Георгий Ковтунов

Всей мощью огня

Георгий Никитович КОВТУНОВ

«Ни шагу назад!»

Ни минуты не сомневаюсь, что каждый, кому во время Великой Отечественной войны довелось хотя бы недолго быть на фронте, без особого труда поймет меня: самое неприятное и тягостное — неопределенность, томительное ожидание, когда толком не знаешь, что будет с тобой через день, через час. Не в том смысле, разумеется, что убьют тебя или ранят, а в том, что конкретно предстоит делать в ближайшем будущем, какие задачи решать.

Именно в таком незавидном положении оказался наш 80-й артиллерийский полк в середине лета 1942 года. Оказался после того, как в ожесточенных боях с гитлеровцами, рвавшимися к Дону, понес весьма ощутимые потери в личном составе и вооружении и был отведен с передовой, для того чтобы в более или менее спокойной обстановке пополнить подразделения людьми и техникой.

Казалось бы, о лучшем и мечтать не приходилось. Людям предоставлялась возможность по-настоящему отдохнуть после кровопролитных схваток с фашистами, утомительных, многокилометровых переходов, во время которых взором окидываешь окружающую местность с единственной целью — заранее присмотреть хоть какое-нибудь мало-мальски пригодное укрытие на случай появления в небе вражеских самолетов.

И вот теперь листва деревьев чуть слышно что-то шепчет над головой. Совсем рядом протекает река Битюг. Хоть и не очень широка она, а все же можно искупаться, постирать до предела пропыленное, насквозь пропитанное потом обмундирование. А после этого, пристроив на коленях планшет, можно написать обстоятельное письмо родным. Ни разрывов снарядов, ни разбойничьего посвиста пуль. Пользуйся минутой, наслаждайся тишиной и покоем!

Тишина… Может показаться странным, но как раз она и угнетала больше всего. Как-то не верилось, что она может быть продолжительной. И хотя все мы хорошо знали, что между нами и противником находятся части, занимающие оборону по левому берегу Дона, внутренняя напряженность сохранялась, и не случайно. Опыт, приобретенный в прошлых боях, оплаченный подчас чересчур дорогой ценой, подсказывал нам, что тишина на войне зачастую бывает весьма обманчивой, что беспечность, хотя бы кратковременная, притупление бдительности абсолютно недопустимы. Они, как правило, приводят к большой беде.

Мне, например, и по сей день памятен один печальный и в то же время поучительный эпизод. Произошел этот случай в последних числах сентября 1941 года, когда наш артиллерийский полк принял свой первый бой на Украине, в Полтавской области.

С раннего утра тогда отражали мы яростные атаки гитлеровцев. К вечеру напряжение боя несколько спало. Видимо, враг, понеся серьезные потери, решил перегруппировать силы, дождаться подхода подкреплений. Передышка, разумеется, была нам на руку, однако ни у кого не было сомнений в том, что ночью или утром бой разгорится с новой силой. С какого направления наиболее вероятен новый удар фашистов? Куда перебросит противник артиллерийские и минометные батареи? Что следует предпринять нам для укрепления своей обороны? Для того чтобы получить ответ на эти и целый ряд других вопросов, было решено провести рекогносцировку.

Мы сели на коней и большой группой направились в сторону передовой. Там находилась высота, с которой, по нашим предположениям, можно было рассмотреть вражеские позиции, засечь его огневые точки, обнаружить перемещение гитлеровских подразделений. Это значительно прояснило бы картину предстоящего боя, помогло бы организовать эффективную систему огня.

Ехали мы, в сущности, как в мирное время, ничуть не заботясь о скрытности и маскировке. Стоит ли, дескать, тревожиться, если все это происходит на известном удалении от переднего края? Единственно, что беспокоило нас, — сравнительно позднее время.

— Быстрее, товарищи, не растягивайтесь! Скоро стемнеет, тогда ничего не увидим, — поторапливал командир полка майор Вениамин Георгиевич Сухоруков, возглавлявший рекогносцировочную группу.

Беззаботно переговариваясь, мы вскоре свернули с раскисшей от осенних дождей полевой дороги к довольно длинной балке, которая, если верить карте, вела прямиком к облюбованной нами для рекогносцировки высоте. Именно здесь мы чувствовали себя в полной безопасности. Если фашисты не засекли нас и не обстреляли на сравнительно открытой местности, то теперь и подавно бояться нечего!

— Лучшего укрытия для подхода к переднему краю, пожалуй, и не придумаешь, — заметил кто-то из нас.

А через минуту, когда рекогносцировочная группа полностью втянулась в злополучную балку, на нее обрушился шквал минометного огня. Мой конь Орлик, долгое время служивший верой и правдой, вдруг отчаянно заржал и начал оседать набок. Я едва успел выдернуть ногу из стремени.

— Ложись! — крикнул что есть силы майор Сухоруков.

Чуть справа заметил какие-то рытвины, но бежать к ним было уже поздно. Глухо звучали разрывы, с визгом летели осколки. Оставалось одно: всем телом прижаться к земле-матушке и ждать, уповая на счастливую судьбу — авось пронесет, не зацепит.

Недолго продолжался огневой налет, однако минуты эти показались вечностью. Когда наконец он прекратился, я еще некоторое время лежал неподвижно, совершенно оглушенный, растерянный. Лежал до тех пор, пока не услышал знакомый голос командира полка, прозвучавший где-то впереди:

— Все ко мне!

Когда мы собрались у подножия высоты, уже основательно стемнело. Стало совершенно ясно, что рекогносцировка сорвалась. И дело тут было даже не в том, что землю все плотней окутывали сумерки. Несколько человек из состава группы были ранены, а первый помощник начальника штаба полка капитан М. М. Туров погиб. На своей плащ-палатке я обнаружил изрядную дыру. Ее, видимо, пробил тот самый осколок, который насмерть сразил верного Орлика.

— Плохо, очень плохо у нас получилось, — насупив густые брови, с горечью подвел итог майор Сухоруков. — И дела не сделали, и людей потеряли. И все потому, что только еще начинает нас по-настоящему обкатывать война. Нечего сказать, обрадовались, что нашли хорошее место для подхода к переднему краю. А о том, что гитлеровцы не глупее нас и наверняка заранее пристреляли эту «удобную» балку, никто не подумал. И я в том числе…

Не увенчались успехом мои попытки найти эти высотку и балку, когда во время работы над рукописью побывал в тех местах, не удалось отыскать упоминание о злополучной рекогносцировке в архивных документах. Но и без них случай этот навсегда запомнился мне. Запомнились и слова командира полка.

Да, тогда война только еще начинала «обкатывать» нас. Но к лету 1942 года, с которого я начал свой рассказ, мы, разумеется, кое-чему уже научились. Поэтому 80-й артиллерийский полк, стоявший в роще на берегу реки Битюг в ожидании пополнения, расположился таким образом, чтобы в случае внезапного прорыва врага или высадки воздушного десанта, что также совершенно не исключалось, без всякого промедления, организованно вступить в бой всеми оставшимися в нашем распоряжении силами и средствами.

Дивизиону, которым я в ту пору командовал, было приказано обеспечить надежное прикрытие подходов к роще с западного и южного направлений. Расчеты немедленно приступили к оборудованию орудийных окопов, укрытий для людей и боеприпасов. Связисты быстро и теперь уже достаточно умело тянули к командному и наблюдательному пунктам провода. Все сооружения тщательно маскировались.

Не забывали, естественно, и о противовоздушной обороне. Гитлеровские самолеты могли появиться над нами в любую минуту. В полку была четко организована караульная и патрульная служба. Словом, отдых наш, прямо скажем, был весьма и весьма относительным.

Как только основные работы по инженерному оборудованию позиций были завершены, начались регулярные занятия и тренировки. В подразделениях и в штабе полка прошли партийные и комсомольские собрания. Комиссар полка Кирилл Ильич Тарасов потребовал планового проведения политических занятий и политинформаций во всех расчетах, со всеми красноармейцами и младшими командирами.

Кое у кого требования комиссара вызывали недоумение. Зачем, мол, все это нужно? Люди и так измотаны до предела. А завтра, возможно, снова в бой.

— Именно поэтому и нельзя расслабляться, — отвечал полковой комиссар Тарасов. — Именно потому, что нас ждут новые жаркие схватки с врагом, надо, как говорят спортсмены, постоянно быть в форме. Даже рекордсмены тренируются каждый день.

И занятия шли своим чередом. Особое внимание уделялось новичкам. Были среди них и только что призванные в армию, и те, кто возвращался в строй после лечения в госпиталях. Детально знакомиться надо было с теми и с другими. Нельзя идти в бой с человеком, которого знаешь кое-как. Это — правило, закон.

Никто не сомневался, что скоро полк снова двинут на передовую. Однако день проходил за днем, а мы оставались по-прежнему на берегу Битюга. О нас вроде бы совсем забыли. Между тем с фронта поступали все более тревожные сообщения.

Продолжались тяжелые бои в Воронеже, южнее Богучара и северо-западнее Ростова-на-Дону. Врагу удалось прорвать нашу оборону между реками Дон и Северский Донец, выйти к Миллерово, Морозовску, Каменску. Фашисты бешено рвались на восток, к Сталинграду, к Кавказу. Зная обо всем этом, мы не могли быть равнодушными. Невыносимо было оставаться в бездействии. Все чаще артиллеристы подходили к своим командирам, к политработникам с одним и тем же вопросом: «Долго ли еще будем здесь стоять? Когда же наступит наш черед идти в бой?»

Наконец обстановка изменилась. В тот жаркий солнечный день я с самого утра работал в штабе полка. Нужно было оформить некоторые документы, уточнить расчеты, обговорить ряд вопросов со снабженцами. Там, в штабе, я узнал, что сразу же после завтрака майор М. З. Голощапов, принявший командование полком в январе 1942 года, после того как майор В. Г. Сухоруков был назначен командующим артиллерией 81-й стрелковой дивизии (вскоре он погиб), и полковой комиссар К. И. Тарасов уехали в штаб дивизии.

— Что случилось? — поинтересовался я у начальника штаба полка майора В. А. Кучера, с которым меня давно уже связывали помимо чисто служебных еще и теплые дружеские отношения. — Задачу поехали получать?

— Все может быть, — как-то неопределенно ответил Виктор Афанасьевич. — Толком сам ничего не знаю.

— А может, темнишь? — не унимался я.

Среднего роста, коренастый, Кучер стоял передо мной, заложив большие пальцы рук за туго затянутый командирский ремень. Карие глаза смотрели сердито.

— Сказано, что не знаю, значит, не знаю, — повторил он. — Или знаю, но не имею права говорить. Тебе, кажется, известен мой принцип: дружба — дружбой, а служба — службой…

— Ладно, не кипятись, все понимаю.

После обеда, мысленно прикинув, что еще надо сделать в штабе, прежде чем возвращаться в дивизион, решил позволить себе немного расслабиться. Тем более что очень хотелось дождаться возвращения командира полка и комиссара. Что-то нового привезут они? А тут можно сразу двух зайцев убить: и отдохнешь, и в курсе последних событий будешь.

Неподалеку от штабной палатки, укрывшейся за ветвями деревьев, была небольшая лужайка. Трава на ней, правда, выгорела под жаркими лучами солнца, но тем не менее оставалась достаточно густой. Ослабив ремень, расстегнув воротник гимнастерки, я и устроился с твердым намерением вздремнуть, как у нас говорили, минуток шестьдесят.

Вначале казалось, что стоит только лечь, как я сразу же засну. Но не тут-то было. Мысли то и дело возвращались к недавним боям, когда пехотинцы и артиллеристы дрались на каждом рубеже до самой последней возможности.

Вспомнился наводчик одного из орудий дивизиона красноармеец Максим Полуянов. Весь иссеченный осколками, упал он у колеса пушки. И когда товарищи несли его на куске брезента к укрытию, он чуть слышно повторял: «Я еще могу, я могу…» С этими словами он и ушел из жизни. Никогда не забыть мне его остановившихся, устремленных в неведомое голубых глаз.

Мы похоронили героя у подножия невысокого, холма. И на карте своей я поставил точку с пометкой «М. Полуянов». Но потом, когда выносили мы Знамя полка из вражеского полукольца, не стало ни карты, ни планшетки. Видно, оборвался ремешок или перебило его чем-то. Не стало и младшего сержанта Ивана Губанова, который с группой бойцов прикрывал наш отход.

Отважно дрались с врагом красноармейцы и командиры. Так почему же отходим мы? Или все еще недостает нам умения воевать, которое не всегда могут заменить храбрость, готовность к самопожертвованию?

И все-таки нельзя было отрицать, что немалому мы уже научились. Взять даже тот же вынужденный отход. Под ударами превосходящих вражеских сил он осуществлялся куда организованней, чем в первые месяцы войны. Большинство орудий, в том числе даже неисправные, мы сумели вывезти, не оставили врагу. Максимум личного состава тоже сохранили. И, как я уже упоминал, Знамя полка сберегли.

Прошло чуть больше трех лет с тех пор, как после окончания Тбилисского артиллерийского Краснознаменного училища имени 26 бакинских комиссаров я был назначен в эту часть. Время небольшое, но часть давно уже стала для меня, как и для других молодых командиров, родным домом. И в этом, если разобраться, нет ничего удивительного. Обстановка в полку была такова, что просто невозможно было жить какими-то своими, сугубо личными интересами. Вместе с другими я учил сержантов и красноармейцев и в то же самое время учился сам, радовался успехам и огорчался, когда дела шли не так, как надо. С каждым месяцем понятия «мое» и «наше» все тесней и тесней переплетались.

А наш поход в Иран, ставший, в сущности, первым серьезным испытанием для полка в годы Великой Отечественной войны, можно ли забыть о нем? Именно тут на практике проверялось наше умение, выдержка, а самое главное — единство, сплоченность всего воинского коллектива, способность сообща решать поставленную задачу. И все эти испытания часть выдержала с честью.

Для меня, собственно, эти события начались с того, что в начале июня 1941 года я совершенно неожиданно был отозван срочной телеграммой из очередного отпуска, который вместе с женой проводил в Киеве. Едва появился в дивизионе, как его командир капитан Дмитрий Федорович Ставицкий вызвал меня к себе в кабинет и, плотно прикрыв дверь, ввел в сложившуюся обстановку:

— Поступил приказ привести подразделения в полную боевую готовность, немедленно приступить к совершенствованию наших позиций вдоль границы. А что делается теперь по ту ее сторону — сами увидите.

Мне, как начальнику разведки дивизиона, хорошо был знаком этот участок границы. Десятки, сотни раз в стереотрубу или бинокль я наблюдал за тем, что происходит на противоположном берегу Аракса. Обычно там царила ленивая тишина. А сейчас, это сразу бросалось в глаза, по ту сторону реки отмечалось значительное оживление. Были хорошо видны грузовые автомашины, повозки, двигавшиеся в различных направлениях. За время моего отсутствия появился ряд новых инженерных сооружений отнюдь не мирного назначения. В их числе — площадки для артиллерийских орудий, укрытия для личного состава.

К чему бы это? Неужели Иран собирается воевать с нами? Или неизвестно почему опасается нападения с нашей стороны? Но второе предположение не могло вызвать ничего, кроме улыбки. Ведь это абсолютная чушь. Мы всегда стремились поддерживать с нашим южным соседом дружеские отношения. Тогда в чем же дело? Ответ на этот вопрос мы получили значительно позже. И суть его сводилась к следующему.

Оказалось, что, готовясь к нападению на Советский Союз, фашистская Германия заметно активизировала дипломатическую, разведывательную и подрывную деятельность в ряде стран Среднего Востока. Тайные агенты гитлеровцев буквально наводнили Иран. В наиболее крупных городах страны чуть ли не открыто создавались фашистские организации и военизированные отряды, которые объединялись в так называемый германский легион. В приграничных районах, на специальных складах, спешно сосредоточивались запасы оружия и боеприпасов.

Все это происходило весной и в начале лета 1941 года. После нападения Германии на нашу страну деятельность вражеской агентуры значительно активизировалась. Мало того, стали поступать сведения о том, что в Иран прибыли и продолжают прибывать сотни гитлеровских офицеров, переодетых в гражданскую одежду. И все это в то время, когда на фронте уже шли напряженные бои. Значит, в Берлине существовали какие-то определенные планы в отношении Ирана. Ведь он располагался совсем рядом с бакинскими нефтяными промыслами. А судя по всему, реакционные круги сопредельного государства, вдохновленные первыми успехами фашистов на советско-германском фронте, были готовы открыто целиком и полностью присоединиться к антикоммунистическому блоку.

Советское правительство, верное ленинским принципам в международной политике, старалось образумить руководителей Ирана. Но это, увы, не приносило желаемых результатов. Тогда, опираясь на статью 6 договора с Ираном от 26 февраля 1921 года, наше правительство приняло решение ввести свои войска в северные районы этой страны. Когда был получен соответствующий приказ, политработники и командиры еще раз напоминали всему личному составу:

— Помните, товарищи, что это вынужденная и временная мера. Основная масса населения Ирана настроена по отношению к Советскому Союзу мирно и доброжелательно. Наша цель одна: пресечь происки реакции и фашистской агентуры. Вместе с тем лояльное отношение к населению не исключает предельной бдительности. Нельзя допускать никакой беспечности…

На рассвете 26 августа наш полк выдвинулся к Араксу и начал переправляться на противоположный берег. Река в этом месте была не такой уж широкой, но течение стремительное. Бурлящий поток опрокидывал повозки, зарядные ящики. Однако командиры и красноармейцы, двигаясь зачастую по грудь в ледяной воде, упрямо тянули за поводья лошадей, подталкивали пушки. И вот уже Аракс позади.

Потом были крутые горные тропы, по которым мы пробирались, предварительно взяв орудия и боеприпасы на вьюки. А тут еще начался проливной дождь, разбушевался пронизывающий до костей ветер. Довелось нам в эти трудные дни узнать, что такое нехватка фуража и продовольствия: полковой обоз не смог двигаться той же дорогой и пошел в обход.

Наконец горы остались позади. Казалось бы, теперь можно облегченно вздохнуть. Однако появились новые трудности: неимоверная жара и тучи комаров. Причем, как нас предупредили медики, местность эта была заражена малярией. Тем не менее все преграды остались позади, и точно в назначенный срок, а именно днем 30 августа, наш полк вместе с другими частями Красной Армии вступил в Тебриз.

Пробыли мы там недолго. На смену пришли другие подразделения. А полк наш снова двинулся в путь. На сей раз — обратно, в район населенного пункта Хок-Кивраг, что неподалеку от Нахичевани. Затем, практически сразу же, — погрузка в эшелоны, следующие на советско-германский фронт.

В Ереване, где у нашего состава меняли паровоз, мне здорово повезло: удалось встретиться с женой. Она с ребенком на руках добиралась сюда из Киева уже после начала войны. Многое пришлось ей пережить в пути, но жена не сетовала на судьбу. Теперь ее одолевала тревога за меня.

— Ну зачем вспоминать все это? Было и прошло. Ты лучше скажи, Георгий, скоро ли война кончится? Долго ли нам тут одним оставаться?

— Трудно сказать, Люба, — ответил я. — Может, еще месяца три-четыре…

Увы, я и сам глубоко верил в то, что именно так и будет. Должны же мы наконец остановить и разгромить фашистов. И, только попав через две недели на фронт, я начал постепенно по-настоящему понимать, что трудной и долгой будет борьба — борьба не на жизнь, а на смерть.

И вот тогда, жарким летним днем, когда я лежал на полянке неподалеку от штабной палатки, минувшие события медленно проходили в моем сознании…

Эти невеселые раздумья были прерваны писарем секретной части штаба полка сержантом Николаем Юдашем.

— Товарищ капитан, вызывают…

Николая я знал уже давно, еще с 1939 года. Он был родом из Белоруссии. Если где-то слышалось «трапка», «куру», то можно было с уверенностью сказать, что спустя мгновение появится этот светловолосый, общительный юноша. Одно время он был моим ординарцем и коноводом. Потом Николая забрали из дивизиона в штаб, где он довольно быстро овладел секретным делопроизводством. А это не так просто, как может показаться на первый взгляд. Однако аккуратность, добросовестность, если хотите, особая въедливость помогли Юдашу в короткие сроки освоить совершенно новое для него и весьма ответственное дело.

По пути к штабной палатке сержант успел доверительно сообщить мне:

— Собирают всех командиров. Вроде бы идем к Поворино. Там примем людей и технику.

— А потом?

— Про то ничего не знаю.

Совещание было коротким. Командир полка майор М. З. Голощапов сообщил о том, что предстоит марш в район Поворино. И тут же отдал соответствующие приказания, определил порядок выхода подразделений, штаба, тыловых служб. Казалось бы, все идет как обычно в таких случаях. Тем не менее у меня сложилось впечатление, что говорит Михаил Захарович как-то непривычно глухо. Да и выглядел он усталым, вроде бы даже каким-то сгорбленным, будто лег на его плечи тяжелый груз. Когда все вопросы, связанные с предстоящим маршем, были утрясены, майор Голощапов медленно обвел взглядом всех присутствующих:

— А сейчас, товарищи, попрощаемся. Дальше, до назначения нового командира, исполнять его обязанности будет полковой комиссар Тарасов. Начальником штаба полка назначается командир первого дивизиона капитан Ковтунов. Меня и майора Кучера отзывают в штаб артиллерии.

Мертвая тишина воцарилась в палатке. Молчал и Михаил Захарович. Затем, едва справляясь с охватившим его волнением, он закончил:

— Всех вас, моих дорогих однополчан, я сердечно благодарю за службу. Через многие испытания мы прошли вместе, а впереди таких испытаний, чувствую, будет еще больше. Так что от всей души желаю боевых успехов. И чтобы не назад идти, а вперед, только вперед!

Так мы расстались с Михаилом Захаровичем Голощаповым, а спустя несколько дней и с Виктором Афанасьевичем Кучером, командирами, которые делили с нами испытания первого, пожалуй, самого трудного года войны.

* * *

Как поется в песне, сборы были недолги. К вечеру того же дня подразделения были готовы к маршу. Начали сгущаться сумерки, и мы двинулись в путь. Темп марша был весьма высоким. Предстояло к утру достигнуть Бутурлиновки — первого крупного населенного пункта на маршруте.

Вскоре стало известно, что и другие части 76-й стрелковой дивизии, в состав которой входил полк, одновременно с нами выступили в направлении железной дороги Поворино — Сталинград. Это позволяло предполагать, что мы снялись с места не только для того, чтобы пополниться людьми и вооружением. Видимо, вся дивизия перебрасывалась на другой участок. Куда именно? В этом отношении ни у кого не возникало сомнений: разумеется, к Сталинграду! Ведь, судя по всему, именно там разгоралась решающая битва.

Утро застало полк у Бутурлиновки. Там, по имевшимся у нас сведениям, располагался штаб нашей 21-й армии. Однако вскоре выяснилось, что еще вечером все основные отделы штаба выступили в направлении города Серафимович на Дону. В Бутурлиновке мы застали лишь тыловые службы: склады, мастерские.

На день подразделения полка укрылись в большой роще. Как издавна повелось у артиллеристов, в первую очередь покормили лошадей, потом позавтракали сами и улеглись отдыхать. Продолжать марш днем было рискованно. В небе то и дело появлялись фашистские самолеты. Поэтому распоряжение командования было такое: ночью двигаться с максимально возможной скоростью, а в светлое время суток, тщательно замаскировавшись, отдыхать, приводить себя в порядок. Этому, как говорится, научила война.

Солнце стояло уже совсем высоко, когда к нам подошла небольшая группа военнослужащих. Привел ее худощавый, совсем юный, загоревший до черноты командир с тремя кубиками в петлицах.

— Старший лейтенант Муратов, — представился он, протягивая полковому комиссару Тарасову предписание. — Направлен с группой бойцов в ваше распоряжение штабом артиллерии.

Оказалось, что перед нами остатки минометного дивизиона, который понес тяжелейшие потери в недавних боях. Старший лейтенант командовал в нем батареей. Он и вывел людей за Дон. Первоначально минометчиков хотели влить в стрелковую часть, но Муратов сумел убедить начальство в том, что он и его подчиненные больше пользы принесут в артиллерии.

Кирилл Ильич Тарасов внимательно, даже, пожалуй, придирчиво, проверил у прибывших документы. Только после этого приветливо улыбнулся им.

— Что ж, милости прошу к нашему шалашу. Вот уж не ожидали, что еще в пути начнем получать пополнение. Да еще таких орлов, которые, чувствуется, сквозь огонь, воду и медные трубы прошли. Прошу, — повторил он, — не стесняйтесь, товарищи. Вы теперь, как говорится, нашенские. А ближе знакомиться будем по ходу дела. Все документы — начальнику штаба. Сегодня и приказом отдадим. Так, Георгий Никитович?

Вечером полк двинулся дальше. Снова, используя относительную прохладу, шли всю ночь, изредка делая лишь короткие остановки. Весь следующий день снова отдыхали где-то южней Новохоперска, укрывшись в буераках. Впрочем, отдых этот был, как всегда, относительным. Часть бойцов несла службу в охранении. Кто-то должен был позаботиться о приготовлении пищи. Словом, забот хватало.

К следующему утру наконец достигли назначенного района. На станции Поворино — сплошные развалины. Авиация противника неоднократно бомбила этот крупный железнодорожный узел. Был, как нам рассказали, налет и накануне. Впрочем, об этом было нетрудно догадаться. Над землей все еще стелился едкий дым. Кое-где даже пробивались языки пламени. Железнодорожники спешно очищали от обломков и восстанавливали разрушенные пути. Им помогали подростки, женщины, старики. Все они трудились сосредоточенно, словно забыв о том, что в любую минуту в небе могут вновь появиться фашистские самолеты.

И в течение дня они действительно появлялись несколько раз. Оставаясь в надежных укрытиях сравнительно недалеко от станции, мы с болью в сердце наблюдали, как от самолетов отрываются похожие на черные капли воды бомбы. А потом на путях поднимались новые столбы дыма, яркие языки пламени. Но что мы могли сделать, чем могли помочь? Многие в эти минуты завидовали зенитчикам, которые почти непрерывно вели огонь из скорострельных 37-миллиметровых автоматических пушек, пытаясь преградить путь вражеским самолетам.

— Просто зло берет, — не выдержал расположившийся неподалеку от меня старший разведчик-наблюдатель ефрейтор Виктор Степин. Стиснув кулаки, он, не отрываясь, смотрел в небо, где кружились «юнкерсы».

— Разве не видишь, что железная дорога не действует? Станет чуть тише, погрузимся и поедем, — попытался успокоить его кто-то из пожилых солдат.

— «Погрузимся», «поедем»!.. Да я по-пластунски готов ползти сто километров. Только бы не сидеть здесь, только бы не видеть всего этого! — горячился Степин.

И его вполне можно было понять. Наверное, самое страшное для человека — видеть беду и не иметь возможности помочь людям. Тут и правда по-пластунски поползешь туда, где могут пригодиться твои силы.

Однако по-пластунски нам ползти не пришлось. Поздно вечером в расположение полка прибыла колонна грузовиков. Поступило приказание сдать орудия, лошадей, повозки и другое имущество. Разрешалось оставить при себе лишь личное оружие, шинели и вещевые мешки. Буквально в течение нескольких часов была оформлена масса документов по приему и сдаче. Все они, естественно, прошли через штаб. Так что мне и другим работникам штаба пришлось потрудиться.

Всю ночь двигалась колонна грузовиков по степи. Наш путь лежал параллельно железной дороге. А она, позволю себе напомнить об этом еще раз, вела к Волге. Значит, первоначальные предположения вроде бы оправдываются: впереди Сталинград!

В городке Фролово, что раскинулся чуть севернее большой излучины Дона, нас ждала новая неожиданность. Нам объявили, что полк в полном составе передается в 304-ю стрелковую дивизию. Ее представители во главе с командующим артиллерией подполковником Аркадием Васильевичем Николиным уже дожидались нас. Был с ними майор из штаба нашей прежней 76-й стрелковой дивизии. Он-то и зачитал нам приказ. Тут же посыпались вопросы:

— Временно передают или насовсем?

— Как же вы останетесь без артиллерии?

Майор с трудом держался на ногах. Чувствовалось, что человек не спал уже несколько ночей.

— Временно или навсегда разлучают нас — не знаю, не ведаю. Скажу только, что нам тоже жаль расставаться с полком. А без огневой поддержки, уверен, не останемся. Так что за дивизию беспокоиться не надо.

Вскоре мы узнали, что в районе станции Клетская, куда перебрасывалась 76-я стрелковая дивизия, уже находился в то время хорошо укомплектованный 817-й артиллерийский полк. Обстановка не позволяла переместить его к городу Серафимовичу, где сосредоточивалась 304-я стрелковая дивизия. Поэтому командование 21-й армии и решило прибегнуть к такому «обмену» полками.

Не стану скрывать, что всем нам было очень жаль расставаться с соединением, в котором мы начинали службу еще до войны и в составе которого приняли боевое крещение. Да и последующие бои, конечно же, остались в памяти. Кроме того, каждый из нас гордился ее славной историей, традициями.

Еще 2 декабря 1920 года был подписан приказ о создании отдельного стрелкового полка, в состав которого вошли партизанские отряды и боевые дружины трудящихся Армении, сражавшиеся с дашнаками. Этот полк и стал ядром дивизии. В апреле 1921 года соединение вместе с другими частями армянской Красной Армии освободило от контрреволюционеров столицу республики Ереван. В декабре 1935 года по ходатайству бойцов, командиров дивизии и трудящихся Армении Президиум ЦИК СССР присвоил соединению имя Маршала Советского Союза К. Е. Ворошилова, а в следующем году за большие успехи в боевой и политической подготовке наградил орденом Красного Знамени.

Тут же, во Фролово, нам представили нового командира полка подполковника Вениамина Александровича Холина, который ранее был начальником штаба артиллерии 304-й стрелковой дивизии. Он произвел на нас хорошее впечатление. И одна, пожалуй, самая главная причина этого, вероятно, заключалась в том, что он очень тепло, по-человечески провел первую беседу с подчиненными.

Случалось мне и до этого и позже встречать командиров, начальников, которые, принимая часть, подразделение, пытались как бы перечеркнуть все, что ранее было сделано их предшественниками: дескать, все, что у вас тут было, — плохо, а теперь дела пойдут по-другому. Это, как правило, настораживает людей. Это и понятно. Можно говорить о недостатках, критиковать, но вряд ли имеет смысл все перечеркивать. В каждом коллективе непременно есть что-то хорошее. И хорошего, как правило, больше, чем плохого.

Вениамин Александрович Холин повел себя совершенно иначе. Спокойно, неторопливо звучал его голос:

— Я, товарищи, вполне понимаю и разделяю ваши чувства. Откровенно говоря, мне тоже было бы очень тяжело расставаться со своей дивизией. Но что поделаешь, у войны даже в этом свои жестокие законы. Поэтому не надо грустить. Полк у вас, насколько мне известно, замечательный. И вливаетесь вы в славное соединение. Поверьте, что сибиряки, которые составляют его костяк, умеют крепко бить врага…

Коренастый, голубоглазый, он стоял перед нами и рассказывал. Одна за другой открывались страницы истории этой молодой, но уже закаленной в боях с врагами дивизии.

Вначале она именовалась 109-й мотострелковой. Ее сформировали летом 1939 года в Новосибирской области. В том же году сибиряки приняли боевое крещение на реке Халхин-Гол. Потом мотострелки охраняли восточные рубежи страны в Забайкальском военном округе. В июне 1941 года дивизию перебросили на запад. С началом Великой Отечественной войны соединение вошло в состав Юго-Западного фронта.

С гитлеровскими захватчиками воины-сибиряки впервые встретились в конце июня — начале июля на рубеже Острог, Славута. Здесь наступал мотострелковый корпус врага. Его танковые и пехотные части атаковали дивизию с фронта. Но это, несмотря на явное неравенство сил, не принесло успеха. Части дивизии не только упорно обороняли занимаемые рубежи, но при первой же возможности контратаковали фашистов, сумели выбить врага из города Острога и несколько дней удерживали его. Дивизия заставила изрядно задержаться гитлеровцев и под Шепетовкой, а это позволило эвакуировать из находящихся там фронтовых складов большую часть военного имущества, боеприпасов и уничтожить на месте то, что нельзя было вывезти.

Каждая пядь нашей земли доставалась оккупантам дорогой ценой. Но и сибиряки теряли своих товарищей. В первых же боях выбыли из строя многие командиры и красноармейцы. Тяжело был ранен комдив полковник Н. П. Краснорецкий.

Во второй половине июля 1941 года соединение отвели в тыл для переформирования. Тут ему был присвоен новый номер: дивизия стала именоваться 304-й стрелковой. А потом были жестокие бои на левом берегу Днепра, в Полтавской и Харьковской областях. В это время дивизией командовал полковник Серафим Петрович Меркулов.

— Наш комдив возглавлял полк еще во время войны с Финляндией, — не без гордости заметил подполковник Холин. Видимо, прочитав в наших глазах вопрос, он тут же добавил: — О себе подробно рассказывать не буду, а с анкетными данными, если так можно выразиться, коротко познакомлю. Родился в Ростове-на-Дону. Служу в Красной Армии более десяти лет. Окончил Военную академию имени Фрунзе. Вот, собственно, и все. Остальное уточним после, — улыбнулся он. — А теперь, товарищи, пора браться за наши неотложные дела. Время не ждет.

И правда, не успели мы прибыть в придонские плавни, расположиться в густых зарослях ивняка, как поступило приказание принять новую материальную часть. Да еще какую! Нам дали вместо старых прекрасные 76-миллиметровые пушки образца 1939 года, 122-миллиметровые гаубицы и тягачи к ним — тракторы СТЗ-НАТИ на гусеничном ходу и новенькие автомашины ЗИС. Такое нам и не снилось.

— Вот здорово! — восхищались артиллеристы, ласково поглаживая поблескивающие свежей краской орудия, машины, приборы. — С такой матчастыо грех отходить!

Но больше всех, и это, наверное, естественно, радовался наш начальник артвооружения старший техник-лейтенант Михаил Иванович Иванов. Обычно он был немногословен и суховат, а тут ласково говорил, обращаясь к пушкам, точно к живым существам:

— Хорошая ты моя! Давай-ка сверим номерок лафета… Точно, как в аптеке… — В веселых карих глазах его так и прыгали чертики.

Радовались мы и в то же время немного грустили, когда разговор заходил о конях, с которыми расстались в Поворино. Привыкли, привязались к ним красноармейцы и командиры. Хорошо, конечно, если в твоем распоряжении мощный ЗИС. Но все же, что ни говори, это — неодушевленный металл, а не живое, понимающее тебя существо.

Скучал и я по своему Приятелю. Конь преданно служил мне после гибели Орлика. И я платил ему за это любовью и заботой. Помню, в одном из боев под Волчанском Приятеля ранили. Мы сделали все, для того чтобы спасти четвероногого друга. Конь поправился и, как мне казалось, с той поры особенно ласково посматривал на меня. Сколько раз, бывало, подойдет, прижмется головой к плечу и вздохнет, совсем как человек.

Легко представить себе, какова была наша радость, когда через несколько дней полку вернули значительную часть конского состава. Выяснилось, что обоз пока частично остается на «лошадиной» тяге. Да и многим командирам по сохранившемуся штатному расписанию полагались кони для разъездов.

Работы в штабе было невпроворот. Но, узнав, что нам возвращают часть лошадей, я не смог удержаться: немедленно отправился разыскивать Приятеля. Что, если его уже отдали куда-нибудь в другое место? Но опасения оказались напрасными, быстро нашел своего друга. Он тоже узнал меня, радостно заржал и замер, привычно прижавшись головой к плечу…

Тем временем полк осваивал новое вооружение. Артиллеристы, механики-водители дневали и ночевали у пушек, тягачей и автомашин. То же самое можно было сказать и о связистах, получивших в свое распоряжение более совершенные радиостанции. Стремление у всех было одно: как можно лучше подготовиться к грядущим боям. Вскоре из штаба дивизии нас начали поторапливать, хотя, в сущности, этого, наверное, и не требовалось. Каждый трудился с максимальной отдачей сил.

Хочу отметить одну деталь. Нас поторапливали, но не о суматошной спешке, как это случалось раньше, теперь шла речь. С нас требовали быстрой, но всесторонней и основательной подготовки полка. А это свидетельствовало о том, что в распоряжении командования теперь было куда больше сил и средств, чем в трудном сорок первом, чем в начале не менее трудного для нас лета сорок второго года.

Как раз в эти дни нами был получен приказ, в соответствии с которым заместителем командира полка стал майор Д. Ф. Ставицкий. Я, как это было предварительно объявлено, назначался начальником штаба. Появилась у нас и новая должность — заместителя командира по технической части. Ее принял старший техник-лейтенант В. А. Федоров — веселый, энергичный, неутомимый человек, влюбленный в машины, механизмы, артиллерийские приборы. Всем вновь назначенным на должности предстояло в короткий срок войти в курс дела.

Что касается меня, то с обязанностями начальника штаба в какой-то мере я был уже знаком. В январе 1942 года, еще до того, как меня назначили командиром дивизиона, довелось послужить и в штабе полка. Помню, предложение занять должность первого помощника начальника штаба, или, как сокращенно говорили, ПНШ-1, было встречено мной без особого энтузиазма.

— Штабные хлопоты меня не привлекают, — прямо заявил тогда майору Кучеру. — Предпочитаю живое дело.

— А в штабе, по-вашему, мертвыми делами занимаются? — поднял на меня удивленный взгляд Виктор Афанасьевич, который, несмотря на дружеские отношения между нами, во всем, что касалось службы, держался официально и обращался только на «вы».

— Да нет, я не это имел в виду, вы не совсем правильно меня поняли, — поспешил я дать задний ход. — И тут, разумеется, дело живое. Но все больше с бумагами. А я с людьми работать люблю.

Начальник штаба еще больше нахмурился:

— Значит, с бумагами, говорите… Ладно, вот для начала такое задание: поезжайте во второй дивизион и разберитесь, почему их данные об огневых точках противника не сходятся с теми, которые мы получили от стрелковых подразделений. Кстати, в них, думаю, вам тоже придется побывать.

Прямо скажу, давно не приходилось мне сталкиваться с таким «живым» делом, как в тот раз. Пока выполнял все, что требовалось, и под минометный обстрел попадал неоднократно, и с командирами стрелковых подразделений от одного наблюдательного пункта до другого ползком добирался, потому что иной способ передвижения кое-где был абсолютно неприемлем: только от воронки к воронке. Но задание все же выполнил. А когда докладывал о результатах майору Кучеру, то он не мог сдержать улыбки.

— Теперь ощутили, что такое наша штабная служба? — спросил он. — Запомните, Георгий Никитович: не каждый работник штаба может стать хорошим командиром. Но каждому командиру надо какое-то время послужить в штабе. Опыт показывает, что это отличная школа. Со временем на многое начинаешь смотреть другими глазами. А то, что в штабе только с бумажками возятся, — глубокое заблуждение. Это только профаны могут так говорить.

Позже я не раз имел возможность убедиться в справедливости этих слов, в том, что на плечи тех, кто служит в штабе, возлагается огромная нагрузка и еще большая ответственность.

И вот, хотя о такой должности я никогда и не думал, меня назначили не просто в штаб, а начальником штаба артиллерийского полка. Относительно быстро освоить новую должность помогало и то, что я довольно хорошо знал своих помощников. ПНШ-1 был капитан Петр Иванович Шандыба. До войны мы служили с ним в одном дивизионе. Он заведовал, если так можно сказать, там связью. Но Петр Иванович никогда не замыкался в рамках подразделения. Он многое сделал для «радиофикации» всего полка. Сейчас это может показаться странным, но в предвоенное время к радиосвязи порой относились еще с недоверием, как-то больше надеялись на телефон. И связистам пришлось немало потрудиться, для того чтобы новые средства получили достойную оценку, признание, чтобы люди сумели преодолеть этот своеобразный психологический барьер.

По характеру Петр Иванович Шандыба был исключительно жизнерадостным человеком. В свободную минуту он мог и пошутить, и веселую историю рассказать, да причем так, что до самого конца порой не поймешь, где правда, а где вымысел. Умел он и любил петь, при случае с удовольствием пускался в пляс вместе с солдатами. Однако веселый, общительный характер не мешал ему быть требовательным в служебных делах. Словом, в этом отношении он как бы повторял майора Кучера.

Полной противоположностью ему был начальник связи полка капитан Кирилл Леонидович Иевлев-Старк: сдержанный, суховатый, строгий до педантичности. Его я знал с первых дней службы в полку. Закончив в 1939 году Ленинградское военное училище связи, он чуть раньше меня прибыл в часть. Некоторое время мы вместе служили в полковой школе. Кирилл командовал радиовзводом, я — огневым взводом. В ту пору мы и подружились.

Будучи связистом, Иевлев-Старк с большим интересом и увлечением изучал артиллерийское дело. Он постоянно приходил к нам, огневикам, с самыми различными вопросами, брал условия сложных огневых задач и с удивительной настойчивостью решал их. В его личной библиотеке, а такие были у большинства из нас, на одной полке стояли рядом книги по связи и тактике артиллерии, ее применению в различных условиях боя. Позже, став начальником связи полка, Кирилл Леонидович продолжал совершенствовать знания и навыки в области артиллерии. Он даже добился разрешения наравне со всеми проводить артиллерийские стрельбы. И выполнял их весьма успешно.

Начальником разведки полка, или ПНШ-2, был капитан Артем Прокофьевич Рудаков. Он также закончил военное училище в 1939 году, но, как и я, артиллерийское. И тоже сразу был назначен в 80-й артиллерийский полк. Уже в первых боях с гитлеровцами проявил смелость, находчивость, умение владеть собой в самой сложной, казалось бы, безвыходной обстановке. К сожалению, в штабе нам не пришлось вместе работать долгое время. Вскоре он погиб, выполняя ответственную задачу, поставленную командованием.

Активным нашим помощником стал и Николай Афанасьевич Юдаш, о котором я вкратце уже упоминал. Ему вскоре было присвоено офицерское звание, и он был назначен на должность заведующего делопроизводством секретной части штаба полка. И тут он, без сомнения, оказался на своем месте: не задумываясь, мог сказать, где подшита та или иная бумага, помнил чуть ли не все входящие и исходящие. А в полевых условиях, когда шли напряженные бои, это имело особое значение.

Вот кто были мои ближайшие помощники. С их помощью работа в штабе закипела. А ее было много. Тут и организация боевой подготовки личного состава, и слаживание расчетов, батарей, дивизионов, и обеспечение надежной связи между подразделениями, штабом, командным и наблюдательными пунктами, и предварительная разработка типовых вариантов боевых действий в той или иной обстановке, и составление самых разнообразных отчетов и донесений. Боюсь, что для перечня тех вопросов, которыми занимался штаб, не хватит нескольких страниц. А сколько «вводных» подбрасывала жизнь! Всего не перечислишь.

Хотя и нелегко приходилось порой, но, забегая вперед, скажу, что штаб с возложенными на него задачами в основном справлялся. Были, конечно, и частные промахи. Но четкая работа штаба в немалой степени способствовала успешной боевой деятельности полка. Во всяком случае, командование части и соединения не раз говорило об этом.

* * *

В один из последних дней июля подполковник В. А. Холин и полковой комиссар К. И. Тарасов собрали командный состав части, для того чтобы ознакомить людей с обстановкой, которая сложилась к тому времени на нашем участке фронта. Разумеется, все мы читали газеты, но хотелось узнать что-то еще и, безусловно, в первую очередь о том, что происходит неподалеку от нас, на соседних участках фронта.

Разместились в большой штабной палатке, укрытой под вербами. Устраивались кто как мог: на походных складных стульях и столах, на связках камыша, на пустых ящиках, а то и просто на земле. Взгляды всех присутствующих были устремлены на крупномасштабную топографическую карту излучины Дона и соседних районов.

Взяв длинную указку, подполковник Холин откашлялся и начал говорить:

— Не буду скрывать, товарищи, положение на юге складывается тяжелое. Но я подчеркиваю это вовсе не для того, чтобы запугать вас, испортить настроение. Надо знать правду, тем более что, судя по всему, в скором времени нам предстоит принять участие в жарких боях. А для того чтобы воевать с полной отдачей сил, следует четко представлять себе, что делается вокруг и в. каком направлении могут впредь развернуться события. Из штаба дивизии нам сообщили…

Повторяю, многое мы знали из газет. Но по мере того как в сознании откладывалось все то, о чем говорил Холин, отдельные факты нанизывались как бы на единый стержень. Складывалась более или менее ясная общая картина положения на нашем участке фронта. О том, как в эти дни развивалась оборонительная операция войск Сталинградского фронта, я узнал гораздо позже. А развивалась она так.

Еще 17 июля соединения 6-й немецкой армии вышли к большой излучине Дона, к рекам Чир и Цимла. Здесь фашисты встретились с передовыми частями образованного 12 июля Сталинградского фронта. Враг попытался с ходу прорвать основную оборонительную полосу нашей 02-й армии на рубеже западнее Клетская, Суровкино. Эти атаки удалось отбить, однако обстановка оставалась трудной. И главным образом потому, что фланги 62-й армии были слабо прикрыты.

Командование принимало срочные меры для укрепления нашей обороны. В район боев быстро подходили части и соединения 64-й армии. На рубеж северо-западнее Клетской срочно перебросили нашу 21-ю армию. Ее дивизии развернулись на левом берегу Дона от Серафимовича до Клетской. Перед армией была поставлена такая задача: воспрепятствовать попыткам обхода 62-й армии с севера, отвлечь на себя часть вражеских сил, непрерывно угрожать левому флангу немецко-фашистских войск.

Тем временем гитлеровцы, подтянув свежие соединения, 23 июля вновь перешли в наступление против правофланговых дивизий 62-й армии, а 25 июля нанесли удар и южнее, по соединениям 64-й армии. Фашистам ценой больших потерь удалось прорваться к Каменскому, севернее Калача-на-Дону. Создалась реальная угроза окружения наших войск, оборонявшихся в большой излучине Дона, захвата противником переправ через реку.

Командование Сталинградского фронта решило нанести контрудары по вклинившейся вражеской группировке силами двух танковых армий смешанного состава, которые формировались на левом берегу Дона. Они включали в себя измотанные в предшествующих боях части. Однако иного выхода не было. Привлекалась также часть сил 21, 62, 24-й армий, 8-я воздушная армия, авиация дальнего действия. 1-я танковая армия ударила по врагу из района южнее Калача-на-Дону. Части 4-й танковой армии перешли к активным боевым действиям двумя днями позже. Они атаковали противника с северо-востока.

Разгромить гитлеровские войска, прорвавшиеся к Дону, не удалось, но замысел врага был сорван. Советские войска отошли на левый берег Дона, заняли оборону на внешнем обводе Сталинграда и остановили гитлеровцев.

Через несколько дней после этого совещания полк вступил в бой. Части 304-й стрелковой дивизии защищали город Серафимович. На южной и западной окраинах его не прекращались жаркие схватки с врагом. Один из артиллерийских дивизионов, которым командовал майор Н. Г. Кувшинов, занял огневые позиции на плацдарме в пойме между Доном и Серафимовичем. Два других оставались на левом берегу и вели огонь по гитлеровцам отсюда.

Бывая в дивизионах, я часто был свидетелем таких сцен.

— В балке, что левее высоты 115,5, накапливается пехота противника, — докладывали с наблюдательного пункта, расположенного в одном из наших стрелковых батальонов. — Дайте огня.

Звучали четкие команды, гремели орудийные залпы. Через несколько минут в трубке слышалось:

— Хорошо накрыли! Спасибо! Теперь пусть атакуют, если осталось чем.

Новая материальная часть действовала безотказно. Боеприпасов тоже хватало. Соответственно и настроение у бойцов и командиров было хорошее. Но главным образом, думается, потому, что мы прочно стояли на месте. Пока еще, к сожалению, не наступали, но и об отходе даже мыслей не было. А это уже многое значило.

Именно в эти дни нам объявили приказ № 227 от 28 июля 1942 года Народного комиссара обороны. Собрать людей в штабе полка или каком-нибудь из дивизионов не представлялось возможным. Личный состав находился на огневых позициях и наблюдательных пунктах. Поэтому подполковник В. А. Холин и полковой комиссар К. И. Тарасов лично побывали во всех подразделениях. Зачитывая приказ, они разъясняли его содержание и глубокий смысл каждому военнослужащему.

Приказ этот, на мой взгляд, может служить примером документа огромной мобилизующей силы. В нем прямо и открыто говорилось о тяжелом, исключительно опасном положении, о причинах нашего отступления, о крайней необходимости любой ценой остановить и разгромить врага, о беспощадной борьбе с трусами и паникерами. «Отныне железным законом дисциплины для каждого командира, красноармейца, политработника должно являться требование — ни шагу назад без приказа высшего командования…»[1]

И сегодня нельзя без волнения читать эти скупые, наполненные глубочайшим содержанием и смыслом строки. А тогда, на фронте, приказ Народного комиссара обороны СССР прозвучал для нас как тревожный набат. Мы услышали голос Коммунистической партии, голос матери-Родины, обращенный к своим сыновьям. Слушая его, многие бойцы плакали, и никто не стыдился, не вытирал этих слез. Стыдились другого: ведь это мы, отступая от западных границ, дошли до берегов Дона. На нас лежит вина за то, что случилось.

В те памятные дни я неоднократно выезжал в подразделения полка для решения текущих вопросов. И до сих пор помню, какое огромное воздействие оказал приказ Наркома на красноармейцев, сержантов, командиров. Что-то новое появилось в их взглядах — твердость, какая-то уверенность. О будущем говорили мало, но и без слов было понятно, что они занимают тот священный рубеж, на котором останутся живыми или мертвыми, с которого есть только один путь — вперед.

Готовность стоять до конца проявилась уже в ходе августовских боев за плацдармы на правом берегу Дона. Гитлеровцы предпринимали отчаянные попытки ликвидировать их. Город Серафимович, отдельные его кварталы и улицы стали ареной ожесточенных схваток. Но врагу так и не удавалось добиться решающего успеха. Вроде бы зацепились фашисты за тот или иной дом, немного потеснили наших. Однако тут же или в ближайшую ночь следует контратака, и положение восстанавливается.

Вообще говоря, гитлеровцы действовали довольно шаблонно. Вначале над позициями наших войск появлялись вражеские бомбардировщики. После удара с воздуха следовала артиллерийская подготовка. Дыбом вставала земля. Казалось, ничто не может уцелеть в этом вихре пламени и металла. Однако, когда начинали наступать танковые, пехотные и кавалерийские части итальянского корпуса, который действовал на этом участке, воины 304-й дивизии встречали оккупантов как подобает.

Так продолжалось изо дня в день. Тем временем командир дивизии полковник С. П. Меркулов собирал в единый кулак все силы, которые можно было использовать для более решительных действий с нашей стороны. Перед артиллеристами им была поставлена такая задача: подготовить огневой налет и артиллерийскую поддержку стрелковых подразделений во время контратаки. Сделать это было непросто, так как ежедневно обстановка в чем-то менялась. Противник перемещал с места на место огневые точки, менял минометные позиции.

Вот тут-то в полную меру пришлось поработать и штабу полка, особенно капитану П. И. Шандыбе. К нему стекались донесения из дивизионов, сведения из стрелковых подразделений. Анализируя их, он переносил обстановку на карту. Затем вновь и вновь перепроверял те данные, которые вызывали хоть какие-то сомнения.

— Хочу уловить какую-то закономерность в действиях гитлеровцев, — говорил он мне. — Не может же у них быть бесчисленное количество запасных позиций!

И, кажется, ему удалось сделать это. Быть может, не в полной мере, но, во всяком случае, с определенной степенью точности мы могли судить, когда и куда перебрасывает противник огневые средства. Это помогло заблаговременно подготовить данные для стрельбы, причем несколько вариантов.

Едва прозвучал условный сигнал, все батареи полка одновременно открыли шквальный огонь по назначенным целям. А вскоре в контратаку поднялась и пехота. С наблюдательного пункта, где я находился, в стереотрубу было хорошо видно, как от одного рубежа к другому продвигаются стрелковые подразделения.

В такой обстановке особое значение приобретала четкая, бесперебойно действующая связь. Опоздает всего лишь на минуту соответствующая команда, и бойцов могут накрыть разрывы наших же снарядов. Это хорошо понимал капитан Кирилл Леонидович Иевлев-Старк. Его связисты то и дело уходили на линию, для того чтобы устранить очередной обрыв. И, к сожалению, не все возвращались обратно. Именно в этом бою, помню, погиб рядовой Василий Балабин. Как выяснилось, он, будучи уже раненным, дополз все-таки до места повреждения провода, сумел соединить его концы. Когда товарищи нашли героя-связиста, он был мертв.

Упорно контратаковали врага наши стрелковые подразделения. Наконец гитлеровцы дрогнули и отошли. Теперь важно было не дать им закрепиться на каком-то промежуточном рубеже. И эта цель была достигнута. 304-я стрелковая дивизия сумела продвинуться на 10–12 километров. Таких же успехов добились и соседи. Были захвачены пленные, исправное артиллерийское и стрелковое вооружение, автомашины, лошади. Радости нашей не было предела. Значит, не только обороняться, но и наступать умеем!

Таким образом, плацдарм на правом берегу Дона заметно расширился. Встревоженное успехом советских войск, фашистское командование срочно подтянуло в район Серафимовича и с ходу бросило в бой еще одну свежую дивизию. Усилила удары по нашим войскам авиация. Обе стороны несли серьезные потери. В один из тех дней и погиб мой помощник начальник разведки капитан Артем Прокофьевич Рудаков. Его заменил начальник штаба третьего дивизиона капитан Евгений Михайлович Ряхин. Он хорошо знал свое дело, пользовался большим авторитетом в полку. И лучшего ПНШ-2 в то время, пожалуй, и подобрать было нельзя.

К 10 августа обстановка значительно осложнилась. Гитлеровцы подбрасывали новые и новые силы. Любой ценой враг стремился восстановить положение. Теперь дивизионы нашего артиллерийского полка главным образом оказывали стрелковым подразделениям помощь в отражении яростных атак противника. К счастью, подоспела полнокровная 96-я стрелковая дивизия. Переправившись ночью на плацдарм, ее части двинулись вперед. Город Серафимович окончательно перешел в наши руки.

Так приказ Народного комиссара обороны № 227, который в ту пору все мы называли «Ни шагу назад!», начинал воплощаться в жизнь.

Бои местного значения

Итак, плацдарм у города Серафимовича остался в наших руках. А вскоре после того, как положение тут более или менее стабилизировалось, мы получили приказ передать свою полосу обороны 96-й стрелковой дивизии, о подходе которой я уже упоминал. Наше же соединение форсированным маршем двинулось вверх по течению Дона. Выяснилось, что дивизию перебрасывают на правый фланг 21-й армии, на участок между устьями рек Хопер и Медведица.

Части 304-й стрелковой дивизии заняли позиции на восточном берегу. Но и тут судьба подбросила нам своеобразный подарочек — еще один плацдарм. Он был совсем крохотный: километра полтора-два по фронту и столько же, если не меньше, в глубину. На этом клочке земли расположился стрелковый батальон и пушечная батарея полка.

Не очень-то обрадовались мы этому новому плацдарму. Наличие его усложняло организацию обороны. Но, быть может, не только об обороне думало сегодня вышестоящее командование?

Как бы то ни было, но мы успешно выполняли поставленную задачу. Наш задонский, как называли его в дивизии, плацдарм не давал фашистам покоя. Не раз пытались они смять батальон, разгромить его, сбросить в реку, но все атаки врага были отбиты.

Мне, как начальнику штаба артиллерийского полка, неоднократно приходилось бывать на задонском плацдарме — то в составе рекогносцировочной группы, то с целью контроля за состоянием обороны и оказания помощи по тем или иным вопросам конкретно на месте.

Переправлялись на противоположный берег обычно с наступлением темноты. И вернуться обратно стремились до рассвета. В эти же часы на плацдарм доставляли пополнение, боеприпасы, продовольствие, а оттуда эвакуировали раненых. За ночь лодки, плоскодонки, челны, плотики успевали сделать по нескольку рейсов. А потом, словно по волшебству, исчезали в камышах. С восходом солнца вражеские самолеты начинали охотиться не только за каждой лодкой, но даже за отдельными бойцами, появлявшимися у реки. Поэтому все замирало, все уходили в укрытия.

Немало хлопот доставляла нам и артиллерия противника. Вражеские наблюдатели хорошо просматривали Дон с холмов. Как только на глади воды появлялся какой-либо предмет, орудия и минометы тут же открывали огонь. Мы, естественно, отвечали со своего берега. Завязывалась дуэль, которая порой продолжалась по нескольку часов. Словом, и нам несладко приходилось, но и мы не давали гитлеровцам головы поднять.

