Выборных Иван Семенович

Родники мужества

Иван Выборных

Родники мужества

Иван Семенович ВЫБОРНЫХ

Глава первая. Новое назначение

Шла осень 1943 года. В это время я заканчивал курсы усовершенствования высшего политсостава при Военной академии имени М. В. Фрунзе. И вот буквально накануне выпускных экзаменов был неожиданно вызван на беседу к начальнику управления кадров ГлавПУРа РККА генерал-майору Н. В. Пупышеву.

Николай Васильевич вначале внимательно оглядел меня, а уже затем начал листать мое личное дело, проговорил как бы про себя:

— Полковник Выборных… Возраст — тридцать один год. Воевал под Москвой, на Курской дуге… Куда же теперь? — И, еще раз измерив меня оценивающим взглядом, предложил: — На север, в политотдел армии. Устраивает?

От неожиданности я растерялся. Потому что хоть и был готов к любому назначению, но на север… Те фронты мы вообще считали как бы второстепенными, спокойными. И вдруг… А ведь казалось, что в академии нас готовят для более серьезных дел.

Заметив мое замешательство, Пупышев усмехнулся. Спросил понимающе:

— Не то?.. — Я кивнул и с мольбой впился глазами в генерала. — Что ж, — закрыл мое личное дело Николай Васильевич. — Подберем тогда дело погорячее.

И предложил мне вступить в должность начальника политотдела 1-го гвардейского стрелкового корпуса, входившего тогда в состав войск 4-го Украинского фронта. Это предложение я принял с радостью.

…Последний скромный семейный ужин. И вот, распрощавшись с женой, с товарищами по учебе, я поздно вечером уже занял свое место в поезде, уходящем на юг.

Сложные чувства теснились в душе. Трудно было расставаться с семьей. Жалко и жену, которая, провожая меня, даже и не пыталась скрыть тревоги, десятки раз повторяя одно и то же:

— Береги себя, не лезь под пули…

— Не полезу, — пообещал я ей.

Но легко сказать — не полезу. На то она и война, чтобы ходить в атаки, силой ломать силу врага. И уж кому-кому, а коммунисту, политработнику самой судьбой назначено быть в этой ломке впереди, подавать людям пример в бою. «Так что, — подумалось, — дорогая моя жена, боевая подруга, прости уж меня за эту невольную ложь. Ты ведь и сама отлично знаешь, невыполнимы твои просьбы. А высказываешь их так, для собственного успокоения…»

По мере того как поезд все дальше уходил от Москвы, мысли о доме и семье слабели, их упорно теснили другие. Естественно, о моем будущем. Где, по каким весям пролягут теперь мои новые фронтовые пути-дороги? Какие испытания ожидают меня? Воображение тут же уносило меня вперед, к неведомому пока еще Мелитополю — конечному пункту следования. И даже дальше — в дивизии и полки, в батальоны и роты, как бы рассредоточенные длинной цепью по огнедышащей линии фронта. А ведь за их нумерацией — люди. Как хочется поскорее увидеть их, услышать, понять. Слиться с ними воедино. Ведь мне, будущему начальнику политотдела, предстоит работать с ними. И особенно, конечно, с коммунистами, через них проводить в массы бойцов замыслы и волю командиров.

А каковы они, эти люди?

В общем-то особой тревоги на этот счет я, признаться, не испытывал. Коммунистов-фронтовиков знал уже неплохо и раньше не раз видел их в деле. Разные это были люди. Но внутренняя, духовная прочность, надежность у всех была одна. Так что не стоит сомневаться в высоких морально-боевых качествах коммунистов и 1-го гвардейского корпуса.

Заботит меня другое. Как в частях и подразделениях этого корпуса поставлена партийно-политическая работа? Не запущена ли она? А то ведь бывает и так: непрерывные бои, потери, адское напряжение выбивают некоторых парторгов из колеи. Глядишь, кое-где и забыли по душам поговорить с людьми, поднять их настроение. А это плохо.

Но не будем, что называется, впадать в крайности. Даже в мыслях. Будущее покажет.

А поезд увозит меня все дальше на юг. Дробно перестукивают вагонные колеса. Смотрю в окно. Мы как раз едем через освобожденные недавно от врага районы. На полях, завешенных серой изморосью, тут и там темнеют пепелища, торчат закопченные печные трубы. Но жизнь и здесь берет свое. Вон уже из обгорелых бревен люди сколотили себе временные жилища, а для уцелевшего скота возвели плетневые загоны.

Подмечаю, что всюду делами заправляют одни женщины. Они и в порушенных придорожных деревеньках, и на станциях, и на полотне дороги. В руках — лопаты, кирки и кувалды. Пропуская поезд, жадно вглядываются воспаленными глазами в окна вагонов — не промелькнет ли в каком-либо из них знакомое лицо, не проедет ли кто-нибудь из своих?

Я и сейчас хорошо помню эти полные тревог и надежд женские взгляды. В них можно было прочесть все, чем в те дни жила, что чувствовала, во что верила Россия. В них плескалась и горечь пережитого, и радость первых побед, и готовность одолеть все тяготы и невзгоды, что разом легли на их хрупкие плечи.

Встречались и другие взгляды. Те, что были обращены к нам с каким-то усталым спокойствием. И мы сразу понимали: эти женщины уже пережили некогда сушившую душу боль утраты. Им уже некого высматривать в дверях теплушек и в окнах вагонов проходящих эшелонов. Их родные уже не вернутся…

Справа и слева мелькали домики разъездов. Одни стояли целехонькие, рваные стены других были залатаны кусками фанеры и досками. Третьи лежали в грудах битого кирпича, а временными дежурками служили товарные вагончики, над крышами которых крепилась доска с неровными, торопливыми надписями.

Следы войны…

* * *

На одном из таких разъездов в мое купе заявилась целая ватага молоденьких лейтенантов. Они, как я знал, ехали в соседнем вагоне. И вот теперь…

Один из лейтенантов привел за руку чумазого подростка, одетого в заляпанную мазутом телогрейку. Тот почему-то даже не сопротивлялся. Напротив, с достоинством вошел в купе и только тут вскинул на сопровождающего вызывающий взгляд: мол, докладывай…

— Вот, товарищ полковник, заяц… — кивнул на парнишку лейтенант.

— И никакой я не заяц, — гордо выгнул грудь паренек, — а партизан. И сейчас тоже еду на фронт.

— Едет, точно, — подтвердил лейтенант. — Только что из-под лавки его достали. Так что просим вас, товарищ полковник, как старшего принять соответствующее решение…

— Думаю, что поначалу этого вояку надо бы накормить, — сказал я.

Мои соседи по купе, а ими большей частью были фронтовики, возвращавшиеся из госпиталей и командировок, сразу же оживились. На столике тотчас же появились сухари, консервы, сахар, чай.

— Заправляйся, хлопец!

— Меня Сенькой зовут, — все с тем же достоинством уточнил хлопец.

— Хорошо-хорошо, Сеня, будь как дома.

Я же смотрел на нежданного попутчика с раздумьем, прикидывая мысленно, что с ним делать. На первой же остановке его, конечно, следует снять с поезда. И отправить домой, к матери, которая, поди, с ног сбилась, разыскивая сына.

— Где твой дом, Сеня? — спросил я парнишку.

— Нет у меня дома, — с истинно детской беззаботностью ответил тот, выковыривая из банки тушенку.

— А мама?

— Никого нет. Я один…

Да, было над чем задуматься. Но что же делать? Везти зайца с собой? Но ведь я еще и сам не знаю, что ждет меня впереди.

Начал объяснять пареньку, что на войну ему еще конечно же рановато, лучше все же остаться в тылу. А там видно будет.

Сеня слушал меня в пол-уха, пил слабый чаек из алюминиевой кружки, одновременно с хитрецой посматривая вокруг. Мол, ладно, говорите, а я сделаю по-своему, все равно доберусь до фронта.

Расстались мы с Сеней часа через два, когда поезд притормозил на очередной остановке. Сеня, накинув на себя фуфайку, поблагодарил за еду и неопределенно сказал:

— Слезу. Может, и вправду никуда не поеду… — А выйдя из вагона, оглянулся, крикнул нам, столпившимся в тамбуре: — А вот и поеду! Только с другим эшелоном! Схоронюсь и — айда!

И побежал по путям, мотая на бегу длинными рукавами фуфайки.

Мы рассмеялись. Обхитрил, сорванец! Да, такой обязательно доберется до фронта!

…Ночью звездное небо будоражил рокот моторов вражеских самолетов. Их надсадный гул не в силах были заглушить даже перестуки вагонных колес. Летают, сволочи! Того и гляди, высыплют на эшелон свой смертоносный груз.

В небе там и тут скрещивались лучи прожекторов, глухо стучали где-то зенитки. Нет, наши не дремлют, встречают врага.

А мысли то и дело возвращались к Сене. Этот сорванец наверняка пристроился в очередной эшелон. И, пользуясь тревогой, вызванной воздушным налетом, сидит сейчас преспокойно где-нибудь в укромном местечке. Или спит, убаюканный перестуком вагонных колес.

Вот оно, военное детство!

Да, всех нас сейчас манит фронт. Страшный и одновременно желанный. Ведь это фронт борьбы за свободу и независимость нашей Родины.

* * *

На исходе третьих суток я добрался до Мелитополя. Судя по всему, до войны это был уютный южный городок, застроенный нарядными домиками, затененный тихими прохладными садами и аллеями. Теперь же на всем лежала суровая печать войны. И хотя большинство домов и даже целые улицы уцелели, они были безмолвны и безлюдны. Лишь на отдельных пепелищах копошились старики и женщины, собирая обожженную огнем кухонную утварь и вообще все, что могло еще послужить в хозяйстве.

Похоже, боевой порыв 51-й армии, а это именно она освободила город от гитлеровских захватчиков, был настолько стремительным, что фашистские факельщики не успели спалить и разрушить все его строения.

В нескольких домах, как мне удалось сразу же выяснить, разместились штабы тыловых органов фронта. К ним то и дело подъезжали машины, повозки. Это концентрировалось и тут же развозилось по частям вооруженно, боеприпасы, горючее, продовольствие — все то, что было необходимо для боя, для наращивания сил я средств в предвидении новых наступательных действий.

В деловой суматохе легко угадывалось то огромное воодушевление, которое владело сейчас всеми бойцами и командирами фронта, одержавшего в летних и осенних сражениях довольно существенные победы. Чувствовалось, каждый из них не только освободил вот этот город, но и обрел более важное — твердую уверенность в своих силах и возможностях, был полон решимости гнать врага дальше.

У тыловиков я пробыл всего часа два, не больше. Но и за это короткое время успел окунуться в напряженный ритм прифронтовой жизни. Здесь без конца звонили телефоны, сновали посыльные, в отделах уточнялись планы и графики снабжения соединений и частей всем необходимым, кто-то пробовал «выбить» дополнительные поставки, до хрипоты доказывая в трубку обоснованность своих требований.

Наконец появилась оказия добраться до политического управления фронта, расположенного, как мне подсказали, в одной из пригородных деревень. Я забрался в перегруженный «виллис», и машина, лихо объезжая воронки и груды щебня, помчалась вперед.

Дорогой думал о предстоящей встрече с начальником политуправления генерал-лейтенантом М. М. Прониным. Признаться, испытывал от этого немалое волнение. Интересно, вспомнит ли он меня?

Впервые с Михаилом Михайловичем мы встретились еще до войны. Он тогда приезжал в 149-ю стрелковую дивизию, в которой я служил, во главе инспекции Главного управления политической пропаганды Красной Армии. Выслушав наши доклады о политико-моральном состоянии личного состава дивизии, о ходе выполнения учебных планов, о бытовом обеспечении бойцов и командиров, он лишь слегка кивнул головой, тут же начал распределять членов комиссии по подразделениям. И только потом сказал мне:

— Цель наша состоит не столько в том, чтобы вскрыть ваши недостатки — о них вы знаете лучше нас, — а в том, чтобы помочь политработникам, коммунистам дивизии в их работе с красноармейцами, дать ряд методических рекомендаций.

Пронин сразу же понравился и мне, и остальным нашим товарищам исключительной собранностью и деловитостью. Он не распылял свое внимание на мелочи, а безошибочно определял главные вопросы, которые надлежало решать в первую очередь. И еще его отличала непосредственная, идущая от сердца чуткость к людям. Именно она, эта чуткость, и помогала ему очень быстро находить общий язык с собеседниками, располагать их к себе, вызывать на откровенность.

Как-то мы с Михаилом Михайловичем засиделись в одной из рот. Гость в непринужденной форме расспрашивал бойцов и командиров об их службе, о домашних делах, рассказывал и о себе, вспоминая подчас смешные, вроде бы и не относящиеся к теме беседы истории. Разговор вскоре полностью захватил воинов, у них исчезла скованность, люди начали открываться, как на исповеди. Я, слушая Пронина, по-хорошему завидовал его умению затронуть в бойце самые чувствительные душевные струнки, выявить и до конца понять, какими же заботами живет его собеседник.

