина Александровна, Пирожков не виноват. Виноват я, — заявил он.

Учительница не успела перевести на него свой взгляд, как встали Владимир Гущин, Николай Гонцов, Анатолий Галкин, Анатолий Дугин. Они тоже взяли вину на себя: каждый из них знал, что дома Бориса накажут.

— Но стекла сломал Пирожков, пусть он их и вставит, — такое решение приняла Валентина Александровна.

Весь урок Борис думал, как выйти из положения, где взять денег на вставку стекол. У отца лучше не просить, а у матери — их нет.

Но как только окончились занятия, к Борису подошел Костя.

— Не волнуйся. Будет полный порядок. А ну, орлы-македонцы, гони монету на стекла! — крикнул Костя на весь класс и положил свою помятую фуражку на стол. В нее сразу же посыпались медяки.

Когда сбор был завершен, Костя подсчитал деньги.

— Кажется, хватит. Мало будет, поторгуемся со стекольщиком.

Друзья пошли на базар.

На другой день до начала уроков они вставили оба стекла и старательно промазали их замазкой. Дружба после этой истории стала еще крепче.

Об истории с выбитыми стеклами Борис помнил всю жизнь.

Летом 1931 года Борис окончил семилетку. Перед ним встал вопрос — что делать дальше?

О продолжении учебы нечего было и думать, так как отец вновь не работал. За советом Борис пошел все к тому же Ивану Васильевичу Галдину.

— Голову не вешай, Борис. Поступай в ФЗУ. Работа на заводе поможет тебе лучше узнать жизнь. А учиться можно и потом, на рабфаке. Рабочему человеку туда всегда дорога открыта. Глядишь, и институт закончишь, инженером станешь, заводы строить будешь.

Борис послушался Ивана Васильевича и пошел в ФЗУ.

Для него кончилось детство.

В рабочем коллективе

Прошло два года. Борис Пирожков успешно окончил ФЗУ и был направлен в ремонтно-механический цех. Вскоре его перевели на еще более ответственную работу, требовавшую высокого уменья и мастерства. Об этом хорошо было известно Борису.

«Справлюсь ли на новом месте, хватит ли у меня навыков?» — думал он, — пока шел к старшему мастеру пролета Ивану Павловичу Сумбайкину.

Мастер встретил его приветливо.

— Мы знаем, кого берем, — ответил он, когда Борис высказал свои сомнения. — Без труда не вытащишь и рыбку из пруда. Попотеешь — научишься делать отличные детали. Станок тебе дадим самого почетного человека в цехе — Василия Ивановича Ушакова. Он член ЦИКа. Теперь в Москве, у Михаила Ивановича Калинина работает. Золотой человек. Он и токарное, и фрезерное, и модельное дело знает, так что станок старого рабочего и коммуниста тебе, как комсомольцу, по эстафете передаем.

Борису хотелось оправдать доверие, которое ему оказали, передавая станок члена правительства. Но первый же день работы на новом месте для него сложился неудачно. Сказалось неумение разбираться во всех подробностях чертежей.

К концу смены какой-то парень, постарше Бориса года на три, подошел к станку. Сначала он молча следил за движениями новичка, потом поднял обработанную шестеренку.

— Тоже мне фрезеровщик, — ядовито заметил парень и со злостью кинул деталь.

От обиды Борис ничего не сказал и остановил станок.

Он даже не заметил, как подошел Сумбайкин.

— Ты чего не работаешь? Я все знаю. Язык у этого парня впереди ног бежит. Языком-то он берет, а дела не делает, — спокойно и как-то щурясь в улыбке, сказал мастер.

От слов Сумбайкина Борису стало легче, спокойнее.

— А теперь покажи, как обрабатываешь контур.

Борис положил деталь и начал ее фрезеровать.

— Да ты правильно, парень, делаешь, только вот грани отделываешь не по чертежу и делительной головкой не умеешь правильно пользоваться. Но этому мы тебя научим.

Не успел на другой день Борис встать к станку, как к нему подошел рабочий средних лет.

— Это ты Пирожков?

— Я, а что?

— У тебя, говорят, нелады с чертежами?

Борис видел этого невысокого, но крепко сложенного рабочего еще вчера, когда вместе с Сумбайкиным шел к станку. Тогда он отчитывал молодого паренька, который, не успев пустить станок, пошел в курилку.

«Ну, теперь и мне достанется на орехи», — подумал Борис.

— Моя фамилия Ермолаев, зовут Владимир, по отцу Константинович. Как тебе удобно, так и зови. А тебя как?

— Борис.

— Ну, вот и хорошо. А теперь давай учиться разбирать чертежи. Запомни на всю жизнь — чертеж — язык техники.

Легко и просто чувствовал себя Борис с Ермолаевым. Объяснял тот спокойно. Начал, как говорят, с азов, а затем постепенно перешел к разъяснению сложных операций.

Василий Константинович беседовал со своим подопечным не только о работе. Он интересовался, что делает Борис дома, какие книги читает, собирается ли учиться дальше. И Борис ничего не скрывал от Ермолаева, прислушивался к его советам.

Ему было только непонятно, почему Ермолаев так терпеливо с ним возится, часто останавливает свой станок и приходит к нему на помощь, даже после смены порой показывает, как нужно фрезеровать ту или иную сложную деталь. Об этом Борис спросил своего соседа по работе фрезеровщика Павла Кашкина.

— Да ты не удивляйся, — ответил тот, — Ермолаев — коммунист. Отец у него погиб в партизанах, а брата чуть ли не на глазах расстреляли белые. Ему несладко в жизни пришлось. Он теперь особенно заботится о молодежи. Сам хорошо работает и новичков учит. Если бы не он, не работать бы мне здесь.

— А что так? — поинтересовался Борис.

— Лодырничать я начал, хотели меня убрать из цеха, а он заступился перед мастером. «Поправится, говорит, малый. Через месяц не узнаете, хвалить будете». А после этого подошел ко мне и сказал: «Лодырь в цехе, что трус на войне: оба позорят свою родину». Эти слова меня и задели. Нехорошо мне стало, когда с трусом сравнил. Одумался после этого. А теперь, видишь — в ударниках хожу.

Борис стал больше присматриватьоя к Ермолаеву и много полезного и хорошего перенял от него. У мастера было чему поучиться.

Поразила Бориса в Ермолаеве также высокая принципиальность и любовь к коллективу.

Как-то один из фрезеровщиков пытался незаметно сдать мастеру несколько бракованных деталей за доброкачественные. Это заметил Ермолаев.

— Ты чего это делаешь?

— А тебе какое дело, не тебе сдаю, — огрызнулся рабочий.

— А кому?

— Казне.

— А казна — кто? Это советское государство. Это мы с тобой. Так кого ты обманываешь? Меня, мастера, остальных рабочих, а в нашем лице — советскую власть. Себя выгораживаешь, а коллектив цеха подводишь. Темное пятно хочешь положить на весь завод?

Бракодел пытался оправдаться.

— Лучше не выкручивайся, не лги. Кто сегодня соврет — тому завтра не поверят. Лучше бедность да честность, чем прибыль да позор.

Большое влияние на Бориса оказывали и другие коммунисты цеха: Романов, Горбунов, которые передавали молодежи свой опыт, рассказывали о событиях в стране, стремились привить качества, свойственные советскому рабочему.

Но вскоре новые мечты захватили Бориса.

Однажды летним днем над заводским поселком стал летать небольшой самолет. Он не просто пролетел над поселком, а выделывал замысловатые фигуры, которые Борис видел впервые. Самолет то резко уходил вверх, то делал петлю, то снова продолжал полет по прямой. Порой машина камнем падала вниз, совершала несколько витков вокруг Своей оси, а когда до земли оставалось около сотни метров, самолет делал неожиданный подъем и свечой уходил в голубой простор.

Это было красивое и захватывающее зрелище. И Борис с замиранием сердца следил за умной машиной, которая смело проделывала в небе сложные фигуры высшего пилотажа.

«Буду летчиком», — так решил он в тот памятный день.

После этого Борис стал запоем читать газетные статьи об авиации. Его решение утвердилось еще больше, когда он услышал о полетах замечательного советского летчика Михаила Громова на самолете АНТ-25, о создании и о первых воздушных рейсах самолета-гиганта «Максим Горький», о первых Героях Советского Союза Н. Каманине, М. Водопьянове, М. Слепневе, И. Доронине, В. Молокове, С. Леваневском и А. Ляпидевском, получивших это высокое звание за участие в спасении челюскинцев. Каждую заметку о их самоотверженных и героических полетах в суровых арктических условиях Борис знал наизусть, мог подробно рассказать, какие трудности приходилось преодолевать летчикам.

Как-то идя через проходную будку завода, Борис заметил в руках невысокого белокурого паренька книгу о боевых подвигах советских летчиков в годы гражданской войны. Он давно охотился за этой книгой, но нигде не мог ее найти. Не было ее и в заводской библиотеке. Подойти к пареньку и попросить у него книгу он считал неудобным. Борис только с завистью посмотрел на недоступное сокровище.

На другой день они снова встретились. Видя, что Борис жадными глазами смотрит на книгу, белокурый паренек не вытерпел и спросил:

— Что, почитать хочешь?

— Признаться, давно ищу ее. Много книг прочитал про авиацию, а эту еще не видел.

— Ты что, авиацией увлекаешься? Наверное, летчиком хочешь стать?

Борис Пирожков раньше никому не рассказывал о своей мечте, но тут открыл незнакомому пареньку свою тайну:

— Давно мечтаю, но не знаю, как быть.

— И я тоже. На летчика хотят пойти учиться Димка Мордвин, Михаил Вахрин, Вовка Сафонов. Ты их не знаешь? Они токарями работают.

— Слышал о них. Но что они в летчики собираются, для меня новость.