Иногда обстоятельства требовали более длительного пребывания командиров из штаба на плацдарме. Это и понятно. Далеко не все вопросы можно решить в течение одной ночи. Поэтому мы зачастую оставались на батарее, чтобы вернуться «домой» через сутки, случалось, что задерживались и на два-три дня.

В один из дней я оказался на задонском плацдарме вот по какому поводу. Накануне мы разработали в штабе новую схему перемещения орудий находящейся на плацдарме батареи. Дело было в том, что противник постепенно засекал и все более точно пристреливался к нашим основным и запасным позициям. Приходилось фактически после каждого боя перемещать пушки с места на место. Но все это надо было делать таким образом, чтобы не нарушалась общая система огня, чтобы непрерывно обеспечивалась поддержка обороняющегося на плацдарме стрелкового батальона.

Вечером я доложил подполковнику В. А. Холину о завершении расчетов и готовности схемы огневых позиций.

— Прошу разрешения ночью отправиться за Дон. Надо уточнить привязку к местности, проинструктировать командира батареи. Да и с командирами орудий полезно будет поговорить.

— Не возражаю. Введите в курс дела и командира стрелкового батальона.

— Обязательно, Вениамин Александрович.

Не первый раз переправлялся я через Дон. И в районе Серафимовича неоднократно бывал на плацдарме, и здесь тоже. Но всегда перед переправой почему-то волновался. Что ни говори, а на земле чувствуешь себя спокойней. В случае обстрела даже в открытом поле, ровном, казалось бы, как стол, непременно найдется какая-нибудь кочка, неприметный бугорок, выемка, которые помогут укрыться. Пусть и не всегда спасают они от пуль и осколков, но все равно в душе теплится надежда: пронесет, обойдется! А тут…

Однако красноармейцы, которым было приказано переправить меня на плацдарм, чувствовали себя уверенно. Один из них сел на весла, второй — у руля. И легкая лодка беззвучно отвалила от берега, который в следующее мгновение растворился в кромешной тьме. До сих пор не могу понять, каким образом бойцам удавалось выдерживать курс, на что они ориентировались, только факт остается фактом: через некоторое время лодка ткнулась носом в берег буквально в нескольких шагах от того места, где ожидали раненые, которых надо было перевезти на левый берег Дона.

— Вы, наверное, в темноте видите? — пошутил я, обращаясь к одному из красноармейцев, переправлявших меня. — Тогда заберу вас к себе. Артиллерийским разведчиком будете.

— Прикажут — пойду, — глухо ответил он. — Только ночью, как и все, ничего не вижу. Родился я в этих местах, тут вырос. Так что каждую заводь, каждую излучину на память знаю…

Ранним утром, едва лишь заалел восток, вместе с командиром батальона и командиром нашей батареи я уже рассматривал передний край обороны противника. Впрочем, точнее сказать, пытался рассмотреть его. Над поймой Дона клубился густой, такой, что из пушки не пробьешь, туман. Создавалось впечатление, что кто-то нарочно залил стекла стереотрубы молоком.

— Придется маленько повременить, — пробасил командир батальона. — Солнышко взойдет, вмиг разгонит.

Иного ничего не оставалось. Устроившись поудобней на дне окопа, мы закурили. Вокруг стояла такая тишина, что трудно было поверить в реальность войны. Где-то в небе, встречая рассвет, уже распевали жаворонки: «Тиу-чий… Тиу-чий…»

Вдруг со стороны противника послышался какой-то непонятный гул. Он ширился, рос. Создавалось впечатление, что мощная прибойная волна накатывается на берег.

— Танки?! — неуверенно воскликнул старший сержант В. Агапов, командир одного из орудийных расчетов.

Нет, на танки это было непохоже. К их характерному металлическому лязгу мы уже привыкли настолько, что зачастую могли даже точно сказать, какие именно танки идут, определить по производимому шуму примерное расстояние до них. Может, туман искажает звук, мешает слушать? Вполне вероятно. И все равно это не танки. Нет, не они… Но что же тогда?

А гул нарастал, становился все гуще, плотней. Какое-то внутреннее чувство подсказывало, что медлить больше нельзя ни секунды. Командир стрелкового батальона бросился на свой КП.

— Всем к бою! — скомандовал я артиллеристам, пользуясь правом старшего на батарее, и снова прильнул к окулярам стереотрубы.

А там по-прежнему — сплошное молоко. Лишь кое-где стали намечаться отдельные просветы, однако это ничего не давало. Ориентироваться в основном приходилось не на то, что видишь, а на то, что слышишь. А слышалось что-то очень знакомое. Будто стадо перепуганных лошадей мчалось по степи…

И тут же молнией ударила мысль: «Конница!» Откуда она тут взялась? В разведывательных данных, с которыми я, как начальник штаба полка, знакомился буквально накануне, ни о чем подобном вообще не упоминалось. Однако сейчас удивляться и раздумывать было некогда.

— Орудия на прямую наводку! Шрапнелью, трубка на картечь! Залпом…

В этот миг солнце все же разорвало туман, словно сжалившись над нами. В его лучах заискрились серебром вскинутые шашки. Вражеская конница, охватывая наши позиции широкой дугой, была совсем недалеко. Каких-то 200–300 метров оставались до первых рядов атакующих.

— Огонь!

Пушки ударили одновременно. Тут же по всей линии нашей обороны дробно застучали пулеметы и автоматы. За первым орудийным залпом последовал второй, третий. Расчеты действовали спокойно, четко, будто на обычной тренировке.

В накатывающейся на плацдарм темно-серой волне все смешалось, закрутилось. Лошади падали, многие всадники поворачивали коней назад. Несколько лошадей, обезумев от грохота, продолжали скакать вперед и вместе с наездниками оказались в нашем расположении. Бойцы буквально стаскивали с седел перепуганных до смерти кавалеристов, абсолютно неспособных вести бой. Вскоре все было кончено.

От пленных мы узнали, что фашистское командование бросило в атаку итальянскую кавалерийскую бригаду «Барбо», которая только накануне прибыла на фронт. Судя по всему, ставка делалась на внезапность. Но из этого ровным счетом ничего не получилось.

Раздосадованные гитлеровцы обрушили на плацдарм огонь артиллерии. Наши немедленно ответили с левого берега. Начался очередной огневой бой местного значения, который, то чуть затихая, то разгораясь с новой силой, продолжался до наступления темноты.

Лишь поздно ночью, грязный, усталый, возвратился я в штаб полка. Что поделаешь, фактически целый день ушел на то, чтобы привязать к местности схему перемещений, внести в нее некоторые, подсказанные обстановкой, коррективы. К тому же всю эту работу пришлось выполнять под непрекращающимся обстрелом.

Наскоро привел себя в порядок, доложил обо всем командиру полка.

— Да, с вражеской кавалерией мы еще не сталкивались, — задумчиво произнес Вениамин Александрович. — Надо будет сделать так, чтобы все командиры дивизионов знали подробности и особенности этого боя. И в штаб дивизии подробное донесение составьте. А теперь — отдыхать.

Однако об отдыхе и речи быть не могло. За сутки, которые я провел на плацдарме, накопилась уйма неотложных дел. А тут еще поступило приказание из штаба дивизии подготовить к утру массированный артиллерийский удар по противнику из-за Дона. Чувствовалось, что там, на главном направлении, обстановка по-прежнему остается сложной. А быть может, она даже и ухудшилась.

Да, вскоре мы получили информацию о том, что 19 августа немецко-фашистские войска начали новое наступление на Сталинград. Гитлеровцы ввели в бой крупные силы своих 6-й и 4-й танковых армий. При мощной поддержке 4-го воздушного флота они устремились к Волге.

Через четыре дня вражеским соединениям удалось выйти к реке северо-западнее города в районе Ерзовка. Одновременно противник нанес по Сталинграду массированный удар. Несколько сот самолетов — почти вся наличная авиация — совершили в течение дня около 2 тысяч самолето-вылетов. Город горел, целые кварталы его были превращены в развалины. В ночь на 25 августа в Сталинграде было введено осадное положение. Повсюду строились баррикады. На предприятиях формировались новые вооруженные отряды рабочих.

Именно в эти напряженные дни войска Сталинградского фронта, действовавшие на Среднем Дону, начали контрудары по флангу сталинградской группировки противника. Эти отвлекающие удары по врагу не только не дозволили ему бросить в район Сталинграда дополнительные силы, но и отвлекли некоторые соединения с главного направления, а также позволили расширить ранее захваченные плацдармы на правом берегу Дона.

20 августа войска 63-й и нашей 21-й армий частью сил перешли в наступление в общем направлении на Большой.

Пожалуй, именно в эти дни мы в полной мере оценили значение задонского плацдарма, поняли, какую роль призван сыграть он. Скрытно сосредоточившись на нем, части 304-й стрелковой дивизии после короткой, но достаточно мощной артиллерийской подготовки, в которой приняли участие и минометы, перешли в наступление. Взламывая оборону упорно сопротивлявшегося противника, батальоны шаг за шагом продвигались вперед.

Вслед за стрелками и непосредственно в боевых порядках батальонов шли и наши орудия. Они в соответствии с разработанным планом перемещались от рубежа к рубежу перекатами. Это выглядело так: пока часть батарей или дивизионов ведет огонь, остальные выходят в заранее намеченные районы и разворачиваются там. Затем эти подразделения вступают в бой, обеспечивая и прикрывая передвижение тех, кто до той поры оставался сзади. И так — волна за волной. Благодаря этому и обеспечивалась непрерывная огневая поддержка наступающих стрелковых подразделений.

Штаб полка, что совершенно естественно, тоже практически все время находился в движении. Мы в эти дни забыли, что такое сон. Мои помощники капитаны П. И. Шандыба, К. Л. Иевлев-Старк и Е. М. Ряхин, расстелив карты на каких-то ящиках, а то и прямо на земле, уточняли обстановку, передавали через радистов распоряжения в дивизионы, принимали донесения. То и дело кто-то из моих помощников отправлялся в подразделения, для того чтобы на месте выяснить какие-то детали, уточнить задачи. Словом, дел у каждого из нас было невпроворот. Но, несмотря на усталость, настроение у всех было приподнятое: ведь фактически впервые дивизия, а вместе с ней и наш артиллерийский полк наступали. Пусть медленно, трудно, но все-таки наступали!

В ходе этих боев все мы еще раз убедились, какое большое значение имеет предварительное планирование боевых действий. Конечно же, жизнь в какой-то, даже, прямо скажем, в значительной, мере ломала наши наметки. Иначе и быть не могло. И тем не менее из нескольких вариантов, подготовленных нами, какой-нибудь в большей или меньшей степени отражал сложившуюся обстановку. Отдельные изменения, которые в него приходилось вносить, требовали куда меньшей затраты сил и времени, чем если бы все начинать с нуля.

К исходу 22 августа 304-я стрелковая дивизия прорвала оборонительную полосу врага на правом берегу Дона и вынудила гитлеровцев отойти на рубеж Девяткин, Усть-Хоперский.

Итак, мы продвигались вперед. Вполне понятно, что гитлеровцы всеми силами старались воспрепятствовать осуществлению наших замыслов. Они предприняли ряд ожесточенных контратак, пытаясь восстановить первоначальное положение. Однако и такое развитие событий было предусмотрено нами. Было бы наивным полагать, что враг не окажет сопротивления. Поэтому, захватив какой-либо рубеж, части дивизии тут же закрепляли его, готовились к отражению ответных ударов.

Как-то утром, возвратившись из политотдела дивизии, в землянку, где разместился штаб, зашел полковой комиссар К. И. Тарасов.

— Знаете, Георгий Никитович, какую интересную новость я привез? Оказывается, против нас снова появилась 79-я пехотная дивизия немцев. Надеюсь, помните такую?

Еще бы не помнить! Это соединение считалось одним из самых лучших в 6-й армии гитлеровцев. Нам довелось вести тяжелые оборонительные бои против 79-й пехотной дивизии еще зимой 1941/42 года под Белгородом, под Харьковом. Она входила и в состав ударной группировки, прорывавшей нашу оборону в конце июня 1942 года.

— Откуда такие сведения, Кирилл Ильич? — поинтересовался я. — Если не секрет, разумеется…

— Какой же тут секрет. Разведчики вчера «языка» взяли.

— Что ж, выходит, судьба! Теперь будет у нас возможность свести старые счеты.

— Да, думается мне, что скоро, используя эту свежую дивизию, фашисты попытаются изменить обстановку в свою пользу. Надо будет рассказать бойцам, кто вновь появился перед нами. Злее драться будут. Вы, Георгий Никитович, у себя в штабе, а если доведется не сегодня завтра быть в подразделениях, имейте это в виду, непременно поговорите с людьми. И перед помощниками своими такую задачу поставьте.

Предположения полкового комиссара Тарасова полностью оправдались. Даже и нескольких дней ждать не пришлось. Уже 23 августа гитлеровцы начали яростные контратаки. Видно, очень уж мешал им наш задонский, теперь значительно расширившийся плацдарм. Судя по всему, намерения у фашистов были таковы: мощным ударом взломать нашу оборону, смять подразделения, сбросить их в Дон.

Но не тут-то было. Недаром каждый рубеж, отбитый нами у противника, как я уже говорил, немедленно закреплялся. То есть, ведя наступление, мы не забывали и об обороне. И теперь, основательно зарывшись в землю, бойцы стойко отражали все атаки. Ни артиллерийский обстрел, ни бомбежки не могли изменить положения.

К 27 августа противник перебросил на наш участок фронта части 22-й танковой дивизии. Нашим пушкам, находящимся в основном в боевых порядках пехоты, теперь пришлось вести огонь по танкам. Самоотверженно действовали артиллеристы всех подразделений. Но мне почему-то особенно запомнился расчет, которым командовал сержант Каурбек Тогузов.

Он был родом из Осетии. Спокойный, неторопливый, даже, пожалуй, чуть флегматичный в повседневной жизни, он неузнаваемо преображался в напряженные минуты боя. Мне не раз приходилось видеть его в такой обстановке. Темные глаза закипали гневом, движения становились резкими, порывистыми. Казалось, еще совсем немного, и танк вспыхнет от одного только взгляда Тогузова.

И танки загорались. Не от взгляда командира орудия, разумеется, а от метких выстрелов. Так было и 27 августа, когда я во время одной из очередных контратак оказался на батарее. На моих глазах расчет Каурбека первым же снарядом подбил головной танк. Вначале бронированная машина беспомощно закрутилась на месте, словно ослепнув, потеряв ориентировку, потом, буквально через несколько секунд, окуталась густыми клубами черного дыма.

— Вот это по-осетински! — воскликнул кто-то из бойцов.

Каурбек оглянулся и, сверкнув угольками глаз, ответил:

— По-русски, товарищи, по-русски бьем врага!

Эти слова командира орудия скоро стали известны во всем полку, а потом и за его пределами. Сколько раз, бывало, артиллеристы или стрелки, повстречав где-то сержанта Тогузова, с доброй улыбкой спрашивали его:

— Расскажи-ка нам, Каурбек, сын Тембулата, как надо бить фашистские танки по-русски?

— А так, чтобы с первого выстрела дух из него вон! — отвечал с достоинством Каурбек Тембулатович Тогузов. — Это и будет по-русски.

Почти целую неделю атаковали нас гитлеровцы, но добиться успеха так и не смогли. Не то чтобы прорвать оборону, даже где-то вклиниться в нее им не удалось. Мы оказались сильней той самой 79-й пехотной дивизии врага, с которой неоднократно встречались раньше. Наконец фашисты, понеся значительные потери в людях и вооружении, прекратили попытки вернуть утраченные позиции. Плацдарм не только остался в наших руках, но и весьма существенно расширился.

С утра 28 августа по приказу командующего фронтом мы перешли к обороне. И вновь стрелки, артиллеристы с помощью саперов укрепляли позиции, все глубже и глубже закапываясь в землю. Ни у кого не было сомнений в том, что, когда это потребуется, когда придет наш час, мы снова двинемся вперед. Этого ждали, об этом мечтали. Но каждый теперь понимал, что лучшая подготовка к наступлению — укрепление обороны.

* * *

Казалось, что так и будем мы воевать на задонском плацдарме до тех пор, пока не будет получен приказ о новом наступлении. А в том, что он последует, все были глубоко убеждены. Снова наносились на карты вражеские огневые точки, снова составлялись в штабе бесчисленные таблицы, схемы, рассматривались те или иные варианты предстоящих боевых действий.

Однако нас неожиданно сменили. 304-ю стрелковую дивизию вновь перебрасывали, на сей раз вниз по течению Дона. Куда именно? Этого никто не знал. Нам давали название населенного пункта или указывали квадрат, куда мы должны прибыть. А там мы получали новый ориентир на следующий этап марша.

Шли, как повелось, ночами. На коротких привалах люди пытались хоть что-то узнать о том, куда лежит наш путь. Все настойчивее говорили: идем в междуречье Дона и Волги. Там, по слухам, накапливались силы для наступления.

Однако разговоры о том, что нас перебрасывают в междуречье, не подтвердились. Туда, как выяснилось, уходили части, стоявшие левее нас. А мы сменяли их.

Дело в том, что 21-я армия действовала на фронте до 150 километров, в ее состав входили 4-я и 40-я гвардейские, 23, 63, 76, 96, 124, 278, 304, 321 и 343-я стрелковые дивизии. Обороняясь на столь широком фронте, наша армия имела мало артиллерии и танков, а конкретно одну истребительно-противотанковую артиллерийскую бригаду, три истребительно-противотанковых и три гаубичных артиллерийских полка. В трех отдельных танковых батальонах насчитывалось всего-навсего 46 боевых машин. Конечно, в этой ситуации наши наступательные действия проводились на узких участках фронта, как правило, усиленными отрядами и имели местное значение.

Для обеспечения боевых действий отрядов выделялась большая часть артиллерии и танков, на участок наступления подтягивались стрелковые части с других рубежей за счет увеличения полос обороны соседям. Забегая вперед, отмечу, что наша 304-я стрелковая дивизия в сентябре таким образом перегруппировалась два раза.

Но вернусь непосредственно к нашим делам. К исходу второй ночи дивизия вышла на левый фланг 21-й армии. Тут же мы получили приказ о подготовке к форсированию реки и захвату, точнее, расширению еще одного плацдарма на правом берегу Дона. Предстояло выбить фашистов из района северней станиц Клетской и Сиротинской.

Помню, в штабе полка у нас по этому поводу даже шутили:

— Специалистами по форсированию и захвату плацдармов стали. Без нас — никуда!

— А что, и англичанам с американцами, если хорошенько попросят, можем помочь через Ла-Манш перебраться. Уж больно долго они что-то готовятся.

Разговоры об обещаниях и реальных действиях союзников возникали в ту пору часто. И никто в первое время не мог толком понять, в чем причина их пассивности. Трудно осуществить высадку в Европе? Безусловно. Но разве легко было выстоять под Москвой? Разве не дрались сейчас защитники Сталинграда за каждый квартал, за каждую улицу, каждый дом? Дрались, не щадя себя, не думая о личной судьбе.

Казалось бы, получаем мы и продовольствие, и кое-какое оружие, и снаряжение от союзников. Но, чувствовалось, другого ждали наши бойцы и командиры от тех, кто вместе с нами вел борьбу с фашизмом. А на западе все еще «маневрировали», «готовились». Главная же тяжесть войны с гитлеровцами по-прежнему лежала на наших плечах. И, прямо скажу, немало крепких слов звучало в адрес союзников, когда становилось известно, что перед нами появляются новые и новые фашистские дивизии, переброшенные из Франции, Бельгии, Норвегии и даже из Северной Африки. Хорошие «подарочки» позволяли преподносить нам «друзья», ничего не скажешь!

Итак, нам предстояло снова форсировать Дон. Нет, я не оговорился. Готовились именно к форсированию. Как я уже упоминал, плацдарм фактически существовал, речь шла лишь о его расширении. Тем не менее командование считало, что нашей дивизии выгоднее нанести удар правее плацдарма, через реку, там, где гитлеровцы не ждут этого.

Сразу же после получения задачи в штабах началась напряженная работа. В нашем полку — тоже. Проводились рекогносцировки, готовились схемы целей и графики огня, делались предварительные расчеты, наносилась на карты и уточнялась обстановка. Особое внимание уделялось выявлению огневых точек, батарей противника, по которым предстояло вести огонь в первые минуты наступления. Тут же докладывали свои предложения по команде, уточняли и согласовывали их, утрясали вопросы взаимодействия со штабами стрелковых частей.

Разумеется, трудились не только в штабе. Вновь и вновь выезжали в дивизионы, для того чтобы непосредственно на местности поставить подразделениям конкретные задачи. Зачастую это касалось не только батарей, но и отдельных орудий. Накопленный в последних боях опыт подсказывал, что такой метод дает желаемый эффект. Словом, работы хватало всем штабникам.

Не менее напряженно трудились и наши тыловики, возглавляемые капитаном Евгением Ивановичем Темирхановым. Он сам, его подчиненные, даже в сравнительно спокойные дни, редко сидели на месте. А тут, в период подготовки к форсированию Дона, они, словно на крыльях, переносились со складов в подразделения, из них — в штаб, оттуда снова на склады.

Черноволосый, смуглый, Евгений Иванович поспевал всюду. Бывало, заглянет ко мне в штабную землянку на пять минут, согласует несколько вопросов и снова исчезает, чтобы появиться через сутки. Появится исхудавший, запыленный, но с неугасимым блеском в темных глазах.

— Ты сам-то хоть обедал сегодня? — успел однажды поинтересоваться я. — Или только о других печешься?

Евгений Иванович на мгновение задумался, пытаясь уловить эту второстепенную для него деталь, но, видимо, что-то более важное отвлекло его. Я почувствовал, что мысли Темирханова уже потекли по другому руслу.

— Так как же? — снова обратился я к нему. — Как насчет обеда?

— Ну что ты пристал, дорогой? Видишь, где кухня стоит? Иди туда, кушай на здоровье! — невпопад ответил он и выскочил из землянки.

Таков был наш замечательный Евгений Иванович. Сначала все для людей, а потом, если не забудет, для себя. Он мог сутками не вылезать из кабины грузовика, мог весь свой завтрак, обед и ужин свести к краюхе хлеба и кружке холодной воды. На первом плане у него всегда оставалась работа. А на втором, не могу вспоминать об этом без улыбки, — предмет его гордости — черные, аккуратно подстриженные усы. Мы довольно часто дружески подшучивали над ним, но он оставался верея себе:

— Не могу, понимаешь, без усов, в них вся моя сила! А без силы разве справишься с моими заботами? Всем все надо, — не то жалуясь, не то пытаясь объяснить свою постоянную занятость, часто повторял он. — Надо, понимаешь, всем, а спрос с одного начальника тыла. Думаешь, легко? Хочешь на мое место? Тушенки хочешь, а на мое место нет? Ай, как нехорошо, дорогой…

Что верно, то верно. Хлопот у него было превеликое множество. И командир полка уделял работе тыла большое внимание, строго спрашивал с капитана Темирханова. Однако тыловики Евгения Ивановича отлично знали свое дело, трудились увлеченно, самозабвенно, благодаря чему подразделения, какая бы трудная обстановка ни складывалась, непременно вовремя обеспечивались всем необходимым. И, прямо скажу, слово «тыловик» у нас в полку всегда произносилось с большим уважением.

На этот раз тыловики тоже оказались на высоте. К назначенному сроку было получено и подвезено всевозможное имущество, боеприпасы, горюче-смазочные материалы, продовольствие. Во всех дивизионах побывали специалисты-ремонтники во главе со старшим техником-лейтенантом М. И. Ивановым и техником-лейтенантом И. Н. Хомяковым. Они тщательно осмотрели орудия и тягачи, на месте устранили мелкие неисправности. Словом, все делалось для того, чтобы успешно действовать в предстоящих боях.

В те же дни дивизия, в том числе, разумеется, и наш полк, пополнялась личным составом. В основном приходили молодые, необстрелянные бойцы. Большая часть из них направлялась в стрелковые подразделения, которые в последних боях понесли серьезные потери. Пришло пополнение и к нам, артиллеристам. И это было очень кстати. Ведь у нас тоже в каждой батарее, почти в каждом расчете не хватало людей, причем во многих уже довольно давно.

Как же ухитрялись мы неплохо воевать при таком некомплекте личного состава? Получалось это потому, что чуть ли не каждый красноармеец, сержант владел несколькими артиллерийскими специальностями. В бою наводчик мог заменить командира орудия, заряжающий — занять место наводчика, подносчик снарядов — место заряжающего и так далее; Стало уже как-то привычным, что в иные моменты надо трудиться за двоих, а то и за троих.

Может показаться странным, но особенно тяжело приходилось артиллеристам даже не в те моменты, когда они вели огонь по противнику. Я, разумеется, имею в виду не нервные, психологические, а чисто физические нагрузки. Трудней всего, пожалуй, приходилось при смене артиллерийских позиций. Я уже писал о том, что полк получил замечательные тягачи. Они здорово помогали нам при переброске артиллерийской техники на более или менее значительные расстояния. Тут они были незаменимы. Но часто обстановка складывалась таким образом, что машины попросту не могли подойти к пушкам. Действительно, попробуйте подогнать тягач, взять орудие на крюк, когда рядом рвутся мины и снаряды, свистят пули. Сразу же появится отличная мишень для врага. Потеряешь и тягач и пушку.

Поэтому-то в бою, когда необходимо было сменить позицию, переместить орудие на 200–300 метров, его чаще всего перекатывали на руках. Вот тут-то особенно остро чувствовалась нехватка людей.

Сколько раз бывало, застрянет пушка в грязи и ни с места, хоть плачь. Еще бы одного-двух человек, глядишь, и вытащили бы. А их нет. Тогда два расчета наваливались на одно орудие. Нередко в такие минуты на выручку приходили бойцы стрелковых подразделений. Прибегут, невзирая на обстрел, дружно возьмутся, смотришь — вот пушка уже и на новом рубеже. Знала пехота, что артиллерия — их верный друг и помощник. Без ее поддержки и наступать и обороняться трудно. Потому и помогали.

Нелегко приходилось артиллеристам и при инженерном оборудовании позиций. У нас в полку, как и в других, существовал непреложный закон: прибыл на новое место — сразу же окапывайся и тщательно маскируйся. Причем в первую очередь это касалось орудий. Какая бы погода ни была, как бы ни измотались люди на марше, не дожидаясь особых указаний, все дружно брались за ломы, кирки, лопаты.

И, думается, совсем не случайно ко мне, как к начальнику штаба полка, частенько приходили командиры батарей и дивизионов с просьбой назначить именно в их подразделение того или иного красноармейца из числа вновь прибывших.

— Чем он вам приглянулся? Такой же, как и остальные, — молодой, необученный, — интересовался, бывало, я.

А потом, только раз взглянув на новичка, понимал: широкоплеч, крепок он. Оттого и просит за него командир подразделения.

Да, в период подготовки к предстоящему форсированию Дона забот всем хватало. Если кому-то и удавалось вздремнуть где-то в уголке два-три часа, то можно было смело говорить, что человеку здорово повезло.

Как раз в это время выяснилось, что в районе северней Клетской стоит наша прежняя 76-я стрелковая дивизия. Нет ничего удивительного в том, что каждому из нас очень хотелось побывать там, повидаться с давними знакомыми, поговорить с ними.

Однажды, когда все мы собрались за обеденным столом в блиндаже, не выдержал и сказал полковому комиссару Тарасову:

— Вы бы, Кирилл Ильич, съездили, узнали, что у них и как. И нам бы потом обо всем рассказали. Это было бы очень здорово.

— А сами почему не поедете? — лукаво прищурился Тарасов.

— Так ведь в штабе, как вы знаете, работы невпроворот, — ответил я.

— Смотрите, товарищи, — обращаясь к сидевшим за столом, произнес задумчиво Кирилл Ильич. — Оказывается, у нас в полку только штаб к форсированию Дона готовится. Как-то мне и в голову не приходило, что Ковтунов до предела занят, а остальные баклуши бьют…

Честно признаюсь, в тот момент я был готов сквозь землю провалиться, чтобы не видеть его насмешливого взгляда. И дернул же меня черт обратиться с такой просьбой, с таким предложением к полковому комиссару. Уж кто-кто, а я отлично знал, что Тарасов не знает отдыха, что все свое время он отдает подчиненным.

Да, Кирилл Ильич все время был с людьми. Интересовался их настроениями, строго следил, чтобы были обеспечены всем необходимым. То соберет коммунистов в батарее, то просто подсядет к бойцам в орудийном окопе, чтобы откровенно потолковать о жизни фронтовой, о письмах из дому. Что-то посоветует, в чем-то поможет. А если даже невозможно принять какие-то конкретные меры, то успокоит, ободрит теплым словом.

Умел Кирилл Ильич подойти к человеку. А потому и люди понимали его, тянулись к нему. Потому и появлялись у полкового комиссара в подразделениях десятки помощников. Бывало, служит в каком-то расчете ничем не приметный боец. Так, во всяком случае, всем нам кажется. А Тарасов уже подметил в его характере особые черточки. Раз побеседует с человеком, потом второй. Глядишь, и зазвучали в душе бойца струны чистого звона, а там, оказывается, он уже в трудную минуту пример товарищам подает.

Помню, служил у нас во втором дивизионе комсомолец Василий Карпов. Прибыл он в полк еще до начала войны из Тульской области. Живой, смышленый был юноша. Вскоре стал командовать отделением связи. Затем выдвинули его на должность помощника командира взвода управления. Казалось бы, так и расти ему по командной линии.

Но вот в начале 1942 года, когда мы были уже на фронте, пришел в полк Тарасов. Пришел и сразу же начал сколачивать актив. Обратил внимание комиссар и на Карпова. Видимо, подметил опытным глазом у него в характере какие-то специфические, особые черточки. Поговорил по этому поводу с командиром дивизиона. После этого разговора стали чаще привлекать Василия Карлова к политработе. И боевые листки поручали выпускать, и громкую читку сообщений Совинформбюро проводить. Потом и беседы на довольно сложные политические темы начал готовить комсомолец.

В том же году Василий Карпов вступил в партию. Несколько забегая вперед, скажу, что уже в 1943-м стал он парторгом дивизиона. В этой должности и закончил войну. Но и в мирные дни остался политработником. Лишь в 1968 году тяжелая болезнь вынудила Карпова уйти в запас с должности начальника политотдела соединения.

Подобных примеров можно привести немало. Многим, очень многим полковой комиссар К. И. Тарасов помог выбрать правильный путь, найти место, на котором данный человек может принести максимальную пользу. Руководствуясь его советами, люди поступали в военные училища и становились впоследствии хорошими командирами, штабными работниками, специалистами тыла. Судя по всему, имел Кирилл Ильич особый дар: умение заглянуть в душу человека, рассмотреть в нем все до мельчайших подробностей. Впрочем, иным и не может быть комиссар.

Вот и в тот день, когда состоялся наш короткий, но весьма памятный для меня разговор за обедом, Тарасов сразу же уехал в подразделения, чтобы еще раз перед наступлением поговорить с политработниками, парторгами дивизионов и батарей, проинструктировать активистов, дать индивидуальные поручения коммунистам и комсомольцам. Нет, Кирилл Ильич не собирался при этом подменять товарищей на местах. Но считал своим первейшим долгом всегда быть в гуще событий, лично знакомиться с состоянием дел. И те же задания, о которых идет речь, он давал в весьма своеобразной форме: «А как вам кажется, товарищи, не лучше ли будет…» И вот уже один высказывает свое мнение, другой. В результате получается, что не полковой комиссар предложил что-то, а люди сами. А он в итоге заключает с доброй улыбкой:

— Раз считаете, что так лучше, давайте и будем действовать таким образом. Договорились?

Перед отъездом, видя, что я весьма удручен своей нетактичностью, Кирилл Ильич сказал мне:

— А вы не расстраивайтесь, Георгий Никитович. И я занят, и вы, прекрасно понимаю это, заняты не меньше моего. Так что никому из нас не придется сейчас побывать в нашей прежней дивизии. Не до того нынче. Тем не менее с земляками еще непременно повидаемся. Не последний день, надо думать, по земле ходим…

* * *

В темную сентябрьскую ночь 304-я стрелковая дивизия подошла вплотную к Дону. Передовые группы начали переправу через изрядно обмелевшую за лето реку. Использовалось абсолютно все, что могло держаться на воде: лодки, самодельные плотики, связки камыша и ивняка. Некоторые бойцы и командиры пускались вплавь, полагаясь на собственное умение и силы.

80-й артиллерийский полк пока что оставался на левом берегу, ожидая своей очереди. И ждать нам предстояло недолго. Как только завяжется бой, откроют огонь орудия. Для каждой батареи заранее были определены цели из числа разведанных огневых точек, артиллерийских и минометных позиций противника. Это стало возможным благодаря огромной предварительной работе, проделанной разведчиками и наблюдателями. Но слепо полагаться на имевшиеся в нашем распоряжении разведданные тоже было нельзя. Гитлеровцы могли успеть перегруппировать силы, подбросить невыявленные разведкой резервы. Так что мы были готовы и к неожиданностям.

Томительно тянулись минуты ожидания. Как-то там идет переправа? И что означает эта пулеметная очередь? Случайно ли ворвалась она в ночную тишину или, быть может, противник обнаружил наших бойцов? Нет, судя по всему, это обычная, как у нас говорили, дежурная очередь. Иначе разом вспыхнули бы над Доном десятки осветительных ракет, заискрился бы колючими вспышками весь противоположный берег. А он, к счастью нашему, как будто спит. И хоть бы подольше он не пробуждался…

По приказанию командира полка еще раз связываюсь с дивизионами по телефону. Да, сейчас только по телефону, чтобы гитлеровцы, которые следят за эфиром, не обнаружили прежде времени работы наших радиостанций. А стрелки часов подползают уже к той черте, за которой начинается бой. Точнее, должен начаться, как это рассчитано, как предусмотрено планом.

И он начинается грохотом, разрозненными, тусклыми вспышками выстрелов. Это очень хорошо, что тусклыми. Значит, наши передовые отряды сумели, не обнаружив себя, преодолеть Дон и первыми открыли огонь. А вот теперь заговорили пулеметы и автоматы гитлеровцев. Светящиеся трассы тянутся по направлению к реке, к нашему берегу. Где-то за спиной гулко бьет первый залп наших батарей. Сразу же все тревоги, связанные с мучительным ожиданием, уходят прочь. Теперь каждый знает, что ему надо делать.

Уже поступили первые сообщения о том, что нашим бойцам удалось зацепиться за правый берег. В соответствии с планом часть орудий полка тут же снимается с занимаемых позиций и выдвигается вперед, для того чтобы поддержать наступающих огнем и, как только это будет возможно, переправиться на новый плацдарм.

На наблюдательном пункте, где я нахожусь, непрерывно верещат телефоны. Радисты, включившиеся в работу, принимают и передают радиограммы. Их много. И практически каждая требует немедленного решения. Командир дивизии полковник С. П. Меркулов приказывает подавить внезапно ожившие вражеские огневые точки. Командир одного из стрелковых батальонов докладывает, что достиг рубежа № 2. Тут же соответствующее предупреждение передается в дивизионы: если замешкаться, могут накрыть огнем свои…

Несколько суток не прекращались бои в излучине Дона. Гитлеровцы отчаянно сопротивлялись. Тем не менее наши стрелковые подразделения упорно продвигались вперед. Шли медленно, трудно, но, судя по всему, командование дивизии было вполне удовлетворено и этим. Ведь речь шла не просто об освобождении от гитлеровцев той или иной территории. Главная задача, стоявшая перед вами, заключалась в том, чтобы по возможности оттянуть на себя какие-то силы непосредственно из-под Сталинграда, где продолжались упорнейшие кровопролитные бои. А если даже не оттянуть в буквальном смысле этого слова, то по крайней мере поставить перед гитлеровским командованием такую проблему: как поступить с имевшимися в его распоряжении резервами? Направить их к Волге или, учитывая неослабевающий натиск с нашей стороны, использовать здесь, на Дону?

Большинство наших пушечных батарей в дни этих напряженных боев были приданы стрелковым полкам и батальонам дивизии, в которых своей артиллерии пока еще было мало. Орудия чаще всего следовали в боевых порядках пехоты, поддерживая ее, как тогда было принято говорить, огнем и колесами. Это намного упрощало управление огнем в бою, давало возможность артиллеристам немедленно действовать по «заявкам» непосредственно общевойсковых командиров, по их просьбе подавлять огневые точки врага, препятствующие дальнейшему продвижению, уничтожать фашистские танки, пытавшиеся временами контратаковать наступающих.

Казалось бы, такая временная децентрализация управления артиллерийскими средствами — наилучший вариант при наступлении. Однако, как показал опыт, были в такой раздробленности и свои теневые стороны. Главная из них заключалась в том, что в случае необходимости довольно трудно было сосредоточить огонь по наиболее важным в данный момент целям: по ключевым узлам сопротивления, крупным сосредоточениям живой силы и техники врага. Приходилось тратить немало времени на передачу соответствующих команд, подготовку исходных данных для стрельбы. А ведь порой возникали такие ситуации, что все решали считанные минуты.

В ходе боев за новый плацдарм и его последующее расширение мы убедились, что в этом отношении значительные преимущества дает дивизионная артиллерийская группа (сокращенно ее называли ДАГ), в которую входили все остальные пушечные и гаубичные батареи нашего полка. Это был своеобразный артиллерийский кулак. Умело маневрируя огнем группы, командующий артиллерией дивизии подполковник А. В. Николин в нужный момент обрушивал сильные удары на огневые позиции противника, на опорные пункты в глубине его обороны, подразделения гитлеровцев, которые сосредоточивались для очередных контратак.

Вскоре к нам стали поступать сведения о том, что перед фронтом наступления дивизии появляются новые части противника. Это, с одной стороны, создавало дополнительные трудности, значительно осложняло выполнение поставленных задач. Но с другой стороны, одна мысль о том, что эти самые подразделения могли бы оказаться не здесь, а в Сталинграде, приносила огромное, ни с чем не сравнимое удовлетворение. Значит, мы, ведя с противником бои местного значения, уже не условно, а вполне реально помогали воинам 62-й и 64-й армий, которые упорно обороняли город на Волге.

Со временем нам стало понятно и другое. Бои за плацдармы на правом берегу Дона имели своей целью не только отвлечение определенных сил гитлеровской армии, по и подготовку наиболее благоприятных условий для последующего решающего контрнаступления, обеспечившего полный разгром немецко-фашистской группировки под Сталинградом.

В ходе ожесточенных боев соединениям 21-й армии удалось очистить от фашистов излучину Дона северней линии Сиротинская, Клетская и узкую полоску правобережья к западу, до станицы Распопинской. Противник понес значительные потери в живой силе и вооружении.

Однако и нам этот пока что частный успех достался немалой ценой. Требовалось пополнение, а оно к нам в полк, да и в дивизию, пока не поступало. Нам было известно, что не раз полковник С. П. Меркулов обращался по этому поводу в штаб армии. Как-то случайно и я присутствовал при таком телефонном разговоре. К моему удивлению, Серафим Петрович говорил, как мне показалось, как-то уж очень спокойно. Дескать, дадите — хорошо, не дадите людей — тоже переживем.

— Говорят, чтобы в ближайшее время пополнения и не ждали, — сказал он присутствующим, кладя трубку полевого телефона.

Вернувшись в полк, я, конечно же, не выдержал, рассказал об этом товарищам. Все в недоумении пожимали плечами. Мол, почему же комдив не настаивает, почему не добивается? Здравый смысл подсказывал, что достигнутые успехи надо закрепить, развить.

Спустя несколько дней, сейчас уже не помню по какому поводу, мы вновь вернулись к обсуждению этой проблемы. Спор разгорелся на наблюдательном пункте полка. В нем приняли участие капитаны К. Л. Иевлев-Старк и Е. М. Ряхин, кто-то из командиров дивизионов. Спорили настолько горячо, что никто не заметил, как появился полковник Меркулов, которого в полку не ждали.

Он часто появлялся в частях внезапно, для того чтобы на месте выяснить те или иные вопросы, дать какие-то указания. Что привело его в этот раз в артиллерийский полк — затрудняюсь сказать, но вот урок, который он нам преподал, запомнился на всю жизнь.

Некоторое время полковник Меркулов молча слушал споривших. А потом негромко, будто ни к кому не обращаясь, произнес:

— Неважное место для наблюдательного пункта вы нашли. На мой взгляд, надо бы его оборудовать вот там, в низинке. Лучше было бы…

Сразу же на НП воцарилась мертвая тишина. Уж не ослышались ли мы? Какой же наблюдательный пункт может быть в низине? Напротив, испокон веков артиллеристы старались найти для наблюдателей какую-нибудь, пусть даже чуть заметную, высотку.

— Что вы, товарищ полковник? Какой же НП в низине? Оттуда разве разглядишь местность?

— Значит, чем выше, тем дальше видно? — спросил Серафим Петрович.

— Само собой! Это же, как говорится, истина, не требующая доказательств.

— Тогда, дорогие товарищи, объясните мне, почему о резервах, пополнении вы пытаетесь рассуждать так, будто каждый из вас, по меньшей мере, возглавляет фронт? Ваша-то горка всего полковая. Мне, как командиру дивизии, чуть дальше видно. Для командарма еще более широкие дали открываются. А для того чтобы все охватить, все понять, и этой высоты, наверное, недостаточно. Если не дают нам людей, то, значит, где-то в другом месте они сейчас нужней. Давайте из этого и будем исходить. А подобные разговоры лишь мозги затуманивают. Чтоб не слышал я их больше.

Разговоры прекратились. Но в душе каждый из нас невольно продолжал думать о том же. Тем более что в полк чуть ли не каждый день поступали, как говорится, по неофициальным каналам весьма любопытные сведения.

Уехал, помню, однажды на тыловые склады наш Евгений Иванович Темирханов. Зная его оперативность, мы рассчитывали, что к утру он непременно возвратится. Однако появился он в штабе значительно позже.

— Никак не мог пробиться, — рассказывал он. — На дорогах столько войск, что ни проехать, ни объехать. Танки, артиллерия, боеприпасы везут. А к рассвету словно все растворились или под землю ушли. Лишь отдельные полуторки вроде моей попадаются…

— Не будем гадать, товарищи, — вмешался в разговор подполковник В. А. Холин. — Что ни делается, все к лучшему. Раз не сообщают нам о перегруппировках, значит, есть по этому поводу какие-то особые соображения.

Значительно позже нам стало известно, что уже в эти осенние дни началась скрытная подготовка к мощному контрнаступлению. Какая-то часть резервов отдавалась 62-й и 64-й армиям, продолжавшим оборонять Сталинград. Однако значительные силы сосредоточивались в тылах, укрывались в придонских лесах и рощах. Причем все передвижения совершались только ночью. А днем, как и утверждал наш Евгений Иванович, колонны «растворялись».

На первых порах даже в штабе армии ничего не знали о готовящемся контрнаступлении. То есть не знали официально. Никаких директив, приказов по этому поводу не поступало. И тем не менее люди, конечно же, по ряду косвенных признаков догадывались, что приближаются важные события. Каковы же были эти признаки? О передвижениях войск, поступлении крупных партий боеприпасов на склады я уже упоминал. Но было и еще кое-что.

28 сентября Ставка Верховного Главнокомандования преобразовала Сталинградский фронт в Донской, Юго-Восточный — в Сталинградский. Однако в интересах сохранения тайны официальное оформление этого решения было отложено до конца октября. Тем не менее к нам прибыл новый командующий фронтом — генерал-лейтенант К. К. Рокоссовский. Приказ о его назначении довели только до командиров, комиссаров и начальников штабов частей. Константина Константиновича Рокоссовского в то время уже хорошо знали в войсках. Его имя пользовалось у воинов большой популярностью. И главным образом потому, что у всех были свежи в памяти события, связанные с оборонительными боями и контрнаступлением под Москвой, активным участником которых был генерал Рокоссовский. Его прибытие к нам в разговорах неизменно связывалось с предстоящим наступлением.

— Подходит конец обороне. Скоро двинем! — передавалось из уст в уста.

И все-таки толком никто ничего не знал. Даже примерно. Вероятно, в интересах дела так и должно было быть. Касаясь этого времени, Маршал Советского Союза К. К. Рокоссовский писал в своих мемуарах:

«…Многое делалось, чтобы ввести противника в заблуждение. Мы попытались убедить его, что собираемся наступать в междуречье, и вели здесь наиболее активные действия. А на остальных участках фронта имитировались усиленные работы по возведению укреплений… Всякое передвижение войск в те районы, откуда им предстояло действовать, производилось только ночью, с соблюдением всех мер маскировки»[2].

Вернемся теперь к нашим делам. После успешного завершения боев за плацдарм 304-ю стрелковую дивизию вывели во второй эшелон 21-й армии. Второй эшелон есть второй эшелон. Однако ответственности за постоянную готовность к бою с нас никто не снимал. Поэтому в дивизионах, как и раньше, максимальное внимание уделялось инженерному оборудованию огневых позиций. Полковой наблюдательный пункт мы разместили на довольно высоком кургане, откуда весьма неплохо просматривались оба берега Дона — наш передний край и расположение противника.

Несколько забегая вперед, скажу, что за то время, когда полк стоял во втором эшелоне, курган превратился в своеобразный муравейник. По всем направлениям его пересекали тщательно замаскированные окопы и ходы сообщения. Они соединяли между собой довольно просторные и по фронтовым меркам даже благоустроенные блиндажи, которые служили для нас одновременно и укрытиями и местами для работы и отдыха. Поблизости были оборудованы стоянки для автомашин. Все это тщательно укрывалось сетями и подручными средствами.

Полк начал получать и людей, и оружие. Некоторые пушки, поврежденные в боях, отремонтировали, некоторые вообще заменили. И снова наши ремонтники дневали и ночевали в подразделениях. И снова капитан К. Л. Иевлев-Старк хлопотал о приведении в полный порядок средств связи.

Получили мы и пополнение. За счет него удалось доукомплектовать до штатной численности орудийные расчеты, батареи, дивизионы. Мало того, удалось в значительной мере пополнить даже тыловые подразделения и службы, в которых, сколько я помнил, всегда не хватало личного состава. Наш Евгений Иванович Темирханов радовался этому, естественно, больше всех.

— Теперь полная труба фашистам будет!

— Еще бы, — подзадоривали мы его, — столько поваров в полку и у каждого по о-огромному черпаку!

Темирханов ничуть не обижался на шутку. Сверкая темными глазами, разглаживая черные как смоль усы, он тут же принимал ее:

— А что? В рукопашной черпак, особенно на длинной ручке, — страшное оружие!

Во всех подразделениях проводились занятия и тренировки. Перед нами стояла такая задача: как можно быстрее обучить новичков, поставить их в общий строй. Да и для тех, кто уже вдоволь понюхал пороху, такие занятия были отнюдь не лишними. Во-первых, даже достаточно опытным специалистам, для того чтобы оставаться в форме, как и спортсменам, нужны регулярные тренировки. А во-вторых, даже частичная бездеятельность расслабляет человека, рождает благодушие. Мы же никак не могли позволить себе этого.

Дело в том, что, хотя наш полк и находился во втором эшелоне, нас довольно часто привлекали к подавлению огневых средств противника, артиллерийской поддержке частей, занимавших передовые позиции. Не раз приходилось полку включаться и в ожесточенную дуэль с гитлеровскими батареями. Так что терять бдительность нельзя было ни на одну минуту.

Мне, как начальнику штаба, в ту пору тоже неоднократно приходилось проводить занятия с личным составом штабов дивизионов, разведчиками-наблюдателями, топовычислителями, связистами. Особое внимание уделялось совершенствованию управления подразделениями. Для тренировок использовались штатные средства. Но для того чтобы при этом не произошло путаницы, в полку были установлены специальные условные сигналы. Если, например, передавался сигнал «Дон», то все знали, что начинается очередная тренировка. В этом случае все команды следовало выполнять условно. Однако в любую секунду мог прозвучать, так сказать, другой пароль, по которому люди немедленно включались в настоящую боевую работу.

Большую помощь в организации таких занятий и тренировок оказывали нам вышестоящие штабы. Их представители часто приезжали в полк. Они, как правило, рассказывали много интересного о том, что делается на других участках нашего фронта, о всем новом, что появляется у артиллеристов.

Однажды в пасмурный октябрьский день меня предупредили о том, что в полк должен прибыть представитель штаба артиллерии армии. Кто именно — не сказали. Легко представить, как велика была моя радость, когда в дверном проеме блиндажа появилась фигура Виктора Афанасьевича Кучера.

Крепко обнялись. Вначале, как водится, обменялись короткой информацией о житье-бытье, потом перешли к текущим делам. Когда и они были завершены, майор Кучер попросил меня:

— Показал бы ты мне, Георгий Никитович, полк. Похвастайтесь, чем богаты, что нового появилось.

— Так ведь небось не хуже моего знаешь из донесений и сводок, что у нас есть.

— Одно дело в цифрах разбираться, а совсем другое своими глазами видеть, — возразил Виктор Афанасьевич.

Побывали мы с ним в дивизионах, заглянули на наблюдательные пункты, в штабные блиндажи. Немало знакомых встретил там майор Кучер. Это и понятно. Ведь совсем недавно перевели его от нас. Улыбаясь, он пожимал руки красноармейцам, сержантам, командирам. И в то же время видел я, что все задумчивей, мрачней становится Виктор Афанасьевич. С чего бы это? Часть стала несравненно сильней. Огневая мощь выросла, как мы прикидывали, минимум в два раза. На смену лошадям пришли трактора и автомашины. Радио, наконец, стало основным средством связи. Тут радоваться надо, а мой старый товарищ грустит. И, будто услышав мой вопрос, Кучер сказал:

— Сам прекрасно понимаю, Георгий Никитович, что нет никакого повода для печали. Глупо все, лирика сплошная. Но поверь, что ежеминутно екает сердечко, когда смотришь на все это. Уже несколько месяцев служу в штабе артиллерии армии, а частичка души, чувствую, в полку осталась. И ничего с собой поделать не могу. Вроде бы и люди сейчас рядом со мной отличные, а все вспоминаю, вспоминаю… Наверное, так устроен человек, что часть, в которой он начинает службу, на всю жизнь остается в памяти. Как дом, где вырос, как деревня, в которой родился.

Что ж, я хорошо понимал Кучера. Мне трудно было даже представить, что вдруг по каким-то причинам я окажусь в другой части…

Уже под вечер мы вместе зашли к Кириллу Ильичу Тарасову. Он в своем блиндаже обсуждал что-то с майором Д. Ф. Ставицким. Увидев Кучера, оба поднялись из-за стола, сколоченного из неоструганных досок.

— Рад, очень рад, Виктор Афанасьевич, видеть вас! — Тарасов долго тряс Кучеру руку. — Слышал о вашем приезде. Только что возвратился из подразделений и вот с ходу утрясаю тут кое-что с Дмитрием Федоровичем.

— А что утрясать? Прикажите, товарищ комиссар, и будет исполнено! — весело сверкнул глазами Виктор Афанасьевич.

— Э, нет! Во-первых, я уже не комиссар, а заместитель командира полка по политической части. А во-вторых…

— Знаю. Но для нас вы всегда останетесь боевым комиссаром. Есть в этом слове что-то особенное. А что во-вторых хотели сказать, знаю.

— А во-вторых, — продолжил Тарасов, — я и раньше, имея полное право приказывать, старался не делать этого. Нужно убедить человека, добиться, чтобы он сам себе сердцем приказ отдал. Тогда непременно успех будет.

— Вполне согласен!

Долго мы тепло беседовали. Прослышав о приезде Кучера, в блиндаж потянулись все, кто хорошо знал его: Е. И. Темирханов, Е. М. Ряхин, К. Л. Иевлев-Старк. А вскоре пришел и командир полка Вениамин Александрович Холин. Оглядевшись вокруг, он нарочито строго обратился к своему заместителю по тылу:

— Придется наказать вас, Евгений Иванович. Безответственно относитесь к своим обязанностям. Разве так дорогих гостей положено принимать? Что подумают о нас в штабе артиллерии армии? Где праздничный ужин по поводу прибытия старшего начальника и бывшего однополчанина?

— Так мы же вас дожидались! — нашелся Темирханов, понимая, что командир полка шутит. — Прикажете подавать?

Не знаю, было ли что заранее подготовлено у нашего Евгения Ивановича, но только буквально через десять минут на столе уже стояли консервы, два котелка с горячей, обжигающей пальцы, картошкой в мундире, тарелка с солеными огурцами и луком, сало, нарезанное толстыми ломтями.

— Ну, друзья, — поднялся с кружкой в руке Вениамин Александрович, — тост у нас, думаю, может быть только один: за победу, за то, чтобы все мы дожили до нее.

— Не просто за победу, а за скорейший разгром врага! — добавил Тарасов.

И так хорошо, так тепло стало на душе. Нет, не от двух глотков водки, а от того, что все мы вместе, что живем едиными мыслями, что у всех нас единая цель: разгром врага, освобождение родной земли от ненавистных захватчиков.

А еще, хотя за столом ни слова об этом не было сказано, объединяло нас предчувствие, что назревают важные, быть может, решающие события, в самой гуще которых окажемся и мы.

Праздник на нашей улице

Отсчитывал дни хмурый октябрь, а у нас, можно сказать, все оставалось по-прежнему. Разве что на смену нестерпимой летней жаре пришла благословенная прохлада. Почти над самой землей висели тяжелые, будто налитые свинцом, облака. Но всех это только радовало. Ведь у фронтовиков свои понятия о хорошей погоде. Чем больше хмурится небо, тем меньше вероятность появления вражеской авиации. Что хорошего, если в небе сияет солнце, а в его лучах поблескивают «юнкерсы», которые вот-вот начнут пикировать на огневые позиции?

Конечно, и в затяжных дождях тоже радости мало. Раскисают дороги, вода скапливается в орудийных окопах, укрытиях для людей, в ровиках для хранения боеприпасов. Даже в обжитых землянках становится сыро и неуютно. Но в октябре сорок второго погода баловала нас: и небо закрыто тучами, и «всемирного потопа» нет.

Примерно в середине месяца нам сообщили, что 304-я стрелковая дивизия передается в 65-ю армию, бывшую 4-ю танковую.

Когда уже начали готовиться к передислокации, выяснилось, что марш не состоится. Мы вновь оставались на месте. 21-я армия, в состав которой входила дивизия, оказалась на левом фланге Юго-Западного фронта, в районе станицы Клетской. А все, что лежало восточней, в том числе и плацдарм в излучине Дона, отходило к 65-й армии, занимавшей полосу на правом фланге Донского франта. Таким образом, мы, не сделав ни одного шага, на сей раз сменили не только армию, но и фронт.

Тех, кто давно служил в 80-м артиллерийском полку, ждал сюрприз: они узнали, что командует 65-й армией генерал-лейтенант Павел Иванович Батов. До начала войны он был заместителем командующего войсками Закавказского военного округа и не раз приезжал в части, стоявшие в Азербайджане. Бывал он и у нас в полку.

Последний раз мы видели Павла Ивановича осенью 1940 года. Он возглавлял инспекторскую комиссию. Полк в эту пору должен был выполнять боевые стрельбы. Они прошли в основном успешно. И по теоретическим вопросам личный состав показал неплохие знания. Словом, большинство из нас считало, что можно рассчитывать на хорошую оценку. Однако комиссия поставила лишь удовлетворительную.

— Особых претензий к вам нет, — говорил на разборе Павел Иванович Батов. — И если быть откровенным, можно натянуть и на «хорошо». Но давайте вместе поразмыслим, есть ли в этом резон? Недостатки в полку имеются, нельзя закрывать на это глаза. О них, о том, что надо сделать для устранения недочетов, и будем вести разговор.

Досталось нам за недоработки по строевой и физической подготовке, за нарушения внутреннего порядка. Но хорошо помню, что ни у кого в полку не осталось после разбора на душе горького осадка. И все потому, что любая мелочь оценивалась с предельной объективностью. В итоговом докладе фигурировали настолько конкретные факты, что нам оставалось лишь удивляться: почему мы сами раньше не замечали этого? Впрочем, недаром говорится, что со стороны всегда видней.

— Вот так, товарищи, — сказал в заключение генерал Батов. — Пусть не огорчает вас сегодняшняя только удовлетворительная оценка. Главное заключается в том, чтобы в любую минуту быть готовым к настоящему бою. И если грянет он, от всего сердца желаю вам громить врага только на «хорошо» и «отлично». А сейчас — не обижайтесь. Тем более что с артиллеристов всегда спрос по высшей шкале. Вы — наша гордость, наша военная интеллигенция!