Да, в тот вечер я со всей полнотой открыл для себя эталон настоящего политработника. Понял, что можно быть образованным, начитанным, всесторонне эрудированным человеком, научиться складно и гладко говорить речи. И все-таки настоящим политработником может стать лишь тот, кто наряду с вышеперечисленными достоинствами обладает еще и даром «человекознания», способностью распознавать характеры, ненавязчиво прокладывать тропинки к сердцам подчиненных…

Обо всем этом я и вспоминал, пока трясся в тесном «виллисе» по пустынным улицам Мелитополя.

Но вот город кончился, и впереди показалось тоже уцелевшее от разрушений село с двумя рядами аккуратных украинских мазанок. И сразу же в душу пахнуло забытым сельским уютом, чем-то еще таким, что с детства было навеяно певучими стихами Тараса Шевченко…

* * *

Генерал-лейтенант М. М. Пронин располагался в довольно просторной хате с глинобитными стенами и таким же полом. Обстановка в комнате была довольно скудной. Лишь в простенке между окон стояли простой деревянный стол, уставленный телефонными аппаратами и рацией, несколько стульев и лавок. На подоконнике поблескивали графин с водой и чисто вымытые стаканы.

Обстановка, прямо скажем, спартанская.

При моем появлении Михаил Михайлович поднялся из-за стола, шагнул навстречу.

— С прибытием, Иван Семенович! — приветствовал он меня после того, как я представился. — Как доехали?

Да, Пронин остался все тем же Прониным. Участливым, доброжелательным. Да и внешне он вроде бы мало изменился. То же моложавое живое лицо. Немного посеревшие от усталости, но такие же цепкие глаза, прямой взгляд.

— Когда мне сообщили, что в первый гвардейский корпус назначен начальником политотдела полковник Выборных, — продолжал между тем Михаил Михайлович, — я сразу же вспомнил свою поездку в сто сорок девятую дивизию. Подумал: а не тот ли это начподив, которого мы тогда проверяли?

— Точно, тот, — подтвердил я.

— Проходите, присаживайтесь.

По его просьбе я коротко поведал Михаилу Михайловичу о себе — где, когда, в каких боях участвовал, рассказал об учебе в академии.

— Ясно, — резюмировал Пронин. — Послужной список вполне приличный. Да и опыт фронтовой уже имеется. Полагаю, что вы без особого труда впишетесь в политсостав фронта.

Михаил Михайлович поднялся с табурета, прошелся по комнате из угла в угол. Я тоже встал, ожидая дальнейших указаний. Но Пронин, остановившись передо мной, раздумчиво сказал:

— Инструктировать я вас подробно не буду. Прибудете в корпус, во всем разберетесь сами. Кстати, командир там на месте, политотдел в основном укомплектован. Так что работать есть с кем… — Он помолчал, что-то, видимо, взвешивая, и продолжил: — Однако несколько соображений все-таки выскажу. Для ориентировки…

Снова сел за стол, сцепил перед собой руки. Кивком указал на стул и мне. Я сел.

— Вы знаете, Иван Семенович, — начал начальник политуправления фронта, — что политработа всегда конкретна, всегда предметна. Опираясь в своей основе на общие, выработанные многолетним опытом принципы и установки, она, эта работа, тем не менее во многом зависит от объективных обстоятельств и условий, в которых ведется. Скажем, работать с людьми в обороне, когда враг наседает, — это одно. В наступлении же, когда инициатива полностью на нашей стороне, — другое. Зимой, сами знаете, труднее, летом — легче. Даже район боев, местность, на которой они ведутся, привносят определенные нюансы в действия политработников. К чему я все это говорю? Да к тому, что ваш корпус сейчас находится в особых, довольно-таки трудных условиях. И это надо непременно учитывать. Вот взгляните-ка сюда… — Генерал развернул на столе карту, взял в руку остро отточенный карандаш. Обвел им большой район Приднепровья: — Здесь — ваша вторая гвардейская армия. — Карандаш скользнул ближе к Днепру. — А вот здесь расположен первый стрелковый корпус. На правом фланге — двадцать четвертая дивизия, южнее — тридцать третья. Восемьдесят шестая гвардейская дивизия — она тоже входит в состав корпуса — занимает второй эшелон. Сплошного переднего края в обороне корпуса нет. Подразделения и части располагаются в основном в опорных пунктах на берегу Днепра, большей частью в плавнях. И получается, что бойцы, находясь под прикрытием реки да еще и топей плавней, начинают утрачивать чувство осторожности, бдительности. А это приводит… Словом, за последнее время гитлеровцы утащили у нас двух «языков».

Я насторожился. Ведь отлично же понимал, что потеря двух человек — серьезное упущение в организации передового охранения, своего рода ЧП.

— Обратите внимание на деревеньку в полосе обороны тридцать третьей дивизии, — продолжал между тем генерал-лейтенант. — В ней обнаружены винные погреба местного заводика. И уже были попытки со стороны некоторых бойцов и командиров проникнуть туда. Так что возьмите подвалы под строгое наблюдение… Что еще? Думаю, не последнее место должна занять работа по налаживанию быта в обороняющихся подразделениях. Нацельте на это партийный и комсомольский актив, командиров. Не буду объяснять, насколько это важно для поддержания боевого духа среди личного состава… Ну, а теперь, — Пронин взглянул на часы, — самое время побаловаться чайком.

Он тут же вызвал своего порученца и распорядился накрыть на стол. Минут через пять в наших стаканах ароматно запарил круто заваренный чай. Прихлебывая его, Михаил Михайлович продолжил беседу:

— Да, теперь-то нам, политработникам, стало гораздо легче работать. Не то что в сорок первом году, когда людям порой и сказать-то было в утешение нечего. Идешь, помнится, к бойцам, а у самого в душе кошки скребут. Знаешь ведь, что будут спрашивать о делах на фронтах, о том, скоро ли прибудут свежие дивизии. А чем их порадовать? Начать лгать, изворачиваться, говорить общие слова? Нельзя! Ведь неискренность от человека не скроешь, он сразу же заметит фальшь в твоих словах. Значит, нужно говорить только правду, пусть и горькую. И она, эта правда, была единственным нашим оружием в то трудное время. И люди, представьте, чувствовали это. И верили нам, коммунистам. И даже тогда верили, что партия не подведет, все равно рано или поздно организует должный отпор врагу. Так оно и вышло. — Михаил Михайлович помолчал, словно бы ушел на короткое время в свои думы. Потом, улыбнувшись, сказал: — А все-таки мы с вами счастливые люди, что представляем в войсках нашу ленинскую партию, что можем говорить с бойцами от ее имени. Да, люди верят нашей правде, какой бы временами горькой она ни была. А мы верим людям. Верим, что какие бы тяжелые испытания ни выпадали на их долю, они их вынесут. В этом и есть наша сила! Неодолимая сила!

Я хорошо понимал состояние Михаила Михайловича. И в моей памяти были еще свежи те тяжкие времена начального периода войны.

Да, сейчас нам легче. Мы гоним врага, освобождаем наши города и села. А тогда, в сорок первом…

И живо представилось Подмосковье, жестокие оборонительные бои на подступах к столице. В те дни мы, политотдельцы, что называется, дневали и ночевали в окопах. И как только выдавалось хоть короткое затишье, собирали бойцов, читали им сводки Совинформбюро, газеты, стремясь поддержать в людях боевой настрой. А делать это было ой как трудно! Потери, изнурительные бои на многих действовали угнетающе.

— Откуда у врага такая силища? — спрашивали подчас бойцы. — Будет ли конец ей?

Не скрою, порою в таких вопросах сквозило даже отчаяние. Мол, наши силы уже на исходе, придется всем полечь здесь, в стылых, заснеженных полях.

— Да, нам тяжело, очень тяжело. Но держаться надо! — говорили мы бойцам. — Мы с вами делаем сейчас великое дело — изматываем врага, обескровливаем его. А Родина тем временем собирает силы, которые не только остановят, но и погонят фашистов с советской земли. Будет и на нашей улице праздник!

Да, многое довелось пережить нам в первые месяцы войны. И все же то, во что мы верили, пришло. А сейчас, спустя два года войны… Сейчас мы научились не только обороняться, но и наступать. Наступать решительно, дерзко, с размахом. Научились прорывать глубоко эшелонированную оборону врага, окружать, расчленять и уничтожать его крупные группировки войск.

Да, теперь нам, конечно, легче…

Мы допили чай. И Михаил Михайлович сразу же направил меня в штаб армии.

— Берите мою машину, — предложил он, — порученец доставит вас до места. Дорога не такая уж и дальняя.

Я поблагодарил Пронина за заботу и вышел.

* * *

«Виллис» начальника политуправления фронта и впрямь довольно быстро доставил меня в соседнее село. Остановились мы у хаты, удивительно схожей с той, какую занимал генерал-лейтенант Пронин.

Генерал-майор А. Я. Сергеев, начальник политотдела 2-й гвардейской армии, принял меня сразу. Несмотря на довольно поздний час, он еще трудился над документами. Кстати сказать, в работе он вообще был неутомимым. Сколько бы я потом ни встречался с начпоармом, он всегда был занят каким-нибудь делом. Казалось, он никогда, не отдыхал, не позволял себе расслабиться ни на минуту. Деловая сосредоточенность и спокойная уверенность — вот как бы определил я то первое впечатление, которое произвел на меня генерал Сергеев.

Светловолосый, худощавый, невысокого роста, он так же, как и Пронин, встал из-за стола, тепло поздоровался со мной. Оказывается, начпоарм уже знал о моем прибытии. Звонили из штаба фронта.

Итак, встретил меня генерал-майор Сергеев благожелательно. Но с той заметной сдержанностью занятого человека, который знает цену времени, привык уважать как свой труд, так и труд других людей. Коротким движением руки указал на табурет, приглашая сесть. Отодвинув в сторону бумаги, тоже присел, спросил:

— Значит, вы только что от Пронина?

— Так точно, товарищ генерал.

— Хорошо. Это облегчает мою задачу. В курс дела вы, выходит, уже введены. Михаил Михайлович умеет делать это. А теперь я коротко, в основных чертах, ознакомлю вас лишь с обстановкой в армии…

Свои мысли Сергеев излагал сжато, стремясь придать каждой фразе предельную выразительность и законченность. Он не произносил внешне красивых слов. Но оттого, что речь его отличалась внутренней стройностью, слушать ее доставляло большое удовольствие.

И еще я подметил одну деталь — умение начпоарма вкладывать в короткую фразу предельно возможный смысл. Он избегал вводных слов, длинных отступлений. Говорил лишь по существу, как бы спрессовывая мысли, раскладывая их перед собеседником в строгой логической последовательности.

С разного рода политработниками сводила меня долгая воинская служба. И каждый из них имел свою манеру говорить с людьми. Один предпочитал в своих речах витиеватость, ради которой порой забирался в такие словесные дебри, что под конец и не помнил, с чего же он начинал свою речь, о чем хотел сказать собеседнику. Слушать такого оратора хорошо лишь поначалу: подкупает внешняя оригинальность суждений, их нешаблонность. Но потом вдруг, обнаруживаешь, что за этой-то красивой вязью слов пустота. Мысль на определенном этапе как бы застывает, рвется или на худой конец еле пульсирует, не вызывая уже у слушателей первоначального интереса.

Другой вроде бы и говорит по делу, но как-то несобранно. То коснется одного вопроса, то перебросится на другой, стараясь хотя бы этим разнообразием увлечь аудиторию. В результате же коэффициент подобной информации очень быстро снижается.

Третий изъясняется нудным, монотонным языком. «Чего краснобайствовать? — рассуждает он. — Мы же не артисты. Главное — правильно сказать, чтобы люди поняли тебя. Остальное — второстепенное».

Генерал Сергеев в этом отношении выгодно отличался. Чуть позже я открыл в нем немало других ценных качеств. Но это, повторяю, позже. А в тот вечер он закончил беседу следующими словами:

— В корпус поедем утром, вместе. Провожу вас, представлю работникам политотдела. Познакомлю и с командиром генералом Миссаном. А пока — на ночлег. Место вам уже приготовлено…

На рассвете мы прибыли в штаб корпуса. Несмотря на ранний час, все отделы и службы здесь были заняты работой. На месте находился и комкор. Сергеев провел меня к нему, представил. Я доложил о своем прибытии.

— Добре, — кивнул головой генерал Миссан, — Подоспели ко времени. Дела вас уже ждут.

* * *

Что за дела, выяснилось двумя часами позже, когда Сергеев оставил нас с Миссаном одних.

— Так с чего же мы с вами начнем? — спросил Иван Ильич, пытливо глядя на меня.

Этот его взгляд говорил о многом. Командиру корпуса, естественно, хотелось как можно скорее узнать, что же за человек прибыл к нему в политотдел, достаточно ли он компетентен, способен ли наладить правильные взаимоотношения с людьми, быть ему надежным помощником во всех начинаниях.

Я, в свою очередь, тоже присматривался к генералу, стараясь угадать его характер, вообще отношение к самой партийно-политической работе. Ведь что греха таить, в сложной и довольно напряженной фронтовой обстановке встречались и такие командиры, которые всю политработу старались свести к одному призыву: «Вперед, на врага!» Понять их в общем-то было нетрудно. Время, казалось бы, тоже было суровым. Люди неделями, а то и месяцами не выходили из боев. Тут уж, как говорится, не до словесных упражнений. Главное — бить врага.