— А мы часто бываем вместе, книги читаем, модели мастерим. Они лучше всех получаются у Димки Мордвина. Он еще в пионерах авиамоделизмом занимался, так что сноровка у него богатая. Наши модели тоже ничего, летают. Приходи и ты к нам. Вместе веселее будет.

Так состоялось знакомство Бориса Пирожкова с Георгием Добролюбовым — электриком автобазы завода, которое потом не прерывалось многие годы.

Как договорились, Борис после окончания смены встретил своего нового приятеля около проходной. Возле Георгия стояли его друзья. И отсюда же, не заходя домой, все отправились по Соликамскому шоссе на квартиру к Димке Мордвину.

В сарае между двумя простенками у будущих летчиков был оборудован ангар, в котором хранилась разнообразная «авиационная техника». На аккуратно сколоченных досках стояли авиамодели, сделанные в разное время. На полочках — инструмент, запасы тоненьких брусочков, резиновой ленты, бумага.

— Ну, а теперь мы покажем тебе, как летают наши модели. Правда, резина у них слабоватая, да и бумаги подходящей для обклейки не скоро найдешь. Но на наших моделях можно хорошо следить за режимом полета и штопором.

Через несколько минут ребята забрались на бугор. Началась демонстрация полетов.

Сначала до отказа закрутили пропеллер с резинкой, и первая модель ушла в воздух. Она плавно взмыла вверх, пролетела больше сотни метров и, сделав настоящий «штопор», с силой ударилась носовой частью в землю. За ней последовала другая, третья.

…Шли дни. Они складывались в недели, месяцы. Дружба молодых ребят-комсомольцев росла и крепла. Все, что они могли достать в книжных магазинах поселка и города об авиации, немедленно покупалось. Немало было и споров: куда пойти учиться и когда это лучше сделать — дождаться ли призыва в армию и тогда попросить назначения в авиационную часть, или же немедленно отослать документы в летное училище? У каждого были свои доводы, и споры продолжались до бесконечности. Но всем хотелось быть обязательно вместе.

Однажды кто-то из заводских ребят в случайном разговоре передал им, что в городе открывается авиационное училище и туда объявлен набор. Пошел разговор и о том, что кто-то видел самолеты, которые выгружали на станции и увезли в город на грузовиках.

Начались поиски. Друзья сходили на станцию, облазили все пути, расспрашивали каждого железнодорожника, но никто толком ничего не мог сказать.

Борис Пирожков пришел на работу в плохом настроении.

— Ты что это, Борис, не в духе сегодня? — спросил его Ермолаев.

И Борис решил довериться своему учителю. Он рассказал ему о своем желании стать летчиком, о разговорах, которые пошли среди ребят об авиационной школе.

— Да, мечта похвальная. Но искать по городу авиационную школу — затея глупая. Нужно пойти в комитет комсомола, там знают, — сказал Ермолаев. Потом, немного подумав, добавил: — И в комитете могут не знать. Валите всей гурьбой в горком комсомола, к секретарю Ивану Кириенко. Он должен знать, будет ли такая школа.

Ровно в девять часов утра в кабинет секретаря горкома комсомола ввалилась большая группа молодых ребят в промасленных спецовках. Градом посыпались вопросы:

— Правда ли, что в городе открывается школа летчиков?

— Кого туда будут посылать?

— Почему об этом комсомольцы не знают?

Когда все вопросы иссякли, Кириенко спокойно ответил:

— Ребята, ничего не пойму, о какой школе вы толкуете. Ему все рассказали. Рассказали и о своей мечте стать летчиками, и о своих моделях, которые мастерят и запускают, и о том, какие разговоры ходят по городу о школе летчиков.

— Дело ясное. Скажу по секрету, что у нас шел разговор об открытии в городе аэроклуба. Был сделан запрос в Москву. Наверное, уже пришел ответ в Осоавиахим. Сейчас узнаем. — С этими словами секретарь горкома снял телефонную трубку и куда-то позвонил:

— Говорит Кириенко. Какие есть новости из Москвы? — Выслушав ответ из трубки, сказал: — Очень хорошо. Тогда присылаю тебе кандидатов. Ребята боевые, комсомольцы, рабочий класс. — И тут же повесил трубку.

— Кажется, что-то для вас наклевывается. Теперь идите в Осоавиахим. Там все узнаете. Если возникнет загвоздка, опять приходите. Постараюсь помочь.

И ребята пошли по адресу, указанному секретарем горкома. Добрались до начальника, изложили разговор в горкоме комсомола и свою просьбу принять их учиться на летчиков.

— Принять не могу, — ответит тот.

— Но мы хотим учиться. Мы уже самостоятельно изучаем авиацию.

— Устройте нам экзамен, — наперебой говорили ребята.

— Поймите, принять не могу, потому что никакого авиационного училища еще не открывается. Организуется только небольшая планерная школа, — вернее курсы.

— Все равно в нее нас зачисляйте. Летать сильно хочется. Можем даже раньше срока ее окончить, — за всех сказал Георгий Добролюбов.

— Тогда давайте поговорим подробно. Что вы знаете об авиации?

— Многое знаем, — опять за всех ответил Георгий Добролюбов.

— Ну, хорошо, скажите, какие типы самолетов есть в нашей стране и какие были выпущены за годы советской власти? — обратился работник Осоавиахима к Борису Пирожкову.

— Самолетов у нас немало, — начал Пирожков. — Одним из первых был построен одноместный истребитель И-3 конструкции Поликарпова. Его же конструкции самолеты У-2, Р-5. Немало построено самолетов конструкции Туполева — АНТ-5, АНТ-6, АНТ-9 или ТБ-3 и самый крупный самолет в мире — «Максим Горький».

Борис продолжал бы и дальше в том же духе, но работник Осоавиахима уже переключился на опрос Георгия Добролюбова:

— А вы расскажите о данных этих самолетов.

— Пожалуйста. Вот ТБ-3. Это цельнометаллический моноплан с четырьмя моторами, установленными на плоскостях. Размах плоскостей сорок с половиной метров. Полетный вес больше шестнадцати тонн, а в перегрузочном варианте — восемнадцать тонн. Таких самолетов-бомбардировщиков нет в других странах. Мы первые создали его.

— Ну, а что знаете про АНТ-9?

— У АНТ-9 три мотора по 230 лошадиных сил каждый. Один — на фюзеляже, остальные — на плоскостях. Максимальная скорость двести десять. Потолок три с половиной, четыре тысячи метров. Дальность — тысяча километров.

Георгий Добролюбов обстоятельно рассказывал о самолетах, точно всю свою жизнь сам их конструировал, строил и собирал. Осоавиахимовец был поражен осведомленностью ребят, их начитанностью, а главное — их горячим стремлением овладеть летным делом. Он уже перестал расспрашивать остальных ребят — настолько был уверен в их знаниях.

— Bce! Буду ходатайствовать о приеме всех вас в планерный кружок.

Пожилой человек, прошедший всю гражданскую войну, старый коммунист, он хорошо понимал состояние заводских ребят и был рад, почувствовав их горячее стремление учиться летному делу.

Первый полет

Прошло несколько недель. Борис Пирожков со своими друзьями после каждой смены отправлялся в здание бывшей церкви, где готовилось помещение для занятий будущих планеристов. Всем им хотелось как можно скорее начать учебу. Они помогали установить оборудование, готовили витрины по истории воздухоплавания, развития планеризма. Каждый чувствовал себя здесь как в родной стихии, мысленно рисовал себе, как будет на планере парить в воздухе, мечтал о будущих полетах на настоящих самолетах.

Потекли месяцы напряженной учебы.

Только в апреле, когда южные склоны Городских Горок освободились от снежного покрова, будущие летчики привезли туда планер УС-4. Он был несложным по своей конструкции: к длинному лыжеподобному брусу прикреплялось немудреное сиденье для планериста и две небольшие, обтянутые перкалью плоскости. Зато хвостовое оперение, где находились рули высоты и поворота, имело подлинное сходство с настоящим самолетом.

Радости Бориса не было конца. Пусть неказист планер: без мотора, без приборов, пусть он пролетит всего несколько десятков метров, но зато это первый практический шаг в будущее, к настоящим самолетам, к полетам на них.

Как одному из лучших слушателей кружка, Пирожкову инструктор первому разрешил совершить полет на планере. Борис быстро сел в машину, с помощью товарищей закрепил обтекатель — приготовился к полету. Пройдет немного времени — и он будет в воздухе.

Первый самостоятельный полет!

Борис понимал, что нужно действовать четко, грамотно, без малейшей ошибки. Ведь сила резиновых аммортизаторов дает возможность планеру находиться в воздухе полторы-две, от силы три минуты. Но в этот короткий промежуток времени можно натворить немало бед. Стоит только во время взлета оттянуть на себя ручку управления — и планер взмоет вверх, а через несколько секунд, исчерпав подъемную силу, рухнет на землю. То же самое может случиться, если нечетко сработать рулями поворота.

А внизу по скату тем временем двумя тонкими змеями уже пролег черный резиновый аммортизатор, готовый вот-вот передать свою силу планеру для взлета в воздух.

Борис Пирожков поднял руку: «Готов к взлету».

Через минуту он уже не видел ни друзей, натягивавших аммортизатор, ни инструктора, ни склона горы. Он видел только небо и набежавшие навстречу дома родного поселка. Огромное чувство радости охватило Бориса. Ему неудержимо захотелось петь. Но вот его взгляд упал на обтекатель, и он заметил, что находится выше линии горизонта.

«Иду с набором высоты. Еще немного, и скорость будет потеряна — и тогда планер камнем пойдет вниз», — молнией пронеслось в голове. Борис сразу же слегка отдает ручку управления от себя и начинает планировать на большую поляну.

Земля все ближе и ближе. Вот уже прошлогодние сухие стебельки травы коснулись планера. Легкий толчок — и машина покатилась по поляне. А сзади уже был слышен топот бегущих людей и неслись дружеские крики:

— Молодец, Борис, отлично летал!