Глубокое впечатление оставила эта встреча с генералом Батовым. Уже тогда почувствовали мы, что перед нами человек незаурядного ума, тонкой души, в котором высокая требовательность и принципиальность во всем, касающемся службы, органически сочетаются с глубоким уважением к людям, с горячим стремлением ободрить их, помочь им. И вот теперь Павел Иванович — командующий нашей армией. Вспомнит ли он при встрече своих, можно сказать, питомцев?

Вспомнил! Буквально через несколько дней генерал-лейтенант Батов приехал в дивизию на слет армейских разведчиков и снайперов. В тот же день он прямо на месте заслушал командира, начальника штаба, лично ознакомился с состоянием дел. Заглянул он и в наш полк.

— Никак азербайджанцы?! — удивился он. — Помню, помню, как перед самой войной «удочку» вам поставили. А теперь как дела идут? Жизнь небось строже инспекторской комиссии экзаменует…

Мы коротко рассказали командарму о трудных фронтовых дорогах, которыми довелось уже пройти, об успехах и неудачах полка, о павших товарищах…

Помрачнело лицо у генерала Батова на какой-то миг. Но он тут же твердо сказал:

— Ничего, по полному счету расплатимся с фашистами. Придет и такой день. А пока — надо готовиться к большим боям…

Да, в те напряженные дни именно в этом и заключалась наша основная задача. Кроме того, мы старались оказать посильную помощь героическим защитникам Сталинграда, которые с беспримерным мужеством сражались за каждый квартал, каждую улицу, каждый дом. Их девизом стали слова прославленного снайпера, бывшего коломенского литейщика, Василия Зайцева: «За Волгой для нас земли нет!»

Доблесть советских воинов сливалась воедино с самоотверженностью населения. Из самых разных источников нам было известно, что многие предприятия города продолжали работать до последней возможности. В полуразрушенных цехах ремонтировали танки, автомашины, стрелковое оружие. А когда враг подступал вплотную, рабочие брали в руки винтовки и автоматы, запасались ручными гранатами, формировали целые танковые экипажи. В районе тракторного завода, например, с гитлеровцами сражалась танковая бригада народного ополчения. Труженики заводов «Баррикады» и «Красный Октябрь» вместе с бойцами-сибиряками 308-й стрелковой дивизии отразили около 100 атак вражеских танков и пехоты.

Фашисты несли тяжелые потери. Они были вынуждены перебрасывать к Сталинграду все новые и новые резервы. Но определенную и весьма немалую часть из них отвлекал на себя наш фронт. Причем чувствовалось, что командование очень чутко реагирует на малейшее изменение обстановки. Стоило врагу усилить натиск в самом городе, как тут же следовали яростные контратаки советских войск на других участках. Чтобы обезопасить свои коммуникации от наших ударов, гитлеровское командование поставило по всей малой излучине Дона только немецкие соединения. Так, против нашей армии действовали закаленные в боях гитлеровские дивизии — 44, 376 и 384-я. Лишь на правом фланге фронта противостояли нам румынские части.

В этот период, как я уже упоминал, особенно активных боевых действий мы не вели. И тем не менее в штаб полка практически каждый день поступали донесения о том, что такой-то батареей уничтожена огневая точка, такой-то — вражеское орудие, столько-то солдат и офицеров противника.

Были у нас, что скрывать, любители несколько завысить потери гитлеровцев. Но командир полка, его заместитель по политической части вели с этим непримиримую борьбу.

— Вы вчера докладывали, что уничтожена батарея гитлеровцев. Почему же сегодня с той же позиции был обстрелян наш стрелковый батальон? — спрашивал подполковник В. А. Холин у командира дивизиона.

— Может, и осталась одна пушка, кто ее знает, — оправдывался он. — Все не разглядишь.

— Так вот, запомните раз и навсегда: если нет твердой уверенности, если не разглядели, то думать не смейте докладывать об уничтожении. Неужели не понимаете, какой бедой может обернуться ложный, хотя бы чуть приукрашенный, доклад? Мы прибавим пару уничтоженных орудий, соседи сделают то же самое. А на стол командующего армией лягут данные, из которых следует, что у фашистов артиллерии вообще не осталось. Завышение цифр — преступление! Еще раз повторится такое — пеняйте на себя!

И к нам, работникам штаба, в этом отношении Вениамин Александрович был очень и очень строг. За каждую цифру, которая фигурировала в документах, спрос был высок. Бывало, докладываешь ему какие-либо расчеты, так он не один раз спросит:

— А это откуда у вас взялось? А это проверяли? Лично или поручали кому-то?

И это не было признаком недоверия, излишней подозрительности. Просто командир полка придерживался давно известного и многократно подтвержденного жизнью правила: «Доверяй, но проверяй!»

Но, как бы придирчиво ни подходили мы к оценке результатов стрельбы, цифры, характеризующие боевую деятельность дивизионов и батарей, постепенно росли. На счету многих подразделений были уже десятки уничтоженных огневых точек, автомашин, орудий и минометов. И вражеские танки входили в этот перечень. Так что осеннее затишье было весьма относительным. Схватки с врагом не прекращались ни днем, ни ночью.

Однако все говорило о том, что главные события ждут нас впереди. Мы видели, что продолжается скрытное сосредоточение войск. К нам, как и к соседям, в невиданных ранее количествах поступали вооружение, боеприпасы, горючее. В полк зачастили представители штабов артиллерии дивизии, армии и даже фронта. Они, как уже упоминалось, и раньше не забывали нас, но теперь эти посещения стали чуть ли не ежедневными.

Приезжали в целях проверки, для оказания на месте помощи в быстрейшем освоении полученного оружия и боевой техники.

Представители вышестоящих штабов советовали нам немало полезного, но нередко выспрашивали и наше мнение по тем или иным вопросам. Что ни говори, а конкретный боевой опыт приобретается на передовой. Случается, что простои наводчик, командир орудия подметят что-нибудь такое, до чего и в самом высоком штабе людям додуматься не удается. Просто не в том направлении идет поиск.

Нередко бывало и так, что нас собирали на занятия в каком-либо из вышестоящих штабов. Одно из них, помню, было посвящено артиллерийскому наступлению. Проводили это занятие заместитель командующего артиллерией 65-й армии полковник Зиновий Терентьевич Бабаскин (командующий артиллерией армии полковник И. С. Бескин прибыл позже, когда уже началась операция) и начальник штаба полковник Алексей Михайлович Манило. Под их непосредственным руководством нами были последовательно отработаны в документах и на картах все три этапа артиллерийского наступления: подготовка атаки, ее поддержка, обеспечение боя в глубине обороны противника. Затем аналогичные занятия и тренировки начальники штабов должны были провести у себя в полках с командирами дивизионов и батарей.

Занятия эти проходили не совсем обычно. Деловая атмосфера сохранялась с первой до последней минуты. Но это не мешало нам задавать руководителю бесчисленное количество вопросов, горячо спорить, по ходу дела вносить какие-то свои собственные предложения. И этому не следует удивляться. Довольно многое пока что оставалось неясным и для тех, кого учили, и для того, кто учил.

Взять, к примеру, такую проблему, как ведение огня прямой наводкой в ходе наступления. Орудия уже не раз использовались нами для непосредственной поддержки пехоты. И теперь речь шла о наиболее рациональном, максимально эффективном применении их. Логика подсказывала, что на первых двух этапах артиллерийского наступления наибольшего успеха можно ожидать при централизованном управлении огнем. На третьем этапе, как правило, часть орудий включалась в штурмовые группы пехоты, танков для совместного действия с ними. Казалось бы, все правильно. В то же время некоторыми высказывалось и в определенной мере обосновывалось мнение, что уже в период поддержки атаки целесообразно переходить к децентрализованному управлению. И тут и там, если разобраться, несомненно, были свои «за» и «против».

— Не ждите от меня каких-то рекомендаций, исчерпывающих указаний по этому поводу, — неоднократно повторял полковник Бабаскин. — Не может здесь быть единого рецепта на все случаи жизни. Надо думать, искать, мыслить и принимать решение вместе с общевойсковыми командирами. Ведь, сами понимаете, в конечном счете в их интересах должны действовать и действуем мы.

Активнейшим сторонником именно такого творческого подхода к делу был и командующий артиллерией Донского фронта генерал-полковник артиллерии Василий Иванович Казаков. Отнюдь не отвергая идеи непосредственной поддержки пехоты огнем орудий, не ставя под сомнение целесообразность этого, требуя, чтобы мы действовали в нужное время в боевых порядках пехоты, он не переставал думать о групповом использовании батарей и дивизионов, о создании своеобразного артиллерийского кулака.

— Хорошо бы сделать так, чтобы люди могли идти вперед впритирку за разрывами своих снарядов, — частенько повторял Василий Иванович.

Именно в те октябрьские дни 1942 года у нас в дивизии заговорили об огневом вале. Понятие это, в сущности, было не такое уж новое. Впервые огневой вал как метод артиллерийской поддержки применялся еще в годы первой мировой войны, широко использовался в ходе советско-финляндской войны 1939–1940 годов, да и в некоторых операциях нынешней войны. Однако никому из нас еще не приходилось принимать участия в создании его. Впрочем, в этом нет ничего удивительного. Ведь огневой вал создается при начале крупного наступления, требует применения значительного количества артиллерийских стволов. А нашему полку, к сожалению, с началом войны чаще приходилось думать об обороне.

— Действительно, подвести бы танки и пехоту нашим огоньком к самому что ни на есть переднему краю противника. Так, чтобы фашисты и головы поднять не успели…

— Конечно, это было бы здорово. Только ведь снаряды не разбирают, кто свой, а кто чужой… Тут высочайшая точность и синхронность нужны. На секунду-две опоздаешь или поспешишь, своих же и накроешь разрывами. А отдельные недолеты или перелеты даже теоретически возможны…

Повторяю, в тот период разговоры об огневом вале велись нами в чисто теоретическом плане. Но, доказывая что-то, отстаивая свою точку зрения, какие-то частные предположения, мы часто брались за карандаши. На листке бумаги появлялись новые и новые формулы, подтверждающие или опровергающие те или иные мысли, дающие пищу для дальнейших раздумий. Все это потом сыграло важную роль. Когда вопрос об огневом вале реально встал, как говорится, на повестку дня, артиллеристы и общевойсковые командиры психологически, да и теоретически тоже, в определенной степени были подготовлены к созданию и использованию огневого вала.

Уже в послевоенные годы я узнал, что вопрос об артиллерийском наступлении, об огневом вале конкретно был поставлен после прибытия под Сталинград начальника артиллерии Красной Армии генерал-полковника артиллерии Николая Николаевича Воронова, направленного сюда представителем Ставки Верховного Главнокомандования.

Это был опытнейший специалист. В 1936–1937 годах Николай Николаевич сражался с фашистами в республиканской Испании. Летом 1939 года участвовал в боевых действиях на реке Халхин-Гол. Глубокие теоретические знания, богатый практический опыт позволили ему еще в те годы, будучи начальником артиллерии Красной Армии, внести ряд предложений, направленных на развитие и укрепление артиллерии в нашей армии. В частности, по его инициативе в конструкторских бюро, возглавляемых В. Г. Грабиным, И. И. Ивановым, Ф. Ф. Петровым, создавались новые образцы дивизионной, корпусной, тяжелой и зенитной артиллерии. Одновременно шла разработка более совершенных боеприпасов. Заметно активизировалась работа по созданию реактивных установок, обычного минометного вооружения.

Мне не раз приходилось видеть и слышать представителя Ставки Верховного Главнокомандования генерал-полковника артиллерии Н. Н. Воронова. И впечатление всегда оставалось одно и то же: это человек высочайшей культуры, обладающий железной логикой, необыкновенной способностью убеждать людей в своей правоте и в то же время внимательно выслушивать их мнение. Особенно мне запомнились его высказывания об изучении боевого опыта, вдумчивом внедрении в практику всего нового, прогрессивного.

— Все новое, товарищи, — говорил он на одном из разборов, — детище того, чем мы располагаем сегодня. Из ничего ничего не будет. Именно опираясь на практику, постепенно накапливая драгоценный опыт, мы вносим усовершенствования в наше оружие, изыскиваем новые методы его применения. И артиллерийское наступление, о котором ныне идет речь, родилось не на песке. Оно призвано объединить в себе все лучшее, чему ранее успели научиться мы. Но поверьте, что и это далеко не последнее слово в развитии артиллерийской науки. Ее совершенствование будет идти непрерывно. Поэтому старайтесь всегда творчески относиться к своему делу. То, что сегодня кажется несбыточным, завтра станет реальным…

Жизнь неоднократно подтверждала справедливость слов Николая Николаевича Воронова. Искать, настойчиво искать — вот что требуется от командира, в каком бы виде Вооруженных Сил он ни служил, какой бы пост ни занимал. И принцип этот остается в силе не только во время войны, но и в мирные дни. Лишь к тому приходит успех, кто никогда не удовлетворяется достигнутым, кто непрерывно мыслит, старается идти дальше, добиваться большего.

Между тем подготовка к контрнаступлению продолжалась. Нашей дивизии в полном составе было приказано передислоцироваться в придонские леса восточнее хутора Мело-Клетский. Маршрут движения пролегал не напрямую, а вокруг излучины, вдоль берега Дона.

И раньше во время ночных маршей строго соблюдались меры маскировки. Теперь же им придавалось особое значение. Радиостанции в полку, дивизионах, батареях работали только на прием. Связь между подразделениями и штабом полка поддерживалась с помощью посыльных. Кроме того, в каждом дивизионе находился кто-то из представителей командования.

Мне было приказано следовать вместе с третьим дивизионом, которым командовал опытный артиллерист капитан Н. Г. Почтаренко. Командование знало, что этому подразделению можно поручать выполнение самых сложных задач. И все потому, что умел Почтаренко сплотить людей, передать им свою уверенность в победе. А если живет в сердцах такая уверенность, никакие испытания не страшны.

Немалое значение здесь имели личный пример Почтаренко, его отвага. В бою он неизменно появлялся там, где складывалась наиболее напряженная обстановка. Порой приходилось даже сдерживать его пыл. Помню, как-то раз после одного из боев с гитлеровцами у Серафимовича Вениамин Александрович Холин отчитывал Почтаренко:

— Когда ты наконец поймешь, что командуешь не орудием и даже не взводом. У тебя — дивизион, во какая сила! Вот и управляй ею. А ты то за наводчика к панораме, то чуть ли не за шнур дергаешь.

— А если враг нажимает, а люди ошибаются? — не сдавался Почтаренко.

— Сумей командой поправить. К орудию ты имеешь право встать только в том случае, когда оно одно осталось в подразделении и люди все перебиты. Вот тогда спасибо скажу.

Под стать командиру третьего дивизиона был и его начальник штаба старший лейтенант Иван Максимович Лебеденко. На тех, кто мало знал Ивана Максимовича, он мог произвести впечатление малоподвижного, флегматичного человека. Но стоило прозвучать первым выстрелам, как Лебеденко неузнаваемо преображался. Артиллеристы не раз видели его в самом пекле. И всегда он действовал хладнокровно, уверенно, находчиво, не обращая внимания на близкие разрывы снарядов, посвист пуль.

Всем в полку было известно, что Почтаренко и Лебеденко крепко дружат. И от родных письма вместе читали, и за обеденный стол, как правило, один без другого не садился. Но что являлось особенно примечательным — дружба эта никогда не переступала той невидимой грани, за которой начинается совершенно недопустимое в армейских условиях панибратство.

Командир дивизиона во всем, что касалось службы, строго спрашивал со своего начальника штаба. Случалось, распекал его за какие-нибудь упущения. Зато потом, когда убеждался, что недочеты устранены и дело выправилось, Почтаренко непременно подходил к другу, клал ему руку на плечо и удовлетворенно говорил:

— Вот и добре, Иван Максимович!

Конечно же, и на марше друзья в ту ночь были рядом. Начальник штаба дивизиона порой останавливался на обочине, чтобы пропустить мимо себя всю колонну, а потом, пришпорив коня, быстро нагонял нас.

— Все в порядке, товарищ капитан, — негромко докладывал он.

— Вот и добре, — слышалось в ответ.

И действительно, марш в дивизионе был организован образцово. Батареи своевременно проходили контрольные рубежи. Строжайше соблюдалась светомаскировка. За несколько часов я ни разу не увидел зажженной спички или хотя бы тусклого луча карманного фонарика. Придержав своего коня Приятеля, я дождался Почтаренко.

— Побываю в батареях, — предупредил командира дивизиона. — Если что, ищите в седьмой.

Мимо меня в кромешной тьме двигались тягачи с орудиями, автомашины, повозки. Глухо и натужно гудели двигатели.

— Товарищ капитан, загляните к нам, — неожиданно окликнул кто-то из темноты.

И тут же ко мне подъехал командир восьмой батареи старший лейтенант Владимир Борисович Муратов:

— По Приятелю узнал вас. Ничего не скажешь, знатный конек! Могу горячим чайком попотчевать. Хотите? В термосе еще есть.

— Не откажусь, спасибо.

Отхлебывая из походных пластмассовых стаканчиков душистый чай, мы ехали шагом и негромко разговаривали. Мне нравился Владимир Борисович. И как командир, и как человек. Было в нем что-то по-юношески открытое, подкупающее.

Муратову недавно исполнилось двадцать. Закончил восемь классов средней школы, а затем ускоренный двухгодичный курс артиллерийского училища, войну начал на Южном фронте. В ноябре сорок первого в Сумской области попал в окружение. Почти три месяца с группой товарищей партизанил во вражеском тылу. Именно тогда и появилась у Муратова первая седина на висках.

— На всю жизнь запомню я это время, — рассказывал он. — И, поверьте, не потому, что смерть подстерегала на каждом шагу. Самое страшное заключалось в другом: в полной оторванности от своих. Радиостанции не было. И с людьми без особой надобности старались не встречаться. А если и встретишь кого, то информация самая противоречивая поступает. Пробиваемся постепенно на восток, а где сейчас линия фронта проходит, не знаем.

Только в начале февраля 1942 года удалось группе, в составе которой был Муратов, выйти к своим. Измученные, голодные, в изодранном летнем обмундировании, но с документами и с оружием в руках. Буквально тут же заняли свое место в общем строю. И не было ни у кого из них какой-то другой мечты…

Две ночи мы были в пути. К утру 23 октября 80-й артиллерийский полк сосредоточился в лесу на левом берегу Дона напротив хутора Мело-Клетский. И сразу же началась напряженная работа. Мне почему-то подумалось, что это и есть тот рубеж, с которого начнется наступление на нашем участке.

Так оно и оказалось. Вскоре из вышестоящих штабов, от соседей начали поступать данные о своих частях, о противнике, и мы засели за расчеты. Словом, штаб в эти дни напоминал своеобразный вычислительный центр, а сотрудники штаба — математиков.

Не раз вспоминался мне один случай, связанный со школьными годами. Учился я тогда в девятом классе. Дела в основном шли неплохо, успевал по всем предметам. Но вот однажды поленился и получил «неуд» по математике. Учитель наш, Сергей Алексеевич Сникин, не стал отчитывать меня при всех, но после уроков попросил задержаться в классе. Пристально глядя на меня сквозь толстые стекла очков, он спросил:

— Слышал я, Ковтунов, что мечтаете стать артиллерийским командиром. Это правда?

— Правда, Сергей Алексеевич.

— Что ж, стремление похвальное. Но знаете ли вы, что артиллерийская наука — это прежде всего математика?

Я сидел за партой, низко опустив голову. Что можно было сказать в свое оправдание? А Сергей Алексеевич тем временем продолжал:

— Быть может, сейчас формулы, которые написаны на доске, кажутся вам скучными, ненужными. Но они — основа всему. Не зная их, не одолеете высшую математику, а без нее нет артиллериста. То есть зарядить орудие и выстрелить из него вы, разумеется, сможете, но точно поразить цель — и не мечтайте.

Недолго продолжался наш разговор. Тем не менее крепко запомнились мне слова учителя. И не просто запомнились, а заставили с иных позиций взглянуть на планы о будущем. Я стал серьезнее относиться к занятиям и на выпускных экзаменах по математике, как и по другим предметам, получил отличные оценки.

Потом не раз имел возможность убедиться в том, что артиллерийская наука — это прежде всего математика, и в училище, и во время последующих жарких боев с фашистами. А в эти дни, когда штаб полка начал непосредственную подготовку к контрнаступлению под Сталинградом, эта фраза, сказанная школьным учителем, вспоминалась особенно часто.

Одна за другой заполнялись бесчисленные таблицы, развешанные по стенам, разложенные на столах. Цифры убедительно подсказывали, сколько боеприпасов и куда еще надо подвезти, сколько целей может обстрелять та или иная батарея с основной и запасных позиций, какое время потребуется для перемещения подразделений на рубежи, которые сегодня находятся еще на территории, занятой противником. Прикинуть по карте, попытаться рассмотреть этот район и дороги, ведущие к нему, в стереотрубу. Поговорить с разведчиками стрелковых частей, которые, быть может, именно здесь ходили в тыл противника за «языком»…

В этой круговерти дел и забот день пролетал за днем. Приближалась 25-я годовщина Великой Октябрьской социалистической революции. Этого дня ждали с особым нетерпением. Ведь наверняка будет торжественное заседание в Москве, будет праздничный приказ Народного комиссара обороны. Что нового узнаем мы?

И вот вечером 6 ноября в землянку, где развернута одна из лучших радиостанций, собираются командиры и красноармейцы. Кажется, яблоку негде упасть, а люди все подходят и подходят. Устраиваются кто где может. Только возле стола, за которым сидят те, кто по заданию заместителя командира полка по политчасти будут вести запись передачи, относительно просторно: все понимают, мешать им нельзя. В тишине потрескивает динамик. В дивизионах тоже включены приемники. Все ждут.

Наконец передача начинается. Мы слушаем голос родной Москвы, доклад Председателя Государственного Комитета Обороны И. В. Сталина на торжественном заседании Московского Совета депутатов трудящихся. Суровой правдой о наших неудачах и непреклонной верой в окончательную победу над гитлеровской Германией наполнена каждая фраза. И люди чувствуют, как эта уверенность вливается в сердца, заставляет их биться спокойней…

А утром 7 ноября 1942 года мы услышали приказ Народного комиссара обороны № 345. Вновь и вновь повторяли мгновенно врезавшиеся в память строки: «Враг уже испытал однажды силу ударов Красной Армии под Ростовом, под Москвой, под Тихвином. Недалек тот день, когда враг узнает силу новых ударов Красной Армии. Будет и на нашей улице праздник!»

Нам почему-то казалось, что речь идет в первую очередь о нашем участке советско-германского фронта. И, как показало ближайшее будущее, мы не ошиблись.

* * *

В ночь на 10 ноября 1942 года все части 304-й стрелковой дивизии скрытно вышли на клетский плацдарм, заняв полосу шириной всего три километра. В первом: эшелоне соединения находились 812-й и 807-й стрелковые полки, во втором — 809-й стрелковый полк.

Как и планировалось, были созданы две полковые артиллерийские группы (ПАГ). В одну из них, которая должна была действовать с 807-м стрелковым полком, вошел наш первый дивизион и временно приданный нам дивизион одного из соединений второго эшелона армии. Эту группу возглавил майор Д. Ф. Ставицкий. В ПАГ 812-го стрелкового полка, которому предстояло наносить главный удар, вошли все остальные дивизионы нашего полка. Этой группой командовал подполковник В. А. Холин. В боевых порядках 304-й стрелковой дивизии действовала и 91-я танковая бригада полковника И. И. Якубовского.

К утру все артиллерийские дивизионы заняли заранее подготовленные огневые позиции на левом берегу Дона. Орудия тщательно замаскировали, люди ушли в укрытия. Наблюдательные пункты были оборудованы на правобережье, в боевых порядках стрелковых частей первого эшелона. Командный же пункт полка развернулся в лесу, примерно в километре юго-западнее Мело-Клетского.

Едва подразделения заняли свои места, началась интенсивная предбоевая подготовка. Разведчики полка, дивизионов, батарей буквально исползали всю местность перед передним краем, побывали на всех более или менее значительных возвышенностях, взяли на учет деревья, с которых удобно будет вести наблюдение. Капитан Е. М. Ряхин со своими разведчиками-наблюдателями наносил на карты все новые и новые цели. Много полезных данных мы получили из стрелковых частей.

Немало хлопот нам доставила в этот период пристрелка орудий. Ведь мы не имели права раскрывать свою систему огня, расположение огневых позиций. Поэтому приходилось хитрить.

Прежде всего решили вести пристрелку выборочно, отдельными орудиями, используя для этого происходящие частные огневые дуэли между нашими войсками и противником. А они возникали довольно часто. Бывало, вдруг ни с того ни с сего застучат вражеские пулеметы. Наши подразделения тут же отвечают огнем. Смотришь, одно орудие ударило, другое. Тут и мы, как говорится, под шумок начинали стрелять по каким-то интересующим нас точкам.

Но, как ни стремились советские войска действовать скрытно, противник, видимо, все же о чем-то догадывался. Значительно активизировалась его авиация. Однако уже пришли иные времена. Прежде, бывало, вражеские разведывательные самолеты буквально висели над нами. Теперь же фашистские летчики вынуждены были действовать куда осторожней. Чуть что — уже в воздухе краснозвездные истребители.

Запомнился мне такой случай. Солнечным ноябрьским утром появилась в небе большая группа вражеских бомбардировщиков, шедших под прикрытием истребителей.

Судя по всему, направлялись они к Сталинграду. И тут из-за Дона наперерез фашистам устремилась девятка советских самолетов. Спустя несколько минут начался ожесточенный воздушный бой.

— Ага, задымил гад, к земле пошел! — радостно воскликнул радист, стоявший рядом со мной на наблюдательном пункте.

И верно, один из бомбардировщиков, волоча за собой густой шлейф дыма, падал. Через несколько мгновений далеко в степи взметнулось черно-багровое облако взрыва. Вслед за первым врезался в землю второй бомбардировщик, потом — два вражеских истребителя. Не выдержав натиска, гитлеровцы сбросили бомбы в степь и бросились наутек.

Однако и наша эскадрилья потеряла три самолета. Один из них, объятый пламенем, приземлился недалеко от нас. К истребителю бросились бойцы стрелкового подразделения, находившегося рядом, которые и вытащили летчика из кабины буквально за минуту до взрыва самолета.

Да, теперь уже никто не мог говорить о превосходстве фашистов в воздухе. Быть может, и наше еще не наступило, тем не менее соотношение сил явно изменилось в пользу советских летчиков.

Тем временем все короче и холоднее становились ноябрьские дни. По ночам изрядно подмораживало. Заметно тверже стала земля, у берегов протоков появился первый лед. Это особенно тревожило нас. Ведь с началом наступления предстояло идти вперед, переправлять на правый берег орудия. С этой целью нами уже были подготовлены плоты, самодельные понтоны на лодках. А что делать, если встанет река? Ведь поначалу лед не только пушку, автомашину, но и человека не выдержит. И подготовленные переправочные средства окажутся практически бесполезными. Тут, прямо скажем, есть о чем серьезно задуматься.

Помню, на один из ноябрьских дней планировалась разведка боем. Это свидетельствовало о том, что решающий час приближается. Накануне, подчищая перед наступлением «хвосты», мы засиделись в штабном блиндаже далеко за полночь. Потом решили выпить по кружке чаю. Словом, разошлись по своим землянкам чуть ли не на рассвете с надеждой поспать хотя бы несколько часов.

Но едва я успел закрыть глаза, как прибежал один из разведчиков.

— Шуга на Дону, товарищ капитан!

Накинув на плечи шинель, выскочил в траншею. До наблюдательного пункта было рукой подать. Однако похолодало настолько, что пришлось на ходу сунуть руки в рукава и застегнуться.

— Ну, что тут? — обратился с вопросом к капитану П. И. Шандыбе, который вторую половину ночи дежурил на НП.

— Смотрите сами, — ответил он, уступая мне место возле стереотрубы.

В те моменты, когда в небе вспыхивали осветительные ракеты, я четко видел медленно плывущее по Дону ледяное крошево. Вот так сюрприз! Но думай не думай, а изменить ничего нельзя. Надо было немедленно докладывать командованию. Возможно, сумеют помочь чем-либо.

Об отдыхе уже и речи не было. Вскоре должна была начаться артиллерийская подготовка, предшествующая разведке боем. В ней, правда, участвовали только орудия, имевшиеся в стрелковых полках, но и мы собирались использовать ее в своих интересах: надо было уточнить пристрелку некоторых целей.

Точно в назначенное время ударили наши пушки. Артподготовка была непродолжительной, но, я бы сказал, достаточно мощной. И сразу же, не успел еще рассеяться дым, к окопам противника двинулись стрелковые цепи. А примерно через час нам позвонили из штаба дивизии, чтобы сообщить, что разведка боем прошла успешно. Мало того, 807-й стрелковый полк овладел первой траншеей и сумел прочно закрепиться в ней. Были захвачены пленные.

Спустя некоторое время мы увидели 31 солдата и офицера 1-й кавалерийской дивизии румын, которые уныло брели вдоль низинки, конвоируемые нашими бойцами.

— Что ж, для начала вроде бы и неплохо, — улыбнулся подполковник В. А. Холин. — Будем надеяться, что и продолжение будет не хуже. Только бы уж поскорей наступил этот день!

И он наступил. Наступил запомнившийся мне и всем моим однополчанам на всю жизнь этот замечательный день — 19 ноября.

Всю ночь, как водится, шли последние приготовления. Мы в штабе вносили изменения в подготовленные документы. Ведь наш 807-й стрелковый полк занимал теперь несколько иное положение. И от пленных кое-что в дивизии узнали новенькое. Командиры подразделений, орудий, наводчики, разведчики, связисты еще и еще раз проверяли свои «заведования».

Утро выдалось тогда хмурое, туманное. Провели последнюю сверку времени. Стрелки часов неумолимо приближались к 7 часам 30 минутам…

Наконец поступает команда:

— Внимание… Зарядить и доложить…

Немедленно передаю ее в подразделения.

— Натянуть шнуры…

Мне казалось, что сердце вот-вот выскочит из груди. Представить трудно, какое напряжение царило тогда на огневых позициях, как волновались артиллеристы, замершие в орудийных окопах…

— Огонь!

На какое-то мгновение раньше прозвучал могучий залп «катюш». Огненные стрелы, словно молнии, рассекли густой туман и сплошную снежную пелену, окутавшие окрестности. А потом уже было трудно что-либо различить. Гром орудий сзади, море оглушительных разрывов впереди. Сотни, тысячи снарядов и мин с глухим шелестом проносятся над головой, уходят все дальше. Тяжело вздыхает земля. Видел я артиллерийские подготовки раньше, видел и потом. Но до сих пор мне кажется, что эта была особенной, ни с чем не сравнимой.

Около восьмидесяти минут изрыгали орудия огонь и металл. Затем за разрывами своих снарядов и мин в атаку пошла пехота при поддержке танков. И тут, как и ожидалось, ожили некоторые огневые точки противника. Однако артиллеристы были начеку. Слышались команды:

— Подавить пулеметное гнездо на высоте сто восемьдесят шесть и семь!

— На обратном скате высоты сто тридцать пять ноль — миномет. Уничтожить!

Данные поступали от наших наблюдателей, выдвинутых далеко вперед, от командиров стрелковых подразделений. И орудия тут же выполняли «заявки». Позже командиры подразделений рассказывали мне, что расчеты действовали не просто хорошо, а с каким-то особым, невиданным ранее вдохновением.

К полудню стало совершенно ясно, что наступление развивается успешно. Подразделения дивизии вклинились во вражескую оборону на 2–3 километра. Часть наших батарей была уже на правом берегу Дона, остальные должны были вот-вот начать смену позиций. В связи с этим на какое-то время интенсивность артиллерийского огня могла несколько снизиться, что в определенной мере сказалось бы на темпах продвижения пехоты. Но и тут судьба благосклонно отнеслась к нам. Густой туман, лежавший на земле, стал быстро рассеиваться, выше поднялись плотные облака. В небе появились советские штурмовики. С ревом проносились они над самой землей. И там, где они освобождались от своего смертоносного груза, вставали черные, медленно оседающие разрывы.

С наблюдательного пункта полка, который пока еще оставался на прежнем месте, открывалась довольно широкая панорама боя. Чуть слева от нас горело несколько подбитых танков. И наших и фашистских. А справа тридцатьчетверки уверенно входили в прорыв. Вслед за танками на рысях шли эскадроны кавалерии. Так что успех сопутствовал не только нашей дивизии, соседи тоже уверенно продвигались вперед.

За сутки два или три раза меняли командные и наблюдательные пункты полка. Теперь почти все орудия в боевых порядках стрелковых подразделений. Местность была сильнопересеченная, пушки то и дело приходилось тащить на руках. После жестокого боя 21 ноября был взят хутор Орехов, 22 ноября — населенный пункт Венцы, расположенный километрах в двадцати пяти от тех мест, где начиналось наступление.

На следующий день нашу 304-ю стрелковую дивизию вывели во второй эшелон армии. Однако это вовсе не означало, что настала пора отдыха после непрерывных трехсуточных боев. Части продолжали движение в походных колоннах в юго-восточном направлении. Короткий привал — и снова в путь.

А 24 ноября дивизия была уже в районе хутора Верхне-Голубой, оставив за спиной еще 20 километров. Тут мы узнали, что еще накануне в районе хутора Советский соединились войска Юго-Западного и Сталинградского фронтов, замкнув таким образом кольцо вокруг вражеской группировки в междуречье Дона и Волги.

Трудно передать словами нашу радость. Бойцы и командиры обнимались, целовались, подбрасывали высоко вверх шапки.

На очередном привале Вениамин Александрович Холин и Кирилл Ильич Тарасов собрали командиров подразделений.

— Вот что, товарищи, событие, о котором мы узнали, безусловно, радостное. Хорошее настроение у людей надо поддерживать. Но никакого благодушия, никакой расхоложенности, расхлябанности не допускать. Война продолжается, и нас ждут жестокие бои. Не исключено, что в самом ближайшем будущем. Так что всем — по-прежнему готовность номер один. Вопросы есть? И следите, чтобы люди не обморозились, мороз крепчает.

В том, что гитлеровцы и не помышляют о сдаче в плен, мы убедились буквально через два дня, когда наша дивизия снова была введена в первый эшелон, вышла к Дону и остановилась на его правом берегу. За рекой хорошо были видны хутора Вертячий и Песковатка, в которых, как сообщали разведчики, закрепились фашисты. Причем гитлеровцы имели и танки. Это повышало вероятность контратак.

Сразу же выехали на рекогносцировку. Почти у самого Дона встретились с командиром стрелкового батальона капитаном Григорием Ивановичем Баланко.

— Здоровеньки булы! — пробасил он, подходя к нам. — Уси стари знайоми! Оцэ добрэ!

С Григорием Ивановичем мы были знакомы уже довольно давно. Как-то так получалось, что его батальон, как правило, оказывался на самых трудных участках. А раз так, то без непосредственной поддержки артиллерии, естественно, не обойтись. Потому-то и Баланко хорошо знал чуть ли не всех артиллеристов нашего полка, и они считали его своим. И теперь, судя по всему, именно этому батальону предстояло первым форсировать реку.

— Точно! — подтвердил наше предположение капитан Баланко. — Тилькы моим хлопцам с ходу ричку не перескочиты, — привычно перемешивая украинские и русские слова, продолжал он, — хороший огонек потребуется.

— Поддержим. А одна батарея прямо с тобой пойдет на тот берег.

— Лед слабенький, — усомнился Баланко. — Мы, правда, тальника заготовили, доски, щиты есть…

— Для пушек саперы к утру обещали понтоны подтянуть.

— Оцэ добрэ! — заулыбался Баланко.

По согласованию с командиром полка я остался на наблюдательном пункте, расположенном почти на самом берегу Дона.

— С одним условием, — предупредил Вениамин Александрович, — на рожон не лезть. Возможно, видимость утром будет неважная, но и мне без начальника штаба оставаться не с руки. Так что без всяких там фокусов.

Ночь прошла без сна. На новый НП тянули связь. В штабе заканчивались последние расчеты. Казалось, только что начало темнеть, а уже вновь светлел небосклон, одна за другой гасли звезды. Неподалеку слышался гул тягачей. Оставив орудия на огневых позициях, они уходили в укрытия.

На рассвете началась артиллерийская подготовка. В стереотрубу было хорошо видно, как хутор Вертячий, на окраине которого оборонялись гитлеровцы, заволокло дымом. Тем временем бойцы капитана Баланко уже спустились на лед. У берега он еще кое-как держал людей. Потом в ход пошли связки тальника. И тем не менее было видно, как по ледяной ленте разбегались трещины, как сквозь них фонтанчиками бьет вода, быстро растекаясь поверху, образуя на льду целые озера.

Медленно продвигались вперед и понтоны с орудиями, выделенными для непосредственной поддержки пехоты. Взламывая хрупкий лед, они шли чуть в стороне, чтобы не мешать стрелкам, не портить и без того трудную «дорогу».

Спустя несколько минут поступает доклад о том, что батарея, переправлявшаяся одновременно с батальоном капитана Баланко, заняла огневую позицию. И как раз вовремя. Гитлеровцы, судя по всему, готовили контратаку. На окраине Вертячего показались пехота и танки, о чем я немедленно доложил на командный пункт полка.

— Живую силу постараемся накрыть отсюда, — услышал в телефонной трубке голос подполковника Холина. — Передайте Васильеву, пусть бьет прямой наводкой по танкам. У нас с ним связи пока нет.

Но командир батареи, не дожидаясь приказа, сам сориентировался в обстановке: ударил бронебойными. Над одним из танков сразу же заклубился дым. Второй, словно потеряв ориентировку, медленно закрутился на месте. Третий вдруг стал как-то значительно ниже, приземистей.

— Башню, башню сбили! — закричал кто-то из наблюдателей.

А батальоны 807-го и 812-го стрелковых полков уже подходили к окраинам Вертячего. К вечеру 27 ноября наши части освободили Лученское и Песковатку. Гитлеровцы обороняли Песковатку особенно упорно. Позже выяснилось, что там находилась танкоремонтная мастерская, в которой были почти готовые к бою танки. Через день и они могли бы встретить нас. На другой день разгорелся бой за Вертячий. Штурмовые отряды дивизий (в них вошли наши орудия, а также тайки) постепенно очистили этот укрепленный пункт от врага.

* * *

Потом начались затяжные, изнурительные бои. Дивизию перебрасывали то чуть северней, то чуть южней, но общее направление сохранялось прежним: на Сталинград. Мы шли к городу с северо-запада, все теснее сжимая кольцо окружения, расчленяя вражескую группировку на части.

Мне и сейчас очень часто вспоминаются эти два трудных месяца — декабрь 1942 года и январь 1943-го. Перелистываешь страницы своеобразной книги памяти — и порой становится немного обидно. Вот почему. Случается, смотришь какой-либо кинофильм о Сталинградской битве — и создается совершенно неправильное впечатление о том, что завершилась она окружением трехсоттысячной группировки гитлеровского фельдмаршала Паулюса. Мчатся, взметая белый снег, танки, бегут навстречу друг другу бойцы и командиры в добротных полушубках. Объятия, поцелуи, всеобщее ликование, крупным планом слезы радости на лице пожилого бойца. И уже гремит в динамиках победная музыка, появляется на экране подводящее черту слово «Конец».

А ведь до конца-то было еще очень далеко. Разве не было отчаянных попыток гитлеровцев пробиться на выручку окруженной 6-й немецкой армии? Они были. И немало сил и жертв потребовалось с нашей стороны, для того чтобы сорвать их. Я отнюдь не хочу принизить значение подвигов тех, кто оборонял Сталинград, кто замыкал кольцо окружения вокруг фашистской группировки. Но, поверьте, и те части, соединения, которым было приказано пленить или уничтожить фашистов, оказавшихся в котле, хлебнули лиха.

Гитлеровцы сопротивлялись отчаянно, цепляясь за каждый бугорок, каждую траншею. Их упорство подогревалось неоднократными обещаниями фюрера оказать окруженным помощь. И страх перед расплатой за совершенные злодеяния заставлял фашистов драться до последнего, особенно в начале завершающих боев. А кроме того, был еще целый ряд факторов, которые существенно затрудняли решение поставленных перед нами задач.

Взять, к примеру, те же морозы. Разумеется, в какой-то мере они были нашим союзником. Бойцы и командиры Красной Армии в отличие от гитлеровцев имели значительно лучшее обмундирование. Это бесспорно. В то же время обороняющийся всегда, особенно зимой, имеет ряд весьма существенных преимуществ перед наступающим.

Судите сами. Продвинулись мы, допустим, на километр-другой вперед. Обстоятельства заставляют временно прекратить наступление. Значит, командирам надо позаботиться о том, чтобы укрыть людей, боевую технику. А легко ли сделать это, если не то что лопаты, но и ломы, кирки отскакивают от промерзшей земли, словно от камня? А обороняющийся в это время отдыхает в землянках, блиндажах. Где найти в голой степи топливо? Где взять воду, если подавляющее большинство колодцев разрушено гитлеровцами при отходе? Словом, трудностей было немало.

В непрерывных боях прошел весь декабрь. То черепашьим шагом двигались вперед, то на несколько дней переходили к обороне. Новый год встретили в землянках, наспех вырытых в склонах оврага. Причем встречи, как таковой, можно сказать, и не состоялось. Двумя днями раньше дивизия отбила у гитлеровцев Казачий Курган. А потом трое суток подряд отражала яростные контратаки врага. До праздника ли тут?

Не стану скрывать, зачастую нам казалось, что напрасно мы действуем так осторожно, неторопливо, как бы с оглядкой. Ведь сумели же прорвать оборону противника на Дону и окружить гитлеровцев. Вот и сейчас, наверное, надо бы навалиться на них всеми имеющимися в наличии силами. Неужели в распоряжении нашего командования не осталось больше крепких, боеспособных резервов? И опять, как выяснилось вскоре, мы смотрели на развивающиеся события со своей «полковой горки», с которой видно далеко еще не все. Не знали, не ведали мы тогда, что зажатым в кольцо двадцати двум немецким дивизиям Гитлер приказал не сдаваться. Он надеялся вызволить их. Фашистское командование бросило на помощь окруженным спешно сформированную новую группу армий «Дон», командующим которой был назначен генерал-фельдмаршал Манштейн.

12 декабря из района Котельникова вдоль железной дороги гитлеровцы рванулись к Сталинграду. За три дня кровопролитнейших боев им удалось продвинуться до 45 километров. Неподалеку от Верхне-Кумского завязались ожесточенные танковые бои. До окруженной группировки Паулюса оставалось каких-то 40–50 километров. В связи с тяжелой обстановкой юго-западнее Сталинграда Ставка Верховного Главнокомандования передала в состав Сталинградского фронта 2-ю гвардейскую армию генерал-лейтенанта Р. Я. Малиновского, которая ранее предназначалась для участия в ликвидации окруженной группировки врага.

Но мы-то обо всем этом в то время, разумеется, не знали. Потому и возникали у нас мысли, что надо было бы «навалиться» всем сразу и покончить с окруженной вражеской группировкой.

Зато, как только угроза прорыва была ликвидирована, мы сразу почувствовали, что началась подготовка к разгрому окруженной группировки гитлеровцев. Нашей, например, 304-й стрелковой дивизии помимо того, чем она располагала ранее, придали один танковый полк и два артиллерийских полка. Такого, прямо скажем, никогда раньше не было.

Каждому было ясно, что теперь судьба фашистских войск в районе Сталинграда предрешена. Ведь, естественно, не только 304-я дивизия получила столь солидные средства усиления. Однако для того чтобы избежать напрасного кровопролития, советское командование предложило войскам Паулюса капитулировать. Гитлеровцы решили сопротивляться «до последнего солдата». Тогда, в полном соответствии с законами войны, заговорили пушки.

В 8 часов 05 минут 10 января 1943 года 7 тысяч орудий и минометов начали мощную артиллерийскую подготовку, которая продолжалась 55 минут. Мы подавляли фашистскую артиллерию, уничтожали штабы врага, связь, разрушали дзоты, блиндажи, истребляли живую силу. В воздухе слышался непрерывный гул моторов самолетов 16-й воздушной армии. В 9 часов пехота и танки перешли в решительное наступление. Дивизии нашей армии наступали на направлении главного удара, срезая выступ в районе населенного пункта Мариновка, вместе с соединениями смежных флангов 21-й и 24-й армий. Навстречу нашей ударной группировке наносили удар войска 64-й и 57-й армий.

Пошли вперед и части 304-й стрелковой дивизии. Именно в этих боях мы впервые применили на практике огневой вал, за которым вплотную шли пехота и танки. Но поскольку этот тактический прием для нас был новинкой, мы приняли некоторые меры предосторожности. В частности, наши артиллерийские корректировщики разместились в танках. Находясь в гуще боя, они имели возможность по радио своевременно дать команду на перенос огня, на «замедление» или «ускорение» движения огневого вала таким образом, чтобы, с одной стороны, атакующие не слишком далеко отставали от него, а с другой — не попадали под разрывы собственных снарядов.

В этом бою и мне довелось побывать в роли корректировщика. Не потому, конечно же, что это входит в обязанности начальника штаба артиллерийского полка. И не потому, что не хватало у нас специалистов в этой области. Были у нас отлично подготовлены офицеры и сержанты. Но поскольку в танки корректировщиков мы сажали впервые, надо было проверить, насколько успешно могут они работать в таких условиях. А что позволит сделать наиболее объективные выводы? Вне всякого сомнения, личное впечатление. Вот почему я оказался, получив предварительно разрешение у командира полка, в танке.

Тяжелая машина рывком взяла с места. И я тут же стукнулся обо что-то головой. Попытался поднять руку, для того чтобы пощупать затылок, но зацепил за что-то плечом. Словом, сразу понял, что лучше всего сидеть и покрепче держаться. Вокруг все гудело, скрипело. И самое главное — я практически почти ничего не видел в узкую, бешено прыгающую перед глазами смотровую щель: то серое небо перед глазами, то покрытая снегом земля. А порой толчки следовали настолько часто, что я вообще переставал понимать, где небо, а где земля. А ведь задача корректировщика заключалась в том, чтобы наблюдать не за ними, а за разрывами снарядов артиллерийских дивизионов. И не просто наблюдать, а передавать соответствующие команды по радио.

На первых порах мне это не удавалось. Спустя некоторое время как-то попривык. И тем не менее свистопляска перед глазами продолжалась. Думаю, что так и не сумел чем-либо помочь в смысле корректировки артиллерийского огня. Не исключено, что в следующий раз дела пошли бы лучше, но следующего раза не было. После боя подготовил доклад, который был выслушан с полным вниманием и пониманием не только командиром полка, но и командующим артиллерией дивизии. Примерно то же самое рассказали и другие наши корректировщики: ограниченный обзор, непрерывная тряска мешают весьма существенно. Больше таких экспериментов в период боев под Сталинградом мы не проводили.

К вечеру 10 января части дивизии продвинулись от 1,5 до 4,5 километра. Враг упорно сопротивлялся. Вернувшись с корректировки, я узнал, что наши батареи действовали четко, вели огонь в высочайшем темпе. Мне рассказали, что кое-где, несмотря на 25-градусный мороз, артиллеристы сбрасывали на снег шинели и полушубки. «Так удобней», — пояснили они.

Успехи радовали, но мы понесли и потери. Помню, я находился на командном пункте полка, когда туда позвонили из третьего дивизиона. В шипящей и гудящей трубке едва-едва пробивался чей-то далекий, незнакомый голос:

— Почтаренко…

— Не слышу. Что? Повторите!

— Почтаренко…

С большим трудом удалось разобрать, что из дивизиона докладывают о том, что убит капитан Почтаренко. Трудно было поверить в это. Еще позавчера мы разговаривали с ним, уточняли детали, связанные с предстоящим боем. И вот нет больше нашего Николая Григорьевича. Не услышу его такой знакомый говорок, не увижу открытой, хорошей улыбки…

Но война есть война. И думать в эту трудную минуту приходилось в первую очередь о бое. Я повернулся к капитану Е. М. Ряхину, который стоял рядом, и приказал принять командование дивизионом.

— Есть, принять командование дивизионом!

Через несколько минут его уже не было на наблюдательном пункте. Я разыскал командира полка и доложил о принятом решении. Подполковник Холин одобрил его. Минут через 40–50 капитан Ряхин уже докладывал по телефону, что благополучно добрался до места, что батареи поочередно меняют огневые позиции, что потери в личном составе велики, но задача, поставленная перед дивизионом, выполняется успешно. В метель и стужу, под ураганным огнем противника части дивизии упорно пробивались вперед. В конце дня 12 января соединение вышло на западный берег реки Россошка. Продвигались по заснеженной степи, и артиллерия поотстала. Однако когда подтянули пушки, наши войска с боем перешли Россошку и продолжали наступление. Теперь мы начали второй этап операции — штурм Ново-Алексеевского. В ночь на 15 января части 214-й и 304-й дивизий овладели аэродромом Питомник.

На аэродроме было захвачено свыше 200 вражеских самолетов, 300 автомашин, 23 танка. Согласитесь, что такие трофеи нечасто достаются в бою. С нами, во всяком случае, это произошло впервые. Красноармейцы, сержанты и командиры с любопытством рассматривали их, особенно самолеты. Ведь прежде гитлеровскую авиацию мы видели лишь у себя над головой. И это, прямо скажем, не очень-то располагало к созерцанию. Теперь же каждый имел возможность пощупать машины собственными руками, забраться внутрь.

— Эх, хлопцы, сейчас полечу! Только скажите, за какую ручку дергать…

— Это точно, взлетишь, только где сядешь…

— Ребята, а тут вроде теплее. Залазьте сюда…

И действительно, в самолетах, особенно в транспортных махинах, было заметно теплей, чем на улице. Во всяком случае, пронизывающий ветер не пробирал до костей. Бойцы быстро смекнули, что к чему. Вскоре они обосновались в кабинах, в фюзеляжах. Командование не возражало. Надо же в конце концов людям хоть немного согреться. Ведь уже сколько дней практически все время на морозе да на морозе. Только одно условие поставили — в самолетах и рядом с ними не курить.

Штаб полка разместился в землянках, брошенных гитлеровцами. Там было по-настоящему тепло. После ужина легли спать с твердым намерением не просыпаться до самого утра, если какие-нибудь чрезвычайные обстоятельства не заставят подняться раньше. Но что может произойти? Передний край отодвинулся от аэродрома уже километров на пять-шесть.

Тем не менее произошло. Произошло то, что мы, ветераны полка, вспоминаем и по сей день.

Среди ночи на аэродроме загремели выстрелы. Схватив автомат, висевший у изголовья, я тут же выскочил из землянки.

— Что случилось? — схватил я за рукав кого-то из пробегавших мимо.

— Воздушный десант!

Глянул в небо. И верно: парашюты. Чуть заметны в темноте, но все же заметны. И гул самолетов в небе.

Десант? Какой же смысл в нем? Неужели фашисты настолько глупы, что хотят увеличить количество своих пленных? Тут явно что-то не то. Да и парашюты вроде бы крупней обычных. Впрочем, это может и показаться ночью. А неподалеку уже звучал голос подполковника Холина:

— Оцепить район приземления!

Однако вскоре выяснилось, что тревога поднята напрасно. С хохотом и шутками возвращались к самолетам, стоящим на аэродроме, бойцы блокирующих групп. Возвращались не с пустыми руками. На плечах, на самодельных санках, а то и просто волоком они тащили объемистые, тщательно упакованные в непромокаемую ткань тюки.

— Гитлер нам подарочки прислал! — шутили бойцы. — Тут и боеприпасов полно, и консервы, и сигареты, наверное, найдутся!

Видимо, фашисты еще не знали, что аэродром уже занят нашими частями. И по-прежнему продолжали сбрасывать по ночам с транспортных самолетов на парашютах продовольствие и боеприпасы для окруженных. Тяжелые Ю-52 до рассвета еще дважды появлялись над аэродромом. Но теперь тревоги никто не поднимал. Пусть прилетают, пусть сбрасывают. Для нас продовольствие тоже не будет лишним.

Между тем 17 января соединения 65-й армии подошли вплотную к внутреннему обводу укреплений Сталинграда. 18 и 19 января происходила перегруппировка войск перед завершающим этапом операции.

Должен сказать, что и в эти дни части дивизии вели трудные, изнурительные бои. И фашисты упорно сопротивлялись, и погода отнюдь не благоприятствовала нам. Вовсю разбушевалась пурга. Ветер буквально валил с ног. Колючие снежинки обжигали лицо. Вернее, это были даже не снежинки, а острые, словно иголки, льдинки. Из штаба дивизии вновь поступило предупреждение: следить за людьми, не допускать обморожений.

Но, как ни бушевала стихия, бойцы не унывали. «Теперь и до Сталинграда рукой подать!» — то и дело повторяли они, дружно наваливаясь на увязающие в глубоком снегу пушки, взваливая на плечи увесистые ящики со снарядами. Что поделать, автомашины в такую погоду мало чем могли помочь. Правда, выручали немного трактора, но главным образом рассчитывали на собственные руки.

А вот штабы полка и дивизионов чувствовали себя вполне хорошо. Среди трофейной техники наши автомобилисты разыскали автофургоны «опель». Вначале они показались нам неуклюжими, громоздкими. Но вскоре все мы убедились, что они, по меркам военного времени, разумеется, могли служить весьма комфортабельным помещением и для штабной работы, и для отдыха. Главная проблема заключалась в том, чтобы раздобыть дровишки для массивных чугунных печек, установленных в каждой машине.

В ночь на 22 января, переговорив по телефону со всеми командирами дивизионов и уточнив задачи на завтра, я прилег отдохнуть на пару часов в одном из автофургонов. Но едва успел задремать, как почувствовал, что кто-то трясет меня за плечо.

— Товарищ капитан, — услышал голос ординарца, — вас полковник Николин к телефону требует.

Взял трубку телефона. Спать хотелось ужасно. В предыдущую ночь совсем не удалось сомкнуть глаз. И, откровенно говоря, каких-либо теплых чувств по отношению к Аркадию Васильевичу в этот момент я не испытывал. Тем более что была у него такая манера: иной раз по пустяку мог поднять человека среди ночи.

— Ковтунов? — послышалось в трубке. Голос у полковника был веселый. — Поздравляю тебя и всех твоих артиллеристов. Все мы теперь — гвардейцы! Понимаешь, гвардейцы! Еще раз всех сердечно поздравляю! Ты сейчас же обзвони все подразделения, Первый и Второй так приказали.

Напоминать о последнем было, разумеется, излишним. Если бы и не поступило такого распоряжения, разве мог бы я оставить в неведении своих однополчан? И в эту памятную ночь долго не смолкали в штабе полка, в дивизионах и батареях телефоны.

Да, отныне наша дивизия стала 67-й гвардейской стрелковой дивизией, а наш полк — 138-м гвардейским артиллерийским полком. Значит, Верховное Главнокомандование высоко оценило и наш скромный вклад в борьбу с гитлеровскими захватчиками. Мысль об этом заставляла сильнее стучать сердца, удваивала, утраивала силы.

Телефонными звонками в ту ночь дело, конечно, не обошлось. В автомашину, где размещался наш штаб, приходил то один, то другой. Поздравляли друг друга, строили планы на будущее. Но главным образом мысленно возвращались к прошлому. Вспоминали и первый наш бой на украинской земле, и трудную первую военную зиму, товарищей, которых в ту ночь не было с нами.

И в общем-то получалось, что, с одной стороны, чего-то выдающегося и не числится за полком, а с другой — немало сделано за минувшее время. Десятки уничтоженных танков, автомашин, многие сотни подавленных огневых точек и батарей, тысячи убитых и раненых гитлеровцев — вот в самых общих чертах результаты боевой деятельности полка. А в итоге — высокое гвардейское звание!

Так фактически до самого утра и просидели мы. А с рассветом 22 января полк вместе с другими частями дивизии снова двинулся вперед. Соединения 65-й и 21-й армий получили задачу разрезать прижатую к городу группировку врага и уничтожить по частям. За четыре дня непрерывных боев наступающие войска продвинулись на 10–15 километров. До Сталинграда теперь оставалось совсем немного. К 26 января 67-я гвардейская стрелковая дивизия вышла к железной дороге, которая шла от города к Поворино. Не без труда выбили фашистов с высокой насыпи. Несколькими днями позже на ней уже были оборудованы все наши наблюдательные пункты, начиная от армейского и кончая НП дивизионов. Переносить их куда-то дальше не имело смысла: впереди лежала низина. Там, где ни выбирай место, мало что увидишь.