Под влиянием всего этого некоторые политработники теряли свое лицо, мирились с обстановкой, в которую попадали. И постепенно всю многогранность партийно-политической работы подменяли одной формой — личной примерностью в бою.

Разумеется, такое положение дел было далеко не везде. Даже в тяжелейших условиях первоначального периода войны партийно-политическая работа в частях и подразделениях не затухала ни на час. В короткие промежутки между боями политработники и партийные активисты успевали провести и беседу, и собрание, и митинг, зачитать бойцам обращение к ним того или иного трудового коллектива, вручить приветственные письма, посылки…

Генерал-лейтенант И. И. Миссан словно бы догадался, о чем я думаю. Улыбнувшись, сказал:

— Что ж, начнем с предварительной беседы, сразу кое-что уточним, благо что время у нас на это есть. Первое. Мой взгляд на роль политработника, на выполнение им своих служебных обязанностей. Я сам коммунист, знаю, сколь велико значение идейной закалки бойца. И буду очень признателен вам, Иван Семенович, если вы и аппарат подчиненного вам политотдела, весь партийно-комсомольский актив корпуса сумеете привить каждому бойцу высокий наступательный порыв. Тут можете полностью рассчитывать как на мою поддержку, так и на помощь всего штаба.

Но я вот еще о чем думаю. Фронтовой политработник не может ограничить свою деятельность выполнением только своих прямых обязанностей. Ведь обстановка может сложиться так, что и ему придется принимать волевые командирские решения, брать на себя ответственность за исход боя. Скажем, кто-то из политотдельцев оказался в роте или батальоне, где выбыл из строя командир. Или там просто произошла непредвиденная заминка. Как ему поступать? Выход вижу один — брать руководство боем на себя. Согласны?

— Полностью.

— Значит, в принципе мы с вами нашли общий язык. Вот в таком плане и будем работать…

Я сказал Ивану Ильичу, что решил сначала накоротке познакомиться со своими новыми подчиненными, представиться политотдельцам, а потом уж выехать в район населенного пункта Британи, где занимает оборону 33-я гвардейская дивизия.

— Одобряю, — кивнул головой комкор. — Это самый трудный участок. — Прищурившись хитровато, спросил: — Это вас не Михаил Михайлович Пронин на него нацелил?

— Так точно, — подтвердил я и добавил: — Кстати, и генерал Сергеев упоминал мне о нем.

— Понятно. Плавни — наша общая забота. Мы разместили в них батальоны еще в летнюю пору. Тогда прохлада поймы спасала бойцов и командиров от жары, а опорные пункты, расположенные по берегу, гарантировали нашу оборону от внезапного нападения гитлеровцев из-за реки. Теперь же обстановка изменилась. Прошли дожди, пойма раскисла, в камышовых зарослях поднялась вода. И уже не река, а сами плавни стали непроходимым препятствием для врага. Так что посмотрите, Иван Семенович, может, есть смысл отвести теперь подразделения непосредственно из плавней и расположить их вдоль припойменной береговой гряды. Оборона от этого не ослабляется, а боевые возможности подразделений, условия для их маневра даже улучшаются. Командование корпуса уже обсуждало этот вариант. На мой взгляд, он вполне приемлем. Но необходимо изучить его еще раз непосредственно на месте.

На этом мы с комкором и расстались.

* * *

На следующий день я отправился в Британи. По карте до села рукой подать. По твердому шляху, да еще и на хорошей машине, за полчаса доедешь. Мне же пришлось добираться туда больше трех часов. Дорогу основательно развезло, ехали на паре гнедых лошаденок, впряженных в бричку.

Ездовой, уже немолодой рыжеусый украинец, подергивая вожжи, то и дело добродушно ворчал:

— От хлябь яка! Живьем засасывает!

— А вы бы кнутиком пошевелили коняг, — посоветовал я.

— Хм, — не оборачиваясь хмыкнул ездовой и качнул головой. — Жалко, товарищ полковник. Животина ж добренька, сама из ярма лизе, понукать не треба…

И для собственной страховки засунул кнут под солому.

Милый, добрый ты человек, возница! Какая же жалостливая душа у тебя! Вот едешь ты по испоганенному оккупантами полю, отторгнутый врагом от семьи, ожесточившийся от кровопролитных сражений, и, несмотря ни на что, сохраняешь в себе лучшие человеческие достоинства.

Знаю, доведись, ты не пощадишь врага в бою. И рука у тебя не дрогнет. А вот верного друга коня, крестьянского и фронтового работягу, жалеешь…

— Но-о! — звучал между тем с грубоватой лаской голос ездового. И ленточные вожжи несильно, лишь подбадривающими шлепками липли к мокрым бокам лошадей.

Я тоже больше не напоминал ему о кнуте, а примостившись на уложенной в повозку соломе, чутко продремал весь остаток пути.

В Британи меня встретил высокий чисто выбритый и подтянутый офицер. Четко представился:

— Начальник политотдела дивизии полковник Матвиенко!

Я спрыгнул на землю, пожал полковнику руку и, разминая ноги, спросил:

— Как здесь у вас?

— Пока спокойно, товарищ полковник…

Действительно, над Приднепровьем стояла звонкая тишина, изредка нарушаемая разве что пофыркиванием наших лошадей. Можно было подумать, что война никогда не тревожила этих мест. Мирно багровела листва кустарников, стая галок, деловито перекликаясь, безбоязненно пролетела над нами.

Но я знал, что эта тишина обманчива. Представил себе, как по ночам в этих вот плавнях крадется вражеская разведка. Да и наши конечно же не сидят сложа руки. Вон и сейчас откуда-то издали донесся приглушенный расстоянием сухой треск пулеметной очереди, в вышине прошел самолет, тяжело роняя на землю свой вибрирующий гул.

Вместе с Матвиенко мы заглянули в штаб дивизии, затем зашли в медсанбат, разместившийся в трех хатах, которые отгораживал от реки невысокий холм.

Палаты здесь сверкали белизной. Сразу бросилось в глаза, что аккуратно заправленные койки пустуют. Раненые в последнее время не поступали. Врачи и медсестры кучкой сидели у печного огонька. Шло как раз занятие по оказанию первой медицинской помощи. Нетрудно было заметить, что люди, привыкшие к горячему делу, скучали, слушая объяснения хирурга.

При нашем появлении все встали. Начальник медсанбата отдал мне рапорт. Поговорив с людьми минут десять, мы ушли. Не хотелось надолго прерывать ход занятий.

Оглядели и винные погреба, о которых мне еще Пронин говорил. Сейчас они были уже очищены, из сырых подвалов тянуло лишь кислым винным духом. И все же у входа стоял часовой.

Здесь все в порядке.

— Ведите-ка меня в плавни, — подсказал я Матвиенко.

— Туда не идти, а плыть надо, товарищ полковник, — ответил он. — В лодке…

— Что ж, тогда поплыли…

По овражку мы спустились с кручи, затем по проложенным слегам вошли в заросли камыша. Дошагали по этому неверному мостику до конца. Там стояла лодка. С помощью этого-то суденышка и добрались наконец до опорного пункта.

Он располагался теперь на крохотном песчаном островке, намытом, видимо, разливами реки, и представлял собой какое-то подобие чаши, края которой составлял круговой бруствер с ячейками для стрелков и пулеметных гнезд. В сторону реки камыш был прорежен, чтобы можно было наблюдать за сопредельным берегом и при необходимости вести в том направлении огонь.

В глубине островка-чаши на травяных настилах сидели и лежали бойцы. Это отдыхали те, кто был свободен от дежурства у оружия.

Пригнувшись, мы зашагали к ним.

Прямо скажу, картина открылась глазу нерадостная. Под ногами хлюпала вода, она просачивалась и сквозь травяные настилы. И даже тяжелый застойный воздух камышовых зарослей был, казалось, до предела насыщен осенней влагой.

Но больше всего меня насторожил вид бойцов. Все они выглядели какими-то утомленными, равнодушными. Даже поднялись при нашем появлении с явной неохотой. Промокшие, небритые, заляпанные болотной грязью, они совсем не походили на тех орлов, которых я ожидал увидеть.

— Гвардейцы, да вы ли это?! — невольно вырвалось у меня.

— Так точно, гвардейцы, — негромко ответил кто-то из бойцов.

Беседа вначале явно не клеилась. И красноармейцы и командиры отвечали на вопросы нехотя и, как я подметил, то и дело с опаской косились на начальника политотдела дивизии. И все-таки я выяснил, что в опорные пункты не всегда своевременно доставляется горячая пища, люди лишены возможности вовремя обсушиться, привести себя в порядок.

— Фронт есть фронт, — в ответ на мой недовольный взгляд развел руками Матвиенко. — Бывало и похуже, но ведь выдержали же. А тут что? Так, мелочи…

Я слушал полковника и не мог понять, шутит он или говорит все это всерьез. Выходит, Матвиенко не испытывает особой тревоги за положение людей здесь, в плавнях, он уже привык, притерпелся к картине их неудобств. Это же невероятно!

Вечером я попросил начподива собрать весь партийно-хозяйственный актив тыла соединения. И в первую очередь обсудили на этом совещании вопрос об организации помывки личного состава.

Решили воспользоваться уже имеющимся опытом устройства полевых бань — таких, какие мы оборудовали еще в 1941 году, в период боев под Москвой.

Что представляли собой эти бани? Брались железные. бочки из-под горючего, у них вырезалось одно из днищ. Тара тщательно пропаривалась и отмывалась. Затем вмазывалась в печи или устанавливалась в больших землянках на опоры. И грели в ней воду.

Подразделения по очереди проходили через эти помывочные пункты. Здесь же работали и солдатские парикмахеры. Заканчивали обе эти приятные процедуры хорошим обедом или ужином — в зависимости от времени помывки — и просмотром фильма или киножурналов.

Результат? Люди получали хорошую моральную и физическую разрядку, подтягивались, поднималось их настроение, а следовательно, и боевой дух.

Так же мы решили поступить и в данном случае.

* * *

Подобные помывочные пункты мы организовали и на сей раз. Мобилизовали для этого всех хозяйственников, персонал медсанбата. Большую помощь оказал нам и командир дивизии, выделив в наше распоряжение необходимый инвентарь. Завидную распорядительность проявил на этот раз и полковник Г. А. Матвиенко. Видимо, сказался разговор, который состоялся у нас с ним наедине. Теперь все мои указания он выполнил точно и в срок.

Наладили мы и доставку горячей пищи в опорные пункты. Сделать это, кстати, не составило большого труда. Потребовалось лишь вызвать к себе некоторых хозяйственников и дать указание впредь быть расторопнее. Только и всего.

В последующем я неоднократно бывал в 33-й гвардейской дивизии, придирчиво следя за тем, чтобы начатое дело не затухало.

Во время этих приездов у меня состоялся целый ряд бесед с работниками политотдела соединения. Нередко приходилось слышать от них сетования на чрезмерную загрузку якобы побочными поручениями, вводными. Что же это за побочные поручения и вводные? Со многими мы обстоятельно разобрались, как говорится, не откладывая дела в долгий ящик. И выяснилось, что получаемые в разное время политотдельцами соединения «дополнительные задания» были вызваны крайней необходимостью. Например, в ходе предыдущих напряженных боев из частей я подразделений дивизии выбыло немало партийных и комсомольских работников. И вот, чтобы не допустить в них ослабления партполитработы, в полки и батальоны были направлены некоторые политотдельцы. Естественно, временно. И они проделали там большое и нужное дело — мобилизовали воинов на достойный отпор врагу. Разве можно сетовать на это?

Иное дело, когда секретаря партийной комиссии дивизии заставили выполнять задание, даже отдаленно не связанное с его служебными функциями. А партийные дела между тем лежали в его походном сейфе без движения. А это — десятки заявлений от бойцов и командиров с просьбой принять их в партию. И они не рассматривались более месяца! Вот на эту тему пришлось вести разговор довольно серьезный. И даже вынести потом на совещание с начподивами и секретарями партийных комиссий всех соединений корпуса.

В целом же беседы с работниками политотдела 33-й гвардейской дивизии оставили у меня хорошее впечатление. Радовало то, что они как-то незаметно вылились в большой разговор о стиле работы политотдельца в боевой обстановке, о формах и методах устной пропаганды, о силе и действенности слова и личного примера пропагандиста. Мы сошлись на том, что партийно-политическая работа во фронтовых условиях должна отличаться высоким динамизмом, каждое мероприятие предельно насыщаться политическим содержанием, быть эмоциональным, иметь ясную, конкретно выраженную цель.

Затем в политотделе дивизии состоялось совещание, на которое были приглашены заместители командиров полков по политчасти, секретари партийных организаций, комсомольские активисты. На нем были всесторонне проанализированы недостатки в пропагандистской и агитационно-массовой работе, в организации полевого быта. Было подчеркнуто, что забота о людях — это забота об укреплении боеспособности частей и подразделений.

Тут же наметили меры по активизации партийно-политической работы в полках и батальонах. Секретарям партийных организаций было предложено охватить всех коммунистов конкретными поручениями, направленными на успешное решение стоящих перед подразделениями боевых задач. О том, как выглядели эти поручения, красноречиво рассказывает сейчас один из документов тех дней, хранящийся в архиве. Называется он так: «Партийные задания коммунистам роты автоматчиков». В нем говорится следующее:

«Кандидат в члены ВКП(б) тов. Житюк — следит за газетами, подбирает материалы, рекомендует их агитаторам, оказывает помощь в подготовке бесед.