Вслед за первым вылетом последовали другие. Их приходилось выполнять и при боковом ветре, и в ненастную погоду. Но инструктор неизменно ставил Борису отличную оценку.

Это не было случайностью. Пирожков понимал, что учеба в планерном кружке — первая ступень, которая ведет к настоящему летному мастерству. Именно здесь нужно приучать себя к выдержке.

Серьезное отношение к каждому занятию, уменье анализировать свои ошибки и ошибки других курсантов помогали ему день ото дня совершенствовать навыки и приемы в управлении планером, умело и точно производить взлет и посадку.

Все это пригодилось, когда курсанты начали полеты на планере лучшей конструкции — Г-9.

Полеты на новом планере стали более сложными и ответственными. Самолет забуксировывал планер на высоту семисот метров, затем отцеплял его. Курсанту требовалось произвести несколько эволюций в воздухе, затем сделать развороты и совершить посадку на аэродром.

Как всегда, Борис Пирожков немало времени провел за подготовкой к этим полетам. Он по нескольку раз перечитывал свои конспекты, учебники, тщательно изучал схемы, чертежи, где подробно говорилось о режимах полета, о поведении планеров Г-9 в различных воздушных потоках. Особенно внимательно следил он, как инструктор совершает взлет и управляет планером в воздухе.

Но при первом же полете на Г-9 с Борисом произошло непредвиденное событие. Он четко произвел взлет и на положенной высоте отцепил планер от самолета. Безмоторный летательный аппарат легко и плавно скользил в голубом просторе. Возможность самому управлять планером продолжительное время на большой высоте наполнила радостью сердце Бориса. Ему хотелось летать как можно дольше, забраться на еще большую высоту.

И как бы в ответ на это желание планер вошел в восходящий воздушный поток.

«А что если попробовать забраться выше?» — подумал Борис, и руки машинально подтянули немного ручку. Планер пошел вверх.

«Прекрасно. Оказывается, можно и после буксировки самолета забраться выше». И Борис опять взял ручку на себя. И опять планер взмыл вверх. Теперь уже домики превратились в маленькие спичечные коробки, а люди казались похожими на муравьев.

«Может быть, — сделать петлю Нестерова? Следует только смело действовать ручкой, уловить момент перевода планера в завершение петли. Вот ребята удивятся!»

Борис оглянулся в сторону аэродрома.

«Далеко улетел. А что скажет инструктор? Надо скорее возвращаться», — тут же решил Борис и поворотом ручки влево развернул планер в сторону аэродрома.

Теперь уже полет усложнился. Встреченная на границе аэродрома воздушная струя на этот раз была справа и заставляла Пирожкова быть в напряжении, более осторожно действовать рулями, чтобы планер не взмыл снова вверх, а летел на положенной высоте.

Чтобы облегчить свое положение, Борис сделал второй разворот. Правда, он был совершен раньше времени. Но Борис надеялся при подходе к третьему ориентиру выправить положение и провести остальные два разворота в положенном месте, хотя и знал, что направление курса полета будет проходить в границах аэродрома и инструктор обязательно увидит ненормальное выполнение полетного задания.

Так это и произошло. После посадки Борис подошел к инструктору, чтобы доложить о выполнении задания. Но тот не дал ему сказать и слова.

— На какой высоте вы должны были совершить полет? — спросил он Пирожкова.

— На высоте семьсот метров.

— На какой высоте вы сделали первый разворот?

— Тысяча двести.

— Кто вам разрешил вносить поправки в полетное задание и тем более чуть ли не вдвое увеличить высоту полета?

— Я попал в воздушный поток, и планер самопроизвольно вошел в набор высоты, — начал оправдываться Борис.

— А вы помогали планеру сделать это и дважды брали ручку на себя. Не так ли?

— Да, это правда, — признался Борис.

— Вы нарушили дисциплину. А нарушение ее, невыполнение приказания в бою может привести к поражению. Сейчас вы не выполнили полетного задания. За это отстраняю вас от полетов на пять дней.

Борис растерялся. Его отстранили от полетов! Он — нарушитель дисциплины, хотя имеет только отличные оценки за каждый полет. Удар казался несправедливым. Что страшного сделал он? Ведь полет закончился хорошо, он прекрасно посадил планер. Подумаешь, поднялся чуть повыше заданной высоты! Что в этом плохого? Ведь он не растерялся, не раскис. От этих мыслей стало особенно обидно. А что скажет он сейчас своим товарищам, как объяснит причину отстранения от полетов? Самолюбие было задето очень сильно. Страшно расстроенный и недовольный, Борис медленно шел к товарищам. Курсанты окружили его.

— Ну что?

— Как дела?

— Неужели отстранили? — послышались шумные вопросы.

— Это несправедливо!

— Нет, Бориса наказали правильно, — остановив товарищей, сказал Георгий Добролюбов.

— А что он такого сделал? Молодец парень! — крикнул Димка Мордвин.

— А я считаю, что так поступать нельзя, — продолжал Георгий. — Ты только подумай, Борис, что будет, если каждый из нас начнет летать по-твоему. Это же анархия!

— Правильно, — поддержал Добролюбова Володя Сафонов. — Это просто воздушное баловство. А что если бы ты был в условиях военной обстановки? Там недисциплинированность может привести не только к невыполнению задания, но и к гибели товарищей по оружию.

Ребята оживленно зашумели. Разгорелся горячий спор. Борис стоял, опустив голову. Незаметно подошел инструктор.

— Очень хорошо, товарищи, что вас задел поступок Пирожкова. Нужно, чтобы каждый извлек из него урок для себя. Да и ты, Пирожков, тоже не вешай голову, а трезво все обдумай. Ценность советского человека состоит не только в том, что он честно трудится, но и в том, что правильно понимает свои ошибки, находит пути к их исправлению и старается, чтобы и другие не совершали подобные ошибки.

Полный тяжелых раздумий возвращался Борис домой. Этот случай явился для него хорошим уроком. Обычно дисциплинированный и собранный, он и сам скоро понял безрассудность своего поступка.

Когда бракуют врачи

Прошло еще несколько месяцев. Успешно был окончен кружок планеристов. Начался набор курсантов в аэроклуб.

В числе рекомендованных для учебы в нем был Борис Пирожков. Вместе с ним поступали его друзья Георгий Добролюбов, Дмитрий Мордвин, Владимир Сафонов и другие.

Хотя все они были уверены, что их примут, ребята все же волновались. Их беспокоило одно — сумеют ли пройти медицинскую комиссию. Борис Пирожков сам видел, что из-за малейшего пустяка врачи выносили строгое решение: «К летной службе не годен».

Именно такие слова написаны и на листе Пирожкова. У него оказалось отличное зрение, крепкая мускулатура. Даже невропатолог, как придирчиво ни осматривал Бориса, не нашел ничего, что служило бы препятствием к поступлению в аэроклуб.

Только один хирург вынес суровое решение. Ему показалось, что у Пирожкова есть какой-то надлом в коленных суставах.

Как ни доказывал Борис, что у него нет ни надломов, ни трещин, врач был неумолим. Не изменило решения и вмешательство инструктора, который доказывал, что из Бориса Пирожкова получится отличный летчик.

На все эти доводы хирург невозмутимо отвечал:

— Медицина есть медицина. Ей лучше знать все недуги человека. Мне думается, что я правильно определил состояние коленных суставов Пирожкова. Но если вы так любите авиацию, то ведь не обязательно летать. Вы можете с успехом стать техником по самолетам.

Борис не соглашался с выводами врача. Он неотступно ходил за ним, упрашивал переосвидетельствовать его. Но все было напрасно.

Видя, как Пирожков болезненно переживает свою неудачу, инструктор кружка планеристов решил еще раз помочь своему лучшему курсанту.

— Пойдем вместе к председателю медицинской комиссии, постараемся обстоятельно поговорить с ним, доказать, что хирург ошибся в своем диагнозе, и нужно сделать новое переосвидетельствование.

Но председатель комиссии сказал инструктору:

— Заключение хирурга я отменить не имею права. Повторный осмотр Пирожкова членами нашей комиссии также не разрешен. Единственно, что я могу сделать, — это направить его на освидетельствование в вышестоящую медицинскую комиссию. Для этого нужно Пирожкову ехать в Свердловск.

Последние слова обнадежили Бориса, окрылили его, вселили надежду, что все же ему удастся поступить в аэроклуб.

— Хорошо. Готов хоть сейчас поехать в Свердловск.

— Ну что ж, получайте предписание.

Через день Борис Пирожков был в Свердловске. На стол. председателя медицинской комиссии он положил не только предписание, но и характеристику из кружка планеристов, отзыв инструктора, где говорилось об его успехах в летном деле.

— Ого, батенька мой, вы привезли с собой целую кучу документов, — весело начал пожилой врач с ромбами на петлицах. — Вижу и без них, что хотите стать летчиком, коль за сотни километров из-за трех слов хирурга прикатили сюда. Ну что ж, давайте показывайтесь, — сказал он и тут же приступил к осмотру.

Борис стоял ни жив ни мертв. Он понимал, что сейчас решается его судьба и от этого человека зависит, летать ему в голубых просторах или навсегда распрощаться со своей мечтой. Он не чувствовал прикосновений мягких пальцев хирурга, не слышал разговора, который вели между собой члены комиссии.

Наконец хирург выпрямил спину. Хотя осмотр и продолжался не больше пяти минут, Борис думал, что прошла целая вечность.

Лицо военного врача было серьезным.

«Неужели конец? Видно, напрасно я приезжал сюда», — подумал Борис.

— Ну что же, сынок, — начал хирург и умолк. Потом испытующе посмотрел на Пирожкова, бегло прочитал характеристику из планерного кружка, отзыв инструктора. Затем снова посмотрел на Пирожкова и только после этого произнес — Разрешаю принять в аэроклуб, — и рассмеялся. — Только уговор, учитесь там так, как и в планерном кружке учились.