31 января была окончательно разгромлена южная группа войск расчлененной надвое 6-й немецкой армии. Ее остатки во главе с генерал-фельдмаршалом Паулюсом сдались в плен. А 2 февраля было покончено и с северной группировкой.

Нескончаемыми колоннами потянулись пленные на сборные пункты. Обмотанные тряпьем, обмороженные, голодные, потерявшие человеческий облик, вражеские солдаты и офицеры с большим трудом передвигали ноги. Куда только девалась их былая спесь? Просто не верилось, что именно эти самые «завоеватели», горланя песня, прошагали по всей Европе. Словно гадкое, грязное пресмыкающееся, ползли эти колонны. Кто звал этих людей на нашу землю? Зачем они пришли сюда?

— За что боролись, на то и напоролись, — мрачно шутили наши бойцы, провожая взглядом очередную колонну военнопленных. — Хотели за Волгу попасть, на Восток? Теперь наверняка попадут. Ничего, надо думать, навсегда запомнят, что такое Россия…

А вокруг тишина — ни одного выстрела, ни одного взрыва. Порой начинало казаться, будто все закончилось, будто нет совсем больше войны. А она продолжалась. И до ее победного завершения было еще очень и очень далеко.

Прощай, тишина!

Прошло несколько дней. Однажды глубокой ночью я возвращался в полк из штаба дивизии. В ярком свете фар «виллиса» медленно кружились серебристые снежинки, нехотя ложась на землю, а справа и слева высились развалины занесенного снегом Сталинграда.

Как-то не укладывалось в голове, что можно спокойно ехать вот так, с включенными фарами, и думать о таком пустяке, как эти серебристые снежинки, падающие и падающие на землю, покрывающие ее пушистым белым ковром. Думать и твердо знать, что ни сейчас, ни через минуту это белое безмолвие не нарушится огненными всплесками, не зачернеет плешинами свежевыброшенной взрывами земли и пятнами чьей-то алой, горячей крови.

— Остановись! — неожиданно для самого себя приказал я водителю — красноармейцу Борису Камочкину.

Он удивленно взглянул на меня и нажал на педаль тормоза.

— Заглуши мотор.

Камочкин, теперь уже окончательно переставший понимать, что к чему, повернул рычажок, заменявший на американских автомобилях ключ зажигания. Тишина сразу стала еще более глубокой, неподвижной.

Я вышел из машины и остановился в двух-трех шагах от нее.

— Что с вами, товарищ гвардии майор? — встревоженно спросил водитель, видя, что я неподвижно, подняв глаза к темному, пересыпанному звездами небу, стою на месте. — Если вам плохо, так я мигом в медсанбат…

— Тихо! — приложил я палец к губам. — Тихо! Ты лучше слушай…

— Ничего не слыхать, — спустя несколько секунд проговорил Камочкин. — Ей-богу, ничего не слыхать, товарищ гвардии майор. Мертвая тишина.

— Вот ее и слушай, ею и наслаждайся.

— Есть, наслаждаться тишиной, товарищ гвардии майор! — как-то не очень уверенно ответил Борис. — Есть, слушать! Только, если разрешите, я закурю.

Я молча кивнул головой. Он полез в карман, достал пачку немецких сигарет, сохранившуюся у него после того памятного ночного «десанта» на занятый нами аэродром Питомник. Задумчиво покрутив ее в руках, Камочкин бросил сигареты в снег и вытащил кисет с вышивкой.

— Лучше уж нашей махорочки родимой. Пробовал я это, извините, — заграничная дрянь. Душа не принимает.

А снежинки все падали и падали… Как будто и не было никакой войны…

Для того чтобы быстрее вернуться к действительности, я спросил у Бориса Камочкина:

— Сегодняшнее сообщение Совинформбюро слышал?

— А как же, товарищ гвардии майор! Там почти все про нас, про Сталинград. Сколько оружия трофейного захватили! А пленных! Мы тут с ребятами подсчитали, что если построить фашистов в колонну по четыре, то она больше чем на пятнадцать километров растянется. И это при условии, что дистанцию между шеренгами уставную будут соблюдать!

Любил поговорить мой водитель. Причем было у него одно драгоценное качество. Очень тонко чувствовал, когда командир расположен к разговору, а когда ему хочется помолчать. Умел он еще разговаривать вслух сам с собой. Сам вопросы задает, сам на них отвечает. Случалось, возится с какой-нибудь неполадкой в двигателе и бормочет: «Почему искра слабая? Контакты в распределителе погорели. А что будем делать? Гривенник найдем и почистим…»

Вот и сейчас, чувствовалось, нашел на него говорун.

— А куда нас теперь, товарищ гвардии майор, после Сталинграда, перебросят?

— Куда надо будет, туда и пошлют. В тылу, надо полагать, не останемся.

Очень хотелось мне поделиться с Камочкиным той информацией, которую я имел. Но не мог я говорить красноармейцу, куда поведут нас дальше трудные фронтовые дороги. А сам, хотя и немного, но кое-что уже знал. Именно для того, чтобы проинформировать об этом, и вызывали нас с командиром полка в штаб дивизии. Гвардии подполковник В. А. Холин остался ночевать там. А мне, как начальнику штаба, предстояло с раннего утра организовать прием пополнения и распределение его по подразделениям, полка, распорядиться об организации занятий с новичками.

А еще через некоторое время мы получили приказ следовать на станцию Гумрак. Там полку предстояло грузиться в железнодорожные эшелоны. Сроки для совершения марша и погрузки отводились весьма сжатые.

И вот уже мерно стучат колеса. На улице вовсю бушует вьюга, а в товарном вагоне, где разместился штаб, по-своему даже уютно. Подвешенный к потолку фонарь освещает вагон. Только раскачивается так сильно, что наши тени скачут по стенам как сумасшедшие. В самом центре вагона — раскаленная чуть ли не докрасна круглая железная печь. О топливе можно не беспокоиться. Им запаслись вдоволь. Помимо дров в углу, который свободен от нар и ящиков, высится целая гора негодных автомобильных покрышек, снятых с разбитых немецких автомашин. Резина горит так здорово, что труба становится вишневой и начинает гудеть басом. Правда, дымят автопокрышки нещадно, но на ходу поезда этого не чувствуешь.

Только что поужинали. Кто-то взял в руки баян и неторопливо перебирает клавиши. Вот уже, словно родившись из дробного перестука колес, звучит в вагоне мелодия о далеком доме, о девушке, на окошке у которой горит огонек. Хорошо, тепло становится на душе.

А мне, чувствую, что-то нездоровится. Видно, простудился на ветру в то время, когда грузили на железнодорожные платформы пушки, автомашины, боеприпасы.

Сразу же после ужина прилег на нары. Устроился поближе к печке, закутался в полушубок. Думал, что сразу засну, но долгое время лежал просто так, закрыв глаза. И конечно, вновь одолевали мысли о доме, о семье. Как они там? В последних письмах жена писала, что подумает о том, чтобы перебраться с Кавказа в Ташкент. Но осуществила ли она свои планы? Во время боев под Сталинградом писем мы фактически не получали. Так что можно было лишь гадать, что сейчас дома.

А может, уже снялась Люба с места и живет в Средней Азии у мамы? И тут же перед глазами появилось мамино усталое, родное лицо. И руки, никогда не знавшие покоя. Семерых детей вырастила она…

…И вот уже отец, будто живой, стоит перед глазами. Его тоже не баловала судьба. С превеликим трудом сумел он в детстве закончить три класса церковно-приходской школы. Затем батрачил в деревне, работал переплетчиком в частной мастерской, был простым железнодорожным рабочим в Казахстане, куда его в 1905 году сослали как недостаточно благонадежного. После Октябрьской революции взялся за винтовку, чтобы никогда не было возврата к старому.

Когда отгремели бои гражданской войны, отец возвратился в родную деревню. Был там секретарем, позже председателем сельского Совета, воевал с местными кулаками, с бандитами. Спустя несколько лет в Самаре поступил на курсы железнодорожных служащих. Успешно окончил их. Встал вопрос о месте дальнейшей службы. Отец попросился обратно в Казахстан, на станцию Чинли Ташкентской железной дороги. Что ни говори, все-таки уже знакомые места. Там и жил он все последующие годы, там и похоронили мы его в тридцать восьмом, трудном для нашей семьи году…

А поезд все шел и шел на северо-запад от Сталинграда. По-прежнему раскачивался фонарь, по-прежнему плясали тени на стенах вагона, гудело, бесновалось пламя в раскаленной чуть ли не докрасна печурке. И каждый час пути уносил нас все дальше и дальше от той необычной тишины, к которой мы никак не могли привыкнуть и к которой пока еще никто из нас не имел права привыкать.

* * *

Как ни кидало, как ни бросало нас в стареньких, отчаянно скрипящих товарных вагонах, но мы получили полную возможность убедиться в том, что железнодорожники прекрасно знают свое дело и, несмотря на трудности, работают действительно по-фронтовому. Ехали почти без остановок. Не прошло и двух суток, как наши эшелоны прибыли к месту назначения — на станцию Елец. Остальные части 67-й гвардейской дивизии разгружались или здесь же или неподалеку, на маленьких станциях.

11 марта походным порядком выступили по маршруту Ливны, Колпны, Свобода, Курск. Марш проходил только ночью, при полной светомаскировке. Единственно, чего опасались мы, — оттепели. Пока еще дороги, скованные зимними холодами, не доставляли нам особых хлопот. Но легко было представить себе, во что превратятся они при малейшем потеплении.

Лично у меня в ту пору были и другие заботы. Дело в том, что еще в декабре 1942 года из полка убыл наш комиссар К. И. Тарасов (мы так и продолжали его называть). Ушел на повышение и Вениамин Александрович Холин. Его назначили командующим артиллерией 51-й гвардейской стрелковой дивизии. Уехал учиться ПНШ-1 капитан Петр Иванович Шандыба. Майор Д. Ф. Ставицкий стал командиром артиллерийского полка в 375-й стрелковой дивизии. Заместителем командира того же соединения по тылу назначили Евгения Ивановича Темирханова. Потеряли мы, как я уже упоминал, некоторых товарищей в боях по ликвидации окруженной группировки под Сталинградом. Словом, тех, с кем довелось воевать с самого начала, в полку осталось не так-то много. А мне в довершение всего было приказано временно исполнять обязанности командира части. Так что, думаю, вполне можно понять мои волнения, переживания и тревоги.

Несколько дней дивизия находилась в резерве Центрального фронта. Затем — снова в путь. Теперь — в район города Обоянь, где развернулся командный пункт Воронежского фронта. Тут стало известно, что 67-я гвардейская стрелковая дивизия, в состав которой по-прежнему входил полк, остается в 21-й армии.

Обстановка на нашем участке фронта складывалась, к сожалению, не в пользу советских войск. В начале месяца гитлеровцы нанесли сильный удар из района Люботина, 16 марта сумели вновь овладеть Харьковом и пытались развить успех на белгородском направлении. Нам, уже не раз встречавшимся с врагом в подобных ситуациях, было предельно ясно, как трудно сейчас приходится тем, кто сдерживает яростный натиск. Вскоре поступил приказ: двигаться в сторону Белгорода. Однако к вечеру стало известно, что нас задерживают. Почему? Лишь поздно ночью наконец все стало ясно.

— Вот что, Ковтунов, — сказали мне, — завтрашний день отводится вам на то, чтобы люди привели себя в полнейший порядок…

Что означает привести себя в полнейший порядок? Я, откровенно говоря, не совсем понял, что под этим подразумевается. Однако мое недоумение тут же рассеялось, как только было сказано, что нашему артиллерийскому полку будет вручаться гвардейское Знамя.

Весть о предстоящих торжествах молнией облетела все подразделения. Еще не совсем рассвело, а красноармейцы, сержанты, офицеры начали готовиться к торжественному церемониалу. В ход пошли машинки для стрижки, бритвы.

Выстраивались в очередь к небольшим зеркальцам. Старательно пришивали к гимнастеркам свежие подворотнички. Где-то раздобывали мазь для сапог и ботинок.

А на следующее утро к нам в полк приехали командующий артиллерией армии генерал-лейтенант артиллерии Г. А. Макаров, новый командующий артиллерией дивизии полковник И. Д. Румянцев, начальник политического отдела дивизии полковник М. М. Бронников.

— Готовы? — спросил меня генерал Макаров.

— Так точно! — ответил я, чувствуя, как волнение все больше и больше охватывает меня, будто не радостное событие, а тяжелейший бой ждет впереди.

— Да вы, Ковтунов, не волнуйтесь, — попытался успокоить меня полковник Бронников. — Впрочем, я тоже, наверное, волновался бы не меньше вашего, — улыбнулся он.

— Общее построение полка через час, — приказывает командующий артиллерией армии.

И вот застыл строй. Ему, конечно же, далеко до тех парадных батальонов, которые мы видим в октябрьские праздники на Красной площади столицы сейчас. У одних — шинели, у других — полушубки. Причем самых различных оттенков. Кому-то шинели длинноваты, у кого-то чуть прикрывают колени. Но разве в этом заключается главное? Лица офицеров, сержантов, красноармейцев — вот на чем невольно останавливается взор. А на них лежит печать торжества, уверенности в будущем, готовности к новым, быть может, еще более серьезным испытаниям. Это лица людей, которые знают, для чего они живут, которые знают, за что отдадут свою кровь и жизнь, если того потребует обстановка.

Трепещет на свежем ветру развернутое гвардейское Знамя. Опустившись на одно колено, припадаю к алому полотнищу губами. Тугой комок останавливается в горле, когда мне, как исполняющему обязанности командира полка, предлагают сказать несколько слов. Наверное, нескладно, путано говорил я в. тот памятный день. Помню только одну фразу: «Били фашистских гадов, и впредь, клянусь, будем бить всей мощью огня!» Ее я, кажется, повторил подряд несколько раз.

С этой мыслью — бить врага всей мощью огня — и выступили мы в указанный нам район, чтобы занять там оборону. Соединения 21-й армии развернулись на рубеже Дмитриевка, Триречное, Березов, Шопино и отразили все атаки немецко-фашистских войск. Гитлеровцы, хотя и сумели ранее овладеть Белгородом, не смогли продолжить наступление. Ни сил, ни средств для этого, как видно, у них уже не было. И мы не располагали ими в достаточном количестве для того, чтобы восстановить положение на этом участке фронта. Вскоре здесь установилось относительное затишье. Началась тщательная подготовка к грядущим боям.

Командный пункт дивизии разместился в селе Луханино, в нескольких десятках километров южнее ст. Обоянь. Справа от нас находилась 71-я, а слева 52-я гвардейская стрелковые дивизии.

Наш полк занял огневые позиции в районах населенных пунктов Черкасское, Яковлево, Бутово и южнее Верхопенье, параллельно шоссе Белгород — Курск. Место для командно-наблюдательного пункта выбрали у деревни Черкасское. В случае наступления врага мы должны были воспретить ему продвижение по очень важной магистрали.

На новом месте сразу же, как и полагается, личный состав подразделений приступил к инженерному оборудованию позиций.

В конце апреля, а если говорить точнее — 22 числа, стало известно, что и вся наша армия стала гвардейской. Теперь она была преобразована в 6-ю гвардейскую армию.

Как я упоминал, сразу же после прибытия на передовую мы приступили к инженерному оборудованию позиций. Но, прямо скажу, дела тут продвигались куда хуже, чем хотелось бы. И причин здесь, с моей точки зрения, было несколько.

Во-первых, сильно мешала весенняя распутица. Землю развезло до такой степени, что движение стало возможным только по улучшенным грунтовым дорогам. В жирном черноземе безнадежно вязли автомашины и даже трактора. Вода заливала окопы, ходы сообщения, землянки. Все это отнюдь не поднимало настроения людей.

Во-вторых, помимо объективных трудностей существовали трудности чисто психологического плана. Они заключались в том, что у некоторых красноармейцев, сержантов и даже у ряда офицеров сложилось мнение, что после разгрома немецко-фашистской группировки под Сталинградом, после успешного прорыва блокады Ленинграда возможен лишь такой вариант продолжения войны: наше решительное наступление на всех без исключения участках советско-германского фронта. Об оборонительных боях они уже и не помышляли. А если так, то стоит ли огород городить, укреплять и укреплять занимаемые сегодня позиции?

Едва лишь стали проявляться такие настроения, им была объявлена беспощадная борьба. Да, конечно же, мы непременно будем наступать. Однако и обороной нельзя пренебрегать. У противника еще немало сил. Эта линия неизменно проводилась на всех служебных совещаниях, во время политических занятий и информации, проходивших в дивизионах, батареях, орудийных расчетах.

Действительно, гитлеровская Германия потерпела сокрушительное поражение на берегах Волги. Тем не менее фашизм обладал еще немалой военной мощью. Для того чтобы улучшить внутриполитическое положение Германии и укрепить фашистский блок, гитлеровцы и решили провести крупное летнее наступление в районе Курского выступа, вновь овладеть стратегической инициативой и решить исход войны в свою пользу. Именно на Курском выступе создавались, по мнению фашистского командования, наиболее благоприятные условия для окружения и разгрома войск Центрального и Воронежского фронтов, для нанесения затем мощного удара в тыл Юго-Западного фронта.

Для наступления, подчеркиваю, для наступления, а не для обороны противник к лету 1943 года сконцентрировал в районе Курского выступа огромные силы: свыше 900 тысяч солдат и офицеров, около 10 тысяч орудий и минометов, до 2700 танков и около 2000 самолетов. При этом большие надежды возлагались на новую боевую технику — тяжелые танки «тигр» и «пантера», обладавшие мощной броней, и самоходные орудия «фердинанд».

Советское командование сумело разгадать намерения врага и, исходя из реальной обстановки, наметило наиболее целесообразный план действий на лето 1943 года. Этот план учитывал опыт тяжелого лета 1942 года. На сей раз было решено упорной обороной на Курском выступе сорвать наступление противника, обескровить его ударные группировки и создать тем самым наиболее благоприятные условия для последующего наступления.

Итак, третье военное лето снова предусматривало оборону? Да, но на сей раз, в отличие от битв под Москвой и на Волге, переход к обороне в районе Курска не был вынужденным, а имел преднамеренный характер. Красная Армия не уступала врагу инициативу, захваченную в зимней кампании. Напротив, советское командование выбрало тот путь, который в сложившихся условиях должен был стать кратчайшим для достижения победы, скорейшего разгрома гитлеровцев, гитлеризма вообще.

Обо всем этом нам стало известно значительно позже. А в те апрельские дни 1943 года от нас требовали максимального внимания к инженерному оборудованию позиций, созданию и совершенствованию сети командных и наблюдательных пунктов, организации учебы в подразделениях, постепенного накопления боеприпасов, приведения в полнейший порядок вооружения и средств связи.

Кстати, средствами связи к весне 1943 года мы были укомплектованы прекрасно. Помимо отечественных, штатных радиостанций в полку появилось и немало трофейных. Радисты довольно быстро освоили их. Однако новый помощник начальника связи по радио старший лейтенант М. А. Ландман ставил перед собой куда более широкую задачу: пусть если не все, то большинство красноармейцев, сержантов и, конечно же, офицеров научатся поддерживать связь. Речь, разумеется, шла не о глубоком изучении станций, а о приобретении минимальных практических навыков. И Михаил Абрамович не жалел сил и времени для того, чтобы воплотить свои замыслы в жизнь.

Несколько забегая вперед, должен сказать, что его настойчивость, умение смотреть вперед не пропали даром. С началом Курской битвы мы на практике увидели, что радиосвязь куда надежней телефонной. Кабельные линии, как ни укрывали, как ни маскировали их связисты, часто выходили из строя. И в этом нет ничего удивительного. Плотность артиллерийского и минометного огня была столь высока, что буквально каждый клочок земли перепахивался разрывами. Где уж тут уцелеть проводу, который тянется на километры!

Во второй половине апреля по-летнему жаркое солнце быстро подсушило землю. Работы по инженерному оборудованию оборонительных позиций стали вестись еще более интенсивно. Я не случайно вновь возвращаюсь к этому вопросу, ибо глубоко убежден, что именно этим в значительной мере определился наш успех в последующих боях.

В те дни мне часто доводилось бывать непосредственно на переднем крае: изучали местность, намечали ориентиры, контролировали ход занятий и тренировок, согласовывали и уточняли порядок взаимодействия со стрелковыми частями в той или иной обстановке. И всякий раз бросалось в глаза, что совершенствование инженерных сооружений, которые, казалось бы, уже и так отвечают самым высоким требованиям, не прекращалось, шло полным ходом.

На первой позиции, например, пехотинцы отрыли четыре линии траншей полного профиля. Все они соединялись ходами сообщения. На второй позиции было подготовлено две линии траншей, на третьей — одна. Повсюду оборудовались землянки, блиндажи, причем такие основательные, добротные, что иным и прямое попадание снаряда среднего калибра не могло принести вреда.

Этим дело не ограничивалось. Вовсю шло оборудование наблюдательных пунктов, отсечных позиций. Немалая часть личного состава готовила противотанковые рвы. Помимо этого саперы закладывали перед передним краем, а кое-где и в глубине обороны минные поля, устанавливали проволочные заграждения и так называемые малозаметные препятствия (МЗП).

Заметны были и некоторые новшества. Раньше, скажем, наши танки, как правило, укрывались где-то в рощах, балках, что в значительной мере снижало их возможности при отражении вражеских атак и контратак. На последнем этапе боев под Сталинградом мы неоднократно видели фашистские танки, закопанные в землю так, что только башня оставалась наверху. Вначале считалось, что это вызвано острой нехваткой горючего. Так оно, вероятно, и было. Но вскоре стало ясно и другое: танковая башня — прекрасная огневая точка. Осколки ей не страшны. Что касается прямого попадания снаряда, то ведь еще надо попасть, да под определенным углом, чтобы избежать рикошета. А это даже для самого опытного, бывалого наводчика при самых благоприятных условиях задача далеко не простая.

Но если так поступал, и небезуспешно, противник, то почему бы и нам не взять на вооружение подобный прием? Однако применять его мы стали с некоторыми весьма существенными усовершенствованиями. Для танков отрывались глубокие, такие, чтобы только башня торчала над землей, окопы с относительно отлогими аппарелями. В ходе отражения вражеского натиска в распоряжении обороняющегося появлялась дополнительная огневая точка. А перед самым началом нашей атаки танк по команде выходил из окопа и действовал, как обычно. Не надо было его предварительно откапывать.

Не буду утверждать, что этот прием — именно наше новшество. Не исключено, что на других участках фронта такой весьма эффективный способ использования танков применялся и ранее. Но лично я увидел все это впервые под Курском, в танковом полку, который был придан нашей стрелковой дивизии.

Наши работники служб тыла, практически ежедневно выезжавшие на тыловые базы и склады, рассказывали, что интенсивные инженерные работы ведутся повсюду в полосе глубиной до 250–300 километров. Таким образом, судя по всему, речь шла о создании прочной, глубоко эшелонированной обороны.

Само собой разумеется, что и мы, артиллеристы, старались не отставать от пехотинцев и танкистов во всем, что касалось инженерных работ. Начали, как и полагается, с оборудования основных огневых позиций, командных и наблюдательных пунктов. Едва только они были готовы, принялись за сооружение запасных и ложных. Бои на Дону, под Сталинградом и в этом отношении многому научили нас. Теперь даже необстрелянные новички вслед за ветеранами полка часто повторяли: «Чем больше пота, тем меньше крови!»

Вот написал сейчас «необстрелянные новички» и задумался: правомерно ли говорить так? Ведь у читателя помимо воли может сложиться впечатление, что всю весну и начало лета 1943 года мы занимались исключительно оборудованием позиции, повседневной боевой учебой и прочими, относительно «мирными» делами. А в сущности, все обстояло далеко не так. Конечно же, на фронте есть периоды горячих боев, есть периоды сравнительного затишья. И тем не менее нельзя забывать, что все это время наш полк находился на передовой и пушки наши отнюдь не молчали.

Чуть ли не каждый день от стрелковых подразделений поступали заявки на подавление вновь выявленных вражеских огневых точек или на открытие огня по скоплению техники противника. И вот уже заговорили пушки.

Гитлеровцы, естественно, тоже не остаются в долгу. Они стремятся нанести огневой удар по нашим батареям, мы — по их. И, как говорится, пошло-поехало. Такие артиллерийские дуэли продолжались порой по нескольку часов подряд. Так что новички у нас в полку были, а вот необстрелянными их называть, пожалуй, будет несправедливо.

Но все это — уничтожение вновь выявленных огневых точек, контрбатарейная борьба — было нашей повседневной фронтовой работой. Поэтому, думается, и нет смысла останавливаться на ней более подробно. А вот кое о чем, на мой взгляд, следует рассказать. В частности, о том, как мы сооружали ложные огневые позиции.

Их созданию уделялось первостепенное внимание. Между батареями, дивизионами шло даже своеобразное соревнование: каждый стремился придумать, изобрести что-нибудь такое, чем можно наверняка обмануть гитлеровцев, сбить их с толку, ввести в заблуждение. В ход шли бревна и доски, пустые банки от пушечной смазки, колеса от разбитых повозок. Умелыми руками бойцов порой создавались такие макеты, что на расстоянии 300–400 метров их трудно было отличить от настоящих пушек. Плюс ко всему — тщательная, самая настоящая маскировка.

Помню, ехал я однажды в первый дивизион. Вижу, на опушке рощи справа от дороги вроде бы артиллерийская батарея развернута. По тем данным, которые были в штабе полка, не должно ее здесь быть. Ведь о соседях мы тоже наиподробнейшие сведения имели. Что бы это значило? Командую водителю Камочкину:

— Ну-ка, давай завернем.

Добрых полкилометра прыгал наш «виллис» по кочкам. И только тут начал я догадываться, что батарея-то эта ложная. Подъехали еще ближе — так и есть. Навстречу нам гвардии старший сержант В. М. Ходяков появляется. Оказывается, под его руководством сооружали артиллеристы ложную позицию.

Таких позиций в каждом дивизионе создавали несколько. Засекут ее фашисты — непременно жди огневого налета. Случалось, по две-три сотни снарядов выпускали гитлеровцы по пустому месту. Один за другим встают разрывы, а наши бойцы радуются:

— Давай, давай, фашист! Давай еще десяточек! Может, среди них и тот снаряд будет, что на мою долю отлит!

Для того чтобы постоянно держать гитлеровцев в напряжении, использовали мы и другой метод — кочующие батареи. Развернется подразделение в намеченном месте, подготовит данные для стрельбы, даст несколько залпов по заранее разведанным целям, и снова пушки на крюк. А спустя некоторое время батарея появляется в другом районе и снова ведет огонь. Отстрелялись — снова в путь. Там же, где несколько минут назад стояли орудия, уже поднимаются к небу оранжево-черные султаны. И опять впустую.

Придерживаясь такой тактики, мы не только тревожили гитлеровцев. Все это позволяло учить молодых бойцов непосредственно в боевой обстановке. А это, по моему глубокому убеждению, — самый лучший способ обучения. Постоянно помнили мы и о том, что с началом активных боевых действий нам наверняка придется вновь столкнуться с вражескими танками.

Для того чтобы научить расчеты бороться с ними, километрах в 15–20 от передовой, на большом лугу, изрезанном оврагами, был оборудован своеобразный артиллерийский полигон, на который поочередно, в точном соответствии с утвержденным в штабе дивизии графиком, выезжали для стрельбы и наши подразделения.

В середине мая по указанию командира полка поехал туда и я, чтобы поприсутствовать на стрельбах нашего третьего дивизиона, которым командовал теперь гвардии капитан И. М. Лебеденко. Эту зачетную стрельбу штаб дивизии спланировал начать в шесть часов утра.

Выехали, едва рассвело, но, как на грех, по дороге спустилось колесо у «виллиса». Пока ставили запаску, прошло 15–20 минут. Так можно было и опоздать. Однако я успокаивал себя мыслью, что Лебеденко, заранее предупрежденный о нашем приезде, чуть подождет. Тем не менее вскоре мы услышали частые выстрелы.

Наконец «виллис» подкатил к огневым позициям и, окутавшись облаком пыли, резко затормозил.

— Извините, что так получилось, что не дождались вашего приезда, товарищ гвардии майор. Начальник полигона торопил. Сразу же после нас еще и другие подразделения стрелять будут, — доложил Лебеденко.

— Ладно, сначала результаты оценим, а потом уже оправдываться будешь, — пожимая Ивану Максимовичу руку, ответил я. — Пошли на огневую.

У орудия, прильнув к панораме, быстро вращал маховики горизонтальной и вертикальной наводки гвардии старший сержант, на гимнастерке которого поблескивал орден Красного Знамени.

— Старый знакомый, Тогузов, — негромко сказал мне Лебеденко.

А я и сам уже узнал командира орудия. Узнал по какой-то особой хватке, по манере работать у прицельного устройства.

— Сейчас посмотрим, не разучился ли он по танкам стрелять? — улыбнулся я, поднимая к глазам бинокль.

Впереди, увлекаемые тросом, из оврага выползали макеты танков. Грянул выстрел, и от первого из них полетели щепы. Следом прозвучал еще выстрел, еще… Семь снарядов — семь попаданий! Тут можно было, не задумываясь, ставить отличную оценку.

Еще два расчета отстрелялись на «отлично», затем один — на «хорошо». И опять получена отличная оценка. Причем при выполнении упражнения как я, так и гвардии капитан Лебеденко не раз давали вводные: убит командир орудия, ранен наводчик. Но это практически не отражалось на результатах. В расчетах, чувствовалось, серьезно заботились о взаимозаменяемости номеров.

На огненной дуге

День проходил за днем. В полку, как и во всей дивизии, каждая свободная минута использовалась для боевой учебы, для дальнейшего совершенствования инженерных сооружений.

Формы обучения были весьма разные. Провели мы несколько встреч с воинами стрелковых и танковых подразделений, на которых отрабатывали вопросы организации и осуществления взаимодействия в бою. В штабе полка тщательно изучали функциональные обязанности офицеров штаба, тренировались в составлении боевых документов, много внимания уделяли привитию навыков по скрытому управлению войсками. По-прежнему изучали приемы борьбы с новыми танками я штурмовыми орудиями противника. Во всех подразделениях были апрельские номера журнала «Агитатор и пропагандист Красной Армии», в котором был помещен рисунок танка «тигр» и показаны его наиболее уязвимые места, а также выпущенная политуправлением Воронежского фронта «Памятка артиллеристу — истребителю вражеских танков», Отрабатывали мы и вопросы организации смены огневых позиций в ходе боя. Теперь уже ни у кого не оставалось сомнений в том, что наши войска тщательно готовятся к обороне. Иначе, как говорится, для чего же огород городить?

Успеху боевой учебы, укреплению морального духа личного состава способствовала широко развернувшаяся партийно-политическая работа. Командиры и политработники, парторги, комсорги, агитаторы проводили многочисленные беседы, с апреля по июнь во всех подразделениях прошли политические занятия по специальной тематике, разработанной Главным политическим управлением, а также лекции и семинары для офицеров. На них изучались ленинские идеи о защите социалистического Отечества, важнейшие документы ЦК ВКП(б). В течение весны и первого месяца лета значительно окрепли партийные и комсомольские организации полка. Первичные партийные и комсомольские организации были созданы теперь в дивизионах. Мне довелось присутствовать на многих партийных и комсомольских собраниях. Выступившие на них клялись сделать все для победы над врагом.

Тем временем наступал июль, лето в разгаре, но противник вел себя по-прежнему пассивно не только на нашем, но и на других участках советско-германского фронта. Бои, разумеется, не прекращались нигде, но чувствовалось, что цель их — решение каких-то частных, отнюдь не стратегических задач. Словом, неопределенность, ожидание, как обычно, настораживали, держали в напряжении.

Именно в этот период, а точнее, 23 июня ушел на повышение наш командир дивизии генерал-майор Серафим Петрович Меркулов. Должность у него принял гвардии полковник Алексей Иванович Баксов. И у нас. в полку произошли, точнее, продолжали происходить перемены. Причем довольно длительное время никак не мог стабилизироваться состав командования.

В период затишья весной и летом 1943 года к нам приезжало немало делегаций трудящихся. Запомнилось посещение полка делегацией Армении.

Началось все с официальной части. Выступали представители делегации и от личного состава полка, были вручены подарки от трудящихся бойцам и командирам. Но самое главное и, пожалуй, интересное началось потом: искали земляков, расспрашивали соответственно о фронтовой и тыловой жизни, о боях и работе заводов, фабрик.

Рабочие и колхозники не скрывали, что трудиться им приходится в сложных условиях. На счету каждая пара рук, каждый станок, каждый килограмм металла, угля. В цеха и на скотные дворы приходят мальчишки и девчонки, которым во все другие времена бегать бы и бегать по улицам. А они уже работают. Да еще как!

— Да вы не тревожьтесь за нас, — спохватывались делегаты, заметив, что на лица бойцов, помимо их желания, ложится печаль. — Самое главное — бейте крепче врага, скорей освобождайте родную землю. А мы все необходимое вам дадим. И патроны будут, и снаряды, и пушки, и хлебушек. Это уже наша забота.

Много интересного рассказали нам рабочие и колхозники. А некоторые из нас, в том числе и я, были обрадованы сверх всякой меры: в составе делегации был представитель из военкомата, который привез письма от родных.

Конечно же, полевая почта доставляла нам письма и раньше. Но одно дело получить его из рук человека, который совсем недавно видел твою жену, сына, который может что-то рассказать о них. Когда я читал и вновь перечитывал скупые строки, то мне казалось, что листы бумаги все еще хранят тепло родных, любимых рук. Трудно передать словами наше состояние, рассказать о тех чувствах, которые переполняли душу в те минуты, когда мы читали эти письма, торопливо, чтобы успеть до отъезда гостей, писали ответы. Думаю, что читатели поймут меня.

Неизгладимый след оставляли в памяти такие встречи с делегациями тружеников тыла. Могу смело утверждать, что после каждой подобной встречи красноармейцы, сержанты и офицеры с новой энергией брались за дело, еще с большей злостью дрались с фашистами. Каждый с особой остротой ощущал ту ответственность, которая возложена на нас, понимал, что народ глубоко верит своей родной Красной Армии.

Мной уже упоминалось, что в тот период огромное значение придавалось инженерному оборудованию позиций. Но, пожалуй, ничуть не меньшее внимание уделялось разведке целей. Этим постоянно занимались в стрелковых подразделениях. Хорошо потрудились в этом отношении наши наблюдатели и разведчики-артиллеристы, в том числе гвардии старший лейтенант К. М. Воробьев, гвардии старший лейтенант С. Н. Запольский, гвардии сержанты И. Е. Игнатенко, В. А. Степин. Практически каждый день на картах и схемах появлялись новью и новые пометки: огневые точки противника, позиции артиллерийских и минометных батарей, склады боеприпасов, наблюдательные и командные пункты гитлеровцев.

Раньше, в период боев на Дону, как правило, тут же принималось решение на уничтожение таких целей. Однако мы уже имели возможность неоднократно убедиться, что это далеко не самый лучший вариант. Постараюсь пояснить эту мысль, которая на первый взгляд может показаться нелепой. Как же можно, дескать, не трогать вражескую, допустим, минометную батарею, если стало известно, где она установлена?

Да, мы все-таки зачастую не трогали цели, разведанные нашими бойцами. И вот почему. Для того чтобы полностью уничтожить вражескую батарею, необходимо сосредоточить на ней огонь весьма высокой плотности. Чтобы создать такую плотность, приходится вводить в бой значительное число орудий. Вот и получается, что, уничтожая одну вражескую батарею, мы раскрываем противнику расположение нескольких наших. Это уже минус. И весьма существенный.

Далее, допустим, что гитлеровская батарея оказалась не полностью уничтоженной, а, говоря языком военным, подавленной, то есть временно выведенной из строя. К чему это обычно приводит? Да к тому, что через день-два, а то и того раньше батарея, пополненная техникой и людьми, появляется где-то на новом месте. Ее надо снова обнаруживать, вновь готовить данные для стрельбы и вести с ней борьбу. Так может продолжаться не раз. И самое страшное — в решающий момент боя эта батарея непременно где-то «оживет».

Абсолютно то же самое можно сказать о пулеметных точках, наблюдательных и командный пунктах. Как только противник убеждается, что они обнаружены и подавляются, их непременно переместят в другое место. И к моменту, допустим, нашего наступления все они будут функционировать. Разумеется, не только гитлеровцы поступали подобным образом. Мы тоже немедленно перемещали КП, НП и огневые точки, едва лишь начинали подозревать, что противнику стало известно их местоположение.

Так, быть может, имеет смысл схитрить, ввести врага в заблуждение? Пусть думает, что нам ничего не известно о его пушках, пулеметах, пунктах управления войсками. А в наших подразделениях будут уже подготовлены данные для стрельбы, для нанесения уничтожающего удара перед самой атакой, когда уже не остается времени для перемещения огневой точки, НП и КП. Практика подтвердила разумность и целесообразность такого тактического приема. Им пользовались и мы и противник.

В последних числах июня к нам в полк приехал командующий артиллерией 67-й гвардейской стрелковой дивизии гвардии полковник А. В. Николин. Состояние дел в полку он знал хорошо, поэтому какой-то специальной проверки проводить не стал.

— На сей раз не для этого прибыл, — сказал он, собрав в штабе руководящий состав полка. — Поступили данные, что зашевелились фашисты. Видимо, что-то замышляют. Так что надо быть начеку, боеготовность — максимальная.

Потом Аркадий Васильевич, отпустив всех остальных, оставил меня в штабной землянке, чтобы поговорить наедине, с глазу на глаз.

— С тобой, Ковтунов, у меня будет особый разговор. В случае чего, если какие-то события развернутся, смотри в оба. Весь спрос с тебя будет.

— Это почему же только с меня? Ведь полком командует подполковник Кирдянов…

— Знаю. Но, насколько мне известно, он здесь долго не задержится. Есть в отношении его у начальства другие планы. А ты — ветеран полка, состояние дел, людей хорошо знаешь, с командира взвода все ступени прошел. И еще, Георгий Никитович, ты — коммунист. Поэтому будь готов в любой момент принять полк и командовать им. Повторяю, спрос с тебя будет.

Несколько минут посидели молча. Где-то слышались тяжелые разрывы. Вероятно, либо наша, либо фашистская авиация наносила очередной удар по какому-нибудь тыловому объекту. Николин наконец поднялся:

— И еще хочу тебе сказать. Береги Знамя полка. Думаю, не сегодня завтра крепкая заваруха начнется. Меня чутье еще ни разу не подводило.

* * *

Прошло еще несколько дней. Обстановка на нашем участке фронта вроде бы оставалась прежней: вялая перестрелка, действия разведывательных групп. Мне уже начинало казаться, что гвардии полковник А. В. Николин несколько сгустил краски. Но, с другой стороны, не могло же вечно продолжаться такое «великое противостояние». И оно закончилось.

В первых числах июля поступил приказ всем находиться на местах. Никаких отлучек к соседям, никаких занятий в тыловых районах. Поэтому, собравшись утром 4 июля поехать в Верхопенье для проверки готовности второго дивизиона, я предварительно попросил у полковника Николина разрешения на эту поездку.

— Хорошо, поезжай. Только сделай так, чтобы тебя в любую минуту найти могли.

До Верхопенья добрались благополучно. Но не прошло и получаса, как прибежал посыльный.

— Товарищ гвардии майор, вас срочно в штаб полка требуют. Говорят, чтобы не к телефону шли, а немедленно выезжали.

Тут же вскочил в «виллис», ожидавший меня. Водитель рывком взял с места. Следом за машиной заклубилось густое облако пыли.

— Не глуши, — предупредил водителя, выскакивая неподалеку от блиндажа, в котором размещался штаб полка.

Что-то подсказывало, что телефонным разговором с начальством дело не ограничится. И точно, меня уже ждал, нетерпеливо прохаживаясь из угла в угол, гвардии подполковник Кирдянов.

— Машина есть? Быстро, поехали.

— Куда?

— В штаб дивизии вызывают.

Спустя некоторое время мы входили в блиндаж, где обосновался штаб артиллерии дивизии. Николин, крепко пожав нам руки, усадил за стол напротив себя и рассказал, что час назад позвонили из штаба нашего корпуса. Предполагается, что противник может начать наступление завтра на рассвете. Приказано привести в полную боевую готовность все огневые средства, еще раз проверить исходные данные для стрельбы по тем целям, которые выявлены разведчиками. Главное внимание на первом этапе — артиллерийским и минометным батареям. Чтобы поточней накрыть их, если начнут.

— Надо предупредить командиров дивизионов и батарей, — продолжал гвардии полковник, — что у фашистов, как сообщают разведчики, сосредоточено большое количество танков. С началом вражеского наступления, судя по всему, они будут основной целью для артиллеристов. Запасные огневые на отсечных позициях в порядке?

— В норме, только вчера проверяли, — доложил Кирдянов.

— Ну, смотрите, «боги войны»! Если начнется, стоять насмерть. Без приказа ни шагу назад. И еще одно: не исключено, что будет принято решение о проведении контрартподготовки. Обсуждался в верхах и такой вариант. Так что и его имейте в виду.

— Понятно! — поднялся Кирдянов. — Сигналы на открытие и перенос огня остаются прежними?

— Пока что — да. Ну, удачи вам. Если будет хоть малейшая возможность, я еще заскочу в полк. А сейчас — поезжайте не мешкая.

Я отправился на свой командный пункт, а подполковник Кирдянов — на КП командира дивизии. Он являлся командиром дивизионной артиллерийской группы, должен был находиться рядом с комдивом.

В тот день заехать к нам на командный пункт гвардии полковнику Николину не удалось. Около 16 часов над позициями боевого охранения нашей дивизии появились вражеские самолеты. В течение десяти минут они сбросили около 2500 бомб. Открыли сильный огонь артиллерия и минометы противника. Затем на позиции боевого охранения в районе Бутово двинулись танки и пехота фашистов. Гвардейцы 3-го батальона 199-го стрелкового полка вместе с артиллеристами отдельного противотанкового дивизиона нашей дивизии отбили ожесточенные атаки гитлеровцев. Бой затих только с наступлением темноты. Где-то около полуночи в телефонной трубке послышался голос полковника Николина:

— Ковтунов, помнишь наш разговор? Так вот, вариант, который обсуждался в верхах, утвержден. Готовьтесь, время сообщу дополнительно.

Значит, полк будет принимать участие в контрартподготовке! Думаю, что не все читатели представляют себе, в чем заключается ее сущность. Постараюсь пояснить это в нескольких словах. Но вначале позволю себе напомнить об артподготовке как таковой, а потом уже перейти к контрартподготовке.

Как правило, перед началом наступления артиллерия наносит удар по позициям противника. Цель этого удара заключается в том, чтобы разрушить инженерные сооружения, уничтожить огневые точки, нанести урон личному составу, нарушить связь между частями и подразделениями, деморализовать обороняющихся. В определенных условиях речь идет о поражении объектов только на переднем крае. Однако зачастую артподготовка преследует и более широкие задачи. Обстрелу подвергаются и ближайшие тылы противника, где сосредоточены резервы, склады, расположены штабы различных степеней, узлы связи и так далее.

Масштабы и продолжительность артподготовки определяются многими факторами: характером обороны противника, теми целями, которые преследуются наступлением, наличием собственных огневых средств и боеприпасов к ним. Но в любом случае наступающий стремится еще до начала своего продвижения вперед в максимальной степени ослабить врага, нанести ему потери, нарушить стройность обороны, взаимосвязь ее отдельных звеньев.

Контрартподготовка проводится обороняющейся стороной. Ее задачи заключаются в том, чтобы нанести упреждающий массированный огневой удар артиллерии по главной группировке врага, изготовившейся или развертывающейся для наступления, с целью сорвать это наступление или ослабить силу первоначального удара.

Может возникнуть резонный вопрос: почему же обороняющиеся не всегда проводят контрартподготовку? Да потому, что здесь требуется исключительно точный расчет. Соответствующий эффект может быть достигнут лишь в том случае, когда достаточно точно известно время начала вражеского наступления, если заранее разведаны цели, если, наконец, есть в наличии соответствующее количество боеприпасов.

А теперь представим себе, что хотя бы одно из этих условий не соблюдено. Тогда, прямо скажем, легко попасть впросак. И действительно, снаряды могут обрушиться на врага в то время, когда боевая техника и весь личный состав еще находится в укрытиях. Может случиться, что и вражеские орудия и минометы вообще еще не развернулись на своих позициях. Тогда, образно говоря, стрельба будет вестись в белый свет как в копеечку. Какая-то часть боеприпасов окажется израсходованной, причем бесполезно. Хватит ли оставшихся для отражения атак?

Судя по тому, что сказал мне гвардии полковник Николин, командование фронта располагало и достаточно точными данными о времени, когда гитлеровцы намерены начать наступление, а следовательно, и артиллерийскую подготовку, и нужным количеством боеприпасов.

В 3 часа утра раздался залп наших реактивных минометов. Это был сигнал к открытию огня из всех орудий и минометов, участвовавших в контрподготовке.

Ударили и наши орудия. В первый момент еще можно было различить отдельные выстрелы и залпы. Потом все утонуло в сплошном грохоте. Била дивизионная и корпусная артиллерия, били орудия большой мощности, имевшиеся в распоряжении командования. Небо прочерчивали огненные трассы реактивных снарядов. Где-то за линией фронта, как мне казалось, рвались авиационные бомбы. Когда и где успели пройти на юг наши самолеты? Впрочем, мы могли и не услышать шума их моторов.

Батареи нашего полка вели огонь по заранее разведанным целям, главным образом по огневым позициям фашистов. Вначале они пытались отвечать, но вскоре замолчали. Это и понятно. Трудно, скорее, невозможно что-либо предпринять, когда содрогается земля, когда ежесекундно сотни и тысячи разрывов поднимаются к небу.

Конечно же, не одни только позиции артиллерии и минометов врага являлись объектами, по которым наносился удар. Время от времени, как это было предусмотрено планом, батареи переносили огонь на участки, где, по нашим расчетам, гитлеровцы могли сосредоточить перед наступлением живую силу и технику. Эти сосредоточенные огни (сокращенно СО) были рассчитаны и пристреляны нами заблаговременно. Не оставались без воздействия, разумеется, траншеи и окопы на переднем крае.

Несколько забегая вперед, скажу, что пленные, взятые в первые часы немецко-фашистского наступления, рассказывали о полной неожиданности нашей контрартподготовки, о значительных потерях, которые понесли подразделения. Командир батальона 332-й пехотной дивизии фашистов, в частности, показал на допросе, что еще до начала наступления ему было приказано из второго эшелона спешно выдвинуться в первый, чтобы сменить батальон, находившийся там, так как потери личного состава в нем составили около 50 процентов.

Контрартподготовка продолжалась 30 минут. Немало снарядов выпустили мы по врагу. Но из дивизионов докладывали, что подошли автомашины с боеприпасами. Так что сетовать на их нехватку было бы грешно. Не вызывало сомнений, что если фашисты все же начнут наступление, то у нас найдется, чем их встретить.

А гитлеровцы не начинали. В напряженном ожидании прошел час, второй. Лишь отдельные выстрелы звучали в предутренней тишине. Все чаще мы поглядывали на часы. Неужели произошла ошибка? Неужели сведения о времени вражеского наступления оказались ложными? Если так, то нас могут ждать большие неприятности. Ведь нанося упреждающий удар, мы волей-неволей раскрыли свою систему артиллерийского и минометного огня, хотя артиллерия, находившаяся в противотанковых районах, в контрподготовке и не участвовала. Безусловно, фашисты понесли определенные потери, но они могут быть относительно невелики, если войска еще не были сосредоточены для наступления, если они не заняли исходного положения. Вот потому-то, хотя это может показаться парадоксальным, мы ждали, когда наконец противник начнет активные действия. Или, быть может, совсем не начнет?

Тревога нарастала. Шел уже шестой час утра, а первоначально, как уже упоминалось, гитлеровцы намеревались пойти в наступление в три. Наконец в 6 часов фашисты начали артиллерийскую подготовку. Однако мы сразу почувствовали, что проходит она как-то вяло. По этому можно было судить, что контрартподготовка достигла своей цели. Почти одновременно с артиллерийским обстрелом началась бомбежка.

— Людей в укрытия, оставить только наблюдателей, — последовало приказание с КП дивизии. — Подготовиться к отражению атак пехоты и танков.

От близких разрывов тяжело вздрагивала под ногами земля. Едва заметные ручейки песка струились между толстыми бревнами перекрытия нашего наблюдательного пункта. Связь с дивизионами, а кое-где и напрямую с батареями поддерживалась в основном по радио. Вот когда мы в полной мере еще раз оценили настойчивость и трудолюбие заместителя начальника связи полка по радио гвардии старшего лейтенанта Михаила Абрамовича Ландмана, который заставлял офицеров, сержантов и красноармейцев овладевать отечественными и трофейными радиостанциями.

Около семи утра в атаку двинулись гитлеровские танки и пехота. Мне и раньше приходилось видеть и отражать их. Но тут происходило что-то особенное. Не пять, не десять танков мчалось на нас. Волна за волной появлялись они из дыма и пыли. Это был смерч огня и металла. Это была неукротимая лавина, которая, казалось, все сметет на своем пути. Сосчитать их было невозможно. Но могу смело утверждать, что речь следует вести о многих десятках бронированных машин. Впереди шли «тигры» и «пантеры», за ними средние танки и штурмовые орудия.

Артиллеристы встретили танки плотным заградительным прицельным огнем. Все больше и больше чадящих костров появлялось на поле боя. И снаряды достигали цели, и мины, умело заложенные саперами, сыграли свою роль. Боевые машины врага начали поворачивать назад. Так гитлеровцы, ошибочно приняв позиции усиленного боевого охранения за передний край нашей главной полосы обороны, напоролись на мощный огонь с действительного переднего края. Прорыв с ходу не удался, время было потеряно, начались изнурительные бои в отдельных очагах сопротивления.

Наиболее сложная обстановка сложилась для 71-й гвардейской стрелковой дивизии и правого фланга нашей 67-й гвардейской стрелковой дивизии, которые, как потом стало известно, оказались на направлении главного удара.

После короткого артналета части этих соединений атаковали до 70 танков противника, поддержанных 60–70 самолетами.

Там, где держал оборону 196-й гвардейский стрелковый полк, гитлеровским танкам удалось ворваться в Бутово. Однако гвардейцы и не помышляли об отступлении. Едва через окопы прошла первая волна бронированных машин, как им вслед полетели гранаты, бутылки с зажигательной смесью. Точно так же встретили бойцы и вторую, третью волну.

Неожиданно на нашем наблюдательном пункте раздался голос наблюдателя:

— Танки слева! Обходят!

Тотчас навстречу врагу устремились все, кто находился в районе НП. Укрываясь в окопах, траншеях, бойцы готовили связки ручных гранат, бутылки с горючей смесью. Но тем, кто оставался на наблюдательном пункте, было абсолютно ясно, что этими силами танки не остановить. Оставалось одно: вызвать на этот квадрат огонь дивизионов. Я передал в подразделения соответствующие команды.

Не прошло и минуты, как вокруг наблюдательного пункта стали рваться снаряды. Когда огонь прекратился, и мы выглянули из укрытий, совсем рядом горело несколько вражеских танков. Бойцы подобрались к ним и добивали их бутылками с зажигательной смесью. Частью сил противнику удалось прорваться дальше. Однако никто не сомневался, что там гитлеровцев встретят как подобает.

Первую атаку в полосе нашей дивизии удалось отбить. Тем не менее около полудня, несколько перегруппировав силы и подтянув резервы, фашисты усилили натиск. До сотни танков и около двух полков пехоты ударили в стык 71-й и 67-й гвардейским дивизиям в направлении села Черкасское. Трещали пулеметы и автоматы, гулко били орудия, выдвинутые на прямую наводку. С наблюдательного пункта полка было хорошо видно, что временами бой переходит в ожесточенную рукопашную схватку. Стойко держались бойцы и командиры.

Впрочем, времени для того, чтобы наблюдать за всем этим, у меня не было. То и дело поступали доклады из дивизионов, команды из штаба дивизии. На карте, лежавшей передо мной появлялись новые и новые отметки. В считанные минуты нужно было разобраться в них, оценить обстановку, принять какое-то решение, передать его в подразделение, добиться, чтобы оно было выполнено.

Порой мне казалось, что еще мгновение, и все перепутается в голове, что я потеряю общую ориентировку. Но какой-то внутренний голос подсказывал мне, что нет у меня права хотя бы на кратковременную растерянность, какую-то неуверенность. Должен сказать, что очень помогали мне те, кто находился рядом со мной. Четкие доклады, конкретные предложения по быстрой перестройке системы огня — все делалось для того, чтобы помочь мне.

Трудно приходилось нам. Но, пожалуй, еще трудней было соседу, 71-й гвардейской стрелковой дивизии, которая, как я уже упоминал, оборонялась справа от нас. Здесь фашисты сумели выйти ко второй полосе обороны.

Как потом стало известно, командование армии сделало правильный вывод, что в этот день главным является черкасское направление. Командарм перебросил сюда из своего резерва 27-ю истребительную противотанковую артиллерийскую бригаду. Кроме того, 196-й стрелковый полк нашей дивизии, оборонявший Черкасское, был усилен тремя артиллерийскими истребительно-противотанковыми полками из резерва командарма. Ответственность за обеспечение стыка между 67-й и 71-й гвардейскими дивизиями была возложена на командующего артиллерией 71-й.

Хочу обратить внимание читателей на одну весьма существенную деталь. Если в период Сталинградской битвы для усиления стрелкового полка чаще всего выделялся артиллерийский дивизион, самое большее два, то теперь картина была иная. Были в резерве командующего и бригады, и полки, особенно противотанковой артиллерии. Не говорит ли это о том, что нам заранее было известно, с чем столкнемся мы на Курской дуге?

* * *

Накал боя нарастал. Из дыма и пыли выползали новые вражеские танки. Будто из-под земли появлялись они.

— Вот гады, и откуда только берутся, — произнес кто-то рядом со мной. — Ну, ничего, сейчас их поменьше станет.

И точно, из дивизионов то и дело докладывали:

— Подбили три…

— Сожгли шестой… Подбросьте бронебойных…

Конечно же, все эти данные требовали последующей проверки и уточнения, но, честное слово, приятно было вписывать эти цифры в заранее подготовленные таблицы, бланки донесений, готовившиеся для отправка в штаб дивизии.

Вскоре, встретив наше упорное сопротивление, а быть может, и в соответствии с заранее разработанным планом гитлеровцы вдруг повернули на восток. Впереди двигались до 200 танков, за ними около двух полков пехоты на бронетранспортерах. Но и на этот раз гвардейцы — артиллеристы и пехотинцы отбили атаку врага. В 14 часов гитлеровские танки двинулись на наши позиции между селами Коровино и Черкасское. Не считаясь с потерями, враг беспрерывно атаковал позиции в районе села Черкасское, и ему удалось окружить 196-й гвардейский стрелковый полк. Создавалась реальная угроза тылам дивизии.

Дальнейшая борьба за удержание первой полосы обороны ставила нас в исключительно невыгодное положение. Поэтому командир дивизии гвардии полковник А. И. Баксов, спокойно и всесторонне оценив обстановку, дал приказ отойти на отсечные позиции, заранее подготовленные на рубеже Завидовка, Триречное. Таким образом, мы как бы разворачивались фронтом на северо-запад.

Итак, мы снова отходили. Но все это происходило совсем не так, как, скажем, в начале лета 1942 года. Теперь у нас не было чувства, что мы отступаем. Просто осуществлялся отход на заранее подготовленные, прекрасно оборудованные в инженерном отношении позиции. И проходил он организованно, без нарушения общей системы обороны, а, напротив, в интересах дальнейшего укрепления ее, в целях создания наименее благоприятных условий для противника. Что касается паники, даже нервозности, то их и в помине не было.

Чем больше проходило времени, тем яснее вырисовывалась общая картина. Гитлеровцы, оставаясь верными себе, наносили главный удар в стык между нашей и 71-й гвардейской стрелковой дивизиями. Именно тут они рассчитывали прорвать оборону, с тем чтобы выйти в тыл. Мы со своей стороны понимали, что этого допускать нельзя. И снова, разгадав замысел противника, Алексей Иванович Баксов принимает решение: на отсечные позиции выдвигается приданный дивизии танковый полк и 73-й гвардейский отдельный истребительный противотанковый дивизион нашего соединения.