Кандидат в члены ВКП(б) тов. Хорев — следит за своевременным получением бойцами писем, помогает писать письма, правильные домашние адреса.

Кандидаты в члены ВКП(б) тт. Конанец, Наумкин — следят за чистотой и исправностью оружия у бойцов, помогают командиру поддерживать хорошее состояние оружия.

Кандидат в члены ВКП(б) тов. Подгорный — следит за внешним видом бойцов, аккуратностью носки и сохранения обмундирования.

Кандидат в члены ВКП(б) тов. Полуянов — организует сбор заметок, помогает оформлять боевой листок.

Кандидат в члены ВКП(б) тов. Лукиных — оказывает помощь в работе комсоргу роты».

Не буду утверждать, что распределение поручений в названной парторганизации было идеальным. Да и коммунисты здесь, как видно из документа, были еще довольно малоопытными, в основном — кандидаты в члены ВКП(б). Но работали они предельно конкретно, каждый в меру своих сил помогал командиру поддерживать в подразделении крепкую воинскую дисциплину и порядок, так необходимые для успешного ведения боя.

* * *

Вернувшись из дивизии в корпус, я подробно доложил Ивану Ильичу Миссану о проделанной работе, о состоянии дел в 33-й гвардейской.

— А о моей просьбе, надеюсь, не забыли? — спросил комкор.

— Разумеется, товарищ генерал. Сам побывал в плавнях, советовался с командирами частей. Убежден в правильности вашего решения. Из пойменной топи подразделения необходимо вывести на сухой берег.

Иван Ильич кивнул головой, сказал:

— По данным разведки, наступление на этом участке фашисты в ближайшее время не начнут. Они сейчас озабочены укреплением своих собственных позиций. К тому же над левым флангом противника нависают войска третьего Украинского фронта. И продвинься враг хоть немного вперед, он неминуемо откроет перед нашим соседом свои тылы. А он на это не пойдет. Так что можно действовать смело. Уберем из плавней посты и укрепим оборону на речном берегу.

В течение нескольких ночей этот приказ командира корпуса был успешно выполнен. Роты под покровом темноты оставили опорные пункты на заболоченной местности и незаметно для врага заняли оборону на береговых холмах.

А вскоре генерал-лейтенант Миссан пригласил меня в поездку по дивизиям первого эшелона.

— Зима на носу, — пояснил он. — Надо проверить, как в соединениях готовятся к ней. Ведь не исключено, что на этих вот берегах нам придется коротать и студеную пору.

И усмехнулся, кажется, тоже не веря в свои собственные слова.

За два дня мы побывали во всех дивизиях первого эшелона, осмотрели линии траншей, огневые точки, командные пункты. Убедились, что все здесь сработано добротно, на совесть.

Радовало и настроение людей. Чувствовалось, что они уже отдохнули от прежних изнурительных сражений и сейчас готовы к новым боям.

На обратном пути Иван Ильич весело шутил, явно довольный состоянием дел в корпусе. И лишь выйдя из машины уже перед штабом, погасил улыбку. Но с прежней еще оживленностью спросил:

— Не слышали, Иван Семенович, что сказал один боец под Каховкой, когда мы были в двадцать четвертой гвардейской дивизии?

— Нет.

— Жаль, — укорил Иван Ильич. — А надо бы услышать. Он, между прочим, сделал любопытнейшее заявление. Сказал, что, дескать, скоро мы сдвинемся с этих мест. Почему? Да потому, говорит, что они уже обжиты. А по солдатской примете это, оказывается, означает — быть походу! Не парадоксально ли? — Иван Ильич в раздумье склонил голову. Потом усмехнулся: — А ведь мудрый этот боец, очень мудрый!

Да, тот боец из 24-й гвардейской оказался прав. В конце января 1944 года и в самом деле поступил приказ о передаче штаба нашего корпуса, 33-й гвардейской стрелковой дивизии и корпусных частей в подчинение 51-й армии, в то время уже нацеленной на бои по освобождению от фашистов Крыма. В назначенные сроки штаб, дивизия и корпусные части начали передислокацию.

Перед работниками политотдела корпуса встали новые, еще более ответственные задачи. Мы обсудили их сразу, как только ознакомились с приказом. На коротком совещании, проведенном в политотделе, было решено направить в готовящиеся к маршу полки своих представителей. Выделены они были и в 33-ю гвардейскую дивизию. Задача одна: оказать помощь командирам частей и политработникам в проведении марша, в процессе его готовить людей к новым боям.

И здесь хочется сказать доброе слово в адрес моего заместителя подполковника Писарского и старшего инспектора майора Здюмаева. Они, следуя вместе с батальонами и ротами, на каждом привале проводили здесь митинги и беседы, призывая бойцов и командиров к высокой организованности и бдительности, к соблюдению маршевой дисциплины и мер маскировки. Они рассказывали воинам о Крыме, о зверствах, творимых там фашистскими оккупантами, пробуждая в сердцах людей чувство священной ненависти к врагу, стремление как можно скорее очистить крымскую землю от гитлеровских захватчиков.

Глава вторая. Сиваш

Итак, шел уже тот период Великой Отечественной войны, когда немецко-фашистские орды под сокрушительными ударами советских войск вынуждены были откатываться назад, на запад. Но отходили они с упорнейшими боями, с отчаянием обреченных цепляясь за каждый рубеж. А на некоторых участках им удавалось создать столь прочную оборону, что взломать ее стоило нам немалого труда.

В этих сражениях крепла мощь нашей армии. Мы сами были свидетелями того, как день ото дня все больше улучшалась техническая оснащенность войск. На вооружение поступали уже не обычные трехлинейки, а новые автоматы, а также танки, самоходные артиллерийские установки. Господство в небе перешло к нашей авиации.

К этому времени Советские Вооруженные Силы превосходили противника как по численности личного состава, так и по количеству и качеству боевой техники. И это превосходство мы ощущали постоянно, едва ли не в каждом сражении.

Давали о себе знать и возросшая выучка войск, высокое оперативно-тактическое мастерство советских военачальников.

К февралю 1944 года линия фронта на юге отодвинулась далеко на запад, приблизилась к Одессе и вышла на рубеж Кировограда. Таким образом, перешеек, соединяющий Крымский полуостров с материком, остался как бы в глубоком тылу наших войск. И надежда 17-й армии врага, обороняющейся здесь, на соединение с остальными частями вермахта становилась все более призрачной.

В чем же тогда состоял смысл сопротивления 17-й армии гитлеровцев в Крыму? Ответ на этот вопрос мы можем найти в заявлении, сделанном в те дни начальником штаба ОКВ. «Оставление Крыма, — говорил этот фашист, — повлечет за собой такие политические последствия, размеры и значение которых нельзя заранее предугадать как в отношении Румынии и Болгарии, так и всей обстановки партизанской войны на Балканах».

Что ж, гитлеровский генерал смотрел, что называется, в самый корень.

Да, соединения Красной Армии в то время уже приближались к советско-румынской границе. И конечно же потеря Крыма значительно осложнила бы общее положение гитлеровских войск. Ведь выбив врага с его территории, мы сразу же получали большие преимущества: прекращала существование довольно опасная группировка врага в нашем тылу; высвобождались немалые силы и средства для использования их на других фронтах; расширялись возможности свободного действия кораблей Черноморского флота; создавались более благоприятные условия для активизации освободительной борьбы народов Балканских стран.

Да, гитлеровская верхушка и командование вермахта отлично понимали, что значит для их войск удержание Крыма. Потому-то и предписывали в своей очередной директиве оборонять его «до последнего солдата».

Кстати, к подобным категорическим требованиям бесноватый фюрер и его генералитет прибегали в последнее время все чаще и чаще. Незадолго до этого, например, гитлеровская ставка обратилась с таким же воззванием к своим войскам, оборонявшимся на Днепре. Но из сражения там «до последнего солдата» у фашистов ничего не вышло, наши дивизии и полки прорвались и через Днепр. Теперь вот 17-я армия получила строжайшее предписание сражаться в Крыму до конца.

Мы понимали, что бои впереди предстоят тяжелые. Враг конечно же попытается использовать все особенности перешейка для организации там мощной и мобильной обороны. И чтобы взломать ее, от наших войск потребуется максимальное напряжение сил.

Задаче мобилизации личного состава на скорейший разгром врага в Крыму в те дни была подчинена вся партийно-политическая работа как в корпусе, так и в армии в целом. В частях и подразделениях безвыездно работали наши пропагандисты и агитаторы. Они знакомили бойцов и командиров со всеми деталями операции по разгрому еще врангелевских войск в Крыму, которую блестяще провели доблестные полки молодой Красной Армии, руководимые М. В. Фрунзе. Подробно рассказывали и о форсировании Сиваша, этого «гнилого моря», как называют его в народе.

Большую помощь в этом деле нам оказывала и военная печать. Газеты соединений из номера в номер печатали корреспонденции, в которых авторы — бывалые воины — делились своим опытом форсирования водных преград, ведения боя на заболоченной местности. Тысячными тиражами выходили памятки, листовки. Все это, вместе взятое, вселяло в воинов полную уверенность в успехе предстоящей операции, которая, как мы понимали, была уже не за горами.

* * *

Нашим войскам в Крыму противостояли довольно внушительные силы гитлеровцев. Их общая численность составляла 260 тыс. солдат и офицеров. На вооружении 17-й армии было 3600 орудий и минометов, 215 танков и штурмовых орудий, около 300 боевых самолетов. Кроме того, поддержку наземным частям в любой момент могли оказать и базирующиеся в портах Крыма военно-морские силы врага, включающие в себя 7 эскадренных миноносцев, 14 подводных лодок, 3 сторожевых корабля, 3 канонерских лодки, 28 торпедных катеров и немало других боевых судов.

Оборонительным усилиям 17-й фашистской армии во многом способствовало и, так сказать, военно-географическое положение полуострова. С материковой частью Украины его связывает лишь узкий Перекопский перешеек. И в давние времена, когда полуостров еще находился под властью крымского хана, этот перешеек был перегорожен так называемым Турецким валом. Один его конец упирался в Каркинитский залив, другой — в Сиваш.

Каркинитский залив по глубине почти не уступает Черному морю и, значит, представляет для сухопутных войск довольно серьезное препятствие. Не менее труднодоступен и омывающий перешеек с востока Сиваш.

Сиваш… Это обширный, сложной конфигурации залив Азовского моря, соединенный, однако, с последним лишь узким проливом. Вдоль крымского побережья Сиваш тянется на сто с лишним километров. Ширина его в самом узком месте составляет три километра, что, имея в виду небольшую глубину, может дать возможность войскам форсировать Сиваш вброд. Но это при малой глубине. Она же довольно непостоянна. При восточном ветре, который гонит в «гнилое море» воды Азовского, Сиваш становится непроходимо глубоким. При западном же мелеет настолько, что даже плоскодонные лодки садятся на мель.

Дно Сиваша к тому же покрыто полуметровым слоем вязкого ила.

Бывает, что при глубокой воде на «гнилом море» разражаются даже штормы, сила которых доходит до нескольких баллов. В такую непогоду Сиваш становится совсем непреодолимым.

Таковы особенности этой водной преграды, которую следовало форсировать частям и соединениям нашей 51-й армии, чтобы в последующем, накопив достаточно сил и средств на захваченном плацдарме, развивать дальнейшее наступление в глубь Крымского полуострова.

Вспомогательный удар по вражеской обороне со стороны Перекопского перешейка должна была наносить 2-я гвардейская армия. И третье направление — из района Керчи. Здесь планировалось ввести в бой Приморскую армию, которая, преодолев Керченский пролив со стороны Таманского полуострова, должна была вступить во взаимодействие с войсками, наносящими удары в направлении Севастополя.

Итак, 51-я армия готовилась к боевым действиям на направлении главного удара. Но она здесь была не одинока. Несколько раньше по приказу командующего 4-м Украинским фронтом генерала Ф. И. Толбухина на этом же направлении была создана довольно сильная подвижная группа наших войск в составе танкового и кавалерийского корпусов. Ей-то в первую очередь и надлежало, неотступно преследуя противника, наносить по нему удар за ударом, не позволять ему закрепиться на промежуточных рубежах, затем, ворвавшись на полуостров, развернуть бои по освобождению Крыма.

Два же корпуса 51-й армии, двигаясь форсированным маршем за подвижной группой, должны были поддерживать ее в выполнении поставленной задачи. Третий корпус получил приказ с ходу форсировать Сиваш и предварительно захватить на его противоположном берегу плацдарм.

Словом, все было готово для решающего броска к воротам Крыма. Оставалось дождаться сигнала.

* * *

Итак, перед нами лежал Сиваш. Его войска 10-го корпуса должны были преодолеть во что бы то ни стало.