От радости Борис не мог вымолвить и слова.

Видя его замешательство, врач весело добавил:

— А когда будете летчиком, не откажите в любезности — прокатите на самолете.

— Прокачу, с шиком прокачу, — ответил Борис, не скрывая своей радости.

— Ну вот, хотите учинить воздушное хулиганство. Этого я уж не терплю.

— Я сам не люблю воздушного хулиганства, а пролетим мы с вами на самой большой скорости.

— Вот это дело, — врач крепко пожал ему руку.

Так в Свердловске была окончательно решена судьба Бориса Пирожкова.

В аэроклубе

Снова потекли дни напряженной учебы. Отдыхать было некогда. Через несколько месяцев Пирожкова неожиданно вызвали к начальнику цеха. Там находился парторг Горбунов и секретарь комитета комсомола Лиза Катуль.

— Дело есть, Пирожков, — начал Горбунов. — Нашему цеху увеличили план в полтора раза. С заданием коллектив может справиться. Но в это должна включиться молодежь. Мы решили создать в нашем пролете комсомольско-молодежную бригаду. Как ты смотришь?

— Правильно, давно надо было ее организовать, — ответил Борис.

— И мы думаем включить в нее тебя, — начала Лиза Катуль. — Комсомольская организация дает тебе ответственное поручение. Решено назначить тебя…

— Бригадиром, — продолжая мысль Катуль, подытожил Горбунов.

Борис не ожидал такого исхода разговора и стал отказываться:

— Какой я бригадир. Сам еще неважно работаю. Потом учусь в аэроклубе. Мне будет трудно.

— План ты всегда перевыполняешь. Брака у тебя нет. Значит, работаешь хорошо. Бригадирство учебе не повредит. Потом ты комсомолец. Тебе партийная и комсомольская организации поручают ответственное дело. Они на тебя надеются. Будет трудно — поможем.

Так Борис Пирожков стал бригадиром комсомольско-молодежной бригады. Теперь день у него еще больше уплотнился.

Вначале дела в бригаде не ладились. В нее включили только что окончивших ФЗУ молодых фрезеровщиков. Они нередко «запарывали» детали. Приходилось кропотливо учить их, подтягивать, чтобы бригада не плелась «в хвосте». Особенно не шла работа у фрезеровщицы Лизы Бусовой. Она с большим трудом справлялась со сменным заданием, давала брак.

В обучении девушки Борис использовал такой же метод, какой применял Ермолаев. Он сначала научил Бусову правильно готовить станок к работе, подбирать инструмент, затем показал, как начинать обточку деталей, научил разбираться в чертежах — грамотно их читать. Вскоре Лизе Бусовой стало можно поручать обточку ответственных деталей.

Нередко начинающему бригадиру приходил на помощь и Ермолаев. Он помогал ему в обучении бывших фабзаучников. По его совету Борис начал проводить с членами бригады небольшие планерки, перенимать опыт у других бригад. Он стал более внимательным к людям.

Именно тогда Борису повстречалась Шура Никитина. Эта невысокая, с живым характером девушка работала тарификатором-статистом. Она часто приходила в цех. Девушка нравилась Борису, но он не решался вступить с ней в разговор, познакомиться. Только когда Шура приходила в конторку мастера, Борис сбавлял обороты станка и молча наблюдал, как она собирает сведения о работе бригад. Однажды он отважился заговорить с ней. После окончания смены стал ожидать девушку у проходной, но как только увидел ее, оробел. А затем… Затем Борис и сам не заметил, как его ноги неторопливо зашагали следом за девушкой. Такие молчаливые провожания продолжались больше месяца.

Молчание нарушила сама Шура. В один из дней, когда Борис поджидал ее около проходной, она подошла к нему.

— Ты кого ждешь, бригадир?

— Да так стою.

— Стоячая вода киснет, — весело ответила девушка. — Ты ведь меня ждешь. Об этом весь цех знает. А коль знает — так провожай смелее.

Между ними было много общего, и в то же время некоторые их вкусы и желания не сходились. Борис любил цирк. Он мог одну и ту же программу смотреть по нескольку раз, особенно если в ней были выступления акробатов или эквилибристов. А Шуру больше тянуло на танцы, которые нередка устраивали подружки у себя в квартирах. Не нравились эти вечеринки Борису. На почве этого происходили ссоры. Назначенные встречи часто расстраивались. Тогда Борис уходил в цирк, а Шура — на вечеринку. Но утром она первой шла на примирение. Шура незаметно подходила к станку Бориса и громко кричала:

— Здравствуй, бригадир!

— Здорово, балерина Никитина! — в тон ей отвечал Борис.

— Как цирк?

— Прекрасно. А у тебя после танцев туфли целы?

В таком духе перепалка между ними продолжалась после каждой ссоры.

В обеденный перерыв Шура опять приходила к Борису.

— Жди у проходной. Поговорить надо. Дружить нам дальше, или нет, — сердито бросала она.

Однако после работы наступало полное примирение.

Так случалось не однажды.

Первое время Борис остро переживал ссоры. Временами ему хотелось подчиниться желаниям Шуры, не готовиться к занятиям, а вместе с ней посещать вечеринки. Но тут же быстро вспоминал аэроклуб, друзей, полеты на самолете.

«Нет, учебу не брошу. А характер Шуры отшлифуется, как камень на берегу», — твердо решал он после таких раздумий.

Любовь к Борису помогла Шуре многое понять в новом друге. Постепенно она научилась уважать и ценить волевой характер Бориса, его целеустремленность и чем могла, помогала ему. Вскоре Шура стала его женой.

А Борису было трудно. Занятия в планерном кружке по сравнению с занятиями в аэроклубе сейчас казались легкими. Особенно усложнились трудности, когда начали изучать теорию высшего пилотажа. Здесь на петлю Нестерова, срыв в штопор и другие фигуры имелись десятки разнообразных схем, чертежей. Все это следовало прочно запомнить.

На изучение аэродинамики, самолетовождения и схем Борис отводил выходные дни. Порой, чтобы лучше запомнить, одну и ту же схему вычерчивал по нескольку раз.

Незаметно миновала зима. После сдачи зачетов началась летняя практика. Все чаще и чаще курсантов волновал вопрос о их будущем.

Однажды кто-то принес на аэродром старый, видавший виды журнал «Нива». По заметкам и снимкам определили, что журнал относился к первой мировой войне. На одной из страниц курсанты с удивлением увидели русский бомбардировщик «Илья Муромец».

— Вот это сила! — первым прервал молчание Дмитрий Мордвин. — Подобного самолета тогда ни у кого не было — ни у немцев, ни у союзников. Только русские сумели создать такую машину.

— Да он, кажется, неповоротлив, — возразил кто-то из курсантов. — То ли дело истребитель.

— Ну, это ты загибаешь. У «Ильи» было четыре-пять пулеметов, и ни один немецкий самолет не мог его сбить.

Сразу же возник разговор о преимуществах бомбардировщиков, истребителей, разведчиков.

Борис Пирожков еще в период наземной подготовки основательно задумался — на чем остановить свой выбор? Его привлекали и мощные бомбардировщики, и юркие истребители, и самолеты-разведчики, требовавшие особой отваги и смелости. Манила и авиация гражданского флота. Он не раз слышал, с каким увлечением говорил Дмитрий Мордвин о полетах над родной страной, о суровом климате Арктики с ее заснеженными просторами, о полетах на Новую Землю, на Северный полюс или внезапно загорался рассказами о трассах, пролегающих над безбрежной сибирской тайгой или знойными песками Средней Азии.

Борис не возражал приятелю. Он знал его любовь к пассажирским самолетам, страсть к путешествиям по родной стране. Но сам все же решил стать истребителем.

Сделать выбор Борису помог инструктор Андрей Давыдов. Как-то Давыдов спросил:

— Борис, какие самолеты тебе больше нравятся?

— Все они хороши. Мне главное — летать.

— Хорошо летать обязан каждый летчик. Но у всякого есть свое влечение к определенному типу машин. Я, например, люблю истребители. Летать на них может не каждый. Воздушный бой очень скоротечен. Он продолжается несколько минут. А чтобы победить в таком бою, требуются исключительное мастерство, выдержка, точный расчет, высокие морально-боевые качества.

Андрей Давыдов рассказал Борису о замечательном русском пилоте Петре Нестерове — основоположнике и авторе мертвой петли и воздушного тарана, о Евграфе Крутень, о Павлове — советском летчике, совершившем немало героических подвигов в годы гражданской войны.

Давыдов дал Борису несколько книжек о действиях советских летчиков во время конфликта на КВЖД в 1929 году, о применении авиации в первой мировой войне.

Эти книги Борис читал вместе с Георгием Добролюбовым. Они захватили их, и оба товарища решили стать летчиками-истребителями.

Сейчас, когда среди курсантов возник спор, каким летчиком лучше стать, Борис Пирожков сказал:

— Каждому нравится свое. Мне, например, хочется быть истребителем, другому — летать на бомбардировщиках. Главное не в этом. Главное — стать отличным летчиком. Каждому нужно хорошо владеть техникой, уметь взять от нее все, что она может дать для пользы дела.

— Правильно, Борис, — поддержал товарища Дмитрий Мордвин. — Летчик должен быть именно таким. Ты влюблен в истребители, а я хочу возить пассажиров. А если потребуется, сумею водить и бомбардировщик. Пересесть на него для меня не будет трудно.

В те годы наша авиация обретала могучие крылья. Советские конструкторы создавали отличные самолеты. Летчики прокладывали маршруты над такими отдаленными местами, где редко появлялся человек, забирались в стратосферу.

Валерий Чкалов вместе с Беляковым и Байдуковым пролетел невиданное для того времени расстояние — около десяти тысяч километров от Москвы до острова Удд на Тихом океане.