В этой обстановке 2-й дивизион коммуниста капитана П. А. Ивакина вместе с подразделениями 196-го гвардейского стрелкового полка вынужден был отойти на запасные огневые в районе отсечных позиций. Все батареи дивизионов встали на прямую наводку.

И вот уже приземистые «тигры» и широкие угловатые «фердинанды» в тучах черно-багровой пыли, извергая огонь, несутся на только что занятые артиллеристами огневые позиции.

Скорость вражеских танков резко снизили противотанковые поля перед отсечной позицией. Этим воспользовались наши артиллеристы. Завязался смертельный поединок. Командиры батарей коммунисты старший лейтенант Муратов и капитан Максимов точно по единой команде открыли беглый огонь. И в одно мгновение перед батареями 2-го и противотанкового дивизионов задымились и загорелись стальные чудовища. Черный дым, смешанный с пылью, клубясь, поднимался высоко к солнцу от каждой подбитой машины. Более двух десятков таких дымных столбов стояло над полем уже в первые минуты поединка. Наибольшее количество подбитых танков насчитывалось перед орудиями сержантов Думчева, Луцевича и Тогузова.

Уже поздно ночью в землянку, где размещался штаб, пошатываясь от усталости, вошел старший врач полка гвардии капитан медицинской службы Юрий Аркадьевич Боярский. Вошел и тяжело опустился на табурет, стоявший неподалеку от входа.

— Можно, я посижу немного? — каким-то виноватым голосом спросил он. — Ей-богу, в глазах темно. Можно сказать, почти двое суток уже на ногах.

Мы все не отдыхали примерно столько же времени, но никто ничего не сказал нашему доктору. Все мы относились к нему с большим уважением. Конечно же, каждому тяжело в бою, но Юрию Аркадьевичу никто из нас не завидовал. Все время он находился в гуще человеческих страданий, всегда от него требовалось огромное напряжение сил. И раздумывать особенно некогда, и ошибаться нельзя. Как и саперу. Разница заключается лишь в одном: сапер расплачивается за допущенную ошибку собственной жизнью, а врач зачастую жизнью других людей. Эту фразу мы нередко слышали от Юрия Аркадьевича. И она, мы знали это прекрасно, определяла его отношение к делу, к своей работе, к самой профессии и назначению врача.

На командном пункте чуть ли не непрерывно звонили телефоны. Радисты, разместившиеся неподалеку, то и дело входили и выходили с радиограммами. Гулко стучала о косяк плохо подогнанная дверь. Но доктор наш, как видно, настолько устал, что, прислонившись спиной к стене, дремал. Однако буквально через три-четыре минуты он вздрогнул и открыл глаза:

— Пойду, нельзя расслабляться. Если по-настоящему засну, то до утра никакие силы меня не поднимут.

— Как там у тебя, Юрий Аркадьевич? Все в порядке? Помощь никакая не нужна? — спросил я его, когда он уже открывал дверь.

— Нужна-то нужна, да только, боюсь, от вас тут проку мало будет. Не хотят раненые в тыл отправляться, бунтуют. Чуть ли не каждого уговаривать, убеждать приходится. Ладно, пошел я, Георгий Никитович…

Прилечь и в эту вторую ночь так и не удалось. Все понимали, что наутро снова начнется бой. А это означало, что уже сейчас надо обобщить донесения, поступающие из дивизионов, подготовить сводный доклад в штаб артиллерии дивизии о потерях, наличии боеприпасов, горючего, уточнить обстановку в стрелковых подразделениях, пополнить боекомплект, вывезти раненых, прикинуть, как могут развиваться события завтра.

Уже на рассвете позвонил гвардии полковник Баксов:

— Разведчики сообщают, Ковтунов, что нынче танков против нас может еще больше быть. Так что пусть люди готовятся. И такую задачу перед ними ставь: всей мощью огня выбивать танки, как можно больше танков. Ты, кстати, знаешь, что против тебя вчера «тигры» и «Фердинанды» действовали? Знаешь? Ну, и каково впечатление?

У меня перед глазами тут же встали бронированные чудовища, мчавшиеся накануне прямо на нас. Не знаю почему, но многие машины были окрашены желтой, под цвет пустыни, краской. Либо из Африки были переброшены эти дивизии, либо предназначались для отправки туда, но факт оставался фактом. На лобовой броне у некоторых танков были намалеваны головы тигров с оскаленной пастью.

— Поначалу вроде бы страшновато было, — признался я. — Но потом убедились, что и они горят.

— Вот-вот, это и надо внушить людям. Не так страшен черт, как его малюют. Значит, еще раз повторяю: выбивать как можно больше танков. Понял, Ковтунов? Думаю, что скоро будет немного легче…

Не знаю точно, что подразумевал Алексей Иванович под этим «скоро», но только второй день боев на огненной дуге был для нас, пожалуй, еще трудней первого.

Едва рассвело, ударила гитлеровская артиллерия. И вновь по полям смерчем понеслись вражеские танки. Действовали они группами по 5–20 боевых машин — нащупывали слабые места в обороне. Следом за ними — бронетранспортеры с пехотой. Как и накануне, на их пути встала стена разрывов. Врагу не удалось преодолеть ее.

Однако в 11 часов 30 минут после полуторачасовой артиллерийской подготовки и массированных ударов авиации на сравнительно узком участке фронта в районе Черкасское наше соединение было атаковано частями моторизованной дивизии «Великая Германия». Из дыма и пыли выскакивали все новые и новые бронированные машины, изрыгавшие огонь. Все ближе и ближе подходили они…

В нашем полку в особенно трудном положении оказалась вторая батарея, которой командовал гвардии капитан Г. М. Васильев. Ей и в предыдущий день крепко досталось в районе Бутово, но гвардейцы держались. Перед огневой позицией горело до десяти вражеских танков. Видя, что атака в лоб не дает желаемых результатов, фашисты решили частью сил ударить с фланга. Находясь на наблюдательном пункте полка, я не отходил от стереотрубы. Однако вскоре пыль и дым почти полностью закрыли батарею. Оставалось лишь гадать, что происходит там.

— Запросите Васильева по радио, — приказал я радисту, находившемуся рядом со мной.

Однако именно в этот момент к капитану Иевлеву-Старку подбежал красноармеец и протянул радиограмму, которая только что была получена с батареи. Навсегда врезался в память ее текст: «На позицию ворвались немецкие танки. Давят орудия и людей. Бьем гранатами, бутылками. Подбили еще семь. Погибнем, но не сдадимся…»

— Кто передавал? Чья-то подпись есть? — спросил я, прекрасно понимая, что означает все это, и тем не менее надеясь, что радист назовет фамилию Васильева.

— Передача прервалась на полуслове, — доложил связист, который принес радиограмму. — Не успели, видать, подпись поставить. Либо рацию разбило, либо…

Это была последняя радиограмма с батареи гвардии капитана Васильева. Предпринятые нами попытки восстановить связь, получить какие-то дополнительные сведения не увенчались успехом. Спустя некоторое время стало известно, что вражеские танки находятся уже северо-восточней того места, где со своими гвардейцами держал оборону комбат. Теперь уже не оставалось сомнений в том, что нет больше у нас второй батареи, которой, так уж повелось, всегда поручалось выполнение самых сложных, самых ответственных задач.

Неужели погибли все? Неужели нет больше всегда подтянутого, аккуратного комбата, одно присутствие которого неизменно дисциплинировало, поднимало настроение людей? Нет, как-то не укладывалось все это в голове. Не хотелось верить, что никогда больше не возьмет он в руки свой любимый баян, не запоет песню, которая растревожит душу. Что скрывать, не было в полку человека, который не любил бы Васильева за его веселый нрав, сочетавшийся с необыкновенной отвагой в бою, с умением зажечь людей собственным примером, повести их за собой.

Невольно вспомнилось, что Васильеву не раз предлагали повышение по службе, которого он несомненно заслуживал. Хотели назначить его начальником штаба дивизиона. А комбат неизменно отказывался. Дескать, штабная работа не для меня, не хочу и не умею возиться с документами. И хотя в этом он, конечно же, был не прав, так и не сумели переубедить его. Никак не хотел он расставаться с командной должностью.

Правда, дня за три-четыре до начала вражеского наступления на Курской дуге мы все же послали представление, в котором просили назначить Васильева командиром дивизиона. Причем, по предварительным данным, командир дивизии согласился с нашим предложением. И вот теперь…

Бой тем временем продолжался.

В эти часы я снова невольно восхищался спокойствием, самообладанием гвардии полковника А. И. Баксова. Он всегда отличался выдержкой. Те, кто впервые знакомился с ним, могли посчитать его человеком сухим, черствым. И действительно, редко кто мог увидеть на лице Алексея Ивановича улыбку. Но суровость эта была чисто внешней. В душе наш командир дивизии был очень отзывчивым, мягким. Однако в минуты испытаний он становился словно каменным. Реально оценив обстановку, он связался с командованием и попросил разрешения отвести соединение на вторую оборонительную полосу.

Первый удар гитлеровцев в сторону Покровки был отбит. Затем снова артподготовка и бомбежка с воздуха, снова танковые атаки. Теперь наши части отражали натиск врага вместе с танкистами генерала М. Е. Катукова, развернувшимися на рубеже Шепелевка, Луханино. Пехотинцы, артиллеристы, танкисты дрались геройски и отбили восемь вражеских атак. Тогда противник ударил на северо-восток в направлении Ольховки. Здесь фашисты были встречены залпами гвардейских минометов и не добились успеха. Одновременно гитлеровское командование бросило свои танки и пехоту в стык 67-й и 52-й гвардейским дивизиям.

Получив разрешение, мы вновь отошли. Но отходили, упорно цепляясь за каждый клочок земли, нанося противнику огромные потери. Но пусть это не покажется странным, даже этот некоторый отход не воспринимался нами так болезненно, как раньше. Разумеется, было бы куда лучше, если бы мы смогли удержать занимаемые с самого начала позиции. Однако натиск противника части дивизии сдерживали. Причем сдерживали собственными силами. Резервы, которые, как мы догадывались, имеются у командования, пока что в бой не вводились.

С наступлением темноты 67-я гвардейская стрелковая дивизия, заметно уплотнив свои боевые порядки, заняла оборону на второй полосе. Тут мы еще раз имели возможность воочию убедиться в дальновидности командования, которое в свое время позаботилось о создании достаточной глубины нашей обороны, об инженерном оборудовании позиций. Подразделения организованно занимали заранее подготовленные окопы полного профиля, артиллерия развертывалась на предварительно оборудованных огневых позициях. Многие батареи, занимая новое место, находили в ровиках уже завезенные боеприпасы.

Разумеется, кое-что пришлось доделывать, как говорится, доводить до кондиции, но это уже расценивалось совершенно иначе, воспринималось, как неизбежная перестановка мебели в новой квартире. Думается, что только боец, который двое суток не выходил из трудных боев, способен в полной мере оценить все это. Ведь ему не надо немедленно браться за лопату, кирку, пилу и все начинать с самого начала, с нулевой отметки.

Штаб нашего 138-го гвардейского артиллерийского полка тоже разместился в заранее построенных землянках и блиндажах, расположенных в балке южнее Верхопенья. Один из блиндажей имел площадь около 20 квадратных метров. Стены плотно уложены кругляком. Над головой — три наката бревен и солидная земляная засыпка. Есть дощатые нары, на которых одновременно могут отдыхать два-три человека, столы для телефонов и работы с картами. Словом, все, что требовалось для текущих дел, было готово. Второй блиндаж, отведенный под штаб, выглядел примерно так же, разве что площадь его была чуть меньше.

И сразу же во все стороны побежали связисты с тяжелыми катушками телефонного провода. Тут же загорелись мерцающим светом контрольные глазки развернутых радиостанций. Это и понятно: связь — прежде всего. Одно за другим поступали из дивизионов донесения о наличии личного состава, техники, сведения о расходе боеприпасов, заявки на горючее и продовольствие. Часть этих данных тут же передавалась тыловикам, часть — немедленно обрабатывалась офицерами штаба, включалась в документы, которые будут переданы в дивизию.

Но самая главная наша забота — уточнение обстановки, обновление данных о противнике. Они поступают от артиллерийских разведчиков из дивизионов, из стрелковых подразделений, с которыми мы взаимодействуем. Кое-что сообщают сверху. Так или иначе, а на наших картах появляется все больше и больше отметок, красноречиво говорящих о том, что может нас ожидать завтра. И чем больше их появляется, тем чаще вспоминаешь добрым словом наших разведчиков, возглавляемых гвардии старшим лейтенантом К. М. Воробьевым. Они, судя по всему, времени зря не теряют.

Словом, работы хватало всем. А у меня из головы никак не выходила вторая батарея, о которой мы так и не имели никаких сведений. Неужели действительно погибли все до одного?

— Что будем делать? — спросил у меня гвардии подполковник М. И. Кирдянов. — Можно попытаться послать в тот район, где дралась батарея Васильева, специальную группу. Пусть выяснят обстановку. Но, боюсь, затея эта опасна и бессмысленна. Там сейчас, в этом можно почти не сомневаться, находятся гитлеровцы.

Где-то около полуночи в штабную землянку привели двух красноармейцев. Окровавленные повязки, черные от копоти лица, изорванные в клочья гимнастерки и брюки, какой-то предмет, отдаленно напоминающий чемодан, в руках.

— Кто такие? — строго обратился к ним гвардии подполковник Кирдянов. — Откуда взялись такие красивые?

— Мы из второй, — глухо ответил один из бойцов и, пошатнувшись, ухватился рукой за косяк двери.

Все, кто в этот момент находились в землянке, разом повернулись к ним. Наступила мертвая тишина. Слышно было только, как в наушниках, брошенных кем-то на стол, продолжает тонко попискивать морзянка. В следующее мгновение один пододвинул солдатам скамейку, второй протянул флягу с водой…

— Медиков сюда! Пулей! — распорядился Матвей Иванович Кирдянов. — И быстренько сообразить чего-нибудь горячего…

А я никак не мог оторвать взгляда от того чемодана, который остался стоять у двери. Я сразу узнал: не чемодан это, а футляр от баяна Васильева, с которым тот никогда не расставался… И горькое предчувствие охватило душу, вытесняя еще теплившуюся надежду.

Лишь минут через двадцать один из солдат начал рассказывать. Второй же молча сидел на скамейке, и по лицу его блуждала какая-то беспомощная, жалкая улыбка.

— Здорово контужен он, почти ничего не слышит, — пояснил его товарищ. — Значит, товарищ гвардии подполковник, так у нас все произошло…

Еще до рассвета гвардии капитан Васильев обошел все орудийные окопы, чтобы побеседовать с артиллеристами. «Здесь стоим и стоять будем, гвардейцы!» — повторял он.

Потом пошли танки, много танков. Командир батареи приказал огня не открывать. Он говорил: когда поднимутся вражеские бронированные машины на гребень высотки, лежащей впереди, тогда и будем бить наверняка.

Стоим, ждем, а до танков остается 600 метров… 500… Судя по всему, гитлеровцы не замечали хорошо замаскированной нашей батареи. А мы уже хорошо слышали рев двигателей, лязг гусениц.

— Батарея! — скомандовал капитан Васильев. — Прицел… Наводить под основание башни… Огонь!

Разом ударили наши пушки. И почти сразу же три головных танка резко развернулись и застыли на месте. Идущие следом за ними открыли ответный огонь. На позиции начали густо рваться снаряды. Однако мы не снижали темп стрельбы. Все больше и больше дымных костров появлялось перед нашими огневыми позициями. Но и батарея несла потери. Прямым попаданием было разбито одно орудие. Весь его расчет погиб.

Положение тяжелое, а наш комбат оставался спокойным. Я видел, как он перебегал от пушки к пушке, подбадривал людей, требовал: здесь, только здесь надо стоять!

…Тихо скрипнула дверь землянки. В нее вошли командир дивизии гвардии полковник А. И. Баксов, начальник политотдела дивизии гвардии полковник М. М. Бронников и командующий артиллерией дивизии гвардии полковник А. В. Николин. Кирдянов было шагнул навстречу, чтобы, как полагается, доложить, но Алексей Иванович жестом остановил его, сразу же поняв, видимо, о чем идет разговор.

— Потом ранило гвардии капитана, — продолжал солдат свой рассказ, — но он продолжал командовать. Потом меня ранило. Когда очнулся, вижу, гвардии капитан сам к панораме пригнулся, орудие наводит. А танки уже совсем рядом. С фланга зашли. Видим, что пушки, те, что целы остались, не успеем развернуть. Взялись за гранаты…

Чуть слышно звучал голос солдата, но мне казалось, что своими глазами вижу, что происходит на батарее. Вот бронированная машина смяла одну пушку. Вот разворачивается, для того чтобы расправиться с другой, но не успевает: змеей сползает на землю перебитая взрывом гранаты гусеница. Падают и вновь поднимаются бойцы, и снова падают, чтобы теперь уже никогда не подняться…

— А потом что было — не помню. Когда пришел в себя, немцев на батарее не было. И батареи тоже. Тишина такая, что жуть берет. Нашел вот его, перевязал. Вольте живых не обнаружилось. Потом ползли до наших окопов балками и оврагами. Да вот баян гвардии капитана с собой прихватили. Сколько раз наказывал нам, чтобы берегли инструмент.

— Может, все-таки еще кто живой остался? — спросил кто-то. — Может, людей туда сейчас послать?

— Никого там нет. Разве останешься, когда всю позицию гусеницами перепахали, — хмуро ответил солдат и заплакал.

Его все сильней и сильней била не прекращающаяся нервная дрожь. А второй все так же молча сидел рядом и непонимающе улыбался.

Гвардии полковник Баксов подошел к ним, крепко обнял и расцеловал каждого.

— Спасибо вам, сынки! За все спасибо! Никогда не забудет народ вашей великой стойкости. А теперь — оба в медсанбат. Вам же, — повернулся он к Кирдянову, — представить к наградам весь личный состав второй батареи. Всех, — добавил он тихо, — и живых, и мертвых. А баян командира батареи непременно сохранить. После войны в музей его отдадим.

— Записка здесь какая-то, — поднял голову гвардии капитан Иевлев-Старк, раскрывший было футляр. — Смотрите, это же Васильева почерк. Точно, и подпись его.

— Читайте вслух, — распорядился Баксов.

Кирилл Леонидович прочитал несколько строк, написанных, как видно, буквально в последние минуты последнего боя:

— «Я хорошо знаю, что на жизнь почти не остается шансов. Жаль, конечно, но страха нет. Клянусь, что буду биться с врагом до последней капли крови и не сделаю ни шагу назад. Васильев».

Потрясенные до глубины души этими идущими от самого сердца словами, мы некоторое время молчали. Первым нарушил тишину начальник политотдела Михаил Максимович Бронников.

— И записку эту надо в музей. Впрочем, нет, на граните следует высечь эти фразы. Пусть знают люди, как умеют коммунисты драться и умирать. Сделайте так, чтобы все в полку завтра же знали о подвиге гвардии капитана Васильева и его батареи. Кстати, я тут наши армейские газеты привез. Самые свежие. В них тоже материал для политработы найдется. Отправьте, — сказал он, обращаясь к замполиту полка, — в подразделения.

Каждая минута была у меня на счету. И тем не менее я все же успел наскоро познакомиться с основными материалами газеты «Боевой натиск». Упоминались в некоторых заметках и бойцы нашей 67-й гвардейской стрелковой дивизии. Рассказывалось, например, о комсомольце гвардии сержанте В. С. Рублевском. Его старший брат пал смертью храбрых при защите Брестской крепости еще в сорок первом. Владимир занял его место в боевом строю. Он участвовал в боях под Сталинградом. На Курской дуге уже возглавлял пулеметное отделение. У села Черкасское в течение одного только дня он принял участие в отражении десяти вражеских атак.

У этого же села отличился пулеметчик гвардии сержант Б. В. Махотин, которому приказали прикрыть отход подразделений на более выгодный рубеж. Замаскировавшись на высотке, гвардии сержант внимательно наблюдал за местностью. И вот показались фашисты. Они, видимо, полагали, что на высоте никого нет, и шли в полный рост. Сколько их? Пожалуй, не меньше роты. Но это не смутило гвардейца-пулеметчика. Подпустив гитлеровцев метров на 200, он ударил по ним свинцом. Переходя с одной позиции на другую, Махотин снайперски бил врага. Почти вся вражеская рота полегла на подступах к высотке. Противник пустил в ход минометы, затем артиллерию. Но к тому времени пулеметчик, с честью выполнив боевую задачу, успел благополучно отойти к своим.

Была в газете коротенькая заметка и о нашем снайперском орудийном расчете, которым командовал гвардии старший сержант Каурбек Тембулатович Тогузов. Он оставался верен себе. В течение двух первых дней боев с гитлеровцами на Курской дуге орудие подбило два «тигра» и пять «фердинандов» и «пантер». Несколько забегая вперед, скажу, что за мужество и героизм, проявленные в боях с немецко-фашистскими захватчиками, в сентябре 1943 года К. Т. Тогузов первым в нашем полку был удостоен высокого звания Героя Советского Союза.

* * *

Третий день оборонительных боев ознаменовался широким применением с нашей стороны штурмовиков. С ревом проносились они над самой землей. И вскоре там, где шли фашистские танки, разливалось море огня. Думается, что совсем не случайно оккупанты называли советские «илы» черной смертью.

Зрелище это было настолько необычным, что несколько офицеров полка, находившихся на наблюдательном пункте, вышли из укрытий, для того чтобы непосредственно посмотреть, как «работают» наши штурмовики. Выглянули и мы с командиром и командующим артиллерией дивизии.

— Вот здорово! Вот сила! — восхищался гвардии полковник Николин. — Кажется, разворачиваются… Да, развернулись, возвращаются. Молодцы ребята!

Он так громко, так темпераментно кричал, что можно было подумать, будто Аркадий Васильевич и впрямь рассчитывает, что его услышат летчики.

Как раз в этот момент чуть в стороне, на значительно большей высоте, появилась группа фашистских истребителей. Заметят или не заметят они наши самолеты, возвращающиеся на аэродром после штурмовки? Увы, заметили и тут же устремились в атаку. «Илы», тесно сомкнув строй, тоже открыли огонь. Все это происходило прямо у нас над головой. Мы настолько увлеклись картиной близкого воздушного боя, что даже удивились, когда вокруг вдруг заплясали частые фонтанчики земли, взбиваемые пулями.

— В укрытие! — приказал Кирдянов.

Те, кто был поближе к землянке, мгновенно нырнули туда. Остальные кинулись к окопам и щелям, вырытым в склоне холма, на котором располагался наш наблюдательный пункт, бросились на землю.

Буквально через минуту опасность миновала. Штурмовики и вражеские истребители переместились несколько в сторону, где продолжали вести бой. Отряхиваясь, мы поднимались с земли. Только гвардии полковник Николин, укрывшийся за бугорком, продолжал лежать на траве, как-то неестественно закинув правую руку.

— Аркадий Васильевич! — окликнул его Баксов.

Но Николин не шевелился. Подскочили, подхватили под руки, чтобы помочь подняться. И только тут заметили, что гимнастерка командующего артиллерией дивизии быстро набухает кровью. Прибежал фельдшер. Но сделать было уже ничего нельзя.

— Очередью, наповал, — сказал он, закрывая ладонью глаза Николина, все еще смотревшие в небо, туда, откуда прилетела нежданная смерть.

Гибель Аркадия Васильевича потрясла всех нас. В полку его любили. Случалось, и поругает, и отчитает, не очень-то стесняясь в выражениях, но зла он никогда не помнил. И вот нет больше гвардии полковника Николина. Только что разговаривал с нами, улыбался своей широкой улыбкой.

Немедленно доложили о случившемся в штаб армии. Примерно через час оттуда поступило распоряжение: гвардии подполковнику Кирдянову исполнять обязанности командующего артиллерией дивизии, гвардии майору Ковтунову принять 138-й гвардейский артиллерийский полк. Вместо меня начальником штаба назначался гвардии капитан Н. Н. Бондаренко.

В этот день гитлеровцы, не считаясь с потерями, продолжали рваться вдоль шоссе Белгород — Обоянь кратчайшим путем к Курску. Части нашей дивизии вынуждены были отойти на рубеж северо-восточнее Сырцево. К нам на помощь подоспели два истребительно-противотанковых артиллерийских полка из резерва командарма, танкисты из 31-го танкового корпуса. Совместными усилиями враг был остановлен.

В течение 8 и 9 июля 67-я гвардейская стрелковая дивизия вела тяжелые бои с гитлеровскими танковыми дивизиями, стремящимися любой ценой прорваться к Обояни. Отбивая яростные атаки врага, мы сбивали темпы его наступления.

Стойкости оборонявшихся в значительной мере способствовала постоянная авиационная поддержка. Я уже упоминал об активных действиях наших штурмовиков. Однако этим дело не ограничивалось. В сторону противника то и дело пролетали эскадрильи бомбардировщиков Пе-2, которые наносили мощные удары по местам, где сосредоточивались резервы, по объектам фронтового тыла, а зачастую и непосредственно по частям и подразделениям, пытающимся атаковать наши оборонительные позиции. Немецко-фашистские войска несли тяжелые потери, особенно в танках и самоходно-артиллерийских установках. Таким образом, задача «выбивать» танки успешно решалась общими усилиями.

Тем не менее гитлеровцы, судя по всему, не собирались отказываться от осуществления своих первоначальных замыслов. Перегруппировав силы, сосредоточив на сравнительно узком участке бронетанковые резервы, они в 15 часов 9 июля после сильного удара авиации устремились к Новоселовке, рассчитывая смять наши части, которые, естественно, тоже понесли немалые потери в минувших боях, нуждались в пополнении людьми и вооружении. Новоселовку удержать нам не удалось, но дальнейшее продвижение врага было остановлено. И тут поступил приказ: 67-я гвардейская стрелковая дивизия отводится за боевые порядки свежей, только что введенной в бой 309-й стрелковой дивизии.

Весь следующий день на фронте обороны 6-й гвардейской армии продолжалось ожесточенное сражение. К исходу 11 июля здесь сохранялась сложная ситуация. К нам поступали лишь отрывочные сведения о том, как развертываются события. Но даже эти далеко не полные сведения позволяли предполагать, что приближается кульминационный момент, что именно сейчас решается судьба всей Курской битвы.

Однако вернемся к событиям, свидетелем и участником которых мне довелось быть. Дивизия наша пополнялась личным составом и техникой. Все чаще и чаще над нашими позициями завязывались воздушные бои. Советские истребители старались локализовать действия вражеских бомбардировщиков. И небезуспешно. Мы не раз были очевидцами того, как фашистские летчики, беспорядочно сбросив, бомбы, нередко даже на собственные войска, вынуждены были разворачиваться и поспешно удирать на запад.

Где-то в первой половине дня 12 июля над позициями полка был подбит краснозвездный истребитель. Летчик успел выброситься с парашютом и приземлился неподалеку от командного пункта. Бойцы тут же бросились к нему, с тем чтобы, если потребуется, оказать помощь. Ведь и ранен, и контужен мог быть пилот. К счастью, для него все обошлось благополучно. Старший лейтенант рассказал нам очень интересные вещи.

— Знаете, братцы, в небе у нас сегодня жарко, как никогда, а на земле, насколько видно сверху, и того жарче. Только что в районе Прохоровки был, — он ткнул пальцем в свой планшет. — Так там такое творится! Танки с одной стороны идут, с другой идут. Думаю, что в общей сложности поболее тысячи их.

— Ну, уж это ты загнул, приятель! — с недоверием произнес Иевлев-Старк. — Пусть сотня, другая. Такое, знаешь, и мы видели. А чтобы тысяча… Это, наверное, у тебя в глазах троилось от большой скорости. Ведь сам говоришь, что, когда идешь на бреющем, все мелькает.

Так и не поверили мы тогда старшему лейтенанту. И, как выяснилось, совершенно напрасно. Оказывается, в этот день в районе Прохоровки произошло самое крупное встречное танковое сражение второй мировой войны, в котором участвовало одновременно с обеих сторон до 1200 танков и самоходных орудий. Сражение выиграли наши войска. Вражеская группировка, наступавшая на Прохоровку, была остановлена и перешла к обороне. Потерпела неудачу также попытка противника прорваться к Прохоровке с юга. Это был переломный момент в сражении на белгородском направлении. Обескровленные и потерявшие веру в победу, гитлеровские войска постепенно переходили к оборонительным действиям.

На нашем участке фронта тоже установилось относительное затишье. Шла какая-то вялая перестрелка. Мы наконец получили возможность более или менее привести подразделения в порядок, дать людям хоть какой-то отдых. Артиллерийские техники тут же взялись за осмотр и ремонт материальной части. Работы у них, прямо скажем, было немало. Пожалуй, не нашлось в полку ни одного орудия, которое не требовало бы их внимания и заботы.

Небольшими группами, иногда всего по три-четыре человека, прибывало пополнение. В основном это была молодежь, парни, родившиеся в 1925 году. Но были и «старички», возвращавшиеся в строй после полученных ранений и последующего лечения в госпиталях. И те и другие тут же включались в состав расчетов. Где-то собирать новичков отдельно, проводить с ними занятия было некогда. Обучение шло, как говорится, без отрыва от производства.

В ночь на 18 июля гитлеровцы на нашем участке фронта начали понемногу пятиться, прикрывая свой отход сильными арьергардами. Чувствовалось, что противник ставит перед собой такую цель: в максимальной степени сохранить оставшиеся войска, организованно отвести их на более выгодные в тактическом и оперативном отношении позиции. Как говорят, не до жиру, быть бы живу. Мы же со своей стороны с утра 19 июля нанесли контрудар всеми силами, стремясь в максимально возможной степени воспрепятствовать этому. Начинался второй этап Курского сражения.

* * *

Не позволяя противнику оторваться, мы продвигались вперед. Темп наступления был не очень высок, с боями мы проходили по 4–5 километров в сутки. И в этом нет ничего удивительного. Противник оказывал упорное сопротивление. А шли фактически по тем же самым местам, на которых вели оборонительные бои.

Оказалась на нашем пути и позиция второй батареи. Невозможно передать словами то, что мы увидели. Груды искореженного металла, вспаханная, словно плугом, обгоревшая земля… С воинскими почестями хоронили мы останки наших боевых товарищей. И над их братской могилой сурово и торжественно прозвучала клятва гвардейцев: отомстить гитлеровцам за смерть однополчан.

К 23 июля 67-я гвардейская стрелковая дивизия и в ее составе наш артиллерийский полк достигли тех оборонительных позиций, которые занимали до начала вражеского наступления. Прорвать с ходу передний край противника не удалось. Пришлось перейти к обороне.

Мы с большим трудом узнавали наши землянки. Они были загажены до невозможности. Обрывки бумаги, какие-то ящики, доски, коробки, тряпье. Красноармейцы под руководством сержантов выволакивали все это и, если была такая возможность, сжигали в ближайших воронках.

Эту неприятную, но, казалось бы, несложную работу приходилось выполнять с большой осторожностью. Дело в том, что при отступлении фашисты оставляли немало мин. Причем не только обычных, но и мин-сюрпризов. Потянешь на себя дверь вроде бы пустою блиндажа — взрыв. Попробуешь сдвинуть с места какой-нибудь предмет — ящик, бочку — взрыв. Вспоминается немало случаев, когда люди гибли из-за собственной беспечности, излишнего любопытства.

Снова в полк стало прибывать пополнение. Теперь уже не только в личном составе, но и в вооружении. Прибывали новые пушки и тягачи к ним.

Итак, на своих прежних позициях мы получали пополнение, сколачивали расчеты, вели тщательную и всестороннюю подготовку к предстоящему наступлению.

В том, что оно скоро начнется, никто не сомневался.

1 августа до нас довели новейшую, достаточно полную информацию об обстановке и приказ о наступлении, которого все мы ждали с большим нетерпением.

Положение на нашем участке фронта складывалось следующее. Советским войскам, действовавшим на юге Курского выступа, противостояла довольно крупная белгородско-харьковская группировка противника, насчитывающая в своем составе 18 дивизий, в том числе 4 танковых. Кроме того, у врага было немало отдельных частей различного назначения. Так что сил у гитлеровцев было немало.

Вражеская оборона опиралась на многочисленные укрепленные районы. Белгород закрывал выход на украинские просторы. Томаровка и Борисовка преграждали нашим войскам путь с севера на Харьков. Кроме того, существовали Ахтырский, Богодуховский и многие другие узлы сопротивления. Нас предупредили, что вся местность впереди густо заминирована, что ломимо названных практически все населенные пункты приспособлены для круговой обороны.

В соответствии с общим планом войскам 6-й гвардейской армии предстояло нанести удар на пятикилометровом участке, прорвать оборону противника и, разгромив его в районах Томаровки и Борисовки, развивать наступление на Ахтырку. Для обеспечения быстрого прорыва по приказу командующего армией генерала И. М. Чистякова создавались ударные группировки со средствами усиления.

Рано утром 3 августа началась артиллерийская подготовка, завершившаяся сильнейшим огневым налетом гвардейских реактивных минометов — знаменитых «катюш». Мощный удар по позициям противника нанесла наша авиация. В восемь часов по специальному сигналу артиллерия и минометы перенесли огонь в глубину обороны противника, а танки и стрелковые подразделения пошли в атаку.

Вскоре стало ясно, что наступление развивается успешно. Во второй половине дня части 67-й гвардейской стрелковой дивизии вышли на рубеж Герцовки. Из штаба артиллерии дивизии то и дело следовали приказы о переброске батарей, дивизионов в новые районы. Собственно говоря, полку ставилась определенная задача, а как ее лучше решить, мы думали, как правило, сами.

Весь день не прекращались ожесточенные бои. К вечеру дивизия продвинулась до 12–15 километров. Высокий темп наступления обеспечивался нашим превосходством в танках, артиллерии, хорошо организованной авиационной поддержкой. Кроме того, в соответствии с полученным приказом гитлеровцы не выбивались окончательно, как это делалось раньше, из узлов сопротивления и опорных пунктов. Их просто блокировали частью сил, и мы продолжали двигаться дальше основными.

На другой день с восходом солнца — снова артиллерийская подготовка. Части нашей дивизии, продолжая наступление, все больше и больше поворачивали на запад. А навстречу нам, как сообщали из штаба корпуса, продвигались на юго-восток соединения 27-й армии, которая действовала справа от 6-й гвардейской. Ориентировочно мы должны были соединиться где-то в районе Борисовки.

— Не ударьте случайно по своим, — предупреждали нас.

И действительно, допустить ошибку было очень легко. Линии фронта, как таковой, можно сказать, не существовало. Где-то в тылу частей, наступавших в первом эшелоне, оставались блокированные группировки гитлеровцев. Где-то чуть впереди тоже слышалась стрельба. Это означало, что туда вырвались части или подразделения соседа. Так что появления противника, как, впрочем, и своих, можно было ожидать и перед собой, и на флангах, и сзади.

Вскоре нам стало известно, что наступление советских войск успешно развивается и на других участках. Утром 5 августа части, продвигавшиеся слева от нас, ворвались в Белгород и быстро очистили город от врага. Затем без остановки устремились дальше, не давая гитлеровцам опомниться, закрепиться, привести в порядок изрядно потрепанные подразделения.

Вечером того же дня столица нашей Родины Москва салютовала в честь доблестных войск Брянского, Западного, Центрального фронтов, освободивших Орел, и войск Степного и Воронежского фронтов, освободивших Белгород. Это был первый артиллерийский салют в ходе Великой Отечественной войны в честь боевой доблести советских войск.

Случилось так, что именно в это время одному из радистов удалось поймать московскую радиостанцию. В репродукторе что-то потрескивало, но шум помех перекрывался уверенным, торжественно-взволнованным голосом Юрия Левитана — диктора центрального радио. С замиранием сердца слушали мы его, пытаясь мысленно представить себе, как выглядит сейчас Москва, ее проспекты, улицы, площади, бульвары. Хоть одним глазком взглянуть бы! И радость и тихая грусть одновременно отражались на лицах тех, кому довелось тогда слушать эту передачу из Москвы, передачу о первом салюте. Уверен, что каждый в эти минуты думал об одном и том же: «Сегодня первый… А сколько их еще будет впереди!»

Но для того чтобы в московском небе звучали новые салюты, надо было громить врага. Теперь бои продолжались днем и ночью. Наша дивизия 6 августа вышла к опушке леса юго-восточнее Хотмыжска и приняла активное участие в разгроме вражеской группировки в районе Борисовки. Затем вместе с другими войсками 6-й гвардейской армии была на короткий срок выведена в резерв, но уже вскоре гвардейцы быстро продвигались в направлении Богодухова.

Глубокий охват противника советскими войсками на харьковском направлении заставил гитлеровское командование стянуть в этом районе крупные силы. К 11 августа фашисты сосредоточили южнее Богодухова три танковые дивизии СС («Райх», «Мертвая голова», «Викинг») и нанесли контрудар по 1-й танковой армии и левому флангу 6-й гвардейской армии.

Вначале эти события вроде бы не затронули 67-ю гвардейскую непосредственно. Но затем и на нашем участке противник предпринял отчаянную попытку начать наступление. И снова вражеские «тигры» и «фердинанды» непрерывно контратаковали наши боевые порядки. И снова пушки били прямой наводкой по боевым машинам противника, опять перебрасывались с места на место наши батареи и дивизионы. Не стану скрывать, трудновато мне приходилось в этот период, как молодому командиру полка. А тут еще перевели от нас начальника штаба полка гвардии капитана Н. Н. Бондаренко. Хорошо еще, что служил в части офицер, которому можно было без особых раздумий доверить эту должность. Этим офицером был гвардии капитан Кирилл Леонидович Иевлев-Старк.

Отбив атаки гитлеровцев и несколько перегруппировавшись, 67-я гвардейская стрелковая дивизия опять двинулась вперед на юго-запад. Наступали, главным образом, вдоль северного берега реки Мерла. Разумеется, не потому, что нам так хотелось или было удобней. Именно это направление было определено дивизии командованием. И конечно же, не просто так мы шли, а каждый километр брали с боем. Хотя весьма ощутимые потери понес противник в предшествующих схватках, но силы у него сохранились еще немалые.

В двадцатых числах августа части дивизий пробились к устью реки Мерла, впадавшей в Ворсклу. В тот же день получили новый приказ — повернуть на юг. Недалеко от Диканьки, сломив сопротивление гитлеровцев, форсировали реку. В этот день услышал я интереснейший, с моей точки зрения, разговор. А получилось все таким образом.

Неподалеку от меня находилась огневая позиция орудия. На бруствере окопа присели отдохнуть два артиллериста. Один — пожилой, с длинными рыжеватыми усами. А второй — молодой, совсем еще мальчишка. Они негромко переговаривались друг с другом. Я прислушивался.

— Ты погляди, Виталька, какая красотища-то кругом! — по-волжски нажимая на «о», задумчиво произнес тот, что старше, неторопливо и старательно скручивая цигарку. — Вот уже сколько лет на свете живу, а не перестаю земной красоте удивляться. Как все ладно, складно сделано!

— Это точно, дядя Матвей, — отвечал ему молодой. — И в каждом краю — своя, особенная красота. Жить бы да жить людям, любоваться ею, а они вот воюют, защищают землю родную от фашиста, который и красоту не жалеет, калечит…

Не помню сейчас я имен и фамилий этих артиллеристов, но разговор их глубоко запал в душу. Усталые, пропыленные, непохожие, из разных мест, чувствуется, один другому в сыновья годится, а красоту природы понимают одинаково. И это в то время, когда любая минута может оказаться последней, когда, быть может, уже твой персональный снаряд летит. Но нет, не о смерти, о жизни разговаривали артиллеристы, о ее бесконечности и красоте!

Впрочем, стоило ли удивляться этому? Места, по которым мы шли с боями, были таковы, что только безнадежный сухарь мог оставаться равнодушным к красоте просторов, простиравшихся перед нами. То и дело встречались задумчивые перелески, тихие заводи, сплошь заросшие кувшинками. Но особенно, помню, поразил меня сосновый бор, примерно в полукилометре от которого некоторое время размещался командный пункт полка.

Но очарование разом проходило, когда в этом сказочно красивом бору вдруг начинали рваться тяжелые немецкие снаряды, безжалостно кромсая землю, разрывая в клочья эту самую сказку, взметая в воздух еще секунду тому назад живые, а теперь уже навсегда мертвые стволы золотистых корабельных сосен.

Все ближе и ближе подходили мы к тем памятным для нас местам в Полтавской области, где в сентябре 1941 года полк принял первый бой с фашистами. И снова был сентябрь. Два долгих и трудных года потребовались для того, чтобы мы смогли вернуться в эти края, к тому, с чего начали.

Но нет, ни в коем случае нельзя говорить так. Мы возвращались сюда два года спустя совсем другими. Опытней, сильней, злей, если хотите, стали мы. И приходилось жалеть лишь об одном: не все, далеко не все наши однополчане вернулись в эти края. И война еще продолжалась. Немало предстояло шагать нам по трудным фронтовым дорогам к победе. Куда-то они нас поведут дальше?

В краю лесов и болот

Куда поведут нас дальше фронтовые дороги… Пожалуй, никто заранее не мог этого предсказать. Ведь даже в планы, разрабатываемые в самых высоких инстанциях, жизнь довольно часто вносила свои поправки.

Победа Красной Армии в Курской битве создала благоприятные условия для освобождения Левобережной Украины и выхода на Днепр.

Нет ничего удивительного в том, что после освобождения Харькова и Полтавы мы рассчитывали повернуть на запад, к Днепру. Так, в сущности, и получилось. Однако наша 67-я гвардейская стрелковая дивизия, как и вся 6-я гвардейская армия, в дальнейших операциях по освобождению Украины участия не принимала. 9 августа 1943 года нас вывели в резерв Ставки, пополнили людьми и техникой. А вскоре поступил приказ грузить полк в железнодорожные эшелоны на станции Золочев, что немного южнее Харькова.

Перед самым отъездом получили мы радостную весть. За успешное выполнение заданий командования в ходе Курской битвы 138-й гвардейский артиллерийский полк был награжден орденом Красного Знамени. Так что уезжали мы уже в ранге Краснознаменного полка. Ордена и медали получили многие офицеры, сержанты и красноармейцы. А командир орудия гвардии старший сержант Каурбек Тембулатович Тогузов стал Героем Советского Союза. На митинге, состоявшемся по случаю награждения части, все выступавшие говорили об одном и том же: высокая награда обязывает воевать еще лучше.

Короткий гудок паровоза возвестил об отправке первого из эшелонов. Не буду останавливаться на деталях. Скажу только, что в вагонах с каждым днем становилось все холодней. По одному этому можно было сделать вывод, что нас везут на север. Разумеется, температура окружающего воздуха служила для нас лишь дополнительным ориентиром. Главным же образом о направлении нашего движения говорили названия разрушенных или полуразрушенных железнодорожных станций, на которых мы останавливались на непродолжительное время. Быстро сменится паровоз, простучат рабочие молотками на длинных ручках колесные пары, и снова тяжелый состав вытягивается на очередной перегон.

Наконец 9 октября мы прибыли на станцию Жукопа в Калининской области. Быстро разгрузились, временно разместились в лесу, чтобы дождаться следующих эшелонов. Размещались именно временно, потому что было совершенно непонятно, сколько мы пробудем тут. К счастью, уже на следующий день меня вызвали в штаб дивизии. Там собрались все командиры частей.

— Вся наша армия, — начал командир 67-й гвардейской стрелковом дивизии гвардии полковник Алексей Иванович Баксов, — по приказу Ставки Верховного Главнокомандования включена в состав 2-го Прибалтийского фронта. Пока что нам предстоит занять позиции в районе Невеля. На первых порах будем обороняться, но думаю, что не очень долго. Не для этого перебрасывают гвардейцев с одного фронта на другой.

На мгновение он замолчал и обвел строгим, пытливым взглядом всех присутствующих. Но я, например, сразу почувствовал, что за этой строгостью скрывается теплота, гордость за то, что командует Алексей Иванович такой славной дивизией. Нет, не самодовольство, а именно гордость светилась в его взгляде. Уверен, что и остальные поняли это.

— Справа от нас, — продолжал гвардии полковник Баксов, — будет действовать 22-я армия, слева — 3-я ударная. Рекомендую с самого начала обратить серьезное внимание на специфические условия, в которых придется воевать. Надо будет как можно быстрее приспособиться к ним. Установите контакты с командирами частей, которые давно находятся здесь. Они многое смогут вам подсказать. Что касается конкретных задач, то их получите у начальника штаба дивизии подполковника Семенова.

В тот же вечер меня пригласил для беседы начальник политического отдела дивизии гвардии полковник Михаил Максимович Бронников. Как всегда, он был внимателен, приветлив.

— Садитесь, рассказывайте, Георгий Никитович. Сейчас нам по кружечке чайку принесут. Вы как любите, вприкуску или внакладку? Словом, сахар перед вами, распоряжайтесь сами. Что нового в полку? Как настроение у людей? Нужна ли какая-то помощь?

Я уже знал давнюю привычку Михаила Максимовича. Сначала задаст добрый десяток вопросов, зато потом будет молча сидеть и внимательно слушать. Если и перебьет когда, то только для того, чтобы уточнить какие-то детали. И то в самом крайнем случае.

— Настроение у людей, можно сказать, хорошее, боевое. Хотя и не совсем понимают они, почему нас сюда перебросили. Большинство рассчитывало на Украине продолжать войну, — начал докладывать я. — А если лично о моем настроении говорить, то оно весьма паршивое…

— Что так, Георгий Никитович? — сразу же встревожился Бронников. — Выкладывайте, в чем дело?

— А в том, товарищ гвардии полковник, что вот уже сколько времени нет у меня замполита. Все обещаете прислать, а его нет и нет.

— Вот оно что! Так ведь самого лучшего, чтобы под стать командиру был, подбираем, — попытался отшутиться Бронников. Но, взглянув на меня еще раз, почувствовал, что мне не до шуток, тогда он заговорил серьезно.

Он рассказал мне, что предварительные беседы с будущим заместителем командира полка по политической части уже состоялись. Во всех инстанциях. Теперь надо дожидаться, когда будет подписан приказ о назначении.

— Кого же наметили, если не секрет? — поинтересовался я, чувствуя, что в душе поднимается обида: могли бы, в конце концов, и мое мнение спросить. — Хорошо бы…

— Можете не продолжать, Георгий Никитович, — рассмеялся Бронников. — Твои мысли, — переходя на «ты», продолжил он, — могу на расстоянии читать. О Михалеве, подозреваю, мечтаешь?

— Точно, угадали!

— Так вот, его и выдвигаем на повышение в ваш полк. Отличный политработник! Словом, в самое ближайшее время ждите его. А сейчас, Георгий Никитович, не стану больше задерживать. Задачу у начальника штаба уже получили? Тогда желаю всего наилучшего. Если что — звоните, приезжайте…

Задача перед 138-м гвардейским Краснознаменным артиллерийским полком ставилась такая: надо было своим ходом совершить марш и выйти в район, находившийся примерно в пяти километрах северо-западней города Торопец. Там должен был разместиться КП полка. Кирилл Леонидович Иевлев-Старк быстро прикинул по карте маршрут движения и расстояние от исходной точки до места назначения.

— Думаю, что ничего страшного. Раньше совершали переходы и большей дальности.

Действительно, карта настраивала нас вполне оптимистично. Но едва полк снялся с места, как всем стало ясно, что километры в степи — это одно, а километры в этом, пока еще незнакомом, краю лесов и болот — совсем другое.

Медленно, словно ощупью, двигались автомашины по узким, извивающимся между деревьями дорогам. То и дело какой-нибудь автомобиль начинал буксовать в липкой жиже, которая толстым слоем покрывала землю. И чем сильней нажимал водитель на педаль газа, тем выше взлетали фонтаны грязи, тем глубже оседала машина. А сзади уже подходили другие. Смотришь, и пробка образовалась, затор.

В такой ситуации, как подсказывает логика, хорошо было бы пустить вперед гусеничные трактора. В случае необходимости они могли бы взять застрявшую машину на буксир, помочь ей преодолеть самый трудный участок дороги. Но и этот, казалось бы, классический способ здесь применить практически было трудно.

Во-первых, легких участков дороги фактически не существовало вообще. Во-вторых, свободных тракторов у нас не было. Все они шли со своими гаубицами на крюке. Отцеплять орудия и временно оставлять их? Такой вариант нас не устраивал, так как при этом дорога была бы закупорена намертво. И, в-третьих, как могут подойти трактора к буксующим машинам, если ширина проезжей части не превышает двух — двух с половиной метров? По обочине? По целине? А их не существует. Справа и слева вплотную подступают болота, да такие, что не только трактор, но и человека не держат. Ходит, «дышит», словно живая, почва под ногами, если так можно назвать поросшие мхом зеленые кочки.

Выход был только один — пробиваться вперед, используя все средства. И мы пробивались. Солдаты и сержанты рубили деревья и кустарник, чтобы создать хоть какую-то опору под колесами машин, а если и это не помогало, то люди, облепив автомобили и пушки, как муравьи, в буквальном смысле этого слова, выносили их на руках. Потом снова цепляли пушку на крюк, чтобы через 30–40 метров все повторить сначала. Над извилистой дорогой то и дело слышалось:

— Подваживай! Подваживай!

— Раз-два — взяли! Еще раз — взяли!

Случалось, что все это не помогало. Тогда расчеты разгружали кузова машин, на плечах переносили тяжелые ящики со снарядами, вытаскивали их на более или менее сухое место, чтобы там опять уложить их в автомобили, подошедшие порожняком. Уложить до той поры, пока снова не возникнет критическая ситуация. А она вполне могла возникнуть через пять, через десять минут, за ближайшим или за следующим поворотом.

Уже много лет прошло с тех пор, а я и сейчас вижу лица разгоряченных людей в грязных, промокших насквозь шинелях, полы которых, чтобы не мешали работать, заткнуты за ремни. Слышу отчаянный, надрывный рев двигателей. И снова, в который уже раз, думаю о необыкновенном советском солдате, который находил и находит в себе силы, необходимые для преодоления любых препятствий, у которого чувство долга всегда превыше всего. Нет и не будет нигде в мире таких воинов, таких защитников земли родной!

Лишь к исходу вторых суток, фактически не останавливаясь даже на ночевку, мы вышли наконец в назначенный район. Люди валились с ног от усталости, засыпали, как говорится, на ходу. И тем не менее, хотя у меня сердце кровью обливалось, вынужден был отдать приказ о немедленном сооружении временных укрытий и землянок. Что поделать, таковы суровые законы войны.

Уже брезжил хмурый рассвет, когда можно было разрешить отдых личному составу. И сам, поплотнее закутавшись в шинель, прилег на топчан в наскоро установленной палатке. Прилег на душистые, раскидистые еловые ветви — и тут же словно провалился куда-то. А потом, как мне тогда показалось, буквально через три минуты, услышал у входа в палатку негромкий голос ординарца:

— И двух часов еще не отдыхает. Нет, товарищ гвардии майор, как хотите, а будить командира не стану. Надо же человеку поспать маленько…

— Ладно, дадим ему поспать. Я ведь не настаиваю.

Пока займусь своей щетиной, побреюсь. Кипяточка найдем, надеюсь, полкотелка?

Новая волна теплого, неотвратимого сна уже накатывалась на меня. Но, всеми силами сопротивляясь ей, продолжала работать мысль: «Кто же это там пожаловал?»

Короче говоря, через пяток минут я был на ногах. Взглянул на часы. Оказывается, проспал больше двух часов. А это можно было считать роскошью. Застегнул воротник гимнастерки, подтянул на привычную дырочку ремень и, откинув полог палатки, выглянул наружу.

С пригорка открывалась невеселая картина. Поодаль — серый, какой-то тоскливый лес. Слева — болото, на котором между мохнатыми кочками кое-где поблескивают темные окна воды. Справа — развалины деревушки. Собственно, только несколько печных труб, сиротливо торчавших на пепелище, напоминали о ее существовании. А над головой — хмурое, сплошь закрытое тяжелыми облаками небо, на котором туманным, расплывчатым диском угадывалось солнце.

Шагах в двадцати от палатки я увидел офицера, который, пристроив на трухлявом пеньке небольшое зеркальце, неторопливо брился. Мне сразу же показалось, что я уже где-то видел его. Присмотрелся внимательней — вроде бы Михалев. Подошел ближе — так оно и есть.

Николай Иванович тоже заметил меня. Смущенно схватился за полотенце, чтобы стереть с лица остатки мыльной пены, но я успел остановить его:

— Не надо спешить. Наводите красоту. А я тоже пока умоюсь.

Ополоснув лицо ледяной водой, которую в котелке принес ординарец, почувствовал себя совсем бодро. Еще через некоторое время мы с Михалевым уже сидели в палатке и завтракали. Я рассказывал Николаю Ивановичу о состоянии дел в полку. Он, словно переняв эту манеру у гвардии полковника М. М. Бронникова, слушал молча, не перебивая, не задавая каких-либо дополнительных вопросов.

— Народ в части отличный, — стараясь наиболее полно и объективно нарисовать общую картину, говорил я. — Однако надо иметь в виду, что в последних боях на Курской дуге полк понес немалые потери. Пополнение мы получили, а что за люди влились в коллектив, честно говоря, еще не до конца разобрались. Тут я на вас, Николай Иванович, весьма и весьма надеюсь.

Гвардии майор Михалев молча кивнул головой, сделал какую-то пометку в блокноте, который держал на коленях.

— И вот еще на что хотелось бы обратить ваше внимание, — продолжал я. — Даже ветераны полка впервые встретились с такой местностью. Минувший марш показал, что необычного и трудностей будет выше головы. Надо сделать так, чтобы люди не пали духом. Ведь впереди — бои, наступление. И эта задача, я имею в виду моральный настрой людей, возлагается на вас, на всех политработников. Конечно же, общими усилиями станем решать ее, но вам, Николай Иванович, надо быть запевалой.

Николай Иванович Михалев, поправив светлые, гладко причесанные волосы, снова записал что-то в блокнот.

— Советую сразу же установить тесный контакт с парторгом полка гвардии капитаном Калининым. Прекрасно знает всех коммунистов, а их у нас — более 120 человек…

И снова молчаливый кивок головой.

Несколько часов продолжалась наша беседа. Потом я представил Николая Ивановича начальнику штаба, познакомил со многими командирами и политработниками. А сразу же после обеда Михалев уехал в один из дивизионов.

— Хочу поближе познакомиться с людьми, — пояснил он.

Вечером я уже видел его с комсоргом полка лейтенантом Василием Бокотуевым. Короче говоря, мой новый заместитель по политической части как-то сразу, незаметно «вписался» в общий ансамбль. Почему-то казалось, что он давным-давно служит в части. И это, если хотите знать, с моей точки зрения, является важнейшей характеристикой деловых качеств каждого политработника.

И вновь потекли напряженные, загруженные до предела дни. В бой нас пока не вводили. Значит, надо былое максимальным эффектом использовать имеющееся время, Для того чтобы организовать занятия, привести в порядок материальную часть, в той или иной мере обжиться на новом месте.

Вроде бы и не впервой было нам решать эти задачи. Но тут мы столкнулись с большими трудностями. В преддверии Курской битвы, как я уже рассказывал, на некотором удалении от переднего края мы создали целый полигон, где расчеты имели возможность тренироваться в стрельбе по целям, в том числе и по подвижным мишеням. А тут это совершенно исключалось. О каком полигоне могла идти речь, если вокруг лишь лес да непроходимые болота?

Масса проблем возникала и при инженерном оборудовании позиций, строительстве землянок и блиндажей. Копнешь лопатой — тут же вода. А если и нет ее в тот же миг, то можно с полной уверенностью сказать, что через несколько часов она непременно появится. Пытались сооружать канавки для отвода воды, но это почти не давало никакого эффекта. Вода донимала нас буквально повсюду: в окопах, в землянках, в ровиках для снарядов. Оставалось лишь уповать на близкие морозы. Но и такая надежда была весьма относительной. Местные жители, с которыми разговаривали по этому поводу, утверждали, что некоторые болота не замерзают и зимой.

К счастью, в районе Торопца полк пробыл не так долго, примерно около недели. Затем снова трудный марш к Великим Лукам. Однако теперь мы были кое-чему научены. Да и дороги оказались несколько лучше. То и дело попадались участки, выложенные стволами деревьев, — жердевки. По пути встретились нам несколько сел, которые гитлеровцы при отступлении, осуществляли тактику выжженной земли, полностью уничтожили. Даже печные трубы не сохранились: обуглившиеся бревна, закопченные груды кирпича и камня — вот и все, что оставили после себя оккупанты.