В период подготовки к форсированию Сиваша к нам поступило обращение Военного совета фронта. Вот выдержка из него:

«Настал час, когда Родина призывает начать решительные наступательные действия по ликвидации крымской группировки противника. Мы бьемся на земле, политой кровью наших отцов и братьев в 1920 года. Тогда великий полководец Фрунзе вел красные войска на штурм Перекопа, форсировал Сиваш и очистил Крым от банд черного барона Врангеля. Тогда молодая Красная Армия совершила великий подвиг, который будет жить в веках. Пусть же наш героизм умножит мировую славу воинов Фрунзе, славу нашего оружия!»

Ясность цели, определенной в обращении, влила в души бойцов и командиров армии новый заряд мужества, обострила и без того огромное желание как можно скорее изгнать немецко-фашистских захватчиков с крымской земли. А политработники частей и соединений, политотделов корпусов постарались дополнить слова обращения. Они напомнили воинам: 51-я армия, в состав которой мы теперь входим, формировалась именно здесь, в Крыму. В грозном 1941 году ее войска мужественно сдерживали натиск фашистских полчищ под Севастополем. И вот теперь ее корпуса снова подошли к воротам Крыма, чтобы навсегда освободить его от ненавистного врага.

Текст обращения Военного совета фронта был зачитан во всех полках, батальонах и даже ротах. А затем в дивизиях состоялись инструктивные совещания с командным и политическим составом.

Мне удалось побывать на таком совещании в 346-й Дебальцевской дивизии, которой командовал генерал-майор Д. И. Станкевский. В нем приняли участие командиры полков, их заместители по политчасти, работники политотдела и штаба дивизии. Словом, состав достаточно широкий и представительный, вполне способный затем немедленно довести итоги этого совещания до всего личного состава соединения.

Перед собравшимися выступил комдив генерал-майор Станкевский. Он сказал:

— Перед нами, товарищи, стоит довольно сложная задача — форсировать Сиваш. До нас эту труднейшую водную преграду воинские формирования пересекали вброд лишь дважды. В первый раз это сделали русские чудо-богатыри под командованием фельдмаршала Ласси. В период русско-турецкой войны, а точнее, в тысяча семьсот тридцать шестом году его армия численностью в пятьдесят пять тысяч штыков перешла Сиваш, ударила с тыла по войскам крымского хана, тогдашнего вассала Турции, и наголову разгромила их.

Во второй раз «гнилое море» форсировали вброд уже полки Красной Армии. В ночь на восьмое ноября тысяча девятьсот двадцатого года голодные, полураздетые и плохо вооруженные бойцы легендарного Фрунзе по ледяной воде прошли через Сиваш, захватили на его противоположном берегу плацдарм, чем в немалой степени способствовали взятию неприступного Турецкого вала и изгнанию врангелевцев из Крыма. А теперь вот нашему корпусу, в том числе и нашей дивизии, предстоит в третий раз форсировать Сиваш. Это трудная, но в то же время и почетная задача. Важно, чтобы таким сознанием проникся каждый боец и командир соединения…

С указаниями об основных направлениях в партийно-политической работе на данном этапе выступил начальник политотдела дивизии полковник А. С. Пантюхов. Он ознакомил собравшихся с перспективным планом этой работы в период подготовки к форсированию, дал целый ряд ценных советов.

Все высказанное на совещании, как и было задумано, очень скоро было доведено до всех бойцов и командиров 346-й дивизии. А солдатская многотиражка начала из номера в номер отражать ход подготовки к предстоящему форсированию и боям, призывать воинов действовать в этот период храбро и решительно, как и подобает наследникам славных революционных и боевых традиций нашего народа.

Среди многочисленных мероприятий, проводившихся в это время как в армии, так и в нашем корпусе, хорошо зарекомендовали себя и те беседы, на которые приглашались бойцы и командиры, уже сражавшиеся в 1941 году с фашистами на крымской земле. Кстати сказать, все эти ветераны были взяты в армии на особый учет, они неизменно выступали на митингах, на собраниях личного состава, рассказывая товарищам о Крыме, об его рельефных особенностях, о том, как воины 51-й армии мужественно дрались с врагом у стен Севастополя. Эти беседы и выступления вызывали у слушателей вполне понятный интерес, вливали в них уверенность в благополучный исход предстоящей операции.

Подготовке к боям в немалой степени способствовали также и проходившие в частях и подразделениях партийные и комсомольские собрания. На них коммунисты и члены ВЛКСМ клялись быть примером для остальных воинов в период предстоящих боев за советский Крым.

* * *

Не менее активная подготовительная работа к форсированию Сиваша велась и в соседней с Дебальцевской 216-й стрелковой дивизии. Ею в то время командовал генерал-майор Г. Ф. Малюков. А начальником политотдела был полковник Л. Г. Володарский. Он-то и рассказал мне впоследствии весьма интересную историю. А суть ее была такова.

Когда в их дивизию пришел приказ развернуть подготовку к форсированию Сиваша, Володарский заметил, что Малюков принял это известие с каким-то необычным волнением. А потом сказал:

— Вот ведь как бывает в жизни. Выходит, мне придется переходить «гнилое море» во второй раз…

— То есть? — удивленно посмотрел на командира начподив.

— А я уже шел однажды через этот проклятый Сиваш! Шел! И даже в числе первых одолел его. Сам Фрунзе нами тогда командовал. Я ведь в гражданскую в пятнадцатой дивизии был, разведчиком. В ночь с седьмого на восьмое ноября мы и переправились на тот берег. Вброд. В двадцатом году это было…

— Григорий Федорович! — воскликнул полковник Володарский. — Да это же такая удача! Представьте себе: бывший молодой разведчик, а ныне генерал ведет вверенную ему дивизию по своим прежним следам. Да вы просто обязаны рассказать обо всем, что пережили тогда, в двадцатом году.

Не откладывая, как говорится, дела в долгий ящик, начподив тут же собрал командиров частей, их заместителей по политчасти, секретарей парторганизаций, работников политотдела, пропагандистов, сотрудников дивизионной газеты и попросил комдива выступить перед ними.

Рассказ генерала был долгим. А когда он закончил, сразу же посыпались вопросы: в каком месте был перейден Сиваш? Там ли пойдем на этот раз? Какова глубина в створе перехода? Сколько придется идти вброд? Каков противоположный берег? Удобен ли он для обороны врага?

И ни один из этих вопросов не остался без ответа. Генерал-майор Г. Ф. Малюков рассказал обо всем подробно, заострив внимание слушателей на особенностях предстоящего перехода.

— Что же касается вражеской обороны, — закончил он беседу, — то противник, думается, как это было и в двадцатом году, рассчитывает на непроходимость Сиваша. Но мы все-таки обязаны перейти через него и захватить плацдарм на южном берегу! Но должен тут же заметить, товарищи, — подчеркнул Малюков, — что удержать его тоже будет делом трудным. На южном берегу нет материалов для постройки землянок, перекрытий и окопов, а также и пресной воды. И хотя мы, конечно, заблаговременно примем все меры для снабжения войск максимально необходимым, все же следует быть готовыми к самым тяжелым испытаниям…

А в корпусах армии, которым выпала задача нанести удар по врагу со стороны Перекопа, командиры и политработники тоже очень умело и целенаправленно использовали опыт участников былых сражений, чтобы на их примере и знаниях подготовить бойцов и командиров к жестоким боям за Крым.

Мне, например, потом рассказали, как один из комдивов — генерал-майор А. X. Юхимчук, в 1941 году командовавший полком, который в числе других оборонял Перекоп, — делился своими воспоминаниями о том, как они тогда сдерживали натиск 11-й фашистской армии генерала Манштейна, рвавшейся на полуостров. Говоря об инженерных сооружениях перешейка, о которых он знал далеко не понаслышке, комдив предупреждал:

— Впереди нас встретит десятиметровый Турецкий вал. Он пересекает весь перешеек. А на подступах к нему нам еще предстоит преодолеть шестиметровой глубины ров. Задача весьма трудная. Так что готовьтесь, товарищи, основательно, без условностей. Тренируйтесь, пока есть время, в преодолении подобных препятствий. Это поможет вам в предстоящих боях.

А заканчивая беседу, убежденно произнес:

— Но нашим предшественникам, бойцам Фрунзе, уже приходилось брать эти преграды. Возьмем их и мы!

* * *

…В то утро рассвет занимался необычно медленно, словно бы нехотя. А люди с нетерпением ожидали прихода дня, чтобы начать дело, к которому были уже готовы. Разведчики — им предстояло первым ступить на вязкое дно Сиваша — заранее подтянулись к исходному рубежу.

Все пристально вглядывались в простиравшийся перед ними простор «гнилого моря», но, естественно, мало что видели. Ибо над водой стелился туман такой густоты и плотности, что даже проводник Василий Кондратьевич Заулочный пока еще не решался пускаться в путь. При такой видимости можно легко сбиться с направления, завести бойцов в глубокую топь. Потому-то старый рыбак, колхозник из поселка Камрад-Казеут, и сидел сейчас на берегу, положив рядом с собой длинный шест. Ждал, пока хоть немного рассеется туман. Ждал вроде бы и без особого волнения. Но это его спокойствие было только внешним. Василий Кондратьевич тоже чувствовал зудящее нетерпение и досаду. Ведь видел же старик и беспокойство разведчиков, и тревожные взгляды комдива, то и дело бросаемые на него. И в душе копилось чувство какой-то неосознанной вины. Словно это он, Василий Кондратьевич Заулочный, нагнал на Сиваш этот проклятый туман.

Но, несмотря ни на что, Василий Кондратьевич терпеливо ждал. Он вообще был не из тех людей, которые все делают второпях. К тому же и ответственность на нем лежала сейчас большая, и как бы двойная. Потому что в мыслях засело убеждение: в эти часы он в ответе не только перед своей совестью, но и перед дедом Олейничуком, который еще в 1920 году вел через Сиваш разведчиков армии М. В. Фрунзе.

Да, он, Заулочный, отвечает за честь деда Олейничука. Ведь именно Олейничук назвал его в качестве проводника. И еще добавил, что, дескать, для Заулочного нащупать брод через Сиваш — по родному селу пройти. Сам-то Олейничук уже слишком стар для такого дела. А то бы…

Нет, Василий Кондратьевич не подведет его! Проведет бойцов через Сиваш! Вот только этот чертов туман что-то уж больно долго пути не открывает.

А генерал-майора Станкевского в это же самое время занимают несколько иные мысли. Ведь переходить Сиваш придется лишь с легким оружием. А это… А что, если противник быстро опомнится и организует упорное сопротивление? Да бросит танки…

И все-таки скорее бы оказаться на плацдарме. Да что-то солнце медлит…

В восьмом часу в дивизию прибыл командующий армией генерал-лейтенант Я. Г. Крейзер. Выслушав рапорт Станкевского и поздоровавшись с другими командирами, он направился к берегу моря. Шел, похлопывая по сапогу прутиком. «Тоже, видать, волнуется», — отметил про себя Станкевский.

Ту же мысль комдив уловил и в глазах Пантюхова, переглянулся с ним.

Следом за командармом неотступно следовал сотрудник армейской газеты «Сын Отечества» Алим Кешоков. Он зябко ежился, поглядывая в сторону затянутого туманом Сиваша.

Вот генерал Крейзер остановился и, не скрывая озабоченности, спросил, ни к кому, кстати, не обращаясь:

— Откуда же нанесло эту хмарь?

— Время такое, товарищ командующий, — осторожно заметил подошедший сзади полковник Пантюхов. — Не курортное…

Яков Григорьевич мельком скользнул по лицу Пантюхова усталым взглядом, снова посмотрел в туманную мглу, вздохнул:

— Вижу, что не курортное… А может, все-таки рискнем? Как?

— Обождать бы трошки, товарищ генерал, — подал теперь голос и Василий Кондратьевич Заулочный. — Разбрезжится малость, тогда — верное дело. Если время, конечно, терпит…

— В том-то и дело, отец, что время дорого. — Крейзер, прищурившись, перевел взгляд вверх, в мглистое небо, туда, где должно было светить солнце, и сказал: — Что ж, подождем еще полчаса. А потом уж надо начинать.

Прошло полчаса. Туман несколько рассеялся. Василий Кондратьевич встал, взял в руки шест, приблизился к урезу воды. Оглянулся, махнул призывно рукой:

— Пишлы, хлопди! — И первым шагнул в Сиваш.

Разведчики двинулись следом, держась вплотную за проводником. Шли, с трудом вытаскивая из засасывающего ила враз отяжелевшие солдатские сапоги.

Беспокойно, с нетерпеливым ожиданием следили за ними те, кому предстояло вскоре двинуться следом за разведчиками. А те медленно отдалялись от берега, пока вовсе не исчезли в редеющем тумане.

И вот тут-то ожидание стало особенно томительным. Ведь вроде бы и невелико расстояние, которое предстояло пройти разведчикам, — всего три километра. Но какие это были километры!

И какова же была радость ожидавших на берегу, когда там, за водным пространством, вдруг вспыхнул еле различимый огонек. Разведенный из сухого курая — на плацдарме не оказалось другого топлива, — этот костер был условным сигналом: залив преодолен! Он же должен был послужить и створным ориентиром.

— Вперед! — подал команду генерал Станкевский и шагнул в воду.

Основное форсирование Сиваша началось.