Радости Бориса не было конца. Он то и дело подходил к карте, невольно прокладывал маршрут полета Чкалова, будто сам совершал его.

За последние месяцы Борис Пирожков достиг немалого, но до совершенства было еще далеко. После первых полетов «по коробочке» инструктор Андрей Давыдов сказал своему ученику:

— Пирожков, вы хорошо «чувствуете» землю, правильно выполняете развороты. Но у вас еще слабо отработаны элементы посадки. Помните, вы собираетесь быть истребителем. В боевой обстановке придется садить самолет в различных условиях местности. Тогда некогда будет шлифовать свое мастерство, да и старая привычка укоренится основательно. Лучше сейчас следует научиться грамотной посадке.

— Я постараюсь, — ответил Борис.

После этого разговора он несколько часов просидел в палатке, вспоминая каждый полет с инструктором. Первые были провозные. Затем Андрей Давыдов разрешил ему самому совершать взлет, делать развороты и только после четвертого разворота брал управление в свои руки и садил самолет. А потом доверил курсанту и посадку.

Борис делал третий разворот после того, как пролетал ориентир.

«А что, если выполнить его немного раньше, в самый момент прохождения над ориентиром? Тогда угол планирования будет больше и не потеряется скорость. Самолет точно приземлится у посадочного знака». — Борис несколько раз продумал свои расчеты. Выходило — верно.

На другой день он проверил все это на практике. Взлетев вместе с инструктором, как обычно, два первых разворота сделал по-старому, а третий произвел точно над ориентиром. Посадка удалась. Машина была посажена точно.

После заруливания Борис доложил инструктору о выполнении полетного задания.

— Курсант Пирожков, — строго сказал Давыдов.

От этих слов Борис неожиданно вздрогнул.

«Неужели получу нагоняй», — подумал он и хотел было рассказать, за счет чего ему удалось увеличить угол планирования и точно посадить самолет у «Т».

Но инструктор не дал ему сказать и слова.

— Идите и с кем-нибудь погрузите в самолет мешок с песком.

Борис даже растерялся от этого неожиданного приказания. Он знал, что погрузить в самолет мешок с песком — значит выпустить кого-то из курсантов в самостоятельный полет. Борис с удивлением посмотрел на Давыдова. Тот не улыбнулся, а только строго добавил:

— Полетите самостоятельно.

Вслед за первым самостоятельным полетом последовали и другие. Борис уверенно вел машину, отлично совершал посадку.

Затем начались полеты в зону. Здесь отрабатывался сложный пилотаж. Стремление стать истребителем привело Бориса Пирожкова к более серьезным занятиям математикой, аэродинамикой, заставило много тренироваться.

Особенно тщательно Борис готовился к каждому полету в зону. Он старательно вычерчивал схемы фигур, производил расчеты, отрабатывал движения, необходимые для пилотирования самолета, — «взлетал», делал «мертвые петли», «виражи», «срыв в штопор».

Эти тренировки позволили ему успешно выполнять полетные задания, обогащали практическими навыками. Поэтому никто из курсантов не удивился, когда объявили, что завершающий этап обучения также первым начнет Пирожков.

Спустя несколько недель в Пермском аэроклубе состоялся первый выпуск. Друзья выбирали себе училища для дальнейшего прохождения учебы. Борис Пирожков, Михаил Вахрин, Георгий Добролюбов твердо решили стать истребителями и просили направить их в училище истребительной авиации. Верен себе оказался и Дмитрий Мордвин: он уходил в училище гражданского воздушного флота.

Но не всем одинаково улыбнулась судьба. Начальник аэроклуба отказал Борису в направлении:

— Мы оставляем вас здесь. Будете штатным инструктором. Станете обучать молодежь.

Но Борис настойчиво просился в военное училище.

— Поймите, Пирожков, аэроклуб даст вам очень многое. Вы будете работать с людьми, учить их летному делу. Вы умеете быстро находить сильные и слабые стороны курсанта. Работая инструктором, вы еще больше отшлифуете свое летное мастерство. Кроме того, для инструкторов у нас будет организована неплохая учеба. Это намного облегчит поступление в училище и учебу в нем.

Пришлось согласиться с доводами начальника. Теперь Борис стал располагать большим временем для самостоятельных занятий. Работа непосредственно в аэроклубе окончательно связала его с авиацией на всю жизнь.

Осенью Борис Пирожков стал проводить занятия с новым набором курсантов. А когда началось лето, приступил к обучению новичков полетам на самолете. Он продолжал настойчиво учиться сам, не ограничиваясь теми занятиями, которые проводились с инструкторами.

В это время кумиром для Бориса Пирожкова был отважный советский летчик Валерий Чкалов. Он был не только мастером дальних перелетов через неисследованные районы, но и первоклассным истребителем. Его высокому летному мастерству старались подражать многие пилоты.

Вот почему мысли Чкалова о роли истребителя, о воздушном бое Борис Пирожков записал в свою книжку:

«Победителем в воздушном бою, при прочих равных условиях, окажется тот летчик, который лучше владеет самолетом, который способен взять от машины все, что она сможет дать…

Как истребитель, я должен быть всегда готов к будущим боям и к тому, чтобы самому сбивать неприятеля, а не быть сбитым. Для этого нужно себя натренировать и закалить в себе уверенность, что я буду победителем. Победителем будет только тот, кто с уверенностью идет в бой. Я признаю только такого бойца, который, несмотря на верную смерть, для спасения других людей пожертвует своей жизнью. И если нужно будет Союзу, то я в любой момент могу сделать это…»

Эти слова великого советского летчика явились клятвой для Бориса Пирожкова.

В военном училище

Осенью Пирожков стал курсантом военного авиационного училища. Год, проведенный в аэроклубе, для него был хорошей школой.

Но, несмотря на то, что многие разделы изучаемых дисциплин были ему известны, Борис занимался серьезно, тщательно готовился к каждому занятию.

Главное внимание он сосредоточил на изучении самолетов Р-5, УТ-4, И-16. В отличие от ПО-2 эти машины считались боевыми, имели отличную скорость, маневренность. Полеты на них требовали особого мастерства. Пирожкову быстрее других курсантов удалось освоить новые для него машины и вылететь самостоятельно сначала на УТ-4, затем на Р-5, а потом и на настоящем истребителе И-16.

Как в планерном кружке, а потом в аэроклубе, Борис Пирожков и здесь был одним из лучших курсантов. У него всегда стояли только отличные оценки и по теории, и по выполнению полетных заданий. Свое стремление отработать отличный стиль полета, стиль сокрушительного воздушного боя он основывал на твердых знаниях техники и тактики, на прочных навыках в летном деле.

Начальник училища, его заместитель по летной части, командир эскадрильи не раз вылетали вместе с Пирожковым. Они тщательно проверяли, как курсант производит взлет, пилотирует машину на разных режимах полета; в ходе выполнения задания давали вводные задачи, заставляли делать фигуры высшего пилотажа. Но как бы ни требовательны были они, Борис Пирожков вел любой тип машины безукоризненно, красиво и в то же время отточенно выполнял каждую фигуру.

Однажды к ним прилетел инспектор военных авиационных училищ. Это был один из старейших летчиков страны, воевавший с иностранными интервентами и белогвардейцами еще в годы гражданской войны.

Он проверял, как курсанты овладевают летным мастерством. Строгий, требовательный, инспектор сам вместе с будущим летчиком садился в самолет и вылетал в зону. Находились курсанты, которых пугала строгость инспектора; они терялись, хотя и неплохо летали.

В числе вызванных был и Борис Пирожков. Он спокойно сел в кабину, пристегнул ремни.

— Полет в зону, высота две тысячи. Две петли, один штопор, — дал задание инспектор.

Выполнение полетного задания Борис начал так, чтобы не терять времени на набор высоты. Он поставил самолет в наивыгоднейший угол и дал полные обороты мотору. Инспектор не вмешивался в действия курсанта. Он ждал, что будет дальше.

В зону прилетели, когда стрелка высотомера показывала тысячу девятьсот метров. И как только она подошла к двум тысячам, Борис резко взял ручку на себя. Через мгновение самолет сделал петлю и вышел в горизонтальный полет. Затем курсант повторил фигуру. Вторая мертвая петля также была выполнена безукоризненно и на большой скорости. После этого самолет вошел в штопор.

Инспектор дал новое задание:

— Наберите высоту три тысячи.

Но в тот момент, когда самолет находился на высоте тысяча восемьсот метров, инспектор неожиданно для Бориса приказал:

— Выполните боевой разворот.

Курсант сразу же среагировал на поданную команду. Левая нога энергично нажала на ножную педаль, и одновременно ручка управления была резко подана влево.

Через несколько минут инспектор приказал сделать еще одну мертвую петлю и на выходе из нее бросил коротко:

— Достаточно, пошли домой.

Из самолета Борис вылез одновременно с инспектором. Поправив комбинезон, доложил по-военному:

— Курсант Пирожков выполнил полетное задание. Разрешите получить замечания.

— Молодец. Прямо-таки настоящий истребитель. Мне отрадно, что вы отлично чувствуете машину, быстро реагируете на каждую команду. А это неплохо. Скажу по секрету, что буду ходатайствовать о направлении вас в истребительный полк. Там отшлифуете свое мастерство, при условии, если будете так же упорно учиться. Своими полетами вы доставили мне истинное наслаждение, за что и объявляю вам благодарность.

— Служу Советскому Союзу, — ответил Борис.

На страже Родины

В один из осенних дней 1939 года на полевой аэродром, находящийся в Западной Белоруссии, подъехала грузовая машина. Из нее вылез невысокого роста коренастый летчик.

На голубых петлицах его гимнастерки отсвечивало по одному кубику.

Это был Борис Пирожков.

Он предъявил свои документы дежурному по части и через несколько минут был уже в кабинете командира полка майора Ивана Полунина.