Но жизнь все-таки и тут продолжалась. В землянках, бывших погребах ютились люди. Случалось, что и стук топора или визг пилы доносились до нас. Это старики, женщины и те, кто возвратился домой после тяжелых ранений, общими усилиями возрождали разрушенное. Но много ли они могли сделать? И наши бойцы с горечью посматривали на них. Чувствовалось, что очень хотят артиллеристы помочь, но пока что перед ними стояла другая цель: громить гитлеровцев, как можно быстрее освободить родную землю.

Все хорошо понимали это. Поэтому и обрадовались артиллеристы, когда стало известно, что готовится новая наступательная операция. Наша 6-я гвардейская армия получила задачу прорвать оборону врага северо-восточнее Невеля, разгромить части 43-го армейского корпуса, которые оборонялись на рубеже Новосокольники, Невель. В дальнейшем предстояло соединиться с 3-й ударной армией, которая наносила удар в общем направлении на северо-восток. Главная цель этой операции — расширение горловины так называемой Невельской бутылки. «Бутылка» эта образовалась после того, как в октябре соединения 3-й ударной армии вклинились в оборону гитлеровцев километров на 60. Окружить, отрезать наши части противник не смог, и северо-западнее Невеля остался коридор шириной 15–20 километров, который бойцы и называли «горлышко бутылки».

Наш полк включился в состав дивизионной артиллерийской группы, которой предстояло принять участие уже в первом этапе наступления.

Спешно оборудовали огневые позиции, наблюдательные пункты. Материальная часть пока еще оставалась в тылу, а значительная часть личного состава, управления дивизионов и полка уже трудились на передовой.

Особенно большая нагрузка ложилась в этот период на связистов, наблюдателей и разведчиков полка. Отдыха для них не было ни доем, ни ночью. За сравнительно небольшой срок предстояло наладить надежную связь, выявить в расположении противника возможно большее число целей, нанести их на карты, подготовить исходные данные для стрельбы по ним. Впрочем, последним, разумеется, занимались уже не сами разведчики и наблюдатели, а штабы дивизионов, штаб полка.

Вся эта работа проходила в исключительно неблагоприятных погодных условиях. Затяжные холодные дожди сменялись мокрым снегом. Ночью и утром на землю часто ложились густые туманы. Все это затрудняло подготовку к наступлению, нервировало людей, особенно наблюдателей и разведчиков, утомляло их выше всякой меры.

И уж совсем трудно было полковым тыловикам, возглавляемым гвардии майором Филиппом Платоновичем Гореликовым, и артснабженцам. Каждый рейс на склады за боеприпасами, горючим, продовольствием превращался в настоящее испытание. Даже на более или менее сносных участках дороги (их, правда, становилось все больше) можно было проклясть все на свете.

Поездки по этим дорогам запомнились мне на всю жизнь. Надо было в те дни часто бывать в дивизионах. Вначале «виллис» идет вроде бы нормально. Но вскоре грунтовая дорога переходит в ту самую жердевку, о которой я уже упоминал. Что она собой представляет? Бревна и бревнышки самых различных диаметров, уложенные поверек дороги. По замыслу, по правилам они должны быть чем-то скреплены друг с другом: продольными брусьями, жердями. Так обычно саперы и поступали. Но, во-первых, далеко не все участки строились ими. Зачастую этим занимались и стрелки, и артиллеристы, имеющие весьма отдаленное представление о принципах устройства таких дорог. А во-вторых, даже участки, сооруженные в полном соответствии с техническими нормами, быстро расшатывались, расползались. Ведь тысячи машин проходили по ним ежесуточно.

Итак, мы вели разведку целей, оборудовали огневые позиции, подвозили боеприпасы и все необходимое для наступления. И вдруг выясняется, что оно откладывается на неопределенный срок. А спустя несколько дней еще одна новость — приказ о переброске полка на новый участок, вблизи которого проходит шоссе Великие Луки — Невель.

Конечно же, все эти перемены были произведены, надо полагать, не без достаточных оснований. Но, не имея в виду именно данный конкретный случай, хочу все же поделиться своими мыслями по этому поводу, а точнее говоря, по поводу отдачи и отмены приказа, распоряжения.

Жизнь есть жизнь. И обстоятельства порой складываются так, что командир вынужден отменять ранее отданный им приказ. Однако за время службы в Вооруженных Силах я не раз имел возможность убедиться в том, что, как во время войны, так и в мирное время, отмена ранее отданного приказа отрицательно воспринимается теми, кто должен его выполнять, особенно если на выполнение поставленной задачи уже затрачены какие-то усилия. Поэтому прежде чем отдать любой приказ, надо всесторонне обдумать его. А уж если приходится все-таки менять ранее принятое решение, то следует непременно объяснить людям, исполнителям, чем это вызвано.

Еще раз подчеркиваю, что все эти рассуждения не имеют никакого отношения к тому, что происходило глубокой осенью 1943 года на нашем 2-м Прибалтийском фронте. Тем не менее факт оставался фактом: настроение у всех нас упало. Даже радуясь освобождению Красной Армией столицы Украины, мы порой думали о том, что могли бы быть в числе тех, кто дрался с гитлеровцами на Днепре. «Второй месяц в этих проклятых болотах сидим!» — сетовали некоторые бойцы.

Не следует думать, что все эти разговоры хоть в какой-то мере сказывались на дисциплине, на отношении к делу. Такого и в помине не было. Но даже в суровых условиях войны человек остается человеком со всеми его эмоциями. И отнюдь не черствеет у него на фронте душа, не превращается он в бездумный автомат. Он волнуется, переживает, быть может, даже более остро, чем в спокойной обстановке.

26-ю годовщину Великой Октябрьской социалистической революции мы встретили на передовой. Пытались в этот день провести рекогносцировку, вплотную, как говорится, познакомиться с позициями противника, но из этого, к сожалению, почти ничего не получилось. На земле лежал такой густой туман, что временами казалось: бери острый нож и режь его на куски.

Во второй половине дня во всех подразделениях прошли торжественные собрания или митинги, посвященные знаменательной дате. Собрались за скромным праздничным ужином и офицеры штаба. А утром рекогносцировочная группа снова была на передовой, но снова туман и туман…

Наконец наши молитвы были услышаны. 9 ноября небо очистилось от облаков. Ярко светившее солнце быстро разогнало туман. Впервые по-настоящему мы увидели передний край противника. И чем дольше наблюдали за ним, тем больше убеждались, что перед нами крепкий орешек, об который, если идти напролом, можно и зубы обломать.

Я уже не говорю о труднодоступной местности. Наступать нам предстояло по двум межозерным дефиле шириной от 1200 до 1600 метров. В бинокли и стереотрубы было видно, что противник располагает здесь четырьмя траншеями. Саперы сообщали, что перед проволокой и за ней установлены минные поля. Мало того, гитлеровцы, готовясь к упорной обороне, соорудили большое число деревоземляных огневых точек. И каждый дзот, тем более что между ними существовала огневая связь, мог принести немало неприятностей. В такой обстановке особенно многое зависело от точности и плотности артиллерийского огня.

Днем и ночью шла подготовка к предстоящему наступлению на этом участке фронта. На наших картах появлялись все новые и новые цели. На позиции подвозились боеприпасы. Из второго эшелона 23-го гвардейского стрелкового корпуса подтягивались постепенно орудия и минометы, которые было решено использовать в общей артиллерийской подготовке. Задача ставилась такая: иметь не менее 60 стволов в расчете на один километр фронта.

Нам, артиллеристам, была поставлена еще и такая, весьма серьезная задача: на заключительном этане артподготовки подвести стрелковые подразделения огневым валом не к первой, как обычно, а ко второй траншее противника. Это, вполне естественно, требовало дополнительных, особенно тщательных расчетов, повышенного внимания всех наблюдателей, безукоризненной организации взаимодействия, бесперебойной связи во всех без исключения звеньях управления. Кроме того, мы учитывали, что в ходе наступления наверняка потребуются дополнительные артналеты по отдельным, ранее не выявленным целям.

Все подготовительные мероприятия проводились, разумеется, скрытно. Каждая землянка, каждый окоп, не говоря уже об огневых точках и наших позициях, тщательно маскировались. В то же время на отдельных участках велись ложные инженерные работы, которые должны были показать противнику, что мы намерены обороняться. Все это делалось для того, чтобы в максимальной мере использовать в наших интересах такой важный фактор, как внезапность. А он в данной обстановке приобретал особое значение. Каждому понятно, что обороняться всегда легче, чем наступать. А если бой предстоит вести на труднопроходимой местности, то тем более…

* * *

Но вот наконец все приготовления завершены. Уже точно известен час, когда должны грянуть залпы наших орудий. На наблюдательном пункте полка установилась напряженная тишина. Казалось бы, за два с лишним года войны можно привыкнуть к этим минутам ожидания. Но вновь чувствую учащенное биение сердца, снова то и дело бросаю взгляд на циферблат часов. А стрелка, как назло, медленно, словно нехотя, ползет от деления к делению.

Рядом со мной — гвардии майор Н. И. Михалев. Еще и месяца не прошло с той поры, как он пришел в полк, но уже сейчас можно с уверенностью сказать, что человек попал именно на свое место. Последние два-три дня он провел в подразделениях, с личным составом. Только, бывало, по телефону и слышишь его голос: «Я — у Лебеденко» или «Прибыл к Воробьеву». По-настоящему нам и поговорить не удалось перед наступлением.

Словно почувствовав, что я думаю о нем, Николай Иванович повернулся ко мне:

— О чем-то спросить хотите, Георгий Никитович? Не беспокойтесь, в подразделениях все в полном порядке.

Провели партийные и комсомольские собрания, предупредили людей, что будет трудно, даже очень трудно…

— А стоило ли упор на трудности делать? Число их от этого не уменьшится. Бойцов же, особенно молодых, такими разговорами запугать можно.

— Думаю, что людям всегда надо прямо говорить о том, что их ожидает или может ожидать, — ответил мне Михалев. И я услышал в его голосе твердые, ранее не звучавшие еще нотки. — Как хотите, Георгий Никитович, а я так поступал и поступать буду. Правду, и только правду.

— Да и я в принципе не против этого, Николай Иванович, — поспешил успокоить его я. — Только порой случается, что в этом отношении палку перегибают. Такие страсти наговорят, что у человека руки опускаются и коленки трясутся.

— Это исключено, Георгий Никитович. На трудности настраиваю исключительно для того, чтобы в дивизионах и батареях заранее подумали, как эти трудности преодолевать будут. Всюду, например, уже маты из хвороста сплетены, бревна и доски подготовлены.

— Вот за это спасибо! — обрадовался я. — Спасибо, что распорядились и проверили.

— Распоряжений я никаких не отдавал. А вот тот разговор о трудностях, который я вел в подразделениях, и натолкнул людей на мысль, что все это сделать надо. Народ у нас такой: чуть подсказать, а все остальное сами сделают.

Интересно было разговаривать с Николаем Ивановичем Михалевым. Какая-то спокойная, житейская мудрость звучала в каждой его фразе. И, как я понял уже потом, мудрость эта основывалась на глубоком понимании характеров людей, умении заметить и использовать в интересах дела все самое хорошее, что есть в человеке. А хорошее есть в каждом.

Но вот на НП тонко, словно комар, зазуммерил телефон, напрямую соединявший нас со штабом артиллерии дивизии. В трубке слышится спокойный голос гвардии полковника Михаила Дмитриевича Румянцева, который еще в конце июля сменил на посту командующего артиллерией 67-й гвардейской стрелковой дивизии Кирдянова.

— Все готово? Внимание…

И на нашей стороне, и на стороне противника пока царит тишина. Но сейчас последует команда, и она взорвется…

— Огонь!

Около часа длится на этот раз артиллерийская подготовка. И все это время над нашими головами проносятся снаряды и мины. Их сотни и тысячи. Разрывы, как это и предусмотрено планом, ложатся в основном в районе первой траншеи противника. Там поднимается сплошная стена огня.

Минута в минуту начинают атаку стрелковые подразделения.

Все ближе и ближе подходят бойцы к огненной стене, бушующей над первой траншеей. Для артиллеристов наступает самый ответственный момент. Надо сделать так, чтобы разрывы начали одновременно отодвигаться ко второй траншее. И надо не просто перенести огонь, а поймать как раз тот миг, когда будет не рано, но и не поздно. Чуть опередишь события, и враг успеет выйти из укрытий, встретить атакующих убийственным огнем на подходах к своим оборонительным сооружениям. Чуть запоздаешь, и стрелковые подразделения попадут под разрывы своих же мин и снарядов. Ни того, ни другого, само собой разумеется, допускать нельзя.

Искусство управления огнем и состоит в том, чтобы тот самый момент уловить и отдать приказ. Вот уже черно-оранжевая стена медленно, словно нехотя, начинает отодвигаться в глубь вражеской обороны, как бы приглашая атакующих без промедления и страха следовать за собой. Бойцы, идущие в цепи, принимают это приглашение и только теперь переходят на бег.

В стереотрубу хорошо видно, как гитлеровцы, покинув укрытия, пытаются организовать сопротивление. Однако уже поздно. Первая волна наших гвардейцев с ходу перевалила через траншею и, уверенно прижимаясь к огневому валу, движется дальше. Вторая, растекаясь по окопам вправо и влево, уничтожает тех гитлеровцев, которые уцелели, которые не собираются складывать оружие. А вот уже и во второй траншее в ход пошли гранаты и штыки…

К вечеру стрелковые подразделения дивизии, овладев всеми четырьмя траншеями, фактически прорвали оборону противника на этом участке. Примерно таких же результатов добились наши соседи — 51-я и 90-я гвардейские стрелковые дивизии. Однако для развития успеха сил уже не хватило. Части, следовавшие во втором эшелоне, начали спешно закрепляться на захваченных рубежах. А наш артиллерийский полк снова перебросили на другой участок.

Многое можно было бы рассказать об изнурительных, необыкновенно трудных боях последующих дней. Где-то удавалось ценой неимоверных усилий продвинуться вперед на один-два километра, где-то противнику ценой еще больших усилий удавалось восстановить положение. Тем не менее общая картина начинала постепенно вырисовываться.

Мы не смогли расширить горловину «бутылки», но и противник не сумел ее закрыть. Ранее освобожденный район оставался в наших руках, но основание клина значительно сузилось. Теперь к группировке, вырвавшейся далеко вперед, вел относительно узкий коридор, ширина которого местами не превышала полутора километров. Гитлеровцы так и не смогли перерезать его, но постоянно держали под артиллерийским и минометным обстрелом.

Ситуация складывалась сложная. Удержание занятых позиций было сопряжено с большими трудностями: снабжение войск, эвакуация раненых. Конечно же, можно было отвести войска из невельской «бутылки», как в разговорах называли бойцы и командиры этот выступ, но разумно ли вновь уступать врагу землю, за которую заплачено дорогой ценой, немалой кровью? Да и отвод частей, оказавшихся в бутылке, был сопряжен с немалым риском. Местность такова, что можно использовать всего одну-две дороги, которые постоянно находились под огневым воздействием противника. Тут что ни предпринимай, а серьезных потерь не избежать.

В пользу дальнейшего удержания выступа говорили и другие доводы оперативно-тактического плана. Действительно, если наши войска оставались под угрозой окружения, то и фашисты не могли быть спокойны за свои фланги. Стоит подбросить в «бутылку» подкрепления, создать там достаточно крепкий ударный кулак и…

Но, с другой стороны, существовала ли реальная возможность для переброски резервов по сравнительно узкому горлу? Ведь, как я уже упоминал, переброска боеприпасов, продовольствия была сопряжена с огромными трудностями. Случалось, даже раненые по нескольку дней ожидали эвакуации. А тут речь идет о переброске в «бутылку» новых частей. Словом, надо было решать уравнение со многими неизвестными. Впрочем, чему удивляться? Так обычно и бывает на войне.

Как, вероятно, догадывается читатель, вопрос о дальнейшей судьбе «бутылки» решался не в штабе нашего полка, не в штабе дивизии и даже, наверное, не в штабе армии. И окончательное решение было таково: удерживать ранее захваченный район, продолжать попытки расширить коридор, потеснить, насколько возможно, гитлеровцев. Нашей дивизии предстояло принять активное участие в этих боях.

Снова трудный марш. Особенно тяжело пришлось как раз в том коридоре, за расширение которого нам предстояло драться. Нам выпала доля действовать внутри «бутылки». Были все основания опасаться, что гитлеровцы сделают все от них зависящее, для того чтобы накрыть нас огнем в горловине. Тем не менее вопреки ожиданиям все обошлось более или менее благополучно. В то время когда наш полк проходил самый опасный отрезок пути, другие артиллерийские части ударили по огневым позициям гитлеровцев. Благодаря такому прикрытию мы понесли минимальные потери: была слегка повреждена одна пушка. Немного досталось двум автомашинам. Несколько человек получили ранения.

Наступать нашей дивизии предстояло в направлении деревни Ловец. Главный удар должен был нанести 196-й гвардейский стрелковый полк. Для его поддержки создавалась полковая артиллерийская группа в составе нашего полка без второго дивизиона. Кроме того, в ПАГ входил дивизион 105-миллиметровых трофейных гаубиц. В первом же эшелоне дивизии находился и 199-й гвардейский стрелковый полк со своей полковой артиллерийской группой. В нее вошел наш второй дивизион, которым командовал гвардии капитан П. А. Ивакин, отдельный минометный дивизион и истребительный противотанковый артиллерийский полк (ИПТАП).

Не стану повторяться и рассказывать о рекогносцировках, подготовительной работе, проводившейся в штабе. Скажу только, что не раз попадали под минометный и пулеметный обстрел. Однажды чуть было не угодили в такое болото, из которого вряд ли сумели бы выбраться. Но все это, как говорится, частности, будни войны.

Перед началом боя наскоро оборудовали наблюдательный пункт. Собственно, решили использовать для него ранее построенный немцами блиндаж. Сделали еще один накат из бревен, укрепили стены жердями, подвели связь. Почему поступили именно таким образом? Уж больно понравилась нам эта плоская высотка. И обзор прекрасный, и сырости поменьше. Правда, теперь вода уже не так досаждала: Мороз Красный нос хорошо знал свое дело.

Буквально за полчаса до начала артиллерийской подготовки к нам заглянул заместитель командира 67-й гвардейской дивизии гвардии полковник А. А. Гнедин. Заглянул и остался.

— Уж больно хорошее место выбрал ты для наблюдательного пункта, Ковтунов, — пробасил он, оглядевшись. — Все как на ладони. Нет, я отсюда не уйду, пока Ловец не возьмем.

Далее все события развивались по знакомой схеме. Ударили орудия, в назначенное время поднялась пехота. Благодаря согласованным действиям довольно быстро выбили гитлеровцев с занимаемых ими здесь позиций. 196-й гвардейский стрелковый полк уже в глубине вражеской обороны успешно отразил контратаку и вместе с соседом слева овладел деревней Ловец.

Гвардии полковник Гнедин довольно потирал руки:

— Хорошо! Отлично!! Сейчас, как и предусматривалось, будем второй эшелон вводить в бой. Имей в виду, Ковтунов, танковый батальон пойдет через твою высотку. Иного пути у танкистов нет. Предупреди всех, кто тут есть, чтобы не очень высовывались и бегали. Можно и под гусеницы попасть.

И не ведал он, что беда подкрадывается к нам совсем с другой стороны.

Вскоре действительно показались наши танки. Как только они появились на склоне высотки, где разместился наш полковой наблюдательный пункт, гитлеровская тяжелая артиллерия открыла по ним огонь. Почти одновременно в воздухе загудели «юнкерсы». В том, что они сейчас начнут бомбежку, сомневаться не приходилось.

В блиндаже, о котором я уже упоминал, нас было человек десять, если не больше. И, честно говоря, чувствовали мы себя не очень-то уютно. От вражеских снарядов и бомб тяжело вздыхала земля. Ходуном ходили бревна над головой. А огромные черные фонтаны все поднимались и поднимались вокруг.

— Давненько в такую переделку не попадал. Не думал я, Ковтунов, что ты такой сюрприз мне приготовил, — мрачно шутил гвардии полковник Гнедин.

— Так это же не я, это фрицы стараются, — ответил было я, понимая, что допустил ошибку, разместив НП в немецком блиндаже, расположенном на пристрелянной врагом высотке. Хотел добавить еще что-то, но не успел. Все поплыло, завертелось…

Не знаю, сколько времени я находился без сознания. Очнулся уже в медсанбате от дикой боли в голове. А быть может, от голоса, который, как мне показалось, доносится откуда-то издалека, словно через толстый слой ваты. С трудом, но все же разобрал:

— …Прямое попадание в блиндаж. Не то тяжелый снаряд, не то бомба. Восьмерых наповал, а четверых вот привезли сюда…

До сих пор не знаю, как уцелел в этом проклятом блиндаже. А еще больше удивляюсь тому, что все-таки удалось уговорить медиков оставить меня в медсанбате, не отправлять для лечения в тыл. Этого, признаюсь, боялся больше всего. Ведь тогда почти не оставалось шансов на возвращение после выписки в свой полк. В тыловых госпиталях все разговоры кончались одинаково: в резерв. А оттуда куда угодно направить могут. Не то что в свою часть, на свой фронт можешь не попасть.

В общем, остался я в медсанбате. И радость по этому поводу, думается, была для меня главным лекарством. Раны на голове, шее, руке быстро заживали. Вскоре прошли слабость и головокружение. Мне разрешили читать. Центральные и фронтовую газеты прочитывал от первой до последней строки, пытался угадать, что скрывается за «Н-ским направлением», «населенным пунктом М.» я так далее. А во фронтовой газете иной раз и знакомые фамилии находил, что радовало вдвойне.

Но, разумеется, самые свежие новости получал из другого источника. Не было дня, чтобы кто-нибудь из полка не заглянул ко мне. То Кирилл Леонидович Иевлев-Старк на полчаса вырвется, то кто-то из тыловиков заскочит по пути на склад или при возвращении оттуда. А чаще всего навещал меня Николай Иванович Михалев. Помню, именно в этот период мы перешли с ним на дружеское «ты».

— Ну, рассказывай, замполит, как там у нас в полку дела идут…

— Не волнуйся, Георгий Никитович, все в полном порядке. Понемногу продвигаемся вперед. Медленнее, чем хотелось бы, но идем. А быстрее болота и леса проклятые не пускают. Был сегодня с утра в пятой батарее. Привет и самые наилучшие пожелания тебе передают.

И что характерно — прежде всего Николай Иванович рассказывал мне о людях, об их, так сказать, частных делах. А уж из этого сама по себе складывалась общая картина. Снова и снова убеждался я в том, что не существует для гвардии майора Михалева событий в отрыве от людей, как и не существует людей в отрыве от событий, их повседневной деятельности.

А события разворачивались таким образом.

С 13 по 31 декабря войска правого крыла 1-го Прибалтийского фронта провели наступательную операцию в целях разгрома городокской группировки гитлеровцев и ликвидации угрозы окружения советских войск западнее и юго-западнее Невеля. 24 декабря 1943 года войска фронта овладели Городком, перерезали железную дорогу Витебск — Полоцк. Противник оказался в невыгодном положении и стал постепенно отводить свои войска перед левым флангом нашей армии, продолжая упорно обороняться на остальных участках.

Для войск 6-й гвардейской армии создавалась благоприятная возможность для наступления в районах северней и северо-западней Невеля.

По замыслу командования в ходе армейской наступательной операции соединениям предстояло во взаимодействии с войсками 3-й ударной и 22-й армий северо-восточнее Невеля разгромить его группировку, оборонявшуюся в дуге Новосокольники, Невель, с тем чтобы в дальнейшем развивать наступление северо-западнее Идрица, Опочка. Осуществление этого замысла поручалось, в частности, и нашему 97-му гвардейскому стрелковому корпусу, которым в то время командовал гвардии генерал-майор М. М. Бусаров.

Оборона противника в полосе предстоящего наступления проходила среди холмов и болот, десятков озер. Самые крупные из них — озера Малый Иван, Большой Иван и Каратай — представляли собой довольно серьезные естественные препятствия шириной 100–200 метров, а местами и больше. Было решено ночью перейти озера по льду и внезапной атакой овладеть плацдармами на их северном берегу. Это возлагалось на части 51-й и 52-й гвардейских стрелковых дивизий. Судя по всему, гитлеровцы не ожидали здесь удара. Одновременно части нашей 67-й гвардейской стрелковой и 71-й гвардейской стрелковой дивизий должны были прорвать вражескую оборону к востоку от озера Малый Иван и продвигаться в северном направлении.

Николай Иванович Михалев приезжал теперь ко мне куда реже, чем раньше. Я не обижался на него, понимал, что подготовка к наступлению требует полной отдачи сил. Но в те минуты, которые ему удавалось выкроить для посещения медсанбата, разговор у нас шел только об одном: что делается в дивизионах, в штабе полка. И буквально каждая мелочь интересовала и волновала меня. Очень хотелось быть там, в гуще событий, работать вместе со всеми, но разве переспоришь медиков? А они категорически возражали против досрочной выписки.

Судя по тому, что рассказывал мне Николай Иванович, ставка делалась на выполнение поставленной задачи с минимальными потерями. От каждого полка первого эшелона были выделены специальные группы во главе с офицерами для постоянного наблюдения за передним краем противника. В расположение гитлеровцев направлялись разведчики. Все это позволило заблаговременно выявить большинство огневых точек, наличие и конфигурацию минных полей. Выяснилось, в частности, что крутые берега озер покрыты толстой ледяной коркой. Вражеские солдаты специально поливали их водой, для того чтобы создать еще одно труднопреодолимое препятствие.

Используя данные, полученные от разведчиков и наблюдателей, подразделения тщательно готовились к предстоящим боям. В тылу, на замерзшей реке, проводились тренировки. Для преодоления трещин и пробоин во льду, которые неминуемо появятся от снарядов и мин, плелись специальные маты из прутьев. Сооружались волокуши для пулеметов, минометов и орудий, лестницы для преодоления обледенелого берега.

В канун нового, 1944 года ко мне приехала целая делегация из полка. И конечно же, во главе с Михалевым. Притащили мне множество вкусных вещей, в том числе и бутылочку армянского коньяка.

— Новогодние подарки из тыла получили, — пояснил Николай Иванович. — Это твоя доля. Принимай малыми дозами в лечебных целях.

Конечно же, я не отпустил друзей просто так. Несмотря на их возражения, драгоценный напиток был тут же разлит по кружкам и всяким медицинским посудин нам, которые оказались под руками. А тост был обычный, фронтовой: за победу в новом году, окончательную победу над гитлеровцами!

Уже прощаясь, Михалев тихо сказал мне:

— Ты, Георгий Никитович, не обижайся, если в ближайшие дни не сумеем навестить. — И, перехватив мой вопросительный взгляд, добавил: — Да, именно то, о чем ты думаешь.

А в ночь на 1 января в наступление перешли соединения 96-го и 98-го стрелковых корпусов. Наш корпус пошел вперед 2 января в 17 часов после тридцатиминутной артподготовки.

О том, что началось наступление, можно было догадаться и по другим признакам. После относительного затишья вновь резко возросло число раненых, поступающих в медсанбат. От них в основном мы и узнавали, как развивается наступление.

— Ночью шли, — рассказывал молоденький красноармеец Голиков из 51-й гвардейской стрелковой дивизии, у которого была перевязана рука. — Ох и трудно же было на льду! Как подумаешь, что под тобой вода, сердце заходится. Хорошо еще, что полыньи заметны. Пар из них валит. А тут еще фашист осветительные ракеты бросает. — На мгновение он замолчал, морщась от боли, чуть поправил повязку, потом заговорил снова: — До середины озера благополучно, тайком, дошли. Там и обнаружили нас. Ударили пулеметами, минометами. А мы — дальше. Какой резон возвращаться? Все одно под огнем. Ну, тут и наша артиллерия вступилась. И пошло, пошло…

— А я в штурмовом отряде был, — вступил в разговор сержант Петрушин из той же дивизии. — Никогда эту ледяную стенку не забуду. Кирками, топорами врубались в нее. Поднимешься шагов на десять, а потом потеряешь свою зацепку, и вдвое больше обратно на пузе едешь. Зато, когда все-таки выбрались на гребень, дело пошло. Рукопашной фрицы ох как не уважают! Уж тут мы дали им прикурить!

Судя по всему, наступление развивалось успешно. И это, разумеется, радовало. И в то же время было очень обидно, что в эти напряженные дни нахожусь не в полку, не со своими артиллеристами. Поэтому каждая беседа с врачами, лечившими меня, протекала по одному и тому же плану:

— Как чувствуете себя?

— Отлично! Когда отпустите?

И вот наконец 15 января я возвратился в полк. Дивизия продолжала наступление. Теперь она находилась примерно километров 20–25 западнее Невеля. Уже совсем недалеко от нас лежала белорусская земля. Однако каждый шаг давался с большим трудом. То чуть продвинемся вперед, то в течение нескольких дней топчемся на месте.

Помню, поставили нашему соединению такую задачу: овладеть районом хутора Блины. Это необычное название порождало немало шуток. «На Блины идем!» — слышалось то здесь, то там. Но, откровенно говоря, вскоре всем стало не до острот. Дивизия плотно «застряла» перед пустяковой, казалось бы, грядой высот. Лишь через два дня, да и то с помощью танковой бригады, удалось овладеть ими. А дальше и танки не смогли пройти. От Блинов нас отделяла болотистая, местами так и не замерзшая речушка.

Драться приходилось буквально за каждую сотню метров. Наконец стрелковые подразделения сумели охватить эти проклятые Блины полукольцом. Только после этого, опасаясь полного окружения, гитлеровцы отошли. Весь «поход на Блины» занял более десяти дней. По одному этому примеру, думается, можно судить о темпах нашего продвижения, о тех трудностях, которые приходилось преодолевать.

В начале февраля 6-ю гвардейскую армию передали 1-му Прибалтийскому фронту. Первое время мы не почувствовали никаких существенных перемен. Но потом начали понимать, что назревают какие-то крупные события. Несмотря на вновь раскисшие по весне дороги, нам привозили и привозили боеприпасы. Бои теперь велись не столько за освобождение оккупированной врагом территории, сколько за овладение тактически выгодными рубежами, господствующими высотами. А по этим признакам фронтовики о многом могли судить.

Мы тоже освобождали деревни и села. Но правильней было бы сказать, думаю, что освобождали мы те места, где когда-то стояли они. Горькие пепелища встречали нас. Особенно запомнилась мне и моим однополчанам деревня Эрастовка. Гитлеровские изверги не только сожгли ее, но и расстреляли всех жителей от мала до велика: и грудных детей, и стариков, не говоря уже о женщинах. Основание? Подозрение, что в деревню наведывались партизаны — за продуктами, одеждой. И одних только подозрений оказалось достаточно, чтобы учинить зверскую расправу.

Гвардии майор Н. И. Михалев провел в Эрастовке короткий митинг. Всего по нескольку фраз произносил каждый из выступавших. Да и не нужно было длинных, жарких речей. Бойцы своими глазами видели, что произошло здесь. Поэтому смысл всех выступлений сводился к одному: надо еще сильней бить врага, быстрей освобождать советскую землю, беспощадно мстить гитлеровцам за их злодеяния, за муки народные. И каждый, кто поднимался на снарядные ящики, из которых была сооружена трибуна, говорил только об этом.

В марте мы вели бои уже в Белоруссии. Артиллеристы полка поддерживали огнем действия стрелковых подразделений, которые временами оборонялись, временами несколько продвигались вперед. Каких-то существенных изменений в общую обстановку это вроде бы и не вносило, но каждая такая схватка с гитлеровцами, смею вас заверить, требовала полной отдачи сил.

К концу марта нашей дивизии удалось потеснить противника и довольно глубоко вклиниться в его оборону. Естественно, что нами предпринимались попытки развить успех, а фашисты стремились воспрепятствовать этому.

Однажды утром началась очередная атака стрелковых подразделений. В полосе 196-го гвардейского стрелкового полка вскоре выявились ранее неизвестные нам огневые точки противника. Я приказал гвардии капитану К. М. Воробьеву, который в то время командовал первым дивизионом, поставить две батареи на прямую наводку и подавить узлы сопротивления врага.

С наблюдательного пункта было хорошо видно, как солдаты на руках выкатывают пушки, разворачивают их. Ударили первые залпы. Об их точности и эффективности можно было судить хотя бы по тому, что наша пехота поднялась и снова пошла к вражеским траншеям. Это свидетельствовало о том, что фашистские пулеметы или, во всяком случае, большая часть из них замолчали.

Пулеметы замолчали. А вот орудия и минометы противника заговорили во весь голос. Причем огонь их в основном обрушился как раз на первую и вторую батареи, выдвинутые на прямую наводку. С тревогой наблюдал я за дивизионом, который оказался в весьма трудном положении. И тут вдруг вспомнил, что именно туда уехал ранним утром Николай Иванович Михалев…

— Соедините меня с Воробьевым, — приказал я связисту.

— Воробьев на проводе, — через несколько секунд доложил он.

В трубке все гремело. Чувствовалось, что Константин Михайлович кричит изо всех сил. Но грохот близких разрывов вражеских снарядов и мин почти совсем заглушал его голос.

— Как только пехота ворвется в первую траншею, убирай пушки в укрытия, в окопы, — надрывался я, догадываясь, что слушать Воробьеву еще трудней, чем говорить. — Понял меня?.. Понял, спрашиваю?..

— …нял, — донеслось сквозь грохот в ответ. — У нас…лев…анен…

В первый момент не понял Воробьева, а потом словно обожгло: «Михалев ранен!» Что с ним? Куда зацепило? Как чувствует себя? Но разве выяснишь сейчас все это, если бой продолжается, если слышимость такая, что доносятся лишь обрывки фраз?

Лишь часа через два мне доложили об обстоятельствах ранения майора Михалева.

Бой начался, когда он находился в первой батарее. Как ни уговаривал его комбат поостеречься, Николай Иванович оставался вместе с бойцами. Вместе с ними выкатывал пушки на позицию для стрельбы прямой наводкой. А потом, когда был ранен подносчик снарядов второго орудия, Николай Иванович выскочил из укрытия и занял его место в расчете. Вот тут-то замполита и зацепил осколок. Однако Михалев в первый момент даже не заметил этого, продолжал выполнять обязанности подносчика.

Осколок попал в правое бедро. Рана оказалась большой, рваной. К счастью, кость не была задета. Отважного политработника оставили лечиться в медсанбате. Теперь настала моя очередь навещать его. И я ездил к нему при малейшей возможности. А Николай Иванович всегда смущался, чувствовал себя виноватым. Дескать, только лишние хлопоты доставляю.

Рана у Николая Ивановича заживала хорошо. И я рискнул обратиться с просьбой к командиру дивизии о том, чтобы забрать Михалева в медсанчасть полка.

— Зачем забирать до выздоровления? — с недоумением спросил Алексей Иванович Баксов.

— Люди с большим уважением относятся к нему. Само пребывание Михалева в части окажет на них благотворное влияние, — не сдавался я.

— А медики возражать не станут? Учти, в этом отношении я им приказывать не могу.

— С ними попробую сам договориться.

Словом, через день Михалев был перевезен в медсанчасть. Радовался он этому, как мальчишка.

— Вот спасибо тебе, Георгий Никитович!

— Работать все равно не позволю, пока окончательно не поправишься, — предупредил я.

Но разве можно отлучить от дел такого человека, как гвардии майор Михалев? В какое бы время я ни заглянул к нему, всегда встречал кого-то у койки. И разговор, как правило, не о здоровье, не о хорошей погоде шел. Что поделать, уж таким человеком был заместитель командира полка по политической части!

А дней через двадцать, сильно прихрамывая, опираясь на палку, он уже самостоятельно передвигался от землянки к землянке.

— Хорошо-то как, Георгий Никитович! — частенько повторял он при встречах. — Солнышко как греет! Чувствую, жарким будет лето…

Белорусская земля

Да, весну 1944 года мы встречали уже на белорусской земле. Быстро таял снег. По ночам еще прихватывал морозец, а днем уже журчали ручьи, настойчиво прокладывая себе дорогу к малым и большим рекам. В конце марта дивизия, как и вся 6-я гвардейская армия, получила приказ перейти к жестокой обороне северо-западнее Невеля, в районе озер Березно, Свибло, Нещердо. Снова основательно строили блиндажи и землянки, оборудовали огневые позиции, искали места, в которых можно в относительно спокойной обстановке проводить занятия по слаживанию расчетов, батарей.

И пусть читатель не сетует на меня, что я вновь упоминаю обо всем этом. Таковы будни войны, таков один из основных ее законов: появилась малейшая возможность — закапывайся в землю, укрывайся. Тогда вражеские пули, мины, снаряды, бомбы будут не так страшны.

Работы по инженерному оборудованию, разумеется, не исключали артиллерийских дуэлей с гитлеровцами, поддержки и прикрытия наших разведывательных групп. Я имею в виду не наших артиллерийских разведчиков, а войсковых, которые в этот период значительно активизировали свою деятельность. Чуть ли не каждую ночь они уходили во вражеский тыл за «языками», для наблюдения за дорогами. Случалось, что разведывательные группы совершали дерзкие налеты на вражеские штабы, обозы. Однако основная их задача заключалась в том, чтобы добыть как можно больше сведений о расположении фашистских частей, их составе.

В эти весенние дни мне немало пришлось поездить по дивизионам полка. Не раз вызывали меня в штаб дивизии и даже в штаб армии на различные совещания и инструктажи. Во время этих поездок я получил возможность, как говорят, более или менее осмотреться. Едешь, бывало, и смотришь вокруг. Вроде бы и знакомые места, ведь именно здесь проходили совсем недавно с боями. Но я уже многократно убеждался, что в спокойной обстановке все воспринимается совсем по-другому.

Взять, к примеру, какую-нибудь небольшую деревушку. В условиях наступления или обороны оцениваешь ее чаще всего с чисто военной точки зрения. Каковы подходы к ней с той или другой стороны? На каком рубеже врагу выгодней организовать оборону? Где, наконец, могут укрыться его резервы? А тут, когда война ушла чуть-чуть вперед, уже начинаешь размышлять о другом. Невольно прикидываешь, сколько домов было и сколько осталось, пытаешься представить себе, как долго будут заново отстраиваться те, кто остался без крова. Здесь вообще трудно было найти хотя бы относительно сохранившиеся крестьянские дома. Местные жители рассказывали, что гитлеровцы зачастую специально сжигали хутора, целые деревни, поселки, чтобы создать невыносимые условия для партизан. Рассчитывали, как видно, на то, что в лесах долго не просидишь без связи с местным населением.

А леса здесь были такие, что, казалось, нет им ни конца, ни края. И партизаны были в них полными хозяевами…

Однако вернемся к событиям непосредственно того времени, когда весной 1944 года мы вели оборонительные бои.

Однажды командиров частей вызвали в штаб дивизии, для того чтобы проинформировать об обстановке на том участке фронта, который занимала наша армия. Перед нами выступил незнакомый подполковник.

— Кто такой? — поинтересовался я у соседа.

— Из разведывательного отдела штаба армии, — ответил он.

Подполковник говорил не спеша, словно старательно раскладывал все по полочкам. Речь шла о гитлеровской обороне в районах Витебска и Полоцка.

Уже поздно вечером я встретился с командующим артиллерией 67-й гвардейской стрелковой дивизии гвардии полковником Михаилом Дмитриевичем Румянцевым. Ему было уже за пятьдесят. И нам, молодым, он в то время казался весьма и весьма старым. Тем не менее между ним и большинством других артиллерийских командиров наряду с чисто служебными существовали и теплые дружеские отношения. Многие из нас в своем кругу называли его батей.

И это, скажу вам, по нашим фронтовым меркам было свидетельством глубочайшего уважения к человеку. А он, когда речь шла не о служебных делах, случалось, величал нас сынками, особенно если дела у кого-то шли хорошо. «Вот и ладно, сынок, спасибо тебе», — приходилось, бывало, слышать от Михаила Дмитриевича. Но там, где речь шла о выполнении поставленной задачи, о каких-то других делах, он всегда был предельно строг и непреклонен. О каком-либо панибратстве и разговора быть не могло.

Не спеша прихлебывая чай из огромной эмалированной кружки, которую Михаил Дмитриевич сумел сберечь, как говорили, с первых дней войны, он расспрашивал о состоянии дел в полку, о людях. Причем их настроения, дух интересовали его больше всего. «Боеприпасов нет — подвезти можно, харчи кончились — на ремне запасные дырочки есть. Все терпимо, все через день-другой поправить сумеешь. А если настрой у бойцов сбился, тут, бывает, и в месяц не управишься. Потому и берегите его пуще глаза», — повторял нам гвардии полковник Румянцев.

Постепенно разговор перешел на последний приказ командующего армией. В нем напоминалось о том, что надо прекратить лишние разговоры о предстоящих боевых действиях, о ходе подготовки к ним. Вопрос ставился так: каждый должен знать только то, что ему полагается знать, исходя из решаемых задач. Ни больше, ни меньше. И не раньше, чем это будет надо. Скрытность приготовлений, разумеется, соблюдалась и раньше, но теперь все мы чувствовали, что этому вопросу командование придает особое значение.

Приказ командарма строго выполнялся. И все же мы, имевшие за плечами почти три года войны, догадывались, что готовится крупная наступательная операция. Временами в голову приходила мысль, что она будет самой крупной из тех, в которых нам довелось принимать участие раньше. И все же, как я убедился позже, самое пылкое воображение не могло нарисовать тогда истинной картины, представить себе масштабы предстоящего наступления.

Однако вернемся к событиям, в которых наш полк, наша дивизия принимали непосредственное участие.

В конце мая по приказу командующего фронтом мы передали свой участок соединениям 22-й армии, совершили 50-километровый марш и сосредоточились в лесах к северо-востоку от Витебска. Теперь все время отдавалось боевой и политической подготовке.

Основное внимание уделялось обучению личного состава, уверенным действиям в условиях лесисто-болотистой местности при прорыве обороны противника. Причем речь шла не только о прорыве, но и о последующем развитии успеха, невиданно быстром продвижении вперед. А это требовало выработки определенных навыков.

Дело в том, что наступать предстояло в районах, где дорожная сеть развита, прямо скажем, весьма слабо. Зато реки, речушки, ручьи, болота имелись здесь в изобилии. Собственно, примерно в таких же условиях мы воевали и раньше, в течение последних 5–6 месяцев. Но если прежде мы постепенно вгрызались в оборону противника, как бы выдавливая его, то теперь, судя по всему, характер действий наших войск предполагался совершенно иным: решительное развитие первоначального успеха, быстрое продвижение вперед.

Исходя из этого и подбирались учебные поля, на которых проводились занятия. На них последовательно отрабатывались тактические задачи в сочетании с боевыми стрельбами пехотных, артиллерийских и минометных подразделений по макетам и движущимся мишеням. Самое серьезное внимание уделялось тренировкам в преодолении водных преград на подручных средствах.

Занятия шли с раннего утра до позднего вечера. Причем обстановка создавалась самая что ни на есть сложная. Но на трудности никто не сетовал. Люди на собственном опыте убедились в справедливости давнего и широко известного изречения: «Тяжело в учении — легко в бою».

Значительно активизировалась партийно-политическая работа. Гвардии майор Н. И. Михалев и его помощники почти все время проводили в подразделениях. В штаба полка он практически появлялся только тогда, когда надо было решить со мной или начальником штаба какие-либо организационные вопросы. Заглянет, бывало, в землянку — и сразу начинается разговор по существу.

— Надо бы, Георгий Никитович, некоторую перестановочку в расчетах сделать. Если нет возражений, давай гвардии сержанта Лебедева переведем во вторую батарею.

— Это еще зачем? Как будто он и в первой служит совсем неплохо.

— Правильно. Вот потому и предлагаю перевести его. Во второй на сегодняшний день партийная организация, на мой взгляд, слабовата. А Лебедев — коммунист, опорой для командира будет.

Иной раз даже жаркие споры разгорались у нас по этому поводу. Целесообразно ли, дескать, из-за чего-то разбивать уже сложившийся крепкий расчет? Случалось, Николай Иванович соглашался со мной. Но, признаюсь, чаще всего ему удавалось найти неотразимые доводы, которые убеждали меня, что соответствующий перевод — дело действительно крайне необходимое. Тем более что я и сам хорошо понимал: крепкая партийная организация в каждом подразделении — это залог успеха в бою.

За основу политико-воспитательной работы, которую проводили с личным составом гвардии майор Н. И. Михалев и другие политработники полка, бралась история Коммунистической партии, ее роль в самоотверженной борьбе за свободу и независимость нашей Родины. Конечно же, в беседах, докладах все это рассматривалось не в чисто историческом плане, а в тесной связи с событиями сегодняшнего дня. В дивизионах создавались кружки по изучению Устава партии и вопросов текущей политики. В их работу вовлекалось подавляющее большинство военнослужащих. Но особое внимание уделялось прибывающему в полк молодому пополнению. И делалось это не случайно.

Чем дальше продвигалась Красная Армия на запад, тем больше приходило к нам молодых людей, остававшихся в течение двух с лишним лет на территории, временно оккупированной гитлеровцами. Это, естественно, накладывало свой особый отпечаток на характеры, в какой-то мере даже на взгляды на жизнь. Я отнюдь не хочу этим сказать, что среди молодых солдат отмечались какие-то нездоровые настроения. Таких случаев мне что-то не припоминается. Трудности заключались несколько в другом.

Были среди таких юношей настолько запуганные, забитые, образно говоря, что они всякий раз тревожно замолкали, сжимались в комок, как только заходила речь о гитлеровцах, предстоящих боях. Они терялись, услышав громко поданную команду, вздрагивали, если где-то неподалеку звучал винтовочный выстрел или автоматная очередь. И, надо думать, все это в какой-то мере было объяснимо. Слишком много довелось пережить мальчишкам в оккупации за эти трудные, кошмарные годы. Этот психологический надлом, конечно же, надо было помочь преодолеть до начала наступления.

Встречались среди бойцов, призванных в Красную Армию после освобождения из оккупации, и люди другого склада. Их переполняла ненависть к фашистам. У многих в годы войны погибли родные, близкие, были разрушены дома, разорено хозяйство. В них кипело стремление к мести. Причем некоторые откровенно мечтали о тех днях, когда начнутся бои на вражеской земле. «Камня на камне не оставим», — говорили они.

Да, мы сами воспитывали воинов в духе жгучей ненависти к заклятому врагу. Это чувство помогало воевать, заставляло людей все свои силы отдавать борьбе с фашизмом. Но в то же самое время, проводя партийно-политическую работу, мы неизменно подчеркивали, что война ведется против гитлеровской Германии, а не против немецкого народа как такового. И надо признать, что проводить эту линию в жизнь было далеко не просто.

Помню один весьма примечательный в этом отношении случай. Прибыл к нам в полк молодой красноармеец Василий Охримчук. В течение двух лет жил он в белорусской деревне, оккупированной гитлеровцами. И вот однажды, уже находясь у нас, он бросился с кулаками на пленного, которого боец стрелкового подразделения вел в штаб.

Охрнмчука по моему приказанию доставили в штабную землянку. Хотелось самому поговорить с ним. Но разговор, прямо скажу, не получился.

— Что хотите со мной делайте, а все равно буду их, гадов, убивать.

— В бою — не возражаю. А пленного… Это преступление. Понимаете? Существуют определенные законы, которые обязывают нас гуманно относиться к пленным…

— Законы? Гуманно? А как они к нашим относятся, как они наших жгли и вешали…

Трудно, очень трудно было убедить Охримчука, втолковать ему, казалось бы, простую истину: с пленными не воюем. Какие слова нужны, чтобы понял это паренек, на глазах у которого, как выяснилось, совсем недавно гитлеровцы надругались над младшей сестренкой, в присутствии которого оккупанты застрелили мать? Но все мы, и Николай Иванович Михалев в первую очередь, искали и находили такие слова. Их надо было находить, потому что служили мы в Красной Армии, которая никогда не ставила перед собой цель уничтожить или поработить другой народ.

Итак, в подразделениях шла учеба. Одновременно службы тыла принимали меры к обеспечению полка всем необходимым. Постепенно удалось накопить до двух боекомплектов снарядов, более двух заправок горючего для автомашин и тракторов, почти двухнедельный запас продовольствия. Ремонтники полностью привели в порядок материальную часть. Какое-то количество пушек, автомашин, тягачей, радиостанций нам заменили вообще.

В этот же период колоссальную работу проделали саперные подразделения. Они ремонтировали, а кое-где прокладывали заново дороги, способные пропустить колонны танков и автомашин, восстанавливали и укрепляли мосты, заготавливали заблаговременно бревна и доски для сооружения переправ. Для саперов не существовало ни дня, ни ночи. Когда они ухитрялись отдыхать — уму непостижимо. А кроме всего этого, они еще действовали и на переднем крае. Где-то устанавливали минные поля, где-то, наоборот, снимали вражеские мины, чтобы обеспечить проход разведчикам.

Словом, можно было лишь восхищаться вроде бы незаметным, но таким самоотверженным трудом этих людей. Приведу только одну частную цифру: при подготовке к наступлению саперами 6-й гвардейской армии было построено и капитально отремонтировано около 160 километров дорог. При этом следует иметь в виду, что основными средствами «механизации» были самые обычные лопаты, кирки, ломы, пилы и топоры.

* * *

Числа с 10 июня войска нашей 6-й гвардейской армии по ночам, строжайше соблюдая правила маскировки, стали постепенно выдвигаться в районы сосредоточения, ближе к участку предстоящего прорыва. Еще позже, дня за два-три до решающего удара, они были перемещены ближе к переднему краю. Теперь до него оставалось каких-то 4–6 километров.

Занимал новые огневые позиции и наш 138-й гвардейский артиллерийский полк. И снова пришлось преодолевать немало трудностей. Дороги, несмотря на все старания саперов, оставляли желать много лучшего. А если бы они не вложили в них свой труд? Тогда, безусловно, было бы совсем плохо.

Плотность артиллерии на участке предстоящего прорыва создавалась очень высокой. Она достигала 131 орудия и миномета в расчете на каждый километр фронта. Мне, да и не только мне, порой начинало казаться, что для пушек и гаубиц полка вообще не останется места. Однако оно все же нашлось. Мы точно в назначенный срок доложили командующему артиллерией дивизии о том, что намеченные позиции заняты.

Марш, ознакомление с обстановкой на месте еще раз показали нам, что для наступления сосредоточиваются огромные силы. Взять, к примеру, хотя бы нашу 6-ю гвардейскую армию. К началу Белорусской операции в состав армии входило 4 стрелковых корпуса. Кроме того, она включала 2 зенитные артиллерийские дивизии, 2 танковые и 12 артиллерийских бригад, 2 танковых, 8 артиллерийских и зенитный артиллерийский полки. Я не случайно привожу эти данные. Они, на мой взгляд, ярко свидетельствуют о ревком возрастании наших возможностей.

Накануне наступления соединения и части армии получили боевые приказы и обращение Военного совета. Содержание этих документов было доведено до всего личного состава. В подразделениях прошли партийные и комсомольские собрания, на которых коммунисты и комсомольцы дали торжественную клятву быть образцом стойкости, мужества. Многие бойцы в эти часы подавали заявления с просьбой принять их в партию или в комсомол.

В ходе предстоящего наступления армия должна была прорвать оборону противника на участке шириной около 18 километров от Волотовки до Новой Игуменщины, с тем чтобы к исходу первого дня выйти на рубеж Староселье, Заводка, Губица. В последующем, наступая в направлении Добрино, Бешенковичи, во взаимодействии с войсками 43-й армии, действовавшей слева от нас, надо было разгромить обороняющегося противника и его резервы. Затем командование предполагало ввести в бой соединения второго эшелона и к исходу третьего дня форсировать Западную Двину.

Такова была общая задача. Перед нашей же 67-й гвардейской стрелковой дивизией ставилась, естественно, более узкая. Нам предстояло в составе 23-го гвардейского стрелкового корпуса прорвать оборону гитлеровцев на фронте шириной всего два километра и овладеть рубежом Вербали, Губица. Справа от нас действовала 51-я гвардейская стрелковая дивизия, слева — 71-я гвардейская стрелковая. Поскольку именно наша дивизия должна была действовать на направлении главного удара, наносимого корпусом, она получила наибольшее количество средств усиления. В расчете на один километр фронта мы имели 16 танков и самоходных артиллерийских установок, 140 орудий и минометов. Все стрелковые части дивизии были расположены в линию. 196-й и 199-й полки боевые порядки строили в три, а 201-й — в два эшелона. Казалось бы, все готово у нас. Но красноармейцы, сержанты и офицеры полка все еще что-то доделывали, уточняли. И еще по давней фронтовой традиции каждый из них старался выкроить время для того, чтобы написать письмо родным. Как-то считалось, что это обязательно, что посланное письмо убережет от вражеской пули, от горячего осколка. Увы, эта примета сбывалась далеко не всегда. И часто случалось так, что письмо еще идет, а человека, писавшего близким, уже нет в живых. И тем не менее каждый старался непременно послать хотя бы короткую весточку матери, жене, любимой девушке, детям.

На этот раз письма писали особенно старательно и длинно. И не случайно. Ведь 22 июня исполнялось ровно три года с начала Великой Отечественной войны. И для каждого, независимо от возраста, тот день навсегда остался в памяти как какая-то черта, отделившая мирную жизнь от того, что зовется войной.

Выкроив свободную минуту, сел за письмо и я. Опять вспомнился вокзал, на котором прощались мы с женой, вспомнился, уже в который раз, ее вопрос о том, долго ли продлится война. А она длится уже целых три года. Сколько же еще впереди тревожных дней и ночей? Теперь я ни за что не взял бы на себя смелость утверждать, что через три-четыре месяца разобьем фашистов, хотя Красная Армия подходила, а кое-где, можно считать, подошла к довоенной границе. Каждый понимал, что не иссякли еще силы врага, что немало еще жарких боев впереди. Но мысль о том, что большая часть пути к окончательной победе пройдена, ни у кого не вызывала сомнений.

Начало общего наступления намечалось на утро 23 июня 1944 года. Однако еще за сутки до этого в бой вступили специально сформированные в каждой дивизии разведывательные отряды, перед которыми ставилась такая задача: сбить боевое охранение противника, окончательно уточнить систему огня, инженерно-оборонительных сооружений на переднем крае и в тактической глубине обороны, выявить стыки между частями и подразделениями гитлеровцев, захватить так называемых контрольных пленных. Иными словами, отряды проводили последнюю разведку боем.

В то же время на эти отряды возлагались функции не только разведки. При благоприятном стечении обстоятельств они должны были захватить рубежи, с которых удобно начинать и общее наступление, а если говорить точнее, то рубежи, на которых враг может оказать упорное сопротивление главным силам.

Ранним утром 22 июня ударили пушки. После короткого артналета разведывательные отряды почти одновременно начали боевые действия. Спустя несколько часов стало известно, что разведотряд 51-й гвардейской стрелковой дивизии захватил и прочно удерживает Савченки — один из опорных пунктов врага. Внезапность удара сыграла свою роль. Чуть позже сообщили, что разведчики 47-й стрелковой дивизии, входившей в 22-й гвардейский стрелковый корпус, действовавший справа от нашего, овладели населенным пунктом Мазуры. Гвардейцы 90-й стрелковой дивизии ворвались в деревню Бывалино. Так что соседи, несомненно, добились успеха.

В полосе нашей дивизии дела шли значительно хуже. Только к исходу дня удалось сбить боевое охранение противника. Исключительно сильный огонь из узла сопротивления в Сиротино вынудил бойцов разведывательных отрядов залечь. А мы перед началом общего наступления не имели права раскрывать свою систему артиллерийского и минометного огня. Так что для поддержки стрелковых подразделений использовались лишь отдельные орудия.

Я уже не говорю о потерях, которые нес наш разведывательный отряд. Но в соответствии с планом утром 23 июня нам предстояло атаковать Сиротино основными силами, а фактор внезапности был утрачен. Обеспокоенные гитлеровцы наверняка подтянут за ночь сюда резервы.

Оставалось одно: продолжать активные боевые действия и ночью. Командующий армией потребовал, кроме того, от командиров соединений нашего 23-го корпуса использовать успех, обозначившийся на правом фланге. Там отлично действовали гвардейцы 51-й стрелковой дивизии. Ее 158-й полк, которым командовал гвардии подполковник М. К. Белов, атаковал противника в направлении Выгорки и вскоре в ночном бою захватил этот населенный пункт. Таким образом, создавалась угроза с тыла узлу сопротивления в Сиротино.