Да, здесь все было заранее продумано. Шли не гуськом, а плотными цепями. Впереди каждой цепи — командиры. Как в атаку. Да это и была атака. С молчаливой яростью атака Сиваша. И каждый из шедших горел одним желанием: быстрее выйти на сухой берег, закрепиться и во что бы то ни стало удержать захваченный плацдарм, обеспечив форсирование другим частям корпуса.

А пока на южный берег двигались цепями первые подразделения.

Шел генерал-майор Станкевский.

Шел полковник Пантюхов.

Шли командир полка Компаков и его заместитель по политчасти Маслов.

Шел командир роты Субачев.

Шли бойцы…

Шел и сотрудник армейской газеты поэт Алим Кешоков. Он принадлежал как раз к той категории фронтовых журналистов, которые предпочитали писать не об услышанном, а об увиденном и лично пережитом.

Пройдет несколько дней, и эти вот бойцы, идущие сейчас по Сивашу, прочтут в армейской газете его корреспонденцию о своем подвиге. И ее Алим Кешоков закончит строфой из стихотворения Маяковского:

В одну благодарность сливаем слова

тебе,

краснозвездная лава.

Во веки веков, товарищи,

вам —

слава, слава, слава!

Но это еще будет. А пока…

* * *

…Уровень воды между тем становился все выше. Это восточный ветер начал гнать азовскую воду в залив. Форсировать Сиваш стало труднее, опаснее.

По себе могу представить состояние бойцов и командиров, оказавшихся в соленой купели залива. Правда, мне пришлось переходить его в несколько иных, лучших условиях. А вот они, первые…

А первыми, как мы видим, торили дорогу через Сиваш воины 346-й Дебальцевской дивизии. За ними шли бойцы и командиры 257-й и 216-й дивизий. Они погружались сначала по колено, затем по пояс и даже по грудь в холодную воду. Грязные илистые волны били их, обрызгивали лица. От прогоркло-соленого запаха перехватывало дыхание, на губах оседал какой-то глинистый налет. Сапоги вязли в придонном иле. И бойцы, с трудом вытаскивая из него ноги, наваливались всем корпусом на плотную толщу воды, чтобы одолеть следующий метр брода.

Шли плечом к плечу, ни на минуту не забывая об опасности. Ведь случалось, что кто-то из них неожиданно попадал и в воронки. И тогда ему помогали, протягивали руки. Изловчались, ибо руки тоже были заняты — несли, подняв над головами, оружие, боеприпасы, ящики с продовольствием…

Генерал Станкевский, идущий первым, то и дело поднимал настороженный взгляд к небу: не летят ли вражеские самолеты? И предчувствие не обмануло комдива. Появились «юнкерсы». Фашистские летчики, естественно, действовали безнаказанно. Сбросив бомбы, снижались до бреющего полета, поливали Сиваш пулеметным огнем…

Но вот наконец берег. Люди, выходя из воды, тут же падали на землю. После четырех часов пути по «гнилому морю» хотелось хоть минуту отдохнуть, перевести дух.

Но отдыхать некогда. Вперед, только вперед! Нужно занимать оборону. Ведь враг вот-вот поймет свою промашку, обрушится огнем и сталью…

При форсировании Сиваша с завидным мужеством держались и наши женщины — санитарный батальон пересек залив вместе со строевыми частями. А ведь им было гораздо труднее, чем мужчинам. И все-таки, едва достигнув берега, медсанбат буквально с ходу развернулся в одной из балочек и приступил к обработке раненых. А их у нас оказалось немало.

После напряженного и опасного перехода бойцы, проверяя свое оружие, шутили:

— Вот тебе и Крым! Ни пальм, ни персиков, ни винограда. Один чертополох да курай.

Комдив 346-й дивизии и его штаб довольно быстро провели рекогносцировку местности. И вот уже отданы первые команды: вышедшим на сушу батальонам из полка П. Ф. Компакова немедленно вступить в бой. А к исходу дня им предписывалось занять район Тарханы, Ново-Александровка, Воинка.

К 20 часам закончил форсирование Сиваша и полк подполковника К. П. Сидько. И его батальоны тут же двинулись в направлении Каранка, Томашевка.

Четыре часа спустя южного берега Сиваша достиг полк подполковника А. П. Чистякова. Он получил задачу расширить плацдарм в сторону Ашкадана и Ново-Александровки.

Итак, плацдарм захвачен. А на южный берег залива выходили все новые и новые части и соединения нашего корпуса. 216-я дивизия генерал-майора Г. Ф. Малюкова, 257-я дивизия полковника А. Г. Майкова… Они также с ходу вступали в бой, расширяя плацдарм на своих направлениях.

Было видно, что гитлеровцы застигнуты нами врасплох. В течение первых суток они так и не сумели организовать нам должного сопротивления. К тому же их внимание было приковано и к Перекопу, где тоже развернулось ожесточенное сражение. Гул его доносился и до нас, до Сиваша…

Одновременно с форсированием Сиваша передовыми дивизиями 51-й армии части танкового корпуса, возглавляемого генерал-майором И. Д. Васильевым, одолели Турецкий вал, смяв здесь оборонительные заслоны 17-й фашистской армии. Затем кавалерийский полк подполковника Ориночко, поддержанный танками, овладел поселком Перекоп, захватив при этом в плен сотни гитлеровских солдат и офицеров, немало боевой техники и оружия.

Несколько танковых подразделений форсированным маршем устремились к Армянску, расположенному несколько южнее Турецкого вала. Таким образом, в оборону врага был вбит стальной клин. Его глубина составляла свыше четырех километров.

Естественно, что гитлеровцы начали предпринимать все возможные меры, чтобы как-то исправить создавшееся положение. Утром следующего дня их авиация, а вслед за нею танки с пехотой нанесли мощный удар под основание клина и даже добились здесь временного успеха. Ситуация для наших войск создалась довольно неприятная. Кончались боеприпасы, приходилось беречь каждый снаряд, каждый патрон. Раненые оставались тут же, на линии огня. Эвакуировать их было некуда.

И вот тут-то этим попавшим в беду войскам пришли на помощь форсировавшие Сиваш дивизии 10-го корпуса. Они вынудили немецкое командование срочно перебросить часть своих сил на новый участок фронта, то есть против нас.

Атаки врага начались ранним утром 2 ноября. Велись они по классическому для гитлеровцев образцу. Сначала их авиация наносила по нашей обороне бомбовый удар, затем в дело вводились танки и САУ, за которыми следовали густые цели автоматчиков.

Не раз и не два бросались враги в атаку, стремясь столкнуть защитников с плацдарма в Сиваш. Но все было тщетно. Советские воины сражались стойко и, несмотря на острую нехватку противотанковых средств, все-таки останавливали броневые лавины гитлеровцев.

Останавливали, но… Ох, как же досадовал генерал-майор Станкевский, не имея возможности организовать еще более прочный заслон для танков врага! Артиллерии-то в дивизии нет, ее не переправили. Вся надежда на гранаты. Но и их запас подходит к концу.

Впрочем, не ослышался ли он? Вот раздался пушечный выстрел, и загорелся идущий в атаку фашистский танк. Еще выстрел, и вторая броневая коробка начинает поспешно отползать назад, развевая за собой черный шлейф дыма. Не сон ли?!

Нет, не сон. Это вела огонь сорокапятка сержанта Гаяса Хасанова. Расчету под его командованием удалось с неимоверными трудностями перетащить свое орудие на южный берег. Через Сиваш!

И вот теперь от меткого огня горят вражеские танки. Четыре бронированные машины поджег расчет Хасанова в этом бою.

Но противник продолжает наседать. Его самолеты наносят по нашим позициям еще один бомбовый удар. И вот уже в атаку идут семь танков врага и до двухсот автоматчиков. Их удар нацелен на батальон, обороняющий село. Силы слишком неравные. И в батальон тут же вливаются еще 45 человек. Это штаб дивизии и взвод охраны. В том числе и сам комдив генерал-майор Станкевский, начподив полковник Пантюхов…

И эта атака отбита. Но слишком дорогой ценой — убит командир 1168-го полка П. Ф. Компаков.

…Твердо удерживает свои позиции и рота, которой командует старший лейтенант И. П. Субачев. Ее воинам порой приходится вступать в рукопашные схватки. Но никто даже и не помышляет об отходе хотя бы на шаг. Плацдарм надо отстоять во что бы то ни стало!

В воздухе снова появляются вражеские бомбардировщики. Время полуденное, и «юнкерсы» заходят с севера, со стороны сивашского берега. Должно быть, при таком направлении наземные цели видны им лучше.

Заходят безбоязненно. Ведь вражеские пилоты считают, что опасаться им нечего: зенитных средств у нас нет. Винтовочный и автоматный огонь не в счет.

Разворот над Сивашом, и «юнкерсы» один за другим начинают пикировать. Но что это? Один бомбардировщик вдруг загорается и с ходу врезается в землю. Вслед за ним начинает дымить другой…

Оказывается, это наши герои зенитчики сумели на плечах перенести на южный берег четыре пулеметные установки. И вот теперь, едва успев их развернуть, открыли огонь.

Да, нет предела мужеству и героизму советских воинов!

Итак, наш плацдарм жил, боролся. И гитлеровцы отлично понимали, сколь опасен для них этот сивашский «орешек». Ведь продвижение советских соединений отсюда на юг, к побережью Черного моря, может привести к расчленению фашистской группировки войск в Крыму, а в конечном счете поставит ее на грань катастрофы. Потому-то генерал Енеке, командующий 17-й фашистской армией, и бросал к Сивашу все новые и новые подкрепления. Враг готовился к решительной схватке.

* * *

Итоги жаркого дня 2 ноября защитники плацдарма могли смело считать вполне удовлетворительными. Полки полностью удержали свои позиции, понеся при этом сравнительно небольшие потери.

С наступлением темноты бой постепенно утих. Командиры и политработники пошли по траншеям, чтобы в теплых беседах поблагодарить бойцов за проявленные ими стойкость и отвагу, призвать и впредь так же мужественно сражаться с врагом.

Давали о себе знать и иные заботы. Надо было снабдить сражающиеся части и подразделения боеприпасами, которые уже почти иссякли, обеспечить людей питанием, пресной водой. Каждая рота, батальон с этой целью отправили через Сиваш группы бойцов-носильщиков, которые и должны были доставить на южный берег все необходимое для боя.

Командир роты старший лейтенант Субачев водил свою группу сам. Вместе с бойцами он по грудь в воде шел через Сиваш, держа направление на далекий огонек костра. Три километра на север, затем, захватив груз, столько же на юг. Брод, который показал проводник Заулочный, был той единственной артерией, по которой на плацдарм поступали и пополнение, и оружие, и боеприпасы, и продовольствие. По ней же переправляли в тыл и раненых.

Наступило 3 ноября, и бой разгорелся с новой силой. К этому времени на плацдарме был уже сосредоточен весь 10-й корпус, которым командовал генерал-майор К. П. Неверов. И ему тут же пришлось отбивать мощнейшую атаку врага, поддержанную тридцатью танками и многими десятками самоходных орудий.

…С вполне понятной тревогой следил Константин Павлович за надвигающейся на оборону его корпуса стальной лавиной. Чем ее остановить? Артиллерии на южный берег переправлено мало. Вот если только запросить огневой поддержки с северного… Тут всего-то три километра…

Нет, нельзя. Во-первых, упущено время. У артиллеристов там, на противоположном берегу Сиваша, нет уже времени на подготовку огня. Да и вести его далеко не безопасно: четкой линии переднего края на плацдарме нет. Значит, могут ударить и по своим.

Нужно держаться наличными силами и средствами. Кстати, еще до начала этой вот атаки на танкоопасные направления им брошены все переправленные на плацдарм орудия и бронебойщики. Их, конечно, мало, но…

Бой завязался жестокий. Бойцы и командиры корпуса мужественно сдерживали врага. Подбиты несколько фашистских танков и самоходок. И все-таки силы слишком неравны.

Первым попятился батальон, оборонявший Тарханы. Затем яростная схватка разгорелась за высоту 16,6. Трижды она переходила из рук в руки. И все-таки осталась за противником.

Пять часов не смолкая гремел бой на плацдарме. Утих он лишь к ночи. В этот день мы понесли гораздо большие потери, чем 2 ноября. И все-таки было достигнуто главное: плацдарм остался за нами, противник не прошел. Советские воины снова проявили величайшую стойкость и мужество, готовность к самопожертвованию во имя победы. Их ничто не могло сломить: ни бессонные, полные предельного напряжения ночи, ни яростные атаки превосходящих сил противника днем. Они сражались как герои. Вот только один из таких примеров.

…Высоту под Ашкаданом обороняли роты, которыми командовали старшие лейтенанты Васильченко и Наездников. На их позиции враг предпринимал одну атаку за другой. Наконец гитлеровцам удалось обойти высоту и ударить по ней с тыла. Однако и это не принесло им успеха. Васильченко и Наездников быстро организовали круговую оборону, наладили централизованное управление огневыми средствами, своевременно осуществляли маневр ими. Атака фашистов снова захлебнулась.