— Прошу садиться, — сказал командир, когда Пирожков доложил ему о прибытии в полк для дальнейшего прохождения службы.

— Документы о вас пришли. Знаю, что вы родились в Перми, там же и работали и учились и что инструктора хвалят вас за полеты. Но училище — одно, строевая часть — другое. Там была теория, здесь нужно больше практики. И требования у нас суровые. Эти особенности нужно вам учесть.

Командир полка рассказал Борису о традициях части, боевых подвигах летчиков, принимавших участие в финской войне.

Как было принято, после полетов майор Полунин представил личному составу младшего лейтенанта Пирожкова и пожелал ему успехов в службе.

Борис Пирожков сразу же включился в родную для него среду. Ему по душе пришелся тот строгий воинский распорядок, полный боевой учебы, за неукоснительным выполнением которого следили командир полка и комиссар.

В полку не было праздных дней. Летчики занимались с утра до глубокой ночи. Над аэродромом слышался непрерывный гул летающих самолетов. Одни уходили в зоны для отработки фигур высшего пилотажа, другие — в район полигона.

Выпускник училища хорошо понимал, что ему нужно приложить немало сил и старания, чтобы в совершенстве овладеть мастерством воздушного боя; а учиться у однополчан было чему.

В полку имелось немало летчиков с богатым опытом летной и боевой работы. Особенно славился своим мастерством командир полка Иван Полунин, будущий мастер воздушных боев и один из родоначальников высшего пилотажа на реактивных самолетах. Подстать ему был и батальонный комиссар Волков, который отлично водил многие типы истребителей и умело вел на них учебные воздушные бои.

После нескольких ознакомительных и провозных полетов Борис Пирожков должен был вылететь в зону с командиром полка. За несколько дней пребывания на новом месте молодой летчик немало наслышался от однополчан о Полунине как летчике, который подмечает малейшую неточность в управлении машиной.

Поэтому он опасался, как бы не допустить ошибок.

Вылетели рано утром.

В ходе полета и выполнения фигур командир не сделал ни одного замечания, не произнес ни одного слова.

Только когда самолет приземлился на аэродром, Полунин спросил:

— Вы всегда так летаете или когда вас проверяют?

— По-моему, всегда.

— Если так, то неплохо. Требую только одного — никогда не действовать по шаблону. Он в летном деле особенно вреден. Старайтесь разнообразить выполнение маневров.

Через несколько дней майор Полунин вызвал Бориса Пирожкова.

— Сейчас оба полетим на полигон. Проверю, как ведете огонь по воздушным целям.

Это несколько озадачило Бориса.

«Ведь я еще ни разу не летал на стрельбу ни с командиром звена, ни с командиром эскадрильи», — подумал он.

— Удивляться не надо. Здесь нет подмены командиров звена и эскадрильи. Наоборот, Полунин такой проверкой убивает двух зайцев: лично убеждается, как летает летчик, и дает совет нам, как из него сделать меткого стрелка, так что методика Полунина правильна. Проверена на практике. Сам убедишься, — ответил командир звена, когда Борис высказал ему свое недоумение.

Борис подлетел к полигону в тот момент, когда цели находились в воздухе. Атаки были выполнены быстро.

Через час Полунин вместе с Пирожковым рассматривал мишени.

— Ну как, доволен своей стрельбой? — спросил майор Полунин, когда Борис подсчитал пробоины.

— Пожалуй, нет. Не все цели поражены.

— Я, как командир полка, совсем недоволен. Стреляете плохо, младший лейтенант. Тот летчик, который не умеет стрелять, — не истребитель. Истребитель должен быть снайпером. Посмотрите на свои мишени. В них мало пробоин. А почему? Вы вели огонь с большой дистанции, а нужно — с предельно близкого расстояния.

Майор мелом нарисовал на доске и объяснил, как лучше строить маневры при атаке, где лучше открывать огонь.

— А теперь снова полетим. Посмотрите внимательно, как я буду атаковать и стрелять.

Полунин атаковал цели с очень близкого расстояния и из таких положений, когда, казалось, атаку произвести невозможно.

Этот полет явился для Бориса хорошим наглядным уроком.

В те дни он близко сошелся с комиссаром эскадрильи старшим политруком Лобовым. Это был спокойный, уравновешенный человек, один из лучших летчиков полка. В учебных боях никогда не удавалось определить заранее, какой маневр предпримет старший политрук и как построит свою атаку. А они у него, как и у Полунина, бывали всегда неожиданными и стремительными, отличались резкостью и точным сокрушительным огнем.

После училища такие воздушные бои для Пирожкова явились большой новостью. Он понял, что настоящий опыт, закалка приобретаются в строевой эскадрилье, настойчивой учебой в классах и полетах.

Борис стал больше присматриваться к летчикам, перенимать их опыт.

Изучая манеру полетов Лобова, он пришел к выводу, что успешным атакам способствует быстрая реакция старшего политрука и его высокое уменье вести точный огонь с предельно короткой дистанции.

По совету майора Полунина Борис стал во время полетов искусственно создавать нагрузки на свой организм. Уменье переносить их повышало выносливость летчика, закаляло его волю, укрепляло физически.

Спустя месяца три после памятного полета с командиром полка в зону Иван Полунин вновь приказал Пирожкову готовиться к учебному воздушному бою с ним.

«Что если провести «бой» так же, как командир и комиссар эскадрильи?» — мелькнула мысль. Но тут же возникло сомнение: «Вдруг ничего не получится?» Однако раздумывать было некогда: командир полка начал его атаковать. Борис ушел из-под удара и сам начал атаку.

«Бились» они долго и упорно. Сначала преимущества не было ни у той, ни у другой стороны. И только в конце Полунин одолел молодого летчика. Это было огромное достижение в учебе Пирожкова.

После посадки командир полка одобрительно сказал:

— Молодец, Пирожков. Драться ты будешь умело, со знанием дела. Главное, понимаешь, что истребитель должен не только нападать, но и защищаться, чтобы снова продолжать атаку. Такое сочетание маневра с огнем в воздушном бою нужно всемерно развивать и совершенствовать.

И снова Борис сел за учебники, за составление расчетов. Это помогло с большей точностью определять дистанции, с которых следовало открывать огонь, правильно находить исходное положение для атак. Практические занятия стали идти успешнее.

А месяц спустя Бориса Пирожкова назначили командиром звена. В это же время полк получил новые скоростные машины — МИГ-3.

Это было в феврале 1941 года.

В боевой готовности

Весной истребительный полк перебазировался на полевой аэродром в район небольшого белорусского городка Высоко-Мозовецк, в нескольких десятках километров от государственной границы.

По ту сторону рубежа уже хозяйничали немецкие фашисты. Совершая патрульные полеты вдоль границы, наши летчики видели, как по дорогам Польши сновали гитлеровские танки, автомашины с солдатами. Первое время их было немного. Но в конце мая движение усилилось. Местное население покидало деревушки и со своим скарбом и скотом уходило на запад. Количество всевозможных военных грузов, артиллерийских орудий, походных кухонь все возрастало.

Это вызывало законную тревогу у летчиков. Каждый раз, замечая появление новых групп гитлеровцев, они немедленно докладывали командиру и комиссару полка.

В этих случаях Полунин и комиссар Волков отвечали одинаково:

— У нас с Германией есть договор о ненападении. Мы должны строго придерживаться его. Но учтите, что мы призваны охранять свою страну. Поэтому каждый обязан быть всегда начеку. — И тут же приказывали о любом подозрительном явлении немедленно докладывать в штаб.

Командир и комиссар полка организовали дежурные звенья в готовности номер один, проверяли состояние материальной части оружия и машин, увеличили число полетов. Одновременно усилилась охрана авиационной техники. Днем все боевые самолеты находились на старте, но как только наступали сумерки, истребители откатывали к восточной границе аэродрома, где рос небольшой кустарник, и маскировали их чехлами и зелеными ветками. Одновременно каждый самолет был обеспечен полным комплектом боеприпасов.

В те дни Борис Пирожков подружился со своим земляком — техником самолета Геннадием Бурковым, только что окончившим иркутское авиационно-техническое училище. Несмотря на свою молодость, Бурков отлично знал зарубежную авиационную технику, в особенности немецкие самолеты.

Когда выпадало свободное время, Борис и Геннадий располагались где-нибудь, и начиналось изучение зарубежных самолетов. Эти беседы позволили Борису узнать о вооружении немецких истребителей, бомбардировщиков, о их уязвимых местах, поведении на разных режимах полетов.

Немало времени Борис уделял и чтению газет, журналов, в которых подробно излагался ход военных действий на Западе.

При этом он не только сопоставлял положение воюющих сторон, но также изучал, какими силами они располагают, состояние их техники и вооружения, особенно авиации.

«Может, это пригодится», — думал он в те дни.

И действительно, многие часы, затраченные на тренировки и изучение техники, очень скоро принесли громадную пользу.

* * *

Суббота 21 июня 1941 года выдалась исключительно теплой и солнечной. В этот день командир полка объявил учебную боевую тревогу. Самолеты были рассредоточены по всему аэродрому и тщательно замаскированы. В наземном тире пристреливались пулеметы. Чувствовалось общее напряжение. Только к концу дня был дан отбой, и летчики пошли смотреть кинокартину «Танкер Дербент».

Шедший рядом с Пирожковым младший лейтенант Занин сказал:

— Не нравится мне что-то поведение немцев. Целый день они сегодня не летали. Что они готовят?

— Похоже на затишье перед бурей, — ответил ему Бурков.

— Да, это так. Ведь Гитлер во всем хочет быть похожим на Наполеона — и походкой, и делами…

— И сломает себе шею, как Наполеон, — закончил за Буркова Борис Пирожков.