Батальоны этого полка не ограничились достигнутым. Оказывая помощь нашей дивизии, они всю ночь продолжали бой. Шел мелкий противный дождь. Бойцы вязли в липкой грязи. А про полковые пушки и говорить было нечего. Их фактически тащили на руках. И тем не менее люди продолжали выполнять поставленную задачу, упорно шли дальше и дальше, охватывая опорный узел противника широкой дугой. Именно благодаря этой настойчивости, самоотверженности положение на участке нашей дивизии стало постепенно выправляться. И, к нашей великой радости, утром 23 июня, пожалуй, всего за час-полтора до начала общего наступления Сиротино все-таки оказалось в наших руках, как это и должно было быть.

Я не случайно остановился на этом эпизоде. Он, думается, довольно четко показывает, какое большое значение имели на фронте войсковое товарищество, взаимовыручка. Эти понятия порой трактуются слишком узко, ограниченно. Вот, мол, один боец, рискуя жизнью, вынес из-под огня раненого товарища. Или один поделился с другим последней краюхой хлеба, последней горстью патронов. Это, разумеется, тоже проявление фронтовой дружбы. Но мне думается, что войсковое товарищество проявлялось и в других формах.

Взять, к примеру, эту историю с задержкой возле Сиротино. Подразделения 158-го полка, выполнив поставленную перед ними задачу, во имя оказания помощи соседям пошли дальше. Затем, когда опорный пункт противника оказался под угрозой окружения, они не снизили активности. Никому и в голову не пришло сказать: «Мы вам помогли по приказу старшего начальника, а теперь действуйте сами». Не было на фронте понятий «наше» и «ваше». Существовал враг, которого надо было бить общими усилиями. В этом и заключался главный смысл и содержание войскового товарищества, которым славилась Красная Армия.

Утром 23 июня после мощной артиллерийской подготовки, в которой, естественно, принимал участие и наш полк, основные силы 22-го и 23-го гвардейских корпусов, находившихся в первом эшелоне, начали, а точнее, продолжили наступление. Благодаря высокой точности артиллерийского и минометного огня по заранее разведанным целям, стремительным действиям танковых и стрелковых подразделений, поддержанных штурмовой и бомбардировочной авиацией, появившейся в очистившемся от плотных облаков небе, оборона противника была довольно быстро прорвана. Но это, как показали последующие часы, еще не означало, что сопротивление гитлеровских захватчиков сломлено окончательно.

Напротив, враг сопротивлялся отчаянно. В течение только первого дня соединения 23-го гвардейского стрелкового корпуса отбили 15 яростных контратак пехоты и танков противника. И снова артиллеристы полка на руках выкатывали пушки для стрельбы прямой наводкой. И снова на батареях звучали знакомые команды: «По головному… Наводить в основание башни…»

Сокрушая, а кое-где умышленно, чтобы не снижать темпа, обходя очаги сопротивления противника, части нашей 67-й гвардейской стрелковой дивизии все быстрее продвигались на юго-запад. Они первыми вышли к железной дороге Витебск — Полоцк и перерезали ее, что имело исключительно важное значение. Ведь были разобщены витебская и полоцкая группировки противника. К исходу дня удалось продвинуться на 15–18 километров, а кое-где даже больше.

Наступление набирало силу. Мы уверенно шли вперед по Белоруссии, освобождая ее многострадальную, истерзанную врагом землю.

Западная Двина

Вечером 23 июня меня вызвал командир дивизии генерал-майор А. И. Баксов. В небольшом домике, где расположился его командный пункт, я увидел командира 196-го гвардейского стрелкового полка гвардии майора Геннадия Фадеевича Шляпина и незнакомого человека в гражданской одежде. Они втроем внимательно рассматривали карту, расстеленную на столе.

— Ковтунов? Здравствуй! — поднял голову Баксов. — Сейчас Бронников еще должен подойти. А пока присаживайся.

И действительно, через минуту скрипнула дверь. Вошел начальник политотдела дивизии.

— Значит, так, товарищи, — негромко заговорил Алексей Иванович, вновь склоняясь над картой. — Вот здесь, — показал он карандашом, — у фашистов понтонная переправа через Западную Двину. Об этом только что сообщили разведчики. Если удастся захватить ее и удержать до подхода главных сил корпуса, великое дело сделаем, сотни, а может быть, тысячи жизней сбережем.

Мы с Геннадием Фадеевичем, чувствуя, куда клонит Баксов, глаз не отрывали от карты. А командир дивизии, словно специально давая нам время подумать над сказанным, несколько раз прошелся из угла в угол комнаты и только после этого вновь подошел к столу.

— Выполнение этой важной задачи поручается вашим полкам, Геннадий Фадеевич и Георгий Никитович. А поведет вас к реке самыми что ни на есть тайными тропами вот этот товарищ. Местный он, с самого начала войны партизанил здесь, местность, сами понимаете, как свои пять пальцев знает. По пути к переправе ни в какие истории не ввязываться. Если уж только самая крайняя необходимость заставит. Ни на минуту не забывайте, что главная цель — переправа. Желаю успеха!

Всю ночь наш сводный отряд шел по лесным дорогам. Не стану вдаваться в подробности, но скажу, что, наверное, это был один из самых трудных переходов за все время войны. Не только потому, что к рассвету надо было преодолеть около 40 километров. Ведь, войдя в прорыв, мы двигались фактически по территории, еще занятой противником. Это требовало особой бдительности, осторожности. Вступать в бой, как предупредил командир дивизии, мы имели право лишь в самом крайнем случае.

Особенно тревожная обстановка сложилась во второй половине ночи, когда из охранения, замыкавшего нашу колонну, неожиданно сообщили, что нас преследуют гитлеровцы. Однако вскоре поступило уточненное донесение. Выяснилось, что не преследуют, а отступают той же дорогой, по которой мы идем к переправе. Что было делать? Решили оставить небольшой заслон, которому приказали любой ценой задержать гитлеровцев, не дать им возможность обнаружить основную колонну, сесть ей на хвост. К счастью, фашисты спустя некоторое время свернули на какую-то из боковых дорог. Так что все обошлось благополучно.

На рассвете отряд вышел к пойме реки и сосредоточился примерно в километре от берега. Густой лес служил хорошим укрытием для личного состава и техники. Мы со Шляпиным, взяв с собой командиров батальонов и дивизионов, тут же отправились на рекогносцировку.

Выбрав участок, где лес ближе всего подступал к реке, осторожно выползли на опушку. Отсюда довольно хорошо просматривалась вся пойма реки. Разведчики не ошиблись. Через Западную Двину, ширина которой достигала 400 метров, здесь действительно был наведен большой понтонный мост. К нему слева из леса вела шоссейная дорога. На противоположном берегу она поднималась вверх на отлогую высоту и терялась среди домиков населенного пункта Церковище. В центре его высилось двухэтажное каменное здание.

От опушки леса до реки было чуть меньше километра. Местность ровная и совершенно открытая. Перед мостом — окопы и блиндажи. На том берегу реки тоже траншеи, тщательно укрытые маскировочными сетями. Тут же угадывались очертания огневой позиции минометов.

— Трудновато будет штурмовать в лоб, — сказал я, покосившись на Шляпина.

Но майор ничего не ответил. Он молча пощипывал окладистую огненно-рыжую бороду и смотрел куда-то вправо. Я тоже направил бинокль в ту же сторону и, кажется, понял, о чем он думает. Там примерно в километре вниз по течению реки лес вплотную подступал к берегу. Быть может, именно там и целесообразно попытаться форсировать реку?

— Скверно, что мы очень мало знаем о противнике, — нарушил молчание Геннадий Фадеевич. — Собственно, не знаем почти ничего. Но попробуем все-таки предположить. То, что мост охраняется, — это, как говорят, и пьяному ясно. А вот какими силами? Судя по траншеям, их может занять примерно рота. Я имею в виду, сам понимаешь, этот берег, — продолжал он рассуждать вслух. — А на том у них, думаю, тоже сил не меньше. Значит, первый итог будет таков: минимальные силы гитлеровцев — две роты. Теперь оценим местность… Какого мнения придерживаешься, Георгий Никитович?

— Для противника хороша, — ответил я, — а для нас паршивая. Все как на ладони. Двинемся к переправе — сразу заметят и огнем накроют. Можно было бы, конечно, попытаться скрытно, но для этого ночь нужна. А ждать столько времени нельзя. Весь смысл нашего рейда теряется разом. Да и обнаружить за день могут.

— Это точно! — согласился Шляпия. — Ждать никак нельзя. Сейчас гитлеровцы, судя по всему, не догадываются, что мы у них под самым носом. А догадаются — худо будет. Значит, давай будем действовать так…

Через полчаса подготовка к форсированию Западной Двины уже шла полным ходом. Принятое нами решение сводилось к следующему. Первый батальон должен был занять исходное положение на опушке леса против понтонного моста, примерно там, откуда мы проводили рекогносцировку. Перед ним ставилась такая задача: атаковать и захватить предмостные укрепления противника, выбить гитлеровцев из траншей на этом берегу реки, а если появится возможность, то ударить и непосредственно по переправе. Действия этого батальона предстояло поддерживать 2-му артиллерийскому дивизиону, которым командовал майор П. А. Ивакин.

Остальные силы сводного отряда сосредоточивались в лесу у берега, примерно в километре правее. В их состав входил и 3-й дивизион капитана И. М. Лебеденко. Они одновременно с атакой у моста должны были начать переправу через Западную Двину, используя для этого подручные средства, и затем с фланга ударить по населенному пункту Церковище, который раскинулся на высоте. Первому дивизиону, которым командовал капитан К. М. Воробьев, выпала доля, оставаясь на месте, поддерживать огнем переправу на тот берег наших подразделений, а если потребуется, то и подразделений 201-го гвардейского стрелкового полка подполковника Г. А. Иноземцева, которые, как нам сообщили, вышли к реке несколько юго-восточнее нас, в районе населенного пункта Дворище.

В неглубокой промоине, спускавшейся к самой воде, мы со Шляпиным устроили временный командный пункт. Временный потому, что и Геннадию Фадеевичу, и мне предстояло переправляться на противоположный берег вместе со всеми и уже оттуда руководить боем.

Все это было впереди. А пока бойцы, не теряя даром ни Одной минуты, готовили переправочные средства. В ход шло все, что могло держаться на воде. Из стволов деревьев сооружались плоты и плотики. Те, что покрупней, предполагалось использовать для орудий и минометов. Те, что помельче, должны были принять на себя пулеметные расчеты, личный состав, радиостанции. К тем плотам, которые предназначались для пушек, дополнительно крепились пустые металлические бочки из-под бензина, канистры.

Может показаться удивительным, но, несмотря на трудный ночной марш, невзирая на то, что впереди ждал бой, работа шла весело. То здесь, то там слышались шутки.

— Хлопцы, — начинал кто-то, — у кого из вас утюг есть?

— Это еще зачем? Он любой плот ко дну утащит.

— А если красноармеец Вилка мырнет, чем ему на том берегу брюки и гимнастерку гладить будем? Он же у нас такой франт, каких в целом свете не сыщешь!

— Так я, ребята, плавать вообще не умею, — отшучивался Вилка. — Уж коли мырну, как говорите, то ни утюга, ни брюк глаженых мне не потребуется.

В самый разгар работ неизвестно откуда, словно из-под земли, появился высокий худой старик. И тут же без промедления начал стыдить бойцов:

— Что же вы делаете? Зачем деревья рубите? А ну, сказывайте, где тут у вас самый главный начальник?

Его привели на наш временный командный пункт.

— Ты откуда тут взялся, отец? — уставился на него гвардии майор Шляпин. — Кто такой? Чего шумишь? Или не рад, что Красная Армия пришла?

— Про Красную Армию такого не говорил, — нахмурился старик. — Считай, три года ждали, как ты еще некого не ждал. А шумлю потому, что не то делаете, что надобно.

— Эта как же понимать? — прищурился Шляпин.

— Ты скажи, — продолжал старик, — где это видано, чтобы из сырых бревен плоты вязать? Много ли они поднимут?

— Так где же тут возьмешь сухие?

— А ты прикажи своим ребятам мою сторожку, мою баньку разобрать. Вот они туточки, совсем близко, в лесу.

— Мы разберем, а ты как, отец, жить будешь?

— Про меня не тужите. Все равно в землянке дни коротаю. Там спокойней. Если до вашего прихода дожил, то теперь и подавно выдюжу. Да и жизня-то моя, считай, прошла. А мальцам, которых ты на сырой осине переправлять собираешься, еще жить да жить. Так что не сомневайся, командир, разбирай мои хоромы.

Ничево не ответил старику Геннадий Фадеевич. Подошел он к вашему нежданному гостю, крепко обнял и трижды поцеловал его.

Когда приготовления к переправе подходили к концу, меня отозвал в сторону майор Н. И. Махалев:

— Хорошо бы, Георгий Никитович, перед боем партийное собрание провести.

— Так. времени-то осталось всего ничего.

— А мы накоротке, по-фронтовому.

— Тогда без долгих рассуждений собирай коммунистов, замполит. Я сейчас тоже приду.

Буквально через несколько минут Николай Иванович открыл собрание. Оно проходило под деревьями на опушке просторной, покрытой яркой травой поляны. Слушал я политработника и внимательно всматривался в лица людей, которым предстояло вскоре окунуться в огненную купель. И не просто окунуться самим, а повести за собой остальных. Не сомневаюсь, что каждый из коммунистов прекрасно понимал это. Но в коротких выступлениях речь шла не об опасности, не о риске, а о том, что и как надо делать во время переправы, что требуется для выполнения поставленной задачи.

Резолюция, которую приняло собрание, была очень короткой и состояла фактически из одного пункта, который гласил: «Коммунистам мужественно, бесстрашно и самоотверженно выполнять приказ. Быть первыми на левом берегу. Вперед к полной победе над врагом! Смерть немецким оккупантам!»

Сразу же после собрания я возвратился к Шляпину. Он внимательно рассматривал в бинокль противоположный берег.

— Что нового? — поинтересовался я.

— Да, в сущности, ничего. Все так же, как и прежде. Часовые прогуливаются у моста взад и вперед. В окопах никакого оживления не наблюдается. Слава богу, пока, кажется, не унюхали нас фашисты. Теперь и не унюхают. Через семь минут начинаем.

Точно в назначенный срок наши дивизионы открыли огонь. Над вражескими траншеями поднялись черные столбы земли. А в траншеях заметались, забегали вражеские солдаты. Чувствовалось, что они никак не могли понять, кто и откуда стреляет. По направлению к понтонному мосту двинулись бойцы стрелкового батальона.

В нашем краю тоже ожил лес. Красноармейцы, сержанты и офицеры быстро сбрасывали маскировку с подготовленных переправочных средств. Дружно подхватив илоты, тащили их к реке, тут же спускали на воду, грузили имущество, состоявшее, главным образом, из ящиков с боеприпасами. Чуть в стороне артиллеристы закатывали на бревенчатые плоты пушки. Споро, без суеты, словно каждый день приходилось выполнять такую работу, трудились расчеты.

И все же плотики стрелковых рот отчалили раньше. В резиновой надувной лодке я увидел майора Шляпина. Его нельзя было с кем-нибудь перепутать: огненно-рыжая борода, которой он неизменно гордился и даже немного хвастался, служила безошибочным ориентиром.

Наконец и наш небольшой плотик, на котором кроме меня находились капитан И. М. Лебеденко, командир отделения связи с радиостанцией и старший артиллерийский разведчик старший сержант И. Е. Игнатенко, отвалил от берега. Все шире становилась полоса воды, отделявшая нас от него. Однако всем казалось, что мы стоим на месте. Вероятно, такое впечатление создавалось потому, что справа и слева от нас примерно с такой же скоростью преодолевали реку десятки других плотов.

Со стороны понтонного моста все громче звучали выстрелы. Били автоматы, пулеметы, наши орудия. Потом глухо ударили какие-то особые, непохожие на другие взрывы. А у нас пока было тихо. Вероятно, наш расчет на то, что прямая атака на переправу отвлечет внимание гитлеровцев, оказался правильным.

Я приказал радисту связаться с дивизионом гвардии майора Ивакина, узнать, что там и как. Через минуту последовал доклад:

— Стрелковые подразделения подошли вплотную к мосту, но переправиться пока не могут. Гитлеровцы успели взорвать центральные понтоны в середине моста… Бой продолжается…

«А нас пока, чувствуется, не обнаружили!» — с радостью подумал я. И не успела промелькнуть эта мысль, как неподалеку от плота одновременно прозвучало несколько звенящих взрывов, четыре фонтана воды брызнули к небу, в воздухе засвистели осколки. А мы были, увы, еще только где-то на середине реки, может, чуть-чуть дальше.

Следом за минометами заговорила артиллерия противника. Теперь разрывы вставали буквально со всех сторон — справа и слева, сзади и впереди. Вода бурлила и кипела. Прямым попаданием разбило один из плотов, на котором переправлялись бойцы Шляпина. А его крупная фигура по-прежнему виднелась впереди и несколько левей. Стоя в лодке во весь рост, он размахивал руками и что-то кричал, но голос его заглушали разрывы.

Можно было лишь догадываться, что он торопит людей. И действительно, с каждым мгновением вражеский огонь становился все точней и точней. Логика подсказывала, что остается один разумный выход: как можно быстрей преодолеть оставшееся расстояние, быстрей подойти к высокому противоположному берегу. Он прикроет от прямых попаданий. Там можно отыскать промоины и расщелинки, которые спасут от осколков. Гвардейцы отлично понимали все это. Они гребли изо всех сил веслами, обломками досок, саперными лопатами и даже просто руками.

Кто-то неподалеку коротко вскрикнул. По взбаламученной воде начало быстро расплываться еще одно кровавое пятно. На земле, быть может, и остался бы жив человек, а тут помочь ему было просто невозможно. Если раненый падает в воду, то почти наверняка его можно считать убитым.

Старший сержант И. Е. Игнатенко тронул меня за рукав:

— Глядите, товарищ подполковник…

Я сразу понял, о чем он говорит. От высотки, находившейся левее, к предполагаемому месту нашей высадки уже бежали гитлеровские солдаты с двумя пулеметами. Если они успеют занять позицию и открыть огонь, то будет совсем плохо. С высокого берега просматривается вся река, и на ней мы как на ладони. Выбирай цель и бей по ней длинными очередями.

Но фашисты опоздали. Два плотика с пехотинцами Шляпина уже ткнулись в берег, за ними — третий, четвертый. Гвардейцы тут же, не медля ни секунды, кинулись к круче. Вот они уже карабкаются на нее, вот уже устанавливают ручные пулеметы, чтобы свинцовым ливнем встретить приближающегося врага…

В это самое мгновение какая-то сила выбила, выдернула у меня из-под ног плот. А может быть, он остался на прежнем месте, а воздушная волна, туго ударив в грудь, отбросила в сторону меня. Как бы то ни было, но сразу почувствовал, что нахожусь под водой. Молнией в мозгу пронеслась мысль: «Неужели конец?» И тут же другая: «Не дышать, только не дышать!» Потом каким-то образом оказался на поверхности. Чувствуя, что намокшее обмундирование, сапоги тянут на дно, обеими руками инстинктивно ухватился за подвернувшуюся толстую доску, вдохнул полной грудью, но тут же чуть было не потерял сознание от жгучей боли в плече.

— Это я, Самаркин, — послышалось рядом. — Держитесь за меня, товарищ гвардии подполковник. Ничего, берег близко, теперь доберемся.

Эх, Самаркин! Даже в этот критический момент мой адъютант обращался ко мне по уставу. Вот ведь чудак!

Но добираться до берега вплавь не пришлось. Подошла надувная лодка. С огромным трудом перевалился через борт и почувствовал, что снова потемнело в глазах. Видно, все же зацепило меня осколком. Хотел было поблагодарить лейтенанта Самаркина за помощь, но оказалось, что, сдав меня, он снова устремился туда, где в воде барахтались люди. Но вот наконец и последние метры.

— Где Лебеденко? — крикнул я, выбираясь на берег.

— Тут я! — послышалось сзади.

Иван Максимович, которого близкий разрыв тоже сбросил в воду, размашистыми саженками плыл метрах в пяти от резиновой лодки. Отфыркиваясь, отряхиваясь, через минуту и он стоял рядом со мной.

— Быстрее орудия на берег! — приказал я командиру дивизиона и побежал разыскивать гвардии майора Шляпина.

— Цел? — Он встретил меня сочувствующим и в то же время радостным взглядом. — Только искупался? Э, да ты, брат, гляжу, ранен… Санитар, перевязать подполковника!

— Потом, успеется, — попытался возразить я.

— Не потом, а немедленно. Мне нужны артиллеристы, которые воевать могут. Понял? И чтоб никаких возражений.

Говорил Шляпин так, что ослушаться его было совершенно невозможно. Да и плечо начинало побаливать не на шутку. Поэтому я больше не противился. Пока санитар перевязывал, радист связался с дивизионом Ивакина.

— Давай, давай быстрей огонек по Церковище, — торопил меня Шляпин. — Там у них, смекаю, резервы сосредоточены. Так вот, постарайся сделать так, чтобы не было им ходу ни к понтонной перенраве, ни к нам сюда.

Я передал соответствующие команды. Дружно и, главное, точно ударили орудия дивизиона Ивакина. А спустя некоторое время к ним присоединились батареи Воробьева. Теперь, когда переправа через Западную Двину была в основном закончена, вся мощь артиллерийского огня могла быть сосредоточена там, где этого требовали интересы стрелковых подразделений, которые уже вели бой за расширение плацдарма, продвигались вдоль берега в направлении к нашему основному объекту, если так можно сказать, — к понтонной переправе, к мосту, который нам было приказано захватить и удерживать до подхода основных сил.

Продвижение стрелковых подразделений, как можно было видеть, шло успешно. Майор Шляпин, находясь уже на новом наблюдательном пункте, то и дело отправлял связных с распоряжениями в батальоны, а порой, когда этого требовала обстановка, прямо в роты. Оттуда они через некоторое время возвращались с донесениями. Читая их, командир полка тут же делал пометки на своей карте.

Я, разумеется, и раньше хорошо знал майора Шляпина. Однако, признаюсь, только здесь, при совместном форсировании Западной Двины, в трудной обстановке смог в полной мере оценить энергию, бесстрашие Геннадия Фадеевича. Он обладал драгоценной способностью увидеть на поле боя и выделить самое главное, умел именно на нем сосредоточить все свое внимание и принять единственно правильное решение. При этом Шляпин держал себя так, как будто речь шла не о первостепенной важности задачах, а о чем-то обычном, не имеющем особого значения: посвистывал или тихонько что-то напевал, поглаживая бороду. И это спокойствие передавалось тем, кто находился рядом с ним, кто получал и выполнял его приказания.

Чем дольше продолжался бой, тем больше мы убеждались, что наш расчет оказался правильным. Переправа в стороне от понтонного моста и фланговый удар вдоль берега поставил гитлеровцев в трудное положение. Они начали постепенно пятиться. К 16 часам плацдарм был уже расширен до двух с половиной километров по фронту и до 800 метров в глубину. Примерно к этому же времени удалось очистить от гитлеровцев населенный пункт Церковище, раскинувшийся на высотке. Таким образом, поставленная задача была, казалось бы, выполнена. Саперы приступили к восстановлению подорванных врагом понтонов.

Используя передышку, мы решили с майором Шляпиным осмотреть освобожденный населенный пункт более детально. Пленные показали, что в нем находилась танковая унтер-офицерская школа. Бойцы стрелковых подразделений захватили в ней восемь исправных танков и шесть самоходных артиллерийских установок. Почему они не принимали участия в бою? Нашелся ответ и на этот вопрос: в баках машин не оказалось ни капли горючего. И будущие унтер-офицеры вынуждены были действовать, как пехотинцы. В этом отношении нам, прямо скажу, просто повезло.

Однако в дальнейшем рассчитывать на везение было бы легкомысленно. Мы прекрасно отдавали себе отчет в том, что противник так легко не примирится с потерей понтонной переправы через Западную Двину и захватом плацдарма нашими войсками на ее левом берегу. Безусловно, он примет все меры для того, чтобы вернуть ее или уж во всяком случае полностью уничтожить, восстановить положение. Поэтому пушечный дивизион, которым командовал гвардии капитан И. М. Лебеденко, тут же выдвинули на окраину населенного пункта и стали готовить к стрельбе прямой наводкой. Неподалеку спешно окапывались бойцы стрелковых подразделений.

Предчувствие не обмануло нас. Не прошло и двух часов, как фашисты, поддержанные танками и самоходными орудиями, которые, видимо, подошли из тыла, начали контратаки. Однако гвардейцы были готовы к этому и держались стойко. Врагу так и не удалось потеснить их.

А саперы тем временем не прекращали работ по восстановлению понтонной переправы. Вскоре повреждение было устранено. И сразу же на наш, теперь уже наш, берег перешел 2-й артиллерийский дивизион полка.

— Теперь нас отсюда никакая сила не вышибет, — довольно потирал руки Геннадий Фадеевич. — А к вечеру, если первоначальные планы не нарушатся, и наши танки подойти должны. Тогда заживем, как боги! Можно будет смело и дальше топать.

— А вдруг не подойдут?

— Тогда, Георгий Никитович, будем думать, что дальше делать. Только назад нам ходу нет ни при каких обстоятельствах.

До наступления темноты мы отбили еще две контратаки. После захода солнца фашисты чуть приутихли. Лишь изредка звучали одиночные выстрелы. Потом с противоположной стороны реки послышался гул моторов. К понтонному мосту подошли наши танки и самоходно-артиллерийские установки. Танкисты вышли из головных машин и неторопливо, будто разминая затекшие ноги, зашагали к переправе. Там, поговорив о чем-то с сапером-сержантом, постояли минутку, и вскоре боевые машины двинулись дальше. Судя по всему, танкисты хотели лично убедиться в надежности понтонного моста.

— Сейчас начнут переправу, — проговорил Шляпин. — Хорошо!

Однако первым на дощатый настил въехала бронемашина, которую мы поначалу даже и не заметили.

— Уж не начальство ли пожаловало? — повернулся я к Геннадию Фадеевичу.

— Похоже, — ответил он, разглаживая по привычке бороду. — Что ж, если и начальство, нам волноваться нечего. Мы свое дело сделали.

Броневик с ходу взял подъем и, окутавшись клубами пыли, остановился неподалеку от нас. Из машины вышли двое: командир 67-й гвардейской дивизии генерал-майор А. И. Баксов и командующий 6-й гвардейской армией генерал-лейтенант И. М. Чистяков. Это было для нас полной неожиданностью. Командира дивизии еще можно было ждать, но чтобы командующий армией…

Мы с майором Шляпиным переглянулись. Кому докладывать? Он вроде бы общевойсковой командир. А у меня воинское звание на ступень выше. Но командарм махнул рукой.

— Незачем впустую слова тратить. И так все вижу. Давайте я лучше вас обниму. От себя, от всего Военного совета огромное вам спасибо! Великое дело сделали вы! Оба достойны самой высокой награды. И, товарищ Баксов, не медлите с представлениями. Не только на этих молодцов, но и на всех, кто отличился.

Затем командующий расспросил нас о том, как шел бой, как переправлялись, как отбивали контратаки. Узнав о захваченных танках и самоходках, заулыбался. Зато, когда Шляпин доложил о потерях, помрачнел:

— Всегда было больно людей терять, а сейчас — особенно. Ведь, что ни говорите, а судя по всему, дело к финалу движется. Хоть и далеко еще шагать, но, думаю, теперь короче километры станут. — Потом вновь повернулся к майору Шляпину: — А ты все еще носишь свою рыжую бороду? Терпеть не могу таких украшений.

— Зарок дал, товарищ командующий. До конца войны.

— Зарок! Не посмотрел бы я в другое время на твой зарок. А сегодня — твой день, герой! Как думаешь завтра наступать? — перевел разговор на другую тему генерал Чистяков.

Майор Шляпин доложил. Выслушав его соображения, командующий улыбнулся:

— Ладно, бородач, одобряю. Вроде бы не очень густо тут противника. Уверен, что справишься. Самое главное — не давать гитлеровцам закрепиться. Значит, на рассвете двигай вперед. А точное время и направление командир дивизии тебе сообщит дополнительно. Что касается переправы, то еще раз могу повторить: большое спасибо!

Генералы уехали. В темном небе зажигались звезды. С реки, которая несла свои воды совсем недалеко от нас, потянуло прохладой. А через понтонный мост, отбитый у гитлеровцев, на левый берег, растекаясь влево и вправо, шли и шли новые подразделения. В ночной тишине отчетливо слышался гул автомобильных и танковых двигателей, металлический лязг гусениц, голоса людей.

Утром вновь загремели орудия. Части 67-й гвардейской стрелковой дивизии уверенно продвигались дальше и дальше к населенному пункту Свеча, постепенно поворачивая на северо-запад. На отдельных рубежах, особенно на берегах речушек, враг пытался организовать сопротивление, но удавалось это плохо. Чувствовалось, что гитлеровцы растеряны. В этом не было ничего удивительного. Высокий темп наступления, внезапное форсирование Западной Двины путали все карты.

Кстати, реку с ходу преодолели и наши соседи — 51-я и 71-я гвардейские стрелковые дивизии. Им также удалось захватить плацдармы на левой стороне реки, на которые ночью переправились основные силы. Так что за фланги мы могли не беспокоиться.

Вечером 25 июня мы получили радостное известие: южнее нас войска 43-й армии 1-го Прибалтийского фронта соединились с войсками 39-й армии 3-го Белорусского фронта, обходившими Витебск с другой стороны. Таким образом, кольцо окружения вокруг этой весьма крупной немецко-фашистской группировки (пять дивизий 3-й танковой армии) замкнулось. Она была рассечена на две части. Противник, конечно же, делал отчаянные попытки прорваться, но они не приносили успеха.

Как только нам стало известно, что Витебск блокирован, в полку сразу же стали поговаривать о том, что теперь-то уж нас непременно повернут к городу.

— Будем фрицам второй Сталинград учинять! — говорили артиллеристы. — Это по нашей части. Как-никак, а опыт у нас в таких делах есть, не забыли еще.

Однако вопреки ожиданиям нас не повернули на восток, мы продолжали наступать на запад, точнее, даже на северо-запад. Иными словами, если на первом этапе мы обходили Витебск, то теперь, если прикинуть по карте, получалось, что речь идет об охвате Полоцка.

Кое-кто в полку недоумевал: дескать, как же можно идти дальше, не покончив с гитлеровскими соединениями, остававшимися в нашем тылу? Ведь это рискованно. И наверное, для таких сомнений были определенные основания, если смотреть, как говорится, с нашей колокольни. Ведь в ту пору мы и предполагать не могли, что для уничтожения окруженных группировок выделены немалые силы, что освобождение Витебска — это лишь фрагмент, пусть даже немаловажный, в грандиозной Белорусской операции, которая задумана и осуществляется Верховным Главнокомандованием.

Были у нас, что скрывать, разговоры и другого плана. Некоторые недоумевали, почему дивизия, а следовательно, и наш 138-й гвардейский Краснознаменный артиллерийский полк до сих пор не принимали непосредственного участия в освобождении какого-нибудь крупного населенного пункта. Действительно, давайте вспомним, после Сталинграда мы в основном что-то обходили, кого-то отрезали. Вели, например, ожесточенные бои западнее Белгорода, которые, несомненно, способствовали его быстрейшему освобождению, а в город вошли другие. Успешно продвигались в сторону Полтавы и вдруг были переброшены совсем в иное место. Не знаю, почему так получалось, но факт оставался фактом: наш трудный путь, образно говоря, пролегал в стороне от крупных, известных всем городов.

А в Красной Армии между тем все большее число частей и соединений получали почетные наименования, свидетельствовавшие о том, что их личный состав проявил мужество и героизм при освобождении такого-то города. И, положа руку на сердце, чисто по-человечески очень хотелось, чтобы и наш полк включал в свое название какой-нибудь подобный титул кроме уже существовавших «гвардейский» и «Краснознаменный». Мы же в соответствии с приказом вновь поворачивали явно в сторону.

26 июня советские войска штурмом овладели сильным узлом обороны гитлеровцев городом Витебск. А буквально через день мы с радостью узнали о том, что среди соединений и частей, удостоенных высокого почетного наименования Витебских, наряду с 51, 71, 90-й гвардейскими стрелковыми дивизиями есть и наша 67-я гвардейская стрелковая дивизия, есть и наш 138-й гвардейский Краснознаменный артиллерийский полк. Значит, и мы, активно участвуя в боях с гитлеровцами, внесли свой вклад в освобождение Витебска, способствовали окружению в этом районе вражеской группировки.

Во время прорыва обороны и в боях на Западной Двине наш полк уничтожил до 600 солдат и офицеров противника, 46 автомашин с военными грузами и живой силой, 14 артиллерийских и минометных батарей, 31 пулемет, 51 повозку с боеприпасами, разрушил 28 дзотов и 24 наблюдательных пункта. Кроме того, полком было подбито и сожжено 8 танков, 4 «фердинанда», отбито 13 яростных контратак. Этим можно было по праву гордиться.

В Витебске, судя по рассказам очевидцев, еще горели здания. А перед войсками нашей армии уже стояла другая задача: правофланговыми соединениями обойти Полоцк с юго-запада, а основными силами наступать на запад. Мы уверенно продвигались в заданном направлении. Однако это вовсе не означало, что гитлеровцы в панике бежали. Напротив, на каждом, хотя бы относительно удобном для обороны, рубеже они старались оказать сопротивление, ожесточенно контратаковали при первой, малейшей к тому возможности.

И все же чувствовалось, что в стане врага царит атмосфера какой-то растерянности. Видимо, внезапность наших ударов, их мощь оказали на фашистов немалое психологическое воздействие. Полуразгромленные подразделения и даже части разбредались по лесам, которыми изобилуют эти районы Белоруссии. Некоторые солдаты и даже офицеры, оказавшись отрезанными от своих, помышляли лишь об одном: выбрать наиболее благоприятный момент для того, чтобы сдаться в плен. Но случалось и по-другому: собравшись в крупные группы, имевшие иногда танки и артиллерию, гитлеровцы предпринимали отчаянные попытки пробиться на запад. Причем эти группы неожиданно могли появиться на флангах наших войск, в сравнительно глубоком тылу. В такой обстановке от каждого из нас требовались величайшая осмотрительность, бдительность, находчивость, а порой и решительность.

Помню, в последних числах июня произошел такой случай. Мы только что отбили у фашистов небольшой населенный пункт, название которого, к сожалению, не сохранилось в памяти. Немного передохнули, собирались уже двигаться дальше. Но в этот момент поступило донесение от разведчиков. Километрах в трех-четырех гитлеровцы накапливают силы для очередной контратаки. Отражать ее было наиболее целесообразно именно здесь, о занимаемых сейчас позиций.

Начали спешно готовиться к обороне. И в этот момент к штабной машине, стоявшей на восточной окраине села, подлетел мотоцикл. Из коляски выскочил пропыленный сержант-артснабженец.

— Товарищ подполковник, — взволнованно начал докладывать он, — наша колонна с боеприпасами у реки застряла. Пробка там образовалась. Я просил-просил начальника переправы пропустить нас без очереди, а он. и слушать не желает. Все, говорит, нынче торопятся…

Мы переглянулись с К. Л. Иевлевым-Старком. Снарядов в полку оставалось менее одного боекомплекта. А тут еще фашисты вот-вот полезут. Надо было что-то срочно предпринимать. Но что?

Кирилл Леонидович решительно шагнул к мотоциклу:

— Давайте я быстренько туда подскочу. Надеюсь, что мне начальник переправы пойдет навстречу.

— А кто будет данные готовить? — остановил я его. — Через час-другой бой начнется, а начальника штаба нет. Так дело не пойдет.

— Я поеду, — вмешался в разговор гвардии майор Михалев, оказавшийся рядом. — Я его быстренько уговорю, этого начальника.

— Договорились! — обрадовался я. — Только, Николай Иванович, не задерживайся. Как только переправа будет позади, сразу сюда по-быстрому.

— Само собой разумеется, — послышалось из облака пыли, в котором скрылся мотоцикл.

До переправы гвардии майор Михалев добрался благополучно. Разыскав начальника переправы, он коротко обрисовал сложившуюся в полку обстановку. Согласие на внеочередной пропуск наших пяти машин было тут же получено.

Когда грузовики со снарядами оказались на западном берегу, Михалев развернул карту.

— А что, если для сокращения времен» нам махнуть вот так, напрямик? — обратился он к мотоциклисту. — Не приходилось ездить этой дорогой?

— Пока нет, — ответил тот, — но думаю, что пройдем. Машина мощная.

— Тогда вперед! — скомандовал Николай Иванович. Узкая, заросшая травой дорога шла через густой лес.

Проехали уже километров восемь, когда между деревьями замаячили человеческие фигуры. Кто такие, откуда взялись в глуши?

— В первый момент ничего не понял, — рассказывал позже Николай Иванович. — Потом присмотрелся — немцы. И уже совсем рядом. Разворачиваться, удирать? Бессмысленно. Одной автоматной очередью срежут. Сам не знаю почему, но приказал водителю затормозить.

Потом майор Михалев вышел из коляски и подошел к вражеским солдатам. Сразу заметил, что те выглядят далеко не наилучшим образом. Кто в нательных рубашках, кто в изорванном обмундировании. Словом, чувствовалось, что уже не первый день бродят по чаще.

— Начал я их уговаривать сдаваться в плен, — продолжал Николай Иванович. — Дескать, идите к реке, там есть сборный пункт.

— Так ты, Николай Иванович, насколько мне известно, по-немецки ни бум-бум, — с трудом сдерживая смех, вступил в разговор Кирилл Леонидович Иевлев-Старк. — Как же это ты их уговаривал?

— А черт его знает, до сих пор сам не пойму. Кажется, повторял до бесконечности со всеми мыслимыми и немыслимыми интонациями одну и ту же фразу: «Гитлер капут!» И еще рукой указывал в сторону реки, в наш тыл. Мол, смело топайте туда, там вас примут.

Один из солдат, как рассказывал Николай Иванович, тут же швырнул на землю автомат, решив, видимо, таким образом еще раз подчеркнуть, что воевать больше не хочет. Он был немало обескуражен, когда Михалев поднял оружие и вновь вручил немцу. Наконец он понял, что ему предлагают идти сдаваться с автоматом. Он что-то быстро залопотал, обращаясь к остальным. После этого немцы толпой отправились к переправе.

Все мы дружно захохотали, слушая Николая Ивановича. И он от души смеялся вместе с нами. Но потом вдруг стал серьезным.

— А знаете, друзья, ведь там-то мне было не до смеху. Нас двое, а их человек тридцать. Тут при всем желании ничего не придумаешь. Думал, отвоевался, все…

Разговор этот состоялся уже после того, как мы отбили контратаку пехоты и танков противника. Отбили успешно. И немалое значение при этом имело то, что снаряды на батареи прибыли как раз в самое время. Еще час, и полк оказался бы в трудном положении.

Однако это, как говорят, частный эпизод. И я привел его лишь для того, чтобы показать, что некоторые гитлеровские солдаты стали уже не те. Тридцать, если не больше, против двоих. А стремление, причем, что очень важно, единодушное — как можно быстрее закончить осточертевшую войну, сохранить собственную жизнь. Видно, начинали всерьез задумываться немцы о будущем, о своей судьбе.

Наступление в обход Полоцка развивалось успешно. Однако гитлеровцы всеми силами стремились удержать этот район за собой. И в этом нет ничего удивительного. Ведь Полоцк являлся важным узлом железных и шоссейных дорог. Противник заблаговременно превратил его в мощный узел обороны и сосредоточил на подступах к городу сильную группировку войск — 6 пехотных дивизий.

Гитлеровцы стремились удержать Полоцк, а мы делали все необходимое, для того чтобы как можно быстрее овладеть им. Не только потому, что он, как упоминалось, был важным узлом железных и шоссейных дорог. Тут имелись и другие, весьма серьезные соображения.

Дело в том, что с выходом 6-й гвардейской армии на левый берег Западной Двины ее соединения стали испытывать определенные трудности, связанные со снабжением боеприпасами, продовольствием, горючим. Причина этого заключалась в том, что армейские склады и базы не успевали за продвигающимися войсками, отставали от них. Порой этот отрыв достигал 120–150 километров.

Я уже рассказывал, как однажды майор Н. И. Михалев вынужден был выезжать на переправу для того, чтобы ускорить доставку в полк, готовившийся отразить очередную контратаку гитлеровцев, боеприпасов. А случаев таких было немало. И если даже в пути не встречалось заторов, то для того, чтобы сделать километров 130 туда и столько же обратно, получить имущество на складе, уходило практически не менее суток. А чаще всего даже больше. С освобождением Полоцка пути подвоза сокращались почти вдвое. Кроме того, открывалась возможность использовать для снабжения войск железную дорогу Невель — Полоцк.

И еще одна, пожалуй, самая важная причина. Взятие Полоцка открывало нашим войскам дорогу на Даугавпилс.

Освобождение Полоцка возлагалось в основном на соединения 4-й ударной армии и на наш 23-й гвардейский стрелковый корпус, усиленный двумя минометными бригадами, тремя дивизионами артиллерии большой мощности и полком противотанковой артиллерии. Кроме того, действия корпуса должна была поддержать армейская артиллерийская группа. Не считая полковой и батальонной артиллерии, это составляло около 320 орудий и минометов. Практически на каждый стрелковый батальон приходилось по артиллерийскому или минометному дивизиону. В танковых частях насчитывалось до 50 танков и самоходных артиллерийских установок. Не припомню, чтобы когда-то раньше наш корпус имел в своем распоряжении столько сил и средств.

Трудными, весьма напряженными были эти бои. Но, как бы то ни было, к исходу 2 июля соединения корпуса подошли к городу одновременно с юга, юго-востока и юго-запада. С востока наступали дивизии 22-го гвардейского стрелкового корпуса. Наша дивизия к этому же времени, овладев Троецкой, прорвалась к Западной Двине, перерезав пути отхода противника по левому берегу реки.

В этот период, что безмерно радовало, четко и бесперебойно работала связь. Мы в полку в любой момент могли связаться не только с каждым дивизионом, со штабом дивизии, но и с соседями. Оттуда мы постоянно получали наиподробнейшую информацию об обстановке, о действиях наших соединений и частей, о том, что в данный момент предпринимают гитлеровцы.

Именно по этим каналам мы узнали, что полки 51-й гвардейской стрелковой дивизии, поддержанные мощным огнем артиллерии, без какой-нибудь передышки с ходу в ночь на 3 июля атаковали южную окраину Полоцка. Нам сообщали, что в городе идут ожесточенные уличные бои за каждый дом, за каждый квартал. Они продолжались всю ночь. И только к рассвету дивизия вышла к Западной Двине, которая делила город на две части — южную и северную.

Гитлеровцы, к сожалению, успели взорвать железнодорожный мост и мост, находившийся в центральной части города. Но, как доложили разведчики командиру дивизии, ближе к западной окраине пока что оставался невредимым еще один, деревянный, мост, который противник, как можно было легко догадаться, сохранял для связи между подразделениями оборонявшегося гарнизона.

Каждому понятно, что нам этот мост был нужен ничуть не меньше, чем гитлеровцам. Надо было попытаться захватить его в целости и сохранности. Выполнение этой труднейшей и ответственной задачи возложили на взвод автоматчиков 158-го гвардейского стрелкового полка. Этим подразделением командовал младший лейтенант А. И. Григорьев.

Упорно пробивались гвардейцы к заветному мосту. Каждый из них понимал, что захват его — очень важная задача. Пробивались через проходные дворы, преодолевали завалы на улицах. И вот под ногами наконец темные от времени доски пастила. Но и огонь такой, что невозможно головы поднять. И положение с каждой минутой усложняется. Оставаться на середине моста, куда удалось добежать, — значит погибнуть, отойти назад — значит не выполнить поставленной задачи. Не выполнить, когда мост-то вот он, тут, под тобой! Да и отходить под шквальным огнем — тоже не сахар, тяжелых потерь не избежать.

Тогда гвардии младший лейтенант Григорьев, а за ним и все остальные решительно бросаются вперед. Но не для того, чтобы, как говорится, с честью погибнуть. Для того, чтобы сделать все возможное во имя выполнения задания.

Все ближе северный берег. Кто-то упал, кто-то продолжает бежать. В их числе и рядовой Михаил Кожевников, который уже ранен в руку. Но вот и он споткнулся о какой-то ящик. Взглянул, поднимаясь, а в нем — толовые шашки. И к берегу, на котором еще находился враг, тянутся чуть приметные электрические провода. Тут же сообразив, в чем дело, гвардеец ударом ножа перерезает их. Затем, собрав все силы, сбрасывает ящик в воду. Мало ли, пуля или осколок попадут в запал, может и взорваться заряд. А его хватит для того, чтобы мост в щепки разнести. Теперь — быстрее догнать товарищей, которые уже ворвались в прибрежные окопы и схватились с гитлеровцами врукопашную.

Несколько раз пытались фашисты вернуть утраченные позиции, но им это так и не удалось. Остатки взвода не только отразили все контратаки, но и сумели занять развалины нескольких зданий.

На некоторое время наступило относительное затишье. Затем фашисты обрушили на взвод артиллерийский и минометный огонь, двинули на смельчаков танки. Однако было уже поздно. С противоположного берега по бронированным машинам ударили пушки. Мост остался в наших руках.

Конечно же, как бы безупречно ни работала связь, все эти подробности в ходе боя нам передать не могли. Знали мы лишь о самом факте: захвачен мост. Но буквально на другой день стали известны и подробности. О них сначала рассказал офицер, заехавший к нам из 158-го гвардейского стрелкового полка, а затем о подвиге взвода младшего лейтенанта Григорьева написала наша армейская газета «Боевой натиск». И до сих пор в памяти сохранились эти детали, эти подробности.

Несколько забегая вперед, скажу, что вскоре младшему лейтенанту Александру Ивановичу Григорьеву было присвоено высокое звание Героя Советского Союза, а все, кто вместе с ним участвовал в штурме и захвате моста, были награждены орденами. Все до одного. К сожалению, многие посмертно…

Переправа главных сил 51-й гвардейской стрелковой дивизии на северный берег Западной Двины завершилась к полуночи. Ее полки с боями продвигались к центру города. В это же время 47-я стрелковая дивизия, входившая в состав 22-го гвардейского стрелкового корпуса, ворвалась в Полоцк с востока. К утру 4 июля город был полностью очищен от немецко-фашистских захватчиков. Выполнили свою задачу и мы: врагу не удалось отвести остатки разбитых подразделений по левому берегу Западной Двины.

Радости нашей не было предела. Тем более что в тот же день нам стало известно, что 3 июля от немцев освобожден Минск. В плотном кольце восточнее Минска оказались свыше 100 тысяч гитлеровцев.

Первый этап Белорусской операции был успешно завершен. С 5 июля начался ее второй этап.

Думаю, что не ошибусь, если скажу, что Белорусская операция сыграла огромную роль в деле окончательного разгрома фашизма. И до сих пор горжусь тем, что наша дивизия, наш полк принимали в ней самое активное участие.

К Балтийскому морю

Итак, Витебск и Полоцк были освобождены. Нашу армию после завершения боев в районе Полоцка повернули чуть к северо-западу в направлении Даугавпилса.

Вначале мы довольно быстро продвигались вперед. Но с каждым днем темпы наступления снижались. Одна из причин этого заключалась в том, что, как и раньше, тылы не успевали перемещаться вслед за продвигающимися войсками. Особенно сказывались трудности с восстановлением железных дорог. При отступлении гитлеровцы, как правило, полностью разрушали их. Фашисты использовали специальные машины, которые ломали шпалы, и этим намного затрудняли восстановление путей.

Но главная причина, разумеется, была в ином. Гитлеровцы оказывали все более и более упорное сопротивление. Подтягивая резервы, перегруппировывая силы, сводя воедино уцелевшие подразделения разгромленных дивизий, они упорно цеплялись за каждый, хотя бы относительно удобный для обороны, рубеж, при первой же возможности яростно контратаковали.

В центре и на левом крыле 1-го Прибалтийского фронта наступление 43-й и 39-й армий развивалось успешно. Мы же шли куда медленней, чем рассчитывали, чем хотелось бы. И тем не менее к исходу дня 19 июля части нашего корпуса овладели городом Друя на границе Белоруссии с Литвой, подошли к озерам Дрысвяты и Опса. На этом рубеже мы отбили целый ряд ожесточенных контратак. Отбить-то их отбили, но продолжать наступление дальше не смогли. Пришлось, как ни обидно было, переходить к обороне.

Впрочем, примерно в таком же положении к этому времени оказались и другие соединения корпуса, даже всей 6-й гвардейской армии. Командование решило, что для дальнейшего наступления надо подтянуть армейские тылы, пополнить части людьми, техникой и вооружением, подвезти со складов боеприпасы. Словом, передышка, хотя бы и непродолжительная, была крайне необходима. Вскоре мы получили соответствующий приказ.

Снова наши артиллеристы взялись за ломы, кирки и лопаты. В лесной чаще застучали топоры, завизжали пилы. То и дело слышалось привычное, чисто русское «Раз, два — взяли… Еще — взяли…» Оборудовались огневые позиции, строились землянки, блиндажи, ходы сообщения, прокладывались линии связи. И выглядело все это весьма привычно, я бы даже сказал, совсем буднично. Будто обычная стройка идет и нет рядом войны.

Одновременно полным ходом шла подготовка к наступлению. Опять велась усиленная разведка целей, опять по всем каналам уточнялись данные о противнике, накапливались снаряды, горючее для тягачей и автомашин, продовольствие.

Войска армии получили задачу: прорвать оборону противника и во взаимодействии с соединениями 4-й ударной армии, находившейся справа от нас, уничтожить вражескую группировку, прикрывавшую подступы к Даугавпилсу.

Как сообщали разведчики, перед нами оборонялись части пяти пехотных дивизий гитлеровцев. В состав 6-й гвардейской армии к началу наступления входили 2, 22, 23-й гвардейские стрелковые корпуса — в составе последнего по-прежнему находилась наша дивизия — и 103-й стрелковый корпус. Кроме того, армия имела пять артиллерийских бригад, три минометные бригады, четыре отдельных минометных полка и одну танковую бригаду.

Совершенно очевидно, что мы имели ощутимое превосходство над противником. Это позволило до минимума сократить время на подготовку к наступлению. Она в основном свелась к некоторой перегруппировке сил, подвозу боеприпасов. Даже землянки и те толком не успели оборудовать. Однако об этом никто не жалел. Напротив, люди радовались тому, что заканчивается вынужденная передышка. Каждый чувствовал, что война идет к победному концу. И каждому хотелось возможно скорее завершить ее.

Наступление началось 23 июля. После мощной артиллерийской и авиационной подготовки гвардейцы пошли вперед, вражеская оборона была прорвана буквально в первые же часы. Развивая успех, войска за первые три дня продвинулись вперед на расстояние до 45 километров. Вероятно, можно было бы пройти и больше, но чуть ли не на каждом шагу попадались мелкие и средние речушки, как правило, с топкими, болотистыми берегами. А мосты, естественно, гитлеровцы при отходе взрывали или просто сжигали. Те же, что чудом сохранялись, зачастую не могли пропустить артиллерию, а тем более танки.

И снова повторилась та же картина, что и месяц назад. Оправившись от первого сокрушительного удара, фашисты усилили сопротивление, продвигались мы по 5–6 километров в сутки. Полоса наступления армии расширялась, сплошного фронта уже не было. 67-я гвардейская дивизия наступала на фронте около 15 километров. Противник контратаковал, особенно в разрывах между частями. Приходилось выбрасывать орудия то на один, то на другой участок. Управлять подразделениями становилось все труднее.

В эту пору получили мы по-настоящему радостное для всех нас известие. Помню, по пути в 201-й гвардейский стрелковый полк заехал к нам в часть утром 25 июля секретарь Военного совета 6-й гвардейской армии и заодно привез свежие газеты. Я был очень занят и для начала лишь пробежал заголовки «Правды» с тем, чтобы позже, как обычно, внимательно прочитать газету от первой до последней строчки.

Увидел привычные сообщения Совинформбюро. Вслед за ними — Указ Президиума Верховного Совета СССР о награждениях. В числе тех, кому было присвоено звание Героя Советского Союза, увидел вдруг фамилию командира нашей 67-й гвардейской стрелковой дивизии генерал-майора А. И. Баксова, чуть ниже — фамилию начальника политотдела полковника М. М. Бронникова.

Тут же схватил телефонную трубку, чтобы позвонить и поздравить их с такой высокой наградой. Соединиться удалось почти сразу же, и я услышал в трубке голос Алексея Ивановича:

— Большое спасибо, Георгий Никитович! Да, и мы только что газеты получили. И Михаилу Максимовичу передаю твои поздравления. Вот он тут, рядом со мной. Благодарит от души и сердечно поздравляет всех твоих…

— С чем? — не понял я.

— Так ты смотрел только за 23 июля «Правду», а в следующем номере продолжение Указа, — рассмеялся командир дивизии. — А ты, Георгий Никитович, за 24-е газету посмотри…

Газета «Правда» за 24 июля лежала передо мной на столе. Прижимая трубку к уху, я ее пододвинул ближе. И тут в списке тех, кому присвоено звание Героя Советского Союза, увидел и свою фамилию.

— «Ковтунов Георгий Никитович», — машинально прочитал вслух.

— Так, может, это не ты? — смеялся на другом конце провода Алексей Иванович. — Если не ты, скажи, исправим…

Все это казалось мне сном. И моя фамилия в Указе Президиума Верховного Совета СССР, и раскатистый смех обычно сдержанного, даже сурового командира дивизии.

Стали Героями Советского Союза и капитан Иван Максимович Лебеденко, и майор Геннадий Фадеевич Шляпин, и старший сержант Илья Ефремович Игнатенко, и ефрейтор Виктор Александрович Степин, вместе с которыми мы форсировали Западную Двину. Был в списке и командующий 6-й гвардейской армией генерал-полковник Иван Михайлович Чистяков. Словом, много встретилось в Указе знакомых фамилий…

* * *

Наши соседи справа — соединения 4-й ударной армии, наступавшие вдоль Западной Двины, 27 июля овладели Даугавпилсом. Войска 43-й армии — нашего левого соседа — перерезали железную дорогу Даугавпилс — Вильнюс. Мы же лишь к 1 августа вышли на рубеж Заса, Акнисте, Панимунис, находящийся в 65 километрах северо-западнее Даугавпилса. Там наше дальнейшее наступление было приостановлено врагом.

На этот раз долго сидеть в обороне и заниматься основательным инженерным оборудованием позиций нам не пришлось. Буквально через день командующий 1-м Прибалтийским фронтом генерал-полковник Иван Христофорович Баграмян распорядился так: 6-я гвардейская армия сдает свою полосу обороны 4-й ударной армии, оставляя ей одновременно и свой 22-й гвардейский стрелковый корпус. Остальные соединения армии форсированным маршем перебрасывались в район Биржая.

Много маршей совершили мы за годы войны. И под палящим солнцем донских степей, и в трудных условиях северо-западного края лесов и болот. Но, пожалуй, этот марш стал для нас одним из самых сложных. Нам предстояло преодолеть около 100 километров по бездорожью. Погода стояла дождливая, а мы вынуждены были прокладывать колонные пути, строить мосты. Кроме того, как нас предупредили, требовалась постоянная готовность к вступлению в бой с ходу.

У многих тогда возникал вопрос: а для чего мы, образно говоря, продираемся через чащу, если в тот же район можно выйти кружным путем, но зато по дорогам. И времени для этого будет затрачено ничуть не больше. Но вскоре мы поняли, что такой сложный маршрут выбран не случайно. Надо было скрыть от противника переброску крупных сил. А дороги, как ни маскируйся, могут находиться под наблюдением вражеской разведки. Потому-то и шли фактически напрямик.

Прибыли мы на место только 3 августа. Прибыли и заняли оборону по реке Мемеле от Радвилипгкис до Красты. А пять дней спустя армия получила очередную боевую задачу. Предстояло прорвать вражескую оборону на участке Скайсткалне, Брунава и, обеспечив ввод в прорыв 19-го танкового корпуса, развивать наступление в направлении Иецавы. Подготовку к наступлению было приказано закончить не позднее 14 августа. Конечно, все это я узнал гораздо позже. Тогда же полку была поставлена задача принять участие в артиллерийской подготовке, а затем сопровождать огнем и колесами наступление стрелковых частей.

В 8 часов утра 15 августа началась мощная и довольно продолжительная артиллерийская подготовка. Одновременно по вражеским позициям нанесла удар бомбардировочная и штурмовая авиация. После этого перешли в наступление стрелковые подразделения и танки, наши орудия перенесли огонь вглубь. Форсировав реку Мемеле, части нашей дивизии прорвали гитлеровскую оборону и продвинулись вперед на 5–6 километров.