Рассвирепевшие гитлеровцы бросили на смельчаков танки. А гранат у защитников высоты — единицы. Использовали их только наверняка. Сожгли несколько броневых машин. Погибли все до единого, но не ушли с высоты…

* * *

Трудные бои в эти дни вела и 257-я дивизия полковника А. Г. Майкова. Здесь особенно упорные схватки разгорелись на участке обороны батальона, которым командовал капитан Иван Лихой. Он в полной мере оправдывал свою фамилию. В один из отчаянных моментов, когда нужно было как-то подбодрить уставших бойцов, комбат сказал:

— Держись, ребята! Не унывай! Мы с вами пройдем и Крым, и дым, и медные трубы!

С его легкой руки эти немудреные слова пошли потом гулять по всему плацдарму, вызывая в людях приливы какой-то даже веселой удали. А это было в данной обстановке очень важно.

Сам Иван Лихой сражался с завидной отвагой и, несомненно, умножил бы свою славу героя, если бы не роковая фашистская пуля, оборвавшая его жизнь.

Случилось это в момент отражения очередной атаки врага. Ее гитлеровцы, как всегда, начали после массированного артиллерийско-минометного налета. А потом вперед пошли густые цепи автоматчиков. Их поддерживали фланкирующим огнем пулеметы.

Бойцы комбата Лихого приготовились к бою. Они хорошо понимали, что он будет особенно ожесточенным: фашистов раза в три больше, чем обороняющихся.

Правда, помогли наши минометчики, открыв огонь как по густым цепям врага, так и по его пулеметам. Но это не остановило атакующих. Гитлеровцы лишь прибавили шагу, торопясь выйти из зоны обстрела.

Вот их цепи уже совсем близко. Комбат приготовился было подать команду на открытие огня, как вдруг почти над головами наших бойцов пронесся краснозвездный штурмовик. Он с ходу обрушил на фашистов шквал свинца из пушек и пулеметов.

Ошеломленные неожиданным ударом с воздуха, гитлеровцы залегли. Этим-то немедленно воспользовался Иван Лихой. Выпрыгнув на бруствер, он распрямился во весь рост и крикнул:

— В атаку, вперед!

Батальон в едином порыве поднялся вслед за своим храбрым командиром. В считанные минуты вражеские цепи были смяты и обращены в бегство.

Так была отбита шестнадцатая только за один этот день атака гитлеровцев, последняя для отважного комбата капитана Ивана Лихого…

Итак, 257-я стрелковая дивизия не отошла ни на шаг. Правда, на это были затрачены значительные усилия. Достаточно сказать, что к исходу дня у бойцов этого соединения почти не осталось боеприпасов. Бронебойщики имели по 1–2 патрона на ПТР, в ротах — по 3–4 противотанковые гранаты на подразделение.

Но наступила ночь, и можно было посылать бойцов-носильщиков через Сиваш. Снова неимоверно трудные километры по ледяной воде и вязкому илу, снова боль намятых плеч от снарядных и патронных ящиков, коробок с продовольствием и медикаментами, бочек с пресной водой. И бессонная ночь.

А с рассветом — в новый бой.

* * *

Между тем гитлеровцы, подтянув свежие силы, 4 ноября обрушились теперь уже на оборону дивизии генерал-майора Г. Ф. Малюкова. Первым принял на себя этот удар полк под командованием подполковника Воронова. Он занимал оборону в узком межозерном дефиле. И выдержал, не дрогнул под мощнейшим натиском врага, хотя фашисты и бросили в бой более сотни танков и САУ.

И цементирующей силой в невиданной стойкости бойцов и командиров этой части были, естественно, коммунисты и комсомольцы. В частности, мне рассказали об одном из них — старшине Борисове. Этот коммунист в любую самую трудную минуту помнил о своем партийном долге, словом и личным примером вдохновлял бойцов. Во время коротких передышек между очередными вражескими атаками он шел к воинам, чтобы узнать их настроение, помочь им, подбодрить того, кому было особенно тяжело.

Как-то Борисов обратил внимание на двух бойцов, которые, судя по всему, впервые оказались в столь жаркой переделке. Так оно и было на самом деле. Из завязавшегося разговора старшина выяснил, что красноармейцы Французов и Черкашин еще не обстрелянные воины и первый бой, да еще такой тяжелый, подействовал на них угнетающе.

— Не надо опускать крылья, хлопцы, — посоветовал им старшина Борисов. — Не дело это. Таких вражеские пули особенно любят. А вот смелые да отважные в любом пекле выживают. Не верите? Хотите, я вам по этому поводу один случай расскажу?

— Хотим, — первым отозвался Французов.

— Так вот, — начал Борисов. — Когда я еще на Кавказе воевал, то знал там одного бойца. Звали его Федором Максимовичем. А фамилия у него необычная — Забой. И вот однажды этот самый Забой с группой товарищей оказался отрезанным от своего подразделения. Дело худо. Ведь окружение же! Но не дрогнули бойцы. Заняли круговую оборону. Командование группой взял на себя Забой. Два дня бились, немало фашистов к земле свинцом пришили. И своих друзей-товарищей, конечно, теряли. И вот осталось из всей группы только несколько человек. Да и те сплошь раненые. Боеприпасы на исходе. Что делать? А тут еще фашисты несколько пушек подтянули. Выходит, конец…

Да не тут-то было! Собрал Федор Забой оставшихся бойцов да и говорит: «Вот что, братцы. Помощи нам, видать, не дождаться. А погибать всем не резон. Пробивайтесь-ка вы к своим, а я вас здесь прикрою. Только соберите мне все патроны. И гранаты последние. И идите. А нашим, если что, скажите: коммунист Забой свой долг выполнил честно, до конца!» Так и сделали. С наступлением темноты бойцы группы пробрались бесшумно сквозь вражеские посты. А Забой остался. И утром открыл огонь. Причем делал так: даст очередь из автомата, перебежит по траншее в другое место и — снова очередь. Имитировал, что он не один.

Сначала фашисты ничего не заметили. Но потом разгадали уловку. Ударили из орудий. Осколками разорвавшегося рядом снаряда Федор был тяжело ранен, к тому же и присыпан землей. Не заметили его враги. Ну а вечером он, превозмогая боль в раздробленной ноге, выбрался из окопа и пополз к своим. Ни много ни мало, а шесть суток полз. Не раз терял сознание. Корнями трав питался, вместо воды росу с листьев слизывал, рану тоже травами врачевал. И дополз! Отлежался в госпитале, а потом снова на фронт попросился. Прихрамывал, правда, поначалу, но воевал не хуже, чем раньше.

Случилось и мне с ним повстречаться. Узнали, конечно, друг друга. Обрадовались. Ведь я же его уже в геройски павших числил. А тут… Ну рассказал он мне, как смерть перехитрил… Вот оно как на войне-то бывает. А вот вы носы опустили. Ни к чему, очень даже ни к чему это! Глядите веселее! Скоро к нам подкрепление подойдет. И так фашиста шибанем, что он до самого Черного моря будет драпать без оглядки…

Едва Борисов закончил свой рассказ, как гитлеровцы снова двинулись в атаку. По ним тут же ударили наши пулеметы, автоматы.

— Вот и наш с вами черед наступил, — подмигнул красноармейцам старшина. И перехватив в другую руку автомат, вымахнул на бруствер, ибо их батальон уже рванулся в контратаку.

Французов и Черкашин бросились за Борисовым. Уже без прежней робости.

* * *

11 ноября завершила высадку у Керчи Отдельная Приморская армия. По врагу был нанесен еще один довольно чувствительный удар. На плацдарме стало легче. Гитлеровцы атаковали все реже, да и не с таким ожесточением, как прежде. Ведь теперь им приходилось распылять свои силы сразу на три направления — перекопское, сивашское и, наконец, керченское.

А тут еще с 5 ноября приступили к работе армейские водно-транспортные средства. К Сивашу было доставлено десять больших плоскодонных лодок. На них-то через «гнилое море» и переправили артиллерийские орудия, зенитные установки, а также боеприпасы, медикаменты, продовольствие.

Все было бы хорошо, если бы не эти треклятые отливы. Во время их плавсредства садились на днища. И тогда бойцы, привязав к бортам лодок канаты, волокли груженые суда по вязкому илу. Волокли зачастую под вражеским артобстрелом и бомбежкой.

Но что бы там ни было, а лодочная переправа значительно облегчила положение. Представилась возможность более оперативно эвакуировать в тыл раненых, которых, кстати, скопилось на плацдарме порядочно, и уход за ними не всегда соответствовал должным требованиям.

А вскоре на сивашский берег прибыли и две инженерно-саперные бригады — 1-я и 12-я. Первой из них, помнится, командовал П. Бесценный, второй — П. Павлов.

Немедля саперы приступили к делу. Прежде всего взялись за наведение паромно-лодочной переправы. Она была более чем необходима для жизнеобеспечения сражающихся на плацдарме войск и для наращивания их ударной мощи. Ведь паромы позволили бы перебрасывать на южный берег Сиваша практически любую технику, не говоря уж о других грузах.

Это хорошо понимали и гитлеровцы. Потому-то и делали все от них зависящее, чтобы если и не сорвать, то по крайней мере до предела усложнить работу наших саперов, максимально оттянуть срок ввода в строй переправы. Воздушные налеты противника участились. Вражеские стервятники то и дело бомбили побережье, мешая спускать на воду плавсредства. Доставалось и подразделениям, работавшим непосредственно в заливе.

Разумеется, все эти действия авиации врага не оставались безнаказанными. К тому времени к переправе было стянуто уже достаточное количество противовоздушных средств. Огонь зенитных орудий и пулеметных установок достигал цели: враг нес потери. Но налеты не прекращал.

Армейские, корпусные и дивизионные политработники постоянно находились в инженерных подразделениях. Они разъясняли воинам, сколь необходим их труд для действующих на плацдарме войск, организовывали изучение опыта передовых расчетов, способствовали его распространению во всех взводах и ротах.

И дело спорилось.

* * *

Вода… Она плескалась чуть ли не у самых ног. Но горько-соленая. Пресной же воды постоянно не хватало. А она была просто необходима для частей и подразделений, сражавшихся на плацдарме.

Вопрос этот был постоянно в поле зрения не только командиров, работников службы тыла, но и политработников. Поскольку от его решения во многом зависело и настроение воинов, и их моральный дух, и, следовательно, боеспособность частей и подразделений.

Пресная вода строго нормировалась, ее выдавали подчас лишь по нескольку глотков на человека. Исключение делалось лишь для медицинских сестер — каждой наливали чуть ли не полную фляжку. Для раненых. И сестрички расходовали эту драгоценную влагу тоже буквально по каплям. Лишь бы смочить губы пострадавшему и тем самым облегчить его мучения.

Мы радовались, если наплывала тучка и окропляла землю дождичком или мокрым снегом. Стремились собрать в котелки буквально каждую снежинку.

Паромы, на которых нам доставлялась вода, довольно часто попадали под бомбежку. И тогда в первую очередь саперы спасали боеприпасы и медикаменты. Они по праву считались бесценным грузом. А до воды порой просто не доходили руки. И немало бочек с ней тонуло в Сиваше.

Раньше, до боев на плацдарме, нам и в голову не приходило подсчитывать, какова же минимальная потребность в воде, к примеру, соединения. А теперь вот пришлось.

На каждую дивизию, оказывается, требовалось в сутки девять тысяч литров воды. А где их взять?

Стирались, искали. В районе действий одного из соединений, например, обнаружили небольшую балку, дно которой поросло камышом. Пригляделись, решили: должна быть здесь пресная вода, раз камыш растет.

И верно, обнаружили родничок. Сразу же выставили у него охрану. Ее начальник получил указание строго следить за правильным расходованием воды.

И вот специально выделенные для этого команды в указанные часы и минуты направлялись к роднику, где получали отведенную им норму воды. В первую очередь она отпускалась санитарным ротам и кухням. И здесь случался порой непредвиденный перерасход: то раненых прибавилось, то где-то разбило снарядом кухню. А родничок-то давал всего лишь девятьсот литров воды в сутки!

Решено было взять раздачу воды под контроль политотделов соединений. Их представители постоянно следили за тем, чтобы ею в первую очередь обеспечивались медицинские подразделения и пункты хозяйственного довольствия, чтобы воды хватало для заправки радиаторов боевых машин. Строго выдерживались и нормы снабжения. Что греха таить, поначалу кое-кто из эдаких ушлых старшин пытался действовать нахрапом, покрикивал на начальника охраны родника, давил на него авторитетом личных заслуг, угрозами доложить «кому надо». Другие пытались использовать дружеские связи. Бывало, протиснется такой к чану, увидит на посту знакомого товарища, начнет панибратски:

— Земляк, привет! Плесни-ка во вторую флягу…

Действовали такие бойцы конечно же не по злому умыслу. Да и не для себя лично выпрашивали воду, а для всего отделения, взвода. Но ведь на плацдарме сражались не одни они. И каждый, кто там был, тоже хотел пить. Вот почему мы самым решительным образом пресекали любые попытки нарушить нормы водоснабжения.

А между тем командование постоянно искало выход из создавшегося положения. И все больше склонялось к мысли, что нам необходимо овладеть поселком Уржин, где воды было вполне достаточно.

Для осуществления задуманного для нас к тому времени создались и весьма благоприятные условия. Фашисты теперь уже вообще отказались от попыток опрокинуть дивизии нашего корпуса в Сиваш. Установилось более-менее спокойное противостояние. С нашей стороны продолжалось накопление сил на плацдарме. А гитлеровцы полностью перешли к позиционной обороне.