В ту ночь он долго не мог уснуть. Вспоминались беседы комиссара полка Волкова, разговоры о «новом порядке» в Европе, о ненависти фашистов к славянским народам, о разграблении завоеванных стран.

Только когда начался рассвет, Борис задремал. Но уснуть не пришлось. Над палаточным городком раздалась боевая тревога.

Через минуту к своему самолету вместе с товарищами бежал Борис Пирожков. В это время более двадцати фашистских бомбардировщиков, пролетев на малой высоте, обрушили свой удар по мирной деревушке, находящейся около аэродрома. Немцы предполагали, что летчики и технический состав полка проживают там, и ожесточенно бомбили каждый дом, постройки, поливали пулеметным огнем улицы и переулки.

Все это происходило на глазах у летчиков полка, которые собрались около командного пункта. Они ожидали распоряжений командира, который в это время связывался с пограничниками, Ломжей, Белостоком, различными штабами. Из отрывков разговора Полунина по телефону они могли только строить свои предположения. Некоторые думали, что немцы пошли на провокацию, другие открыто говорили, что началась война. Так же думал и Борис Пирожков. А он только что должен был выехать в отпуск и привезти жену и сына.

«Теперь, наверное, долго не придется увидеться с ними», — подумал он.

В помещении командного пункта перестали названивать телефоны, и оттуда вышел майор Полунин.

— Товарищи. Бомбардировка деревни — не ошибка немцев и не провокация. Они начали против нас войну. Сражения идут по всей границе. Будем воевать и бить врага без пощады, — сказал он и начал отдавать распоряжения.

Так началась война.

В этот день летчики непрерывно находились в воздухе. Немцы прилагали все усилия, чтобы разгромить наш аэродром. Но их встречали на дальних подступах и не подпускали к объекту нападения.

Первую победу одержал младший лейтенант Дмитрий Кокарев. В воздушном бою у него вышли все боеприпасы. Тогда он винтом своего самолета ударил по хвостовому оперению фашистского бомбардировщика, и тот камнем пошел вниз.

Отвагу проявил и комиссар эскадрильи старший политрук Лобов. Его до самого аэродрома преследовали два «Мессершмитта». Казалось, положение Лобова было безвыходным. Фашисты уже близко подошли к его самолету, послышались резкие выстрелы из пушек. Но комиссар эскадрильи неожиданно сделал разворот и с близкой дистанции расстрелял головную машину. Через несколько минут Лобов вогнал в землю и второго «Мессершмитта».

Попытки фашистов разгромить советский аэродром успеха не имели. Тогда они пошли на хитрость. Связав воздушным боем две эскадрильи, они тем временем бросили еще одну группу бомбардировщиков на уничтожение склада горючего. На перехват ее вылетел Пирожков.

«Как начать бой, как построить атаки?» — думал Борис, как только самолеты поднялись в воздух: ведь перед ним был опытный и закаленный в боях на Западе противник. Но робость и неуверенность прошли, стоило ему только вспомнить, как фашисты бомбили мирную деревушку и расстреливали жителей.

Он дал самолетам сигнал неотступно следовать за ним. Когда до головной фашистской машины оставалось метров сто пятьдесят-двести, командир звена открыл по ней огонь. Немецкий самолет немедленно отвалил в сторону. Однако тут же топал под огонь чьего-то истребителя и задымил. Вслед за ним, объятые пламенем, упали еще два «Юнкерса».

Борис развернул свой самолет и погнался за тройкой бомбардировщиков, которые на малой высоте устремились к бензохранилищу. Пикируя, Пирожков свалился на «Юнкерс», летевший справа, и дал по нему длинную очередь. Бомбардировщик окутался дымом и резко пошел вниз. В этот миг неизвестно откуда появившийся фашистский истребитель подкрался к Борису сзади. Резкие удары вражеских снарядов разворотили левую плоскость и бак МИГа. Машина резко качнулась, но летчик быстро вернул ее в прежнее положение. Однако истребитель плохо слушался управления. Надо было выходить из боя. Напрягая все свои силы, Борис скользнул вниз и, прижавшись к земле, пошел в сторону аэродрома.

Но остальные летчики звена не подпустили бомбардировщиков противника к складу.

В боях с врагами

Тяжелое время переживала наша авиация в первые месяцы войны. Фашисты бросили против нас почти все свои истребители, бомбардировщики, летчиков с большим боевым опытом. Многочисленные армады гитлеровских самолетов бороздили небо, бомбили города, села, железнодорожные станции, аэродромы.

Первые неудачи наших войск, превосходство фашистов в технике и боевом опыте вынудили наши части отступить на восток. Должен был отходить и полк майора Полунина. Несмотря на героические, самоотверженные усилия летчиков, склад горючего сохранить не удалось. В один из ночных налетов фашисты все же разбомбили его. Самолеты остались без бензина.

По приказу майора Полунина из подбитых самолетов горючее было слито в сохранившиеся истребители, и на них летчики вылетели в Белосток.

Но и в Белостоке было нелегко. Здешний аэродром в первые же дни подвергся ожесточенной бомбежке. Ангары, служебные помещения представляли груды развалин. Немало было уничтожено и самолетов. Тогда по приказу командования полк включили в состав противовоздушной обороны и перебросили в Подмосковье. Одновременно пришлось расстаться с майором Полуниным: его направили на формирование нового истребительного полка.

Снова потянулись боевые дни. Фашисты рвались к Москве, Туле, Серпухову. Перед полком, в котором служил Пирожков, поставили задачу — не подпускать фашистов ни к одному объекту. И советские летчики блестяще справлялись с заданиями командования.

Вместе с товарищами Борис совершал частые разведывательные полеты, уходил на перехват вражеских самолетов, патрулировал в воздухе. Нередко приходилось вступать в бой с фашистскими бомбардировщиками и истребителями.

На первых порах Пирожкову «не везло». Почти все летчики полка уже открыли личный боевой счет. Не было его только у Бориса. При появлении советских истребителей фашистские бомбардировщики или сбрасывали бомбы, или же бой проходил вдали от аэродрома, когда в баках кончалось горючее и приходилось выходить из боя.

Товарищи понимали состояние Бориса. Они хорошо знали, как отважно он ведет себя в каждом бою.

— Но ты же открыл свой боевой счет еще под Ломжей, когда «Юнкерс» от твоих очередей пошел к земле, — говорили они ему.

— Противник задымил — это еще не все. Он может сбить пламя и сохранить живучесть. Сбитым фашиста можно считать только тогда, когда он врежется в землю, — в подобных случаях отвечал Борис.

И вот однажды сентябрьским утром эскадрилья была поднята на перехват большой группы фашистских бомбардировщиков. Истребители намеренно пошли значительно левее курса гитлеровских самолетов, чтобы пройти незамеченными и неожиданно начать атаку.

Хитрость удалась. Борис начал атаковать идущего слева «в хвосте» бомбардировщика. Короткой очередью из пулеметов он сначала уничтожил вражеского стрелка-радиста, затем дал длинную очередь по фюзеляжу и моторам «Юнкерса». Бомбардировщик неуклюже пошел вниз, затем задрал нос и, перевернувшись, стал разваливаться.

Пилот второго вражеского самолета умело увертывался от ударов истребителя. Когда Борис подходил на дистанцию действительного огня, он резко изменял направление полета, уходил то влево, то вправо.

Так продолжалось несколько минут. От огня советского истребителя бомбардировщик дважды вспыхивал, но летчик резким падением на плоскость и кренами сумел сбить пламя.

Тогда Пирожков сделал вид, что начинает атаку в лоб, но тут же совершил неожиданный разворот вправо, зашел «в хвост» противнику и нажал на гашетки. Пулеметы… молчали.

«Кончились боеприпасы. Что ж, применим таран». Борис кстати вспомнил рассказ младшего лейтенанта Дмитрия Кокарева.

— Главное, — говорил тогда Кокарев, — нужно войти в «мертвое пространство», чтобы стрелок-радист не тревожил огнем. Я шел чуть-чуть ниже, чем противник. А когда подлетел вплотную, слегка задрал нос истребителя и винтом ударил по хвостовому оперению.

Борис решил повторить маневр Кокарева. Он подвел истребитель слева и не заметил, как лопасти винта вонзились в дюралевое тело бомбардировщика. Он лишь почувствовал сильный толчок, от которого голова ударилась о приборную доску.

Минут через десять Борис с большим трудом довел истребитель до аэродрома. Он вылез из кабины, снял парашют, перчатки, расстегнул шелемофон и только после этого не спеша обошел истребитель. Машина стала неузнаваемой. Лопасти винта были обрублены чуть ли не на полметра. Кок винта сильно вдавлен внутрь, и на нем образовались большие кольцеобразные вмятины. Пострадал и мотор. Сквозь щели капота на землю обильно просачивалось масло.

— Не беда, починим. Главное, двух бомбардировщиков фрицы лишились. А ястребок к утру будет готов, — успокаивал летчика Геннадий Бурков.

Осенью в Подмосковье начались ожесточенные бои. Не считаясь с многочисленными потерями в живой силе и технике, фашисты рвались к Москве, Туле, Сталиногорску, Калуге. В упорных боях советские воины защищали каждую пядь родной земли, насмерть отстаивали свои рубежи.

На летчиков, кроме уничтожения вражеских самолетов, возложили ведение разведывательных полетов. Это были нелегкие задания. Борис Пирожков чередовал их с полетами на перехват фашистских самолетов. Первое время ему было не так-то просто перестроиться для выполнения необычных для него обязанностей. Привыкнув неотступно следить за воздухом, он затрачивал много времени на осмотр населенных пунктов, лесных массивов, дорог. Но эти новые задания командира выполнял старательно, точно.

Однажды вечером в районе одного населенного пункта Пирожков заметил большую движущуюся группу немецких танков. Ему было известно, что в этом районе, кроме пехоты и артиллеристов, никого не было.