В течение трех последующих дней продолжались ожесточенные бои. Однако первоначальный успех развить не удалось. Что поделать, бывает и так: вроде бы и преимущество в силах налицо, и бойцы рвутся в бой, а желаемого эффекта добиться не удается. Короче говоря, 18 августа мы снова были вынуждены закрепиться на достигнутых рубежах.

В последней декаде августа поступил приказ о переброске 6-й гвардейской армии в район юго-западнее Елгавы. О причинах и целях этого позже Маршал Советского Союза И. X. Баграмян писал следующее:

«В августе — сентябре 1944 года войска 1-го Прибалтийского фронта, которым я в ту пору командовал, вышли к Рижскому заливу. Цель — отрезать прибалтийскую группу фашистских армий «Норд» от Восточной Пруссии. Понимая смертельную угрозу, нависшую над его отборными войсками, Гитлер бросил им на выручку мощный броневой таран в составе семи танковых дивизий, которые двумя группировками при поддержке пехотных дивизий нанесли сильные удары в направлении на Елгаву и Шяуляй. Удары успеха не имели. Фашисты перегруппировали войска и наносили новый мощный удар, теперь уже всеми силами, только на Елгаву.

Этот удар был настолько мощным, что возникла серьезная угроза прорыва фронта обороны на самом уязвимом для нас направлении.

…Переброску войск с одного направления фронта на другое командарм 6-й гвардейской произвел в рекордно короткий срок. Чтобы понять всю трудность этой задачи, скажу лишь: войскам армии нужно было совершить 144-километровый марш. Совершить так, чтобы противник не обнаружил, что с участка фронта снимаются войска, не узнал направления их движения, не определил состава и сил группировки, не разгадал наших замыслов»[3].

Да, опять трудный марш. Но у меня он остался в памяти на всю жизнь не только потому, что вновь надрывно выли моторы автомашин и тягачей, не потому, что красноармейцы, сержанты, офицеры, усталые до предела, подталкивали плечами застрявшие в грязи орудия. На то есть другая, особая причина. Впрочем, расскажу обо всем по порядку.

Дорога, по которой шел полк 29 августа, привела нас к реке. Мост через нее был разрушен. Саперы уже трудились над его восстановлением, но даже с первого взгляда было ясно, что за час или два они работу закончить не сумеют. А времени у нас было в обрез. Что делать?

Поговорили с командиром саперного подразделения. От него узнали, что километрах в 20 к югу через реку есть действующая переправа. Посовещались накоротке, прикинули, что нам выгоднее: ждать здесь или сделать крюк? Получалось, что с точки зрения выигрыша времени второй вариант предпочтительней. И полк снова двинулся в путь.

Я ехал на «виллисе» с первым, головным дивизионом. День, помню, выдался сырой, холодный. По небу, гонимые сильным, порывистым ветром, быстро неслись тяжелые темные облака. Лишь изредка на минутку выглядывало солнце. Словом, погода отнюдь не радовала. Хорошо еще, что пока не было дождя. Он и так превратил лесные, полевые дороги в море липкой, засасывающей грязи.

И тем не менее трудные километры один за другим оставались позади. Все меньше и меньше оставалось их до переправы. А за ней, как говорили саперы, дорога будет значительно лучше. Там мы и надеялись наверстать непредвиденные потери времени. Наконец показался мост. Я облегченно вздохнул. Не только потому, что наиболее трудная часть маршрута осталась позади. Радовало и другое: у реки не было скопления войск. Значит, есть возможность пройти на ту сторону без задержек.

Под колесами первых машин уже поскрипывал дощатый настил, когда на фоне облаков вдруг появились три быстрые тени. И тут же над колонной, начавшей переправу, нарастая и ширясь, понеслось: «Воздух! Воздух!»

Рассредоточиваться, укрывать машины и пушки было поздно. Да и, в сущности, негде. Молнией мелькнула мысль о том, что фашистские летчики наверняка попытаются разрушить мост. А если им это удастся, то полк вообще окажется разорванным на две части. Получалось, что единственный выход — как можно быстрей миновать переправу, оказаться на противоположном берегу. Там и дорога лучше, и лес гуще.

Уже большая часть колонны прошла через мост, когда у переправы послышались разрывы бомб.

— Разворачивайся! — скомандовал я водителю. — Вернемся. Надо посмотреть, что там и как.

С большим трудом машина развернулась и начала пробираться по обочине обратно к реке. Где-то на полпути встретился штабной «виллис». Он резко принял в сторону и остановился. Ко мне подбежал Кирилл Леонидович Иевлев-Старк.

— Там… Михалев… Руку оторвало… — еле выговорил начальник штаба.

— Где он? — с трудом выдавил я из себя и, не дожидаясь ответа, побежал вдоль колонны, забыв, что рядом со мной машина, что на ней я, вероятно, быстрей доберусь до Михалева.

У опушки леса, в нескольких шагах от дороги, я увидел группу бойцов и командиров. Заметив меня, они расступились. Михалев лежал на автомобильном сиденье, укрытый шинелью, которая была обильно забрызгана кровью. Лицо, проглядывавшее сквозь бинты, которые успел наложить фельдшер, осунулось, стало белым как мел.

— Что? — схватил я за руку старшину с медицинскими эмблемами, который продолжал перевязывать Михалева.

— Плохо, товарищ подполковник, — не прекращая работы, ответил он. — Больше десяти ранений. В руки, в ноги, в голову. Живого места не осталось.

— А я все равно живой, — вдруг еле слышно произнес Николай Иванович. — Спасибо, Георгий, что проводить пришел…

— Лежи, лежи, друг, — наклонился я к нему, чувствуя, что в горле стоит тугой ком.

— И за друга спасибо тебе. А что руки не будет, не беда. Я же не музыкант, не слесарь. Голова цела, а без руки проживу. Жаль только, что раньше времени отвоевался. Думал, вместе победу отпразднуем…

— Вместе и отпразднуем, ты всегда будешь с нами, Николай. Всегда! Понимаешь?

Михалев чуть заметно кивнул, поморщился, вопросительно посмотрел на фельдшера.

— Товарищ подполковник, — повернулся он ко мне, — пора отправляться. Нельзя ему больше разговаривать.

Михалева перенесли в машину, где санитары уже установили носилки. Я стоял рядом и с горечью думал о том, что мы расстаемся с человеком, который, не совершив какого-то яркого подвига, сделал для победы над врагом, быть может, больше, чем каждый из нас.

— Спасибо тебе, Николай Иванович! — с трудом сдерживая слезы, сказал я на прощание. — За все спасибо! Когда сможешь, непременно напиши.

Машина плавно тронулась с места. Вскоре она скрылась за поворотом. А мимо нас, стоявших на обочине, осторожно объезжая воронку, двигались тягачи, автомашины. Полк шел дальше, туда, где его ждали новые бои.

Спустя несколько дней пришлось покинуть полк и мне. Правда, это не было связано с ранением или какими-либо другими неприятностями. Дело в том, что несколько раньше начались перемещения в руководящем составе артиллерии армейского звена. А в таких случаях, как известно, цепочка может тянуться далеко, затрагивая даже такие, казалось бы, далекие звенья, как командир дивизиона, батареи, взвода. На сей раз дотянулась эта цепочка и до меня.

Еще где-то в июле, а может быть в августе, разговаривал со мной на эту тему командующий артиллерией 67-й гвардейской стрелковой дивизии полковник М. Д. Румянцев. Причем не специально, а как-то между прочим. Я даже и значения не придал этому разговору.

— Судя по всему, Георгий Никитович, скоро уйду я с этой должности. А принимать ее, видимо, придется тебе. Как смотришь на такой вариант?

— За доверие, конечно, благодарю, но, если говорить откровенно, очень хотелось бы до конца войны остаться в своем полку.

— Понимаю тебя. И тем не менее есть вещи более важные, чем наши личные желания или нежелания. Так что, Георгий Никитович, на всякий случай будь готов.

Относительно долгое время мы при почти ежедневных встречах с полковником Румянцевым к этой теме больше не возвращались.

И только где-то в первых числах сентября Михаил Дмитриевич позвонил мне по телефону:

— Приезжай немедленно. Вместе поедем в штаб фронта.

Часа через два мы были у командующего артиллерией 1-го Прибалтийского фронта генерал-полковника артиллерии Николая Михайловича Хлебникова.

С ним я и раньше встречался не один раз на совещаниях командиров частей, в те часы, когда Николай Михайлович приезжал в нашу дивизию. Должен сказать, что человек он был весьма интересный. Ведь ему, в отличие от нас, молодых, и в гражданскую войну довелось драться с врагами. И не где-нибудь, а в составе прославленной Чапаевской дивизии, в которой Хлебников командовал артиллерией. Немало было у него и чисто человеческих привлекательных черточек. Любил он и умел, например, рассказывать. Причем рассказывать с юморком, с шуткой. Мог по-дружески, без подковырки разыграть кого-то. Но там, где речь шла о делах, был всегда предельно требователен и строг.

Генерал Хлебников сразу же пригласил нас к себе. Невысокий, подвижный, пожалуй, чуть полноватый, он приветливо, по-хозяйски встретил нас у дверей.

— Проходите, садитесь, рассказывайте, как идут в дивизии дела.

Рассказывал, разумеется, как старший по званию и должности, полковник Румянцев. Николай Михайлович Хлебников подробно расспрашивал обо всем, что касалось артиллерии, артиллеристов. Я, честно говоря, даже немного удивлялся: неужели командующему артиллерией фронта все это надо знать в деталях? Потом начал постепенно понимать, что он специально так построил беседу, для того чтобы я познакомился со всеми подробностями, что вопрос о назначении Михаила Дмитриевича Румянцева, а следовательно, и меня на новые должности окончательно решен.

А генерал Хлебников, слушая доклад Румянцева, то и дело посматривал на меня. И в глазах у него нет-нет да и проскальзывала добродушная, отеческая хитринка.

— Ну вот, товарищ Ковтунов, — сказал он наконец. — Михаил Дмитревич, с моей точки зрения, достаточно полно обрисовал общую картину. Вы, чувствую, догадались, зачем я вызвал вас и в чем смысл этой беседы. Догадались?

— Так точно, товарищ генерал-полковник!

— Мне хотелось бы, чтобы и вы так же детально знали обстановку в дивизии. Не исключаю, что на первых порах у вас возникнут какие-то трудности. Не стесняйтесь, без церемоний обращайтесь к полковнику Румянцеву. А в случаях сложных, не терпящих отлагательств, — звоните прямо ко мне. А теперь от души поздравляю с повышением в должности. Вопросы какие-нибудь ко мне есть?

Я не стал ничего уточнять. По пути в штаб артиллерии фронта у меня мелькнула мысль о том, чтобы, если зайдет разговор о моем переводе, попросить оставить в полку. Но по самой тональности беседы я понял, что это бессмысленно, что все уже решено окончательно и бесповоротно.

— Нет вопросов? — поднялся из-за стола генерал-полковник артиллерии Хлебников. — Что ж, тогда, товарищ Ковтунов, от всей души желаю успехов.

Полк я сдавал своему заместителю майору Дмитрию Кузьмичу Кузьменко. К нам в часть он пришел где-то в середине войны. Сначала командовал дивизионом. Потом, передав его капитану К. М. Воробьеву, принял должность заместителя командира полка. Светловолосый, чуть выше среднего роста, он сразу же произвел на меня хорошее впечатление. Некоторые считали его человеком замкнутым, неразговорчивым, даже сухим. Возможно, так оно и было на самом деле. Но обладал Дмитрий Кузьмич и другими, поистине драгоценными для офицера качествами: пунктуальностью, исполнительностью, аккуратностью. И этим начисто перечеркивались все его недостатки, если они и существовали в действительности. Бывают такие люди, которые вроде бы и не совершают ничего выдающегося (поэтому я как-то и не упоминал о Дмитрии Кузьмиче ранее), но на которых можно опереться, как на каменную стену. Именно таким и был гвардии майор Кузьменко.

Он, разумеется, как мой заместитель, прекрасно знал состояние дел в полку. Поэтому, что скрывать, сдача и прием должности носили чисто формальный характер. Как говорится, малые и большие саперные лопаты не пересчитывали, запасы перловой крупы на продскладе не перевешивали. Оформили акт, подписали его и тут же выслали в штаб дивизии.

Именно в это время у меня родилась мысль забрать с собой в качестве начальника штаба артиллерии дивизии гвардии майора Иевлева-Старка. С Кириллом Леонидовичем мы не один пуд соли, образно говоря, вместе съели. И я его прекрасно знал, и он меня. А полное взаимопонимание с начальником штаба — это три четверти успеха.

Да, Кирилл Леонидович отлично знал штабную службу, умел ее правильно, четко организовать. Умел, если это требуется, тактично напомнить о чем-то командиру, что-то подсказать ему. Сколько раз бывало, что он, не дожидаясь каких-то особых указаний, сам решал те или иные вопросы, по собственной инициативе выезжал в те дивизионы, где складывалась наиболее сложная обстановка.

Было бы неправильным полагать, что намерение взять с собой гвардии майора Иевлева-Старка было обусловлено каким-то предвзятым мнением по отношению к офицеру, занимавшему эту должность, нежеланием работать с ним в штабе артиллерии дивизии. Все объяснялось значительно проще. Этот товарищ тоже уходил на повышение. Значит, кандидатуру так или иначе надо было подбирать.

А если так, тогда почему не поднять вопрос о назначении Иевлева-Старка, деловые качества которого я хорошо знал.

Я позвонил по этому поводу полковнику Румянцеву, который был уже в штабе корпуса.

— Хорошо подумал? — спросил он. — Ладно, мы тут посоветуемся.

Уже после этого телефонного разговора в душу ко мне закралось сомнение. Действительно, хорошо ли я подумал? Правильно ли поступаю, начиная разговор о переводе Кирилла Леонидовича? Ведь если разобраться, то тут есть и элемент эгоизма. Я из полка ухожу, Николай Иванович Михалев выбыл из строя и, конечно же, в часть не возвратится. А если еще и Кирилл Леонидович уйдет? Разумеется, Кузьменко — опытный артиллерист. И коллектив в полку крепкий, спаянный. Но каково будет новому командиру? Не скажутся ли все-таки столь серьезные перемены в составе командования на состоянии дел, на боевых возможностях? Невольно вспомнилось, как неуютно чувствовал я себя в тот период, когда стал командиром полка, с каким нетерпением ждал того дня, когда прибудет заместитель по политической части. Тут было о чем задуматься.

Однако тревоги и сомнения мои оказались напрасными. Буквально на другой день позвонил сам Николай Михайлович Хлебников. Вначале, как водится, поинтересовался, как идут дела, а потом сказал:

— Докладывал мне Румянцев о вашем предложении в отношении начальника штаба. Должен, огорчить вас, Ковтунов, ничего из этого не выйдет. Насчет Иевлева-Старка у нас тут несколько иные планы. А начальником штаба артиллерии дивизии назначается гвардии майор Аркадий Наумович Новоминский. Он сейчас тут, у меня. К вечеру, думаю, сумеет добраться к вам. Так что прошу любить и жаловать.

И точно, когда начало темнеть, в маленькую землянку, где я располагался, вошел незнакомый майор. Сделал шаг от двери, представился строго по уставу и замер, ожидая, что я скажу.

— Раздевайтесь, присаживайтесь к столу, Аркадий Наумович, — пригласил я, пожимая ему руку. — Давайте знакомиться. Вы, кстати, наверное, еще не ужинали?

Новоминский снял шинель, аккуратно повесил ее на гвоздь, неторопливо пригладил рукой рыжеватые волосы, сел напротив за стол, над которым ярко горела электролампочка, питавшаяся от аккумулятора.

— Фамилию вашу слышал, — начал я, — но нам вместе работать и воевать. Поэтому, Аркадий Наумович, вы уж не обижайтесь, но хотелось бы знать о вас абсолютно все, с максимальными подробностями.

— Конечно, это само собой разумеется, — поспешно откликнулся Новоминский. И в голосе его мне послышалась какая-то растерянность.

Ординарец принес и поставил на стол солдатский котелок с дымящимся картофелем, металлическую тарелку с мелко нарезанным луком и толстыми ломтями хлеба. Вопросительно взглянул на меня: «Как, дескать, насчет…» Я покачал головой.

— Честно признаюсь, — начал свой рассказ Аркадий Наумович, — никогда не собирался стать военным. Закончил среднюю школу в Киеве, поступил на филологический факультет университета. Там был принят в партию. В первый же день войны пошел в военкомат. Там со мной и разговаривать не хотели. Дескать, студенты имеют отсрочку, бронь. Лишь через четверо суток допек военкома. Приказал зачислить «этого неврастеника» в очередную команду.

Потом, как выяснилось, Новоминский воевал под Калинином, под Ржевом. Начал с должности начальника разведки отдельного артиллерийского дивизиона. Быстро рос и в должностях, и в воинских званиях.

— Сам не понимаю, почему так получалось. Но к вам назначили с должности начальника штаба 17-й отдельной истребительно-противотанковой артиллерийской бригады резерва Главного Командования, — закончил Аркадий Наумович. Потом добавил: — Не буду скрывать, не сложились у меня отношения с новым комбригом, назначенным после гибели старого, полковника Виктора Леонтьевича Недоговорова. Кому-то из нас надо было уходить из бригады…

— Характерами, значит, не сошлись?

— Дело не в характерах. Просто разные у нас оказались взгляды на роль и место в бою противотанкистов.

— Так, может, и со мной не сработаетесь? У меня, знаете ли, тоже свои, давно утвердившиеся взгляды.

— Этого не может быть, — возразил Новоминский. — То есть, я хочу сказать, что расхождений у нас быть не должно. Вы обо мне не слышали, а я про вас многое знаю.

— Откуда? — удивился я.

— Так ведь слухами земля полнится, — ушел он от прямого ответа.

Примерно таким был наш первый разговор. Конечно, он не позволял делать каких-то окончательных выводов. Но мне сразу показалось, что мой начальник штаба — человек прямой, откровенный, честный. Ведь совершенно не обязательно было ему рассказывать о причинах перевода в нашу 67-ю гвардейскую стрелковую дивизию. А он рассказал. Что же касается меня, то откровенность я ценил и ценю в людях превыше всего. Остальные качества Новоминского предстояло проверить в боях.

А они не прекращались ни на один день. Наши войска медленно пробивались к Балтийскому морю, чтобы разрезать надвое вражескую группировку в Прибалтике, отсечь часть войск, находившихся в северных ее районах, от Восточной Пруссии. Гитлеровцы, естественно, стремились не допустить этого. Они не только оборонялись, но и упорно контратаковали, используя для этого танковые и пехотные части.

Совершив трудный марш, наша дивизия заняла оборону у Елгавы на рубеже Добеле, Жагаре. Командарм построил войска в два эшелона. В первом — 2-й и 23-й гвардейские стрелковые корпуса, во втором — 103-й стрелковый корпус. Дивизии корпусов первого эшелона имели по два полка в первом эшелоне и по одному во втором. В нашей дивизии впереди были 196-й и 199-й полки, за ними развернулся 201-й. Глубина обороны стрелковых полков достигалась эшелонированным расположением стрелковых батальонов. Практически с ходу мы вступили в бой. Мне, теперь уже как командующему артиллерией, приходилось решать массу самых разнообразных проблем. Прежде всего был создан противотанковый опорный пункт за счет противотанковой, полковой и дивизионной артиллерии. Важная проблема — планирование артиллерийского огня, четкое управление им. В принципе все это мне было знакомо. Однако речь-то шла не о трех дивизионах, как в былые дни. Немало времени и сил отнимали вопросы обеспечения частей боеприпасами, ремонта артиллерийского вооружения. И опять, казалось бы, все известно. Тем не менее масштабы стали другими. А это требовало уже совсем иного подхода к делу.

Основную часть времени я проводил в артиллерийских частях дивизии. Как правило, мой наблюдательный пункт находился совместно с наблюдательным пунктом какой-либо бригады или полка. Так было удобней. Тем более что связь в дивизии действовала прекрасно. В любой момент можно было переговорить с командирами, начальниками штабов напрямую, отдать нужное распоряжение, уточнить сложившуюся обстановку. И не стану скрывать, нередко мой НП оказывался именно в 138-м гвардейском артиллерийском полку. Если, конечно, это позволяло оперативно управлять огнем. Вероятно, подсознательно тянуло меня по старой памяти в свой родной полк больше, чем в другие части.

Утром 17 сентября, когда бои шли неподалеку от населенного пункта Жагаре, находящегося почти на самой границе Литвы и Латвии, я договорился с майором Д. К. Кузьменко, что при оборудовании своего нового наблюдательного пункта он будет иметь в виду и меня.

— Отличное место, все как на ладони, — расхваливал он выбранную точку. — На холмике мельница ветряная стоит. Первый этаж из камня, стены метровые, а второй — деревянный. В случае артналета или минометного обстрела есть где укрыться.

— Когда будет связь налажена? — спросил я.

— Уже делают. Думаю, через час можно будет переходить туда.

— Ладно, выезжаю.

— И я минут через двадцать двинусь. Наверное, чуть позже вас приеду. Ничего?

Место для наблюдательного пункта майор Кузьменко действительно выбрал хорошее. В стереотрубу прекрасно был виден передний край, дороги и на нашей стороне, и на стороне противника. В этом я убедился в первые же минуты после того, как прибыл на НП. А Кузьменко все что-то не появлялся. Приказал телефонисту связаться со штабом полка, выяснить, в чем дело. Ведь нам предстояло уточнить вместе некоторые цели, договориться о порядке и времени их уничтожения.

— Командир полка, говорят, давно уже выехал, — через минуту доложил связист.

Подождали еще немного. Что же у них там стряслось в пути? Если какая-то непредвиденная поломка машины, то еще полбеды. А если случайный снаряд догнал? На обочинах я видел немало свежих воронок, заполненных водой. Да и без того все мы отлично знали, что гитлеровцы периодически обстреливают основные дороги, особенно перекрестки их, мосты.

Словом, весьма обеспокоенный задержкой, отправил навстречу майору Кузьменко свой «виллис», наказав водителю быстренько разузнать, что и как. А спустя некоторое время он привез нам горькую весть. Оказалось, что машина командира полка подорвалась на противотанковой мине, оставленной гитлеровцами на дороге. Что поразительно, чуть раньше и мы проезжали по тому же самому месту. С нами ничего не случилось, а Дмитрий Кузьмич погиб. Обидная, нелепая смерть.

Да, война продолжалась. В Прибалтике осенью 1944 года не было каких-то ярких, запоминающихся прорывов, окружения и уничтожения крупных вражеских группировок. Но и мы делали свое дело, выполняли поставленные перед нами задачи.

А они в основном сводились к следующему. Армии накапливали силы для решающего броска к морю. Одновременно части и соединения отражали непрекращающиеся контратаки гитлеровцев. Причем натиск, как правило, был столь ожесточенным, что многим из нас временами начинало казаться, будто мы снова очутились на огненной Курской дуге.

Не раз, когда я рассказывал об этом, на лицах моих собеседников можно было прочитать недоверие. Дескать, вот хватил! Можно ли сравнивать напряженность боев под Курском с их напряженностью в Прибалтике? Но, поверьте, это не преувеличение. Так, например, для нанесения контрудара в районе Добеле гитлеровцы сосредоточили части 5-й и 12-й танковых дивизий и моторизованной дивизии «Великая Германия». Конечно же, число вражеских танков здесь было меньшим. Если летом 1943 года нам приходилось иметь дело с сотнями гитлеровских бронированных машин, то теперь счет их шел на десятки. Тем не менее они рвались вперед с такой же, если даже не с большей, яростью.

Наше положение в определенной мере осложнялось еще и тем, что теперь у нас за спиной не было глубоко эшелонированной, прекрасно оборудованной в инженерном отношении обороны. В июльских боях 1943 года мы твердо знали, что вражеские танки, прорвавшиеся через первый огневой заслон, непременно будут встречены на последующих рубежах. Встречены и уничтожены. А теперь картина складывалась несколько иная. Прорыв на одном из участков мог повлечь за собой крупные неприятности, далеко ведущие последствия.

Должен заметить, что инженерное оборудование даже переднего края, огневых позиций артиллерийских и минометных батарей оставляло желать много лучшего. Прерывистые траншеи, стрелковые ячейки, открытые пулеметные площадки. На танкоопасных направлениях установлены минные поля. И это объяснялось отнюдь не безответственностью, нерадивостью личного состава. Очень трудно, а порой и невозможно было соорудить что-то путное в тех условиях, в которых мы воевали. Грунт, как правило, сырой. Да еще не прекращающиеся осенние дожди. Копнешь два раза лопатой — сразу выступает вода. Не от хорошей жизни мы были вынуждены в ряде районов строить насыпные окопы, обваловки. Однако и это далеко не всегда давало желаемый эффект. Прошел сильный дождь, — а недостатка в них той осенью, прямо скажем, не было, — смотришь, «потекли», «поплыли» наши насыпные инженерные сооружения, расползлись буквально на глазах. Только чуть заметные холмики и кочки остались. Снова приходится брать в руки ломы, кирки, лопаты. А через пару дней все повторяется заново, точно в таком же порядке. Словом, какой-то замкнутый, заколдованный круг.

Не отрицаю, в таком же положении находились и вражеские войска. Они в не меньшей степени страдали от дождей. Поэтому нет ничего удивительного в том, что зачастую разгорались жаркие схватки не только, как обычно, за господствующие, выгодные с тактической или оперативной точки зрения высоты, но и просто за более или менее сухие места, где, пусть даже без особых удобств, можно разместить людей и боевую технику, командные и наблюдательные пункты.

Бои в Прибалтике, с моей точки зрения, имели еще одну особенность. При организации своей обороны гитлеровцы стали широко использовать хутора, помещичьи усадьбы. Дело в том, что на их территории всегда можно было найти добротные каменные строения: сараи, помещения для содержания скота, хранения сельскохозяйственного инвентаря, конюшни. И здания эти строились по давней традиции с толстыми, порой более метра толщиной, стенами. Не дом, а настоящая крепость. Тут и прямое попадание снаряда среднего калибра далеко не всегда давало нужный результат. А про мины и говорить нечего. Их осколки едва заметные царапины оставляли. И главное, затраты труда на сооружение огневой точки минимальные. Амбразуры пробил — и готово.

Пришлось нам, сообразуясь с обстановкой, в определенной мере пересматривать довольно прочно устоявшиеся, привычные нам принципы планирования и организации огня, предусматривать выдвижение на прямую наводку значительно большего, чем раньше, числа орудий.

Справедливости ради надо сказать, что эти фундаментальные постройки и нами использовались в своих интересах. В них располагались штабы частей и подразделений, склады, укрывались автомашины, трактора и другая техника. Но, думаю, каждому понятно, что обороняющимся каменные здания давали значительно больше преимуществ.

Появилось у гитлеровцев кое-что новое в тактике использования танков во время контратак. В чем состояло это новшество? Прежде чаще всего бывало так: есть, к примеру, у противника 10 или 15 машин на данном участке — все они идут вперед, ведя огонь с ходу или с коротких остановок. Иными словами, все выделенные для контратаки силы принимали в ней непосредственное участие. К этому все привыкли и считали, что иначе и быть не может.

Теперь же противник поступал несколько иначе. Какая-то часть танков — допустим, два-три из десяти, — оставались на месте. Фашисты вкапывали их в землю, тщательно маскировали. Вполне понятно, что это требовало меньших затрат времени и труда, чем сооружение, к примеру, позиции артиллерийской батареи. Все можно было сделать в течение ночи, предшествующей задуманной контратаке.

Что из этого получалось? Представьте себе вражескую контратаку. Идут танки, идет пехота. На них и сосредоточено практически все наше внимание. Конечно же, на учете у артиллеристов и огневые точки гитлеровцев. Едва лишь оживут они, тут же последует сокрушительный ответный удар.

И вот наступает момент, когда наши противотанковые средства, подпустив противника на оптимальную дальность, открывают по танкам огонь. Но тут же одно орудие, а то и два вместе с расчетами выбывают из строя в результате прямых попаданий снарядов. Причем, по докладам наблюдателей, ранее засеченные батареи врага к этому никакого отношения не имеют. Они молчат или ведут стрельбу по другим целям — окопам, траншеям, в которых находятся стрелковые подразделения, по пулеметным точкам.

Какое-то время мы никак не могли понять, в чем тут дело, откуда берутся эти губительные снаряды, кто ведет эту точную, поистине снайперскую стрельбу. Опыт подсказывал, что, по всей вероятности, речь может идти только о танковых или противотанковых пушках, которые ведут огонь прямой наводкой и у которых снаряды имеют весьма высокую начальную скорость. Однако участвующие в контратаке танки вряд ли могли быть «авторами» этих поражающих выстрелов. Для того чтобы так точно прицелиться, надо было хотя бы на короткое время остановиться. А гитлеровцы не очень-то охотно шли на это. Замедливший свое движение, а тем более сделавший остановку танк — хорошая мишень.

Наконец артиллерийские наблюдатели установили, что столь губительный огонь ведут те вражеские танки, которые непосредственного участия в контратаке не принимают, которые, замаскировавшись, остались на исходном рубеже. Они с места поддерживали идущих вперед, оставаясь сами практически неуязвимыми. Действительно, попробуйте добиться прямого попадания в башню, которая всего на каких-то полметра возвышается над землей. Да еще тщательно замаскирована.

В качестве неподвижных огневых точек гитлеровцы использовали танки и раньше, еще под Сталинградом, когда осуществлялась ликвидация окруженной нами группировки. Но то было в обороне, при явной нехватке горючего. А для поддержки контратак — с этим, насколько мне помнится, мы впервые столкнулись только в Прибалтике.

Именно в такой обстановке, за счет этих неожиданных и коварных выстрелов, мы потеряли немало людей. Да еще каких! В 138-м гвардейском артиллерийском полку погиб, например, командир орудийного расчета Герой Советского Союза старший сержант Андрей Филиппович Луцевич.

Я и сейчас хорошо помню его. Ведь мы, можно сказать, рядом форсировали Западную Двину. Одним из первых переправил он орудие на левый берег реки. Потом, выкатив его на прямую наводку, вел меткий огонь по вражеским танкам, пулеметам, пехоте, пытавшимся сбросить гвардейцев с захваченного плацдарма. Расчет старшего сержанта Луцевича в этом бою подбил два фашистских танка и уничтожил несколько десятков автоматчиков. Похоронили мы Андрея Филипповича недалеко от населенного пункта Вайнёде. Несколько забегая вперед, скажу, что в 1967 году приказом Министра обороны СССР, он был навечно зачислен в списки одной из частей. И по сей день на вечерней поверке в батарее называется его фамилия.

Да, трудное это было для нас время. До 22 сентября отбивали ожесточенные контратаки, пока части 2-го гвардейского корпуса, 1-го и 19-го танковых корпусов не ударили по противнику я не вынудили его перейти к обороне. Немецко-фашистское командование, опасаясь отсечения группы армий «Север» от Восточной Пруссии, энергично принимало меры к усилению своей обороны на подступах к Риге, особенно перед нашим 1-м Прибалтийским фронтом. Учитывая сложившуюся обстановку, Ставка ВГК решила переместить направление удара 1-го Прибалтийского фронта на мемельское направление.

Началась скрытная перегруппировка войск, в ходе которой нашей армии пришлось в течение двух суток совершить более чем 100-километровый марш в район северо-западнее Шяуляя и занять оборону на фронте до 50 километров. Это в четвертый раз за последние два-три месяца.

Не стану тратить время на то, чтобы полностью перечислить соединения, входившие в состав 6-й гвардейской армии к началу Мемельской операции. Скажу только, что силы у нас были немалые. Вот только один пример. В составе армии появилась собственная подвижная группа, включавшая в себя… 19-й танковый корпус!

Боевые порядки соединений, в том числе и нашей 67-й гвардейской стрелковой дивизии, строились в два эшелона: в первом — два полка, во втором — один. Практика подсказывала, что именно при таком варианте можно рассчитывать на быстрый прорыв вражеской обороны и последующее развитие успеха без каких-либо существенных перегруппировок войск. Причем дивизиям для наступления назначались непривычно узкие полосы: ширина их в большинстве случаев не превышала 1,5–2 километров.

Хочу особо остановиться на распределении артиллерии. Ее у нас было столько, что на каждый стрелковый батальон, наступавший в первом эшелоне, приходилось фактически по одному артиллерийскому дивизиону. А всего на участке прорыва армии было сосредоточено 1956 орудий и минометов. На один километр фронта в среднем приходилось по 196 стволов. Гитлеровцы располагали куда меньшими силами — 14,8 орудий и минометов в среднем на километр фронта.

Мне, как командующему артиллерией дивизии, впервые пришлось принимать участие в планировании и подготовке такой крупной операции. Растерянности не было, но сомнений, откровенно признаюсь, в правильности своих действий, обоснованности расчетов возникало немало. В эти напряженные дни с самой лучшей стороны проявил себя начальник штаба артиллерии дивизии майор Аркадий Наумович Новоминский, оказавшийся опытный штабным работником.

Трудился он сутками напролет. Приляжет, бывало, тут же в штабной землянке на топчан, закроет глаза, а через полчаса, смотришь, снова склонился над картой. Что-то уточняет, что-то перепроверяет, о чем-то запрашивает полки и бригады. Потом, сделав определенные выводы, докладывает мне конкретные варианты. Причем докладывает так, что каждая мелочь имеет обоснование, солидную аргументацию. Случалось, в деталях наши мнения не совпадали. Тогда он, не вступая в дискуссию, говорил:

— Улавливаю вашу мысль, Георгий Никитович. Надо подумать.

А через полчаса подходил снова:

— Вы были совершенно правы, Георгий Никитович. Ваш вариант лучше, надежней.

Однако если выяснялось, что мое предложение не дает каких-либо преимуществ, Аркадий Наумович прямо говорил об этом и деликатно, в то же время твердо и непреклонно отстаивал свою точку зрения. Точно так же он поступал и в тех случаях, когда решал какие-нибудь спорные или сомнительные вопросы в штабе артиллерии корпуса.

Совершенно не исключаю, что кто-то скажет мне в ответ: такое в армии недопустимо, такого не должно быть, ибо, как говорит устав, приказ начальника — закон для подчиненных. А я отнюдь и не отрицаю этого. Да, отданный приказ — это закон, который надлежит беспрекословно выполнять. Но в ту пору, когда приказ лишь еще рождается, когда он обдумывается, когда командир, прежде чем сказать последнее слово, мысленно оценивает различные варианты, не только можно, но и обязательно нужно посоветоваться со своими заместителями, помощниками. И такой подход к делу, как я имел возможность неоднократно убедиться, ничуть не подрывает командирский авторитет. Напротив, значительно укрепляет его.

Очень помог нам в дни подготовки к решающему наступлению командующий артиллерией корпуса полковник Михаил Дмитриевич Румянцев. Он, будучи назначенным на эту должность одновременно со мной, тоже осваивал новые для него масштабы работы. И тем не менее всегда находил время для того, чтобы позвонить нам, а при малейшей возможности и заехать в дивизию. Войдет в землянку и, склонившись над какой-нибудь таблицей, начинает сам все проверять. Причем делал он это так, что у нас ни разу не появилось мысли о недоверии по отношению к нам.

Начало наступления было назначено на утро 5 октября. Но активные боевые действия начались раньше. Командарм решил провести разведку боем, которая преследовала, как обычно, следующие цели: захват отдельных опорных пунктов противника, уточнение конфигурации его переднего края, системы огня, взятие пленных для получения дополнительных, самых свежих разведывательных данных.

Для проведения разведки боем от полков вторых эшелонов каждой дивизии выделялось по одному стрелковому батальону, который усиливался минометами, двумя-тремя танками и взводом самоходных артиллерийских установок. Кроме того, в соответствии с планом каждый разведывательный батальон поддерживался огнем артиллерийского полка.

Подразделения, которым предстояло принять участие в разведке боем, примерно за сутки до начала общего наступления были скрытно выдвинуты на передний край. Окопы для них были вырыты в 200–300 метрах от врага только для стрельбы лежа, то есть на глубину 25–30 сантиметров. В полную готовность заблаговременно привели и все остальные подразделения, но в первую очередь те батальоны, которые должны были развить успех, если он будет достигнут в первые часы. Во время разведки боем предполагались активные действия штурмовой и бомбардировочной авиации.

Рассвет 5 октября был дождливым, густой туман окутал окрестности. Получил приказ повременить с открытием огня. Только часам к 11 на небе появились просветы. И вот наконец команда: «Огонь!» После двадцатиминутной, но весьма интенсивной артиллерийской подготовки я ударов авиации стрелковый батальон нашей дивизии, выделенный для разведки боем, уверенно пошел вперед. В течение часа они продвинулись на 2–4 километра. Тут же было принято решение о введении в бой двух батальонов, предназначенных для развития успеха. А через некоторое время ударили по врагу и главные силы дивизии. Уничтожая или обходя опорные пункты гитлеровцев, отражая контратаки вражеской пехоты и танков, частя продвигались в глубину обороны противника.

Первая полоса вражеской обороны проходила по западному берегу реки Венты и состояла из прерывистых траншей, отдельных стрелковых окопов и дзотов, расположенных преимущественно в лесных районах. Траншеи располагались на высотах, тянувшихся вдоль берега на расстоянии 200–400 метров от реки. Они прикрывались проволочными заграждениями, густыми минными нолями. Но, несмотря на это, гитлеровцы так и не сумели удержать занимаемые позиции. Наша артиллерийская и авиационная подготовка была столь эффективной, что оборона врага оказалась подавленной на всю глубину. К исходу дня войска 6-й гвардейской армии, в том числе и наша дивизия, наступавшая в первом эшелоне, продвинулись до 16 километров, расширив прорыв до 22 километров.

Было совершенно очевидно, что противник, потеряв первый оборонительный рубеж, постарается закрепиться и оказать сопротивление на втором. Он пролегал за рекой Вирвичиай и по своему оборудованию, насыщенности инженерными сооружениями был подобен первому. Логика подсказывала, что ни в коем случае нельзя снижать темп наступления. Иначе враг мог успеть закрепиться, подтянуть резервы. А они у него были: части 5-й и 7-й танковых дивизий, моторизованной дивизии СС «Великая Германия». И командующий армией приказал без промедления форсировать реку Вирвичиай, с тем чтобы вынудить противника к отходу и со второго оборонительного рубежа.

Гвардейцы с честью выполнили приказ командарма. Это позволило ввести в бой подвижную группу — 19-й танковый корпус. В течение второго дня наступления части нашей дивизии продвинулись вперед еще на 15–17 километров. Затем командир корпуса генерал-майор А. И. Баксов двинул вперед свой второй эшелон. Таким образом, сила ударов не ослабевала, а, напротив, нарастала. К вечеру 7 октября мы продвинулись до 40 километров и вышли на заданный рубеж. В этих боях нашим артиллеристам пришлось нелегко. Лесисто-болотистая местность была еще сложнее, чем в Белоруссии.

Как стало известно в штабе дивизии, справа от нас перешла в наступление 4-я ударная армия. Однако за два дня боев соседям удалось продвинуться лишь на 11–13 километров. Перебросив резервы из-под Риги, гитлеровцы остановили ее части. Это не могло не отразиться и на темпах наступления соединений нашей 6-й гвардейской армии. Они также замедлились. Кроме того, мы вынуждены были произвести некоторую перегруппировку и чуть больше развернуться фронтом на северо-запад. Наша дивизия наступала теперь на Калварию. Задача стояла перед нами прежняя: воспрепятствовать отходу противника из района Риги к Восточной Пруссии.

Коридор между Прибалтикой и Восточной Пруссией постепенно сужался. Причем чем тоньше становилась эта связующая «лента», тем ожесточенней сопротивлялись гитлеровцы. Теперь же предстояло окончательно разорвать ее.

Вскоре мы узнали, что командующий фронтом ввел в бой 5-ю гвардейскую танковую армию. Она устремилась к Мемелю и Паланге. В ответ на это гитлеровцы бросили в сражение три танковые дивизии из числа тех, что находились в резерве. Но они вскоре были отброшены и разбиты. Чуть левей продвигалась к морю 51-я армия. Мы же в эту пору отбивали ожесточенные контратаки врага на рубеже Салдус, Приекуле.

На шестой день после начала операции мне позвонил полковник Румянцев и сообщил, что 5-я гвардейская танковая армия и 51-я армия вырвались наконец к Балтийскому морю, лишив вражескую группу армий «Север» сухопутной связи с Восточной Пруссией. В качестве вещественного доказательства танкисты отправили в штаб фронта бутылку с соленой балтийской водой. Он рассказал, что посланцев, которые везли ее, останавливали чуть не на каждом шагу. И каждый требовал, чтобы ему не только показали заветную бутылку, но и позволила лизнуть горьковато-солоноватую каплю.

Вскоре войска 2-го Прибалтийского фронта освободили Ригу, развивая наступление на запад, достигли рубежа Кемери, Добеле.

В результате на Курляндском полуострове между Тукумсом и Лиепаей было прижато к морю около 33 фашистских дивизий.

Противник предпринимал отчаянные попытки восстановить положение, бросал в бой все новые и новые части. Однако это ни к чему не привело. Во второй половине октября 1944 года фашисты нанесли еще один сильный контрудар в районе Мажейкяй, Пикеляй, стремясь отвлечь наши основные силы от лиепайского направления, прорваться вдоль побережья на Мемель. Но и эта, пожалуй, последняя серьезная попытка не удалась.

Всю вторую половину октября и начало ноября мы вели тяжелые бои, которые приняли затяжной, позиционный характер. Отрезанная на Курляндском полуострове группировка немецко-фашистских войск отчаянно сопротивлялась. Казалось бы, исход войны предрешен. Тем ее менее гитлеровцы дрались за каждый метр, каждую траншею. Чем это объяснялось? Слепым фанатизмом? Страхом перед неминуемой расплатой за совершенные злодеяния? Жестокими репрессиями по отношению к тем, кто высказывал мнение о бесполезности дальнейшего ведения войны? Надеждами на сверхмощное оружие, о котором не раз говорил Гитлер? Затрудняюсь и сейчас ответить на все эти вопросы. Думаю, что каждое из этих слагаемых играло свою роль.

Упорно обороняясь, гитлеровцы в то же время предпринимали попытки эвакуировать часть своих сил морем. Для этого использовались транспортные суда, баржи, катера, рыбачьи лодки. Перед артиллеристами, естественно, ставилась задача не допустить этого. В решении ее довелось принять участие подразделениям и нашей дивизии.

И тут мы, прошедшие фактически всю войну, неожиданно встретились с немалыми трудностями. Открывает батарея огонь по какой-нибудь самоходной барже. Четко видим ее, а снаряды ложатся то с перелетом, то с недолетом. Причем с таким, что первое время никто понять не мог, в чем причина.

— Ума не приложу, — сокрушался начальник штаба артиллерии дивизии гвардии майор Аркадий Наумович Новоминский. — Снова сегодня от начальства нахлобучку получили. По танкам, говорят, попадали, а по этим старым калошам, которые вдесятеро больше, мажете.

Собрали командиров артиллерийских частей, для того чтобы посоветоваться. И в конечном счете пришли к выводу, что все сводится к ошибкам в определении расстояния до цели. Когда она на земле, все обстоит значительно проще. Есть карта, по которой можно сделать предварительную прикидку, причем достаточно точную, есть ориентиры, заранее пристрелянные артиллеристами. А если перед тобой расстилается бескрайнее море, то попробуй определи дистанцию на глаз. Ведь каких-то специальных приборов у нас в ту пору не было.

Вспомнилось мне, что и в горной местности при определении расстояний до цели новички-артиллеристы нередко допускали ошибки. Вроде бы совсем рядом видна гора или высокий холм. Километров пять-шесть от силы. А начинаешь проверять себя по карте, выясняется, что до нее все пятнадцать. Обманчивы с этой точки зрения горы и море. И выход здесь только один: упорно тренироваться, приучать себя к новым, непривычным условиям. Такой вопрос мы и начали отрабатывать. Это принесло свои плоды. Все чаще стали поступать доклады о поражении и морских целей.

В конце ноября дороги стали окончательно непроходимы. Дожди, туманы сделали свое дело. Даже мощные трактора не могли тянуть пушки, буквально утопающие в грязи.

Противник хорошо использовал для обороны сильнопересеченную лесисто-болотистую местность, оборудовав ее в инженерном отношении: различного рода заграждения, опорные пункты, промежуточные рубежи.

Всю зиму и весну 1945 года не прекращались бои. В основном, как я уже говорил, они носили позиционный характер. Однако это не означало, что войска топтались на месте. С нашей стороны предпринимались попытки перерезать рокадные дороги и коммуникации, связывавшие гитлеровцев, оборонявшихся на полуострове, с портом Либава. И эти попытки, как правило, давали желаемый результат. Не менее важное значение имело продвижение наших войск к побережью Балтийского моря в районе Павилосты. Таким образом создавались предпосылки для разобщения и последующего уничтожения по частям 16-й и 18-й вражеских армий. Ну и, конечно же, нельзя сбрасывать со счета и такой фактор: на курляндском выступе сковывались значительные силы врага, которые могли бы использоваться гитлеровским командованием на других направлениях.

В течение всего апреля войска 6-й гвардейской армии тщательно готовились к последнему, решающему наступлению. Особое внимание уделялось плану артиллерийской подготовки, ибо в предыдущих боях соединения понесли серьезные потери, и, для того чтобы обеспечить успех поредевшим подразделениям, надо было накрыть врага лавиной огня.

Наступление началось ранним утром 8 мая. Усиленные стрелковые батальоны при поддержке штурмовой авиации, артиллерии, минометов пошли вперед, чтобы раз и навсегда покончить с гитлеровцами. Но уже в середине дня боевые действия почти всюду прекратились. Над передним краем противника то здесь, то там поднимались белые флаги. В ночь на 9 мая в соответствии с актом о безоговорочной капитуляции, подписанным в Карлсхорсте, сложили оружие и войска курляндской группировки.

Не стану описывать, как мы встретили День Победы. Не потому, что не сохранились в памяти эти события. Напротив, отлично помнится каждая деталь: и ракеты, взлетающие в небо, и веера трассирующих пуль над землей, и плачущие от радости бойцы, и песни, звучащие на морском берегу, на улицах и площадях Лиепаи. Но есть ли слова, которыми можно рассказать обо всем этом? Это надо видеть, прочувствовать, пережить.

И все же остановлюсь на некоторых эпизодах, связанных с памятными днями.

Никогда не забуду пожилого красноармейца, встретившегося мне 9 мая на берегу канала в Лиепае. Не обращая внимания на шум, музыку, песни, звучавшие вокруг, он деловито устраивался чуть в стороне на свободном от щебня кусочке земли. Расстелил шинель, примостил под голову полинявший вещмешок. И улегся на них, надвинув пилотку на глаза.

— Заболели? — спросил я у него. — Тогда ступайте в санчасть, здесь еще больше простудитесь.

— Здоров я, товарищ подполковник, — ответил солдат, приподнимая голову. — Просто выспаться хочу, сразу за всю войну. Ведь с первого дня все в боях, все иду. Сначала на восток, потом на запад. А теперь вроде бы и некуда…

А еще запомнились мне пленные. Не все, безусловно, но многие из них с нескрываемой радостью сдавали оружие. И в глазах светился немой вопрос: «Неужели все, неужели остался жив и невредим?» С удивлением посматривали они на походные кухни, на русских солдат, раздававших пленным хлеб, на санитаров, которые тут же делали раненым немцам перевязки. И наверное, в эти минуты минувшие годы кое-кому казались черным, бессмысленным кошмаром, в который ввергли Германию фашисты.

Да, здесь, у берегов седой Балтики, закончился наш долгий и неимоверно трудный путь к победе. Мы свято верили в нее. Верили в самые тяжелые дни, когда враг подходил к Москве, когда он яростно штурмовал блокированный Ленинград, рвался к Волге и Кавказу, когда не было у нас Украины, Белоруссии, Донбасса и Запорожья. Верили, потому что знали: наше дело правое, победа будет за нами!

И мы пришли к ней!

А годы летят…

…Каждый год, в один из ярких весенних дней, который поближе к 9 Мая, я непременно выбираю время для того, чтобы побывать у могилы Неизвестного солдата. Это стало для меня какой-то внутренней потребностью, непреодолимой привычкой.

Я отправляюсь в конец сада, к тому месту, где начинается людской поток. Медленно и величаво течет он. И особое, ни с чем не сравнимое чувство заполняет душу, когда идешь по аллее вместе со всеми.

Шагают убеленные сединами ветераны Великой Отечественной. В темных платочках идут пожилые, иногда уже совсем старенькие женщины, в глазах которых живет негасимая печаль. А за ними следом — группы юношей и девушек, знающих о войне из книг, кинофильмов, рассказов старших…

И вот, глядя на них, на молодых, вдруг особенно остро начинаешь понимать, что годы летят. Действительно, уже более трех с половиной десятилетий прошло с тех пор, как прозвучали последние залпы войны. Давно залечила страна тяжкие раны. Краше, ярче стала наша жизнь. Летят годы… Но время не в силах зачеркнуть все то, что осталось в памяти. Помним мы, участники Великой Отечественной войны, помнит весь наш советский народ, помнят все честные люди на земле.

Вернувшись из Александровского сада домой, обычно садишься за стол, достаешь папки с письмами фронтовых товарищей, альбомы с пожелтевшими от времени фотографиями. И кажется, что будешь без конца перебирать, перелистывать их, вспоминать, вспоминать…

Вот письмо от Николая Ивановича Михалева. Долгих восемь месяцев пролежал он в госпитале после того, как был ранен в августе 1944 года. Трудно пришлось ему. Но не пал человек духом. Выдержал, выстоял. После демобилизации уехал в Челябинск, окончил там педагогический институт. Затем три года работал директором школы. Потом на протяжении длительного времени был председателем райисполкома. В 1963 году стал начальником одного из управлений крупного строительного треста. А подписывается по-прежнему: бывший заместитель командира 138-го гвардейского артиллерийского полка гвардии майор Михалев.

А на этих листках весточка от Каурбека Тембулатовича Тогузова. Он после завершения Великой Отечественной войны возвратился в родные края, жил и работал в городе Орджоникидзе. Вспоминает, как форсировали Дон, просит передать сердечный привет всем однополчанам, с которыми мне где-либо доведется повстречаться. И фотографию прислал. Знакомые живые глаза, тронутые сединой усы. Как много пройдено и испытано вместе, сколько можно вспомнить!

В этом конверте — последнее письмо Михаила Дмитриевича Румянцева. Да, к сожалению, последнее. Больше не напишет он, не позвонит. В 1970 году оборвалась его жизнь. Еще в 1947-м в звании генерал-майора артиллерии вынужден он был уволиться в запас по состоянию здоровья. Тяжело переживал Михаил Дмитриевич разлуку с армией. И не случайно. Привык, душой прикипел он к военной службе. Ведь еще с Юденичем дрался под Петроградом.

Не напишет, не приедет, не позвонит наш полковой комиссар Кирилл Ильич Тарасов. Даже до конца войны не дожил он. Погиб при освобождении Венгрии в октябре 1944 года, будучи начальником политотдела зенитной артиллерийской дивизии. Но он был с нами, в наших сердцах, когда 9 мая 1945 года на берегу Балтийского моря мы салютовали Победе.

Иван Максимович Лебеденко, Петр Алексеевич Ивакин, Кирилл Леонидович Иевлев-Старк, Алексей Иванович Баксов, Михаил Максимович Бронников, Евгений Михайлович Ряхин, Вениамин Александрович Холин, Геннадий Фадеевич Шляпин…

Мысли о далеком прошлом прерываются звонком в дверь. И в следующее мгновение из коридора слышатся радостные возгласы, смех жены.

— Встречай гостей, Георгий!

Следом за Любой в комнату входит Константин Михайлович Воробьев. Светловолосый, голубоглазый, все такой же бодрый и веселый. И уже звучат в комнате шутки, анекдоты, которых он, как и подобает истинному одесситу, знает бесконечное множество. Изящно, я бы даже сказал, франтовато сидит на нем генеральская форма. Константин Михайлович продолжает службу в Вооруженных Силах, полон энергии, занимает высокий пост.

— Вы тут поговорите пока, — бросает на ходу жена, — а я посмотрю, что у нас в холодильнике завалялось. Постараюсь найти что-нибудь для седых однополчан. Голодными не оставлю.

Усаживаемся рядом на диван. Разговор, как всегда в таких случаях, начинается с привычных, общепринятых при встрече вопросов о здоровье, о близких, о службе.

А потом разговор постепенно переходит на прошлое, на те дела и события, которые прочно связывают однополчан, людей, прошедших вместе через трудные испытания.

— Ты, надеюсь, не забыл еще…

— Конечно, помню! Такое в памяти никогда не изгладится. А как тогда под Белгородом… Да, именно в сорок третьем, когда не назад, а вперед шли…

И словно ролик кинопленки снова начинают раскручиваться бесконечной лентой воспоминания. Что-то, быть может, немного потускнело на ней, а что-то, напротив, со временем стало куда ярче, контрастней. Ведь теперь многие события воспринимаются иначе, не только со своей «полковой колокольни».

Случается, вместе с Константином Михайловичем смеемся от души, припомнив какой-то курьезный случай или забавный эпизод. Потом вместе грустим, думая о тех, кто не вернулся с войны, о тех, кто ушел из жизни уже в последующие годы.

— Да, — задумчиво произносит Константин Михайлович, — что ни говори, а все меньше остается нас, ветеранов. И тут, как ни крути, ничего не поделаешь. Таков непреложный закон жизни: старое всегда сменяется новым, а новое — новейшим. Нет, я не о возрасте говорю, Георгий Никитович, — улыбается он, заметив мой невольный протестующий жест. — Мы еще ого-го! Я о другом хочу сказать. Недавно вот в очередной командировке был. Знаешь что больше всего поражает? Новая боевая техника в сочетании с новыми людьми около нее. И то и другое восхищает, волнует до глубины души. На какую-то высочайшую, качественно новую ступень поднялись наши Вооруженные Силы.

Трудно не согласиться с Константином Михайловичем. По служебным делам и мне довольно часто приходится бывать в частях, соединениях, штабах, военно-учебных заведениях. Вроде бы приезжаешь туда, как говорится, не со стороны, постоянно находишься в курсе всех дел. Можно было бы, казалось, привыкнуть к тем изменениям, которые произошли за послевоенные годы. И тем не менее привыкнуть к этому просто невозможно. Почему? Да потому, что нового всюду так много и оно так стремительно врывается в жизнь, что не успеваешь привыкать.

Несколько раз за послевоенные годы был я, к примеру, в своем родном училище. И всегда находил там что-то новое, свидетельствующее о коренных, а не только внешних переменах. Училище теперь стало высшим. Но дело, разумеется, не только в названии. Опытнейшие преподаватели, среди которых многие имеют научные степени, прекрасно оборудованные классы, кабинеты, лаборатории, богатейшая библиотека, всевозможные тренажеры — все в распоряжении будущих офицеров. Нам, курсантам предвоенных лет, не снилось, да и не могло сниться такое. А начальник училища, начальники кафедр вроде бы и не очень довольны тем, что имеют. Все их мысли — в будущем. Вот, говорят, приезжайте годика через два, тогда увидите, что удалось сделать для воплощения наших планов в жизнь.

Радует все это. А еще большее удовлетворение получаешь, когда беседуешь с курсантами. Молодой, ищущий, любознательный народ. Многое знают, а хотят знать еще больше. И как-то забываешь о возрасте, когда находишься среди них, молодеешь сердцем и душой от мысли, что эстафета старших поколений передана в надежные руки, сильные руки, передана тем, кому по плечу решение любых, самых сложных задач.

Пройдет какое-то время, и сегодняшние курсанты станут офицерами. Они будут командовать сначала взводами, потом батареями, дивизионами, полками. Будут свято выполнять свой долг — надежно защищать наше славное социалистическое Отечество. Будут в постоянной боевой готовности, гарантирующей немедленный отпор любому агрессору. И если осмелится кто-нибудь вновь посягнуть на свободу и независимость нашей Родины, встретят его так, как всегда встречали врагов на нашей священной земле: всей мощью огня.

Примечания

1

История второй мировой войны 1939–1945. М., 1975, т. 5, с. 167.

2

Рокоссовский К. К. Солдатский долг, М., 1980, с. 146.

3

Московская правда, 1969, 22 февр.

Content

Георгий Ковтунов
Всей мощью огня

«Ни шагу назад!»

Бои местного значения

Праздник на нашей улице

Прощай, тишина!

На огненной дуге

В краю лесов и болот

Белорусская земля

Западная Двина

К Балтийскому морю

А годы летят…

Примечания