«Новые подкрепления. Фрицы что-то затевают», — пришел к выводу Пирожков. Чтобы фашисты не подумали, что он их заметил, летчик продолжал полет как ни в чем не бывало, а затем, прикрываясь разрывами облаков, стал издали следить за продвижением противника. Вскоре он заметил еще одну колонну. Она состояла преимущественно из бензовозов и крытых грузовых автомашин.

Обе колонны втянулись в лес и там устроили привал на ночь.

Утром советские бомбардировщики обрушили смертоносный груз на фашистскую танковую колонну. Гитлеровская танковая дивизия, переброшенная на помощь покалеченным частям под Москвой, была уничтожена с воздуха.

Во имя народа

Прошел первый год войны. За это время Борису Пирожкову десятки раз приходилось подниматься на своем истребителе и насмерть биться с врагами Родины. На его счету было уже семь сбитых самолетов, десятки разведанных целей. Он хорошо изучил тактику и повадки фашистских летчиков, умело навязывал им по-своему построенный бой.

Как хорошего воспитателя и мастера воздушного боя, весной 1942 года его назначили командиром эскадрильи. За мужество и отвагу, проявленные в боях, он был награжден орденом Ленина.

Особенно гордился Борис Пирожков подарком тульских рабочих. В день 23 годовщины Советской Армии они преподнесли отважному летчику именной пистолет.

Вручая подарок, старый тульский оружейник сказал:

— Мы знаем о твоих подвигах. Ведь ты сделал немало, чтобы наши города, тысячи женщин и детей спасти от фашистских бомб. Так прими от нас, тульских оружейников, наш скромный подарок. Пусть этот пистолет напоминает тебе, что тульские рабочие наравне с твоими земляками — уральцами — неустанно куют победу над фашистскими оккупантами.

Эти теплые слова напоминали Борису о далеком Урале, о друзьях, о семье. Хотелось скорее уничтожить врага, освободить родную землю.

Так в упорных боях прошло лето 1942 года.

4 сентября эскадрилья Бориса Пирожкова была поднята в воздух. Стало известно, что большая группа немецких бомбардировщиков под прикрытием истребителей прошла линию фронта. Для наших летчиков это явилось некоторой неожиданностью. После разгрома под Москвой фашисты несколько месяцев не предпринимали полетов такими массированными группами.

Как всегда, Пирожков повел эскадрилью не прямо в лоб, а стороной, на большой высоте, используя облачность для незаметного подхода.

Фашистские бомбардировщики и истребители шли плотным строем. Их было более тридцати. Советские летчики увидели противника в тот момент, когда немецкие машины на несколько градусов изменили курс полета. Это было выгодно для навязывания неприятелю боя, поскольку строй «Юнкерсов» и «Мессершмиттов» сломался.

Однако Борис решил не раскрывать своего присутствия и начать атаку лишь после того, как истребители эскадрильи займут позицию со стороны солнца.

Через несколько минут он приказал развернуться и начать бой.

Гитлеровцы обнаружили советские самолеты только в тот момент, когда несколько бомбардировщиков было сбито. От неожиданности их строй нарушился. Борис решил усилить панику и начал атаковать ведущего фашистской группы, несмотря на то, что его охраняли два «Мессершмитта».

Убедившись, что промаха не будет, он нажал на гашетки. Первая, вторая, третья очереди. Впереди вспыхнуло ослепительное пламя, затем раздался взрыв: ведущий рухнул на землю.

Но тут Борис увидел, как небольшая группа фашистских самолетов все же сумела выйти из боя и, прикрываясь облачностью, пошла на восток. Он бросился вслед. Сначала ничего нельзя было обнаружить в разрывах облаков. Потом облачность стала редеть. И только когда небо окончательно прояснилось, он увидел фашистские самолеты. Их было семь. В центре шел бомбардировщик, а по краям его охраняли шесть «Мессершмиттов». Такого явления Пирожков не наблюдал за всю войну.

— Решили хоть с одним «Юнкерсом», но пробиться к цели. Нет, этот номер не пройдет, — сказал Борис.

В баке оставалось мало горючего, кончались боеприпасы. Не легко было и подобраться к «Юнкерсу».

Но ему сразу вспомнились три пленных фашистских летчика, приведенных недавно на аэродром полка. Их самолет Ю-88 сбил земляк Бориса — младший лейтенант Грунин.

Даже попав в плен, гитлеровцы вели себя вызывающе, нахально. На груди старшего из них было пять орденов.

— Лондон, Брюссель, Варшава, Белград, Антверпен, — хвастливо заявил он, тыча в каждый орден своими короткими, волосатыми пальцами. Подстать ему были и остальные пленные.

«Такой убийца, а может быть — и опаснее, летит сейчас под прикрытием «Мессеров»; он несет смерть людям», — подумал Пирожков.

Он решил незаметно подойти к строю фашистских машин и обрушиться на бомбардировщик, понимая, что сам попадает в огненные клещи шести истребителей и вряд ли останется в живых.

«Лучше погибну один, чем сотни советских людей». И почему-то в этот момент вспомнилась дагестанская песня о воине:

Чем гадать да мучиться,

Лучше уж сгори.

Если смерть назначена,

То от ран умри.

Чем прийти нетронутым

Трусом-подлецом,

Воротись на Родину

Мертвым храбрецом.

Увеличив скорость, Борис проскочил между двумя истребителями прямо к бомбардировщику. Ударила короткая очередь, и пулеметы неожиданно смолкли: кончились боеприпасы.

«Применю таран», — решил Пирожков, и через несколько секунд лопасти винта его истребителя начали рубить оперенье «Юнкерса». И в этот самый момент Борис почувствовал острую боль в спине и в кисти правой руки. Машинально взяв левой рукой управление, преодолевая боль, он направил истребитель к земле, куда устремился искалеченный фашистский бомбардировщик.

«Главное сделано. Теперь нужно дойти до аэродрома или хотя бы до какой-нибудь поляны, если кончится горючее». Но вести самолет с каждой минутой становилось труднее: правая рука совсем онемела, из разбитой кисти непрерывно сочилась кровь. Нестерпимо жгло спину и сильно резало в животе. Появилась слабость и головокружение. На мгновения терялось сознание. Большим усилием воли Пирожков довел свой истребитель до аэродрома.

Напрягая всю свою энергию, он сумел посадить самолет, но подрулить на стоянку уже не смог: настолько силы покинули его. Первым, кого увидел Борис, был механик Виктор Степанов. Вслед за ним к самолету бежали остальные товарищи. Борис успел только сказать:

— Виктор, я ранен. Жалко, машину немного покалечил. Помоги выбраться из кабины, расстегни парашют…

Он пытался подняться, но, громко застонав, упал на сиденье и потерял сознание.

Лучшие врачи в Тульском военном госпитале старались спасти жизнь комсомольца, летчика-героя. Однако слишком серьезны были ранения и много потеряно крови. Через сутки перестало биться сердце летчика — нашего отважного земляка, отдавшего свою молодую жизнь за Родину, за свой народ.

Бессмертие

Июньским утром, когда с Камы тянет прохладой, в окно двухэтажного дома, где жил когда-то Борис Пирожков, постучал почтальон. Дверь открыла жена Бориса — Александра Александровна. Девушка-почтальон вручила ей под расписку большой пакет, сверху которого было напечатано: «Правительственное», а внизу — «Москва, Кремль, Президиум Верховного Совета СССР».

Александра Александровна осторожно вскрыла пакет. Там лежала Грамота Президиума Верховного Совета СССР о присвоении звания Героя Советского Союза старшему лейтенанту Борису Григорьевичу Пирожкову и письмо. Председатель Президиума Верховного Совета писал:

«Уважаемая Александра Александровна.

По сообщению Верховного Командования Ваш муж старший лейтенант Пирожков Борис Григорьевич погиб смертью храбрых в бою за Советскую Родину.

За геройский подвиг, совершенный Вашим мужем Пирожковым Борисом Григорьевичем в борьбе с немецкими захватчиками, Президиум Верховного Совета СССР Указом от 14 февраля 1943 года присвоил ему высшую степень отличия — звание Героя Советского Союза»…

Александра Александровна прервала чтение. Горло сдавили спазмы, по щекам текли слезы.

Пересилив себя, она продолжала читать:

«Посылаю Вам Грамоту Президиума Верховного Совета СССР о присвоении Вашему мужу звания Героя Советского Союза для хранения как память о муже-герое, подвиг которого никогда не забудется нашим народом».

У смелых не может быть смерти…

Свято чтут память своего земляка жители Перми. Решением городского Совета депутатов трудящихся Второй Луговой улице в Мотовилихинском районе присвоено наименование «Улица имени Героя Советского Союза Бориса Пирожкова». На здании аэроклуба, где учился Борис и обучал курсантов, установлена мемориальная доска в честь героя-летчика.

Мемориальная доска есть и на здании школы № 51 в Мотовилихинском районе, а пионерская дружина этой школы носит имя героя.

О героических подвигах его помнят трудящиеся Тулы. На могиле героя на Всесвятском кладбище они установили памятник. На нем высечено:

«Здесь похоронен командир эскадрильи истребителей, летчик Герой Советского Союза старший лейтенант Борис Григорьевич Пирожков, погибший в годы Великой Отечественной войны в бою с немецко-фашистскими оккупантами. 1/9—1917 г. — 5/9—1942 г.»

Сюда, на могилу Бориса Пирожкова, приходят трудящиеся города Тулы, воины Советской Армии, пионеры. Они возлагают венки, осыпают могилу цветами, чтя память того, кто ради свободы Родины и советского народа не пощадил своей жизни.

Content

Сергей Мокроусов
Герой Советского Союза Борис Пирожков

На высоте десяти тысяч метров

Детство

В рабочем коллективе

Первый полет

Когда бракуют врачи

В аэроклубе

В военном училище

На страже Родины

В боевой готовности

В боях с врагами

Во имя народа

Бессмертие