Взятие Уржина решено было поручить полку из 257-й стрелковой дивизии. Им командовал подполковник В. Крысов.

Накануне командир полка и офицеры его штаба провели тщательную рекогносцировку местности, еще раз уточнили имеющиеся разведданные. А они свидетельствовали о том, что Уржин достаточно сильно укреплен, обороняет его фашистский гарнизон силою тоже до полка. Гитлеровцы довольно удачно расположили вокруг поселка огневые средства, перекрыли все дороги и подходы к нему. Неплохо была организована и противотанковая оборона: на всех танкодоступных направлениях стояла артиллерия и вкопанные в землю САУ.

Штаб дивизии в свою очередь произвел расчет сил и средств. По всему выходило, что успех может быть обеспечен лишь хорошей огневой поддержкой атакующих подразделений полка. Поэтому полковник А. Г. Майков тут же распорядился стянуть к Уржину несколько артиллерийских и минометных батарей.

Был также разработан четкий график ведения огня, время его переноса в глубину, способы взаимодействия со стрелковыми ротами и батальонами.

Большую работу при подготовке к взятию Уржина провели и политработники, партийные и комсомольские активисты полка. В батальонах прошли митинги и беседы под лозунгом «В бой за воду, за освобождение Уржина!».

Возможно, для современного читателя такой лозунг и покажется недостаточно серьезным, надуманным. Но для всех нас, видевших в те дни воду даже в неспокойных коротких снах, этот призыв ни в каких других разъяснениях не нуждался.

— Уржин будет нашим! — поклялись бойцы.

Перед началом атаки подполковник Крысов заранее согласовал с командирами батальонов меры по охране захваченных водоисточников. Особое значение придавалось тому, чтобы около них не создавалось толчеи.

Поддержание порядка у водоисточников опять-таки возлагалось на политработников полка.

Наступило утро. И в назначенный час заговорили наши батареи. Снаряды и мины с воем обрушились на вражеские позиции, вспахивая траншеи, поднимая в воздух перекрытия блиндажей. Первыми же залпами были уничтожены многие огневые точки противника, его противотанковые средства.

Вслед за артиллерийским ударом в атаку поднялись стрелковые цепи. Фланговые батальоны начали обходить Уржин справа и слева, чтобы отрезать пути подхода к врагу резервов.

Противник попытался организовать сопротивление, даже начал подтягивать к переднему краю подразделения своего второго эшелона. Но все было тщетно. Советских воинов уже ничто не могло остановить. Враг был разбит, отброшен от Уржина. Мы получили то, что хотели, — воду.

* * *

Уже после войны мне довелось встретиться с одним из непосредственных участников битвы на плацдарме за Сивашом — Гавриилом Евдокимовичем Середой. Мы разговорились, вспомнили общих знакомых. Я знал, что Г. Е. Середа в те незабываемые месяцы был парторгом батальона в 91-й стрелковой дивизии. Я несколько раз бывал у Гавриила Евдокимовича, проверял работу возглавляемой им парторганизации. И вот теперь…

— Бои за Сивашом, — говорит Гавриил Евдокимович Середа, — помню хорошо. Помню тяжелейшие условия, в которых мы находились в те дни. Местность — как ладонь, не из чего соорудить даже сколько-нибудь пригодную землянку. А ведь пробыть на плацдарме нам пришлось всю зиму. И это под постоянным артиллерийским обстрелом врага!

Зачастую не удавалось даже обогреться — не было топлива. Весь курай, что был поблизости, мы сожгли в первые же дни. А потом приходилось добывать его на нейтральной полосе. И люди, ползавшие за ним, нередко попадали под обстрел. Но убитых или раненых заменяли другие, курай все равно приносили. Без него было бы совсем худо.

Остро давала о себе знать и нужда в пресной воде. Хорошо, если шел дождь или снег. Можно было хоть немного утолить жажду. А то целыми днями, бывало, сидели без глотка воды.

Имелись трудности и с организацией питания. Пищу привозили на передовую лишь по ночам. Походные кухни подразделений гитлеровцы часто засекали и накрывали артиллерийским и минометным огнем. Так что и ели мы далеко не каждый день.

В первые дни укрывались от непогоды в так называемых «лисьих норах», которые отрывали в стенках окопов. Было в них тесно, сыро и конечно же холодно. Однако мы обживали их, как могли.

Мне как парторгу необходимо было как можно чаще общаться с бойцами. А от окопа к окопу приходилось передвигаться или ползком, или короткими перебежками. Так и работали…

Помню, был в нашем батальоне комсорг Сережа. Называл я его всегда по имени, поэтому и не запомнил фамилии. Обходился я с ним, как с сыном. Жили мы в одной землянке, в роты и взводы ходили вместе. Очень ждал Сережа того дня, когда окончится война, часто мечтал вот об этом, послевоенном времени. «Тогда, — говорил он мне, — вы обязательно приедете к нам, мы будем вам очень рады!» Во множественном числе он говорил далеко не случайно. Ибо твердо верил, что выживет на этой страшной войне. Выживет и обязательно женится на своей любимой девушке, которая, я это знал, чуть ли не каждый день присылала ему на фронт теплые письма. Вот в эту-то будущую семью и приглашал меня Сережа.

Однажды мы возвращались с ним из роты в батальон. Как всегда, шли по траншее, дно которой по щиколотку оплыло солончаковым месивом. Потому-то Сергей и настаивал идти верхом. Сперва я, естественно, отговаривал его. Мол, опасно. Но потом все же уступил просьбе. Выбрались мы из траншеи и пошли посуху, продолжая свой разговор. Вдруг Сережа прервался на полуслове, как-то странно согнулся, схватившись за живот. Да, его ранило. Шальной пулей…

Идти дальше он не мог. Уложил я его на плащ-палатку и потащил волоком к штабу батальона. А там уж набежали медсестры, санитары. Каждый старался хоть чем-то помочь парню. Любили его все. Ну, переложили Сережу на носилки и понесли к переправе. В тыл отправили, значит… С тех пор и не знаю: остался ли он в живых? Хочется верить — остался…

Это лишь один из множества эпизодов, какими изобиловала жизнь на плацдарме. Но, несмотря на трудности и лишения, на постоянную смертельную опасность, бойцы и командиры мужественно защищали этот клочок крымской земли, терпеливо ждали часа, когда, накопив силы для решающего наступления, наши войска безостановочно устремятся к берегам Черного моря и сбросят-таки фашистов в его волны.

* * *

Итак, мы удерживали плацдарм, укрепляли его и ежечасно наращивали силы для новых, еще более сокрушительных ударов по врагу.

В этих условиях с повестки дня не снимался вопрос наведения еще более надежных, мостовых переправ. Ведь та, что уже функционировала, — паромно-лодочная, не могла обеспечить всевозрастающие объемы наших грузоперевозок. А для успешного ведения наступательных действий требовалось создать, как минимум, хотя бы трехкратное превосходство сил и средств над противостоящим противником.

Разумеется, командованием фронта эта задача решалась заблаговременно, еще в процессе начальной разработки оперативно-стратегического плана по освобождению Крыма. Уже тогда в инженерно-саперных частях полным ходом шла подготовка к строительству надежных переправ через Сиваш. В частности, предусматривалось наведение здесь мостов повышенной грузоподъемности, которые могли бы обеспечить доставку войскам всего необходимого: и нужное количество артиллерии различных калибров, и танков, и боеприпасов, и продовольствия, и медикаментов, и, наконец, воды, которой даже в отбитом у врага Уржине все же было недостаточно.

В славной эпопее боев за освобождение Крыма строительство мостов через Сиваш и связанный с этим труд инженерно-саперных подразделений составил, я бы сказал, особую, едва ли не наиболее яркую страницу. Я лично наблюдал, как самоотверженно трудились саперы, как под артиллерийским огнем и постоянными бомбежками врага они героически восстанавливали поврежденные опоры, доставляли материалы с берега на берег. Да, каждый погонный метр моста стоил им невероятного напряжения всех моральных и физических сил, многих человеческих жизней.

Расскажу хотя бы вкратце, как разворачивались и велись эти работы. Сразу же обмолвлюсь, что восстановить в памяти отдельные подробности тех времен мне помогли бывший командир 7-й инженерно-саперной бригады полковник П. Бесценный и его коллега, начальник штаба 12-й штурмовой инженерно-саперной бригады Д. Борисов.

Итак, в приказе о наведении переправ через Сиваш, подписанном командующим 4-м Украинским фронтом генералом Ф. И. Толбухиным, было довольно четко определено, где и к какому сроку заготовить строительные материалы, куда и каким способом доставить их. Начальником строительства тем же приказом был назначен командир 12-й штурмовой инженерно-саперной бригады полковник П. Павлов. При этом штаб бригады выполнял и функции штаба всего строительства.

Как и положено, специалисты произвели вначале инженерную разведку Сиваша. Разработали проект моста, причем в трех вариантах. Высказали свои соображения по организации намеченного строительства, а также по прикрытию объекта от воздействия артиллерии и авиации противника.

Для ускорения дела 12-й бригаде был придан ряд других инженерно-саперных частей и подразделений, в частности, 63-я инженерно-саперная бригада, инженерный батальон из 7-й бригады и несколько строительных отрядов.

Вся трасса будущего мостового перехода была разбита на районы. Первый из них — северный — включал в себя две трети перехода, южный — оставшуюся треть моста. Кстати, эту треть возводила 63-я инженерно-саперная бригада, которой командовал тогда подполковник Г. Н. Поплавский.

Оба района были разбиты еще и на участки, на каждом из которых работало по батальону. По такому же принципу отряжались строительные подразделения и на гать. Ее укладывали инженерный батальон майора Ростовцева из 7-й бригады и один из полков 346-й стрелковой дивизии.

Как уже говорилось, все эти работы велись под непрерывным воздействием вражеской дальнобойной артиллерии и авиации. Выпадали дни, когда фашистские стервятники делали по пять-шесть налетов, стремясь любой ценой прорваться сквозь довольно плотный огневой заслон к переправе. И нередко им удавалось разрушить какое-нибудь уже собранное звено моста.

И все-таки работа не прекращалась. С берега тотчас же подавались новые секции. А строителей, выбывших из строя, заменяли их товарищи.

Снова подчеркну, что противовоздушная оборона строительства моста была довольно эффективной. Наши зенитные средства успешно отражали вражеские налеты, и немало фашистских стервятников нашли свой бесславный конец в волнах «гнилого моря».

Как я уже говорил, проект строительства моста имел три варианта. По одному из них предполагалось возводить его на рамных опорах. По второму — опорную часть собрать в виде клеток из рельсов. Третий же вариант предусматривал использование наплавных средств.

В основу был взят первый вариант.

Серьезное внимание уделялось и срокам строительства. На учет был взят каждый час. «Ни минуты простоя и промедления» — таков был девиз саперов, ибо они отлично понимали, что от быстроты их работы зависели темпы сосредоточения войск на плацдарме, а значит, и успех всей предстоящей наступательной операции.

Секции моста собирались на берегу в специальных, тщательно замаскированных местах. А по ночам их в готовом виде транспортировали к переправе и сразу же начинали стыковку. Словом, вскоре настил был готов, и по нему на плацдарм непрерывным потоком устремились колонны боевых машин.

Последней по мосту прошла инженерно-саперная бригада полковника Павлова. Ей были поставлены новые задачи.

* * *

И вот здесь мне хочется сделать небольшое отступление, чтобы познакомить читателей с некоторыми строителями мостовой переправы через Сиваш. Начну это знакомство с командира 12-й штурмовой инженерно-саперной бригады полковника П. Г. Павлова. Это человек удивительной судьбы. Да, в дни боев на Сиваше мы все называли его полковником Павловым. Но настоящая фамилия у него была другая — Панчевский. Павловым этот болгарский интернационалист стал на своей второй родине — в СССР, куда он прибыл в 1923 году после подавления в Болгарии народного вооруженного восстания.

Панчевский сразу же вступил в ряды молодой Рабоче-Крестьянской Красной Арми и затем всю свою оставшуюся жизнь посвятил службе в ней. Окончил в СССР военно-инженерное училище, затем — академию.

Но вот в далекой Испании вспыхнул контрреволюционный франкистский мятеж. Павлов-Панчевский в составе группы добровольцев едет туда, чтобы помочь революционному испанскому народу в борьбе с фашизмом. Здесь он уже носит фамилию Дунайского, участвует в боях в составе соединений генерала Лукача.

Первая задача, полученная им, — возведение укреплений в районе университетского городка Мадрида. С ней он справляется блестяще. Затем молодой военный инженер строит укрепления под Хармой, что на реке Эбро, около Гвадалахары.

В 1937 году он возвращается в Советский Союз, где продолжает службу в Красной Армии.

С началом Великой Отечественной войны Павлов (будем теперь называть его только этой фамилией) отправляется на фронт. Он участвует в строительстве оборонительных рубежей близ Вязьмы, на шоссе Минск — Москва. Затем следуют Ельня, Наро-Фоминск…

Нелегким испытанием для полковника Павлова была и постройка трехкилометрового моста через Сиваш. И он, как всегда, справился с порученным делом: мост под его руководством был возведен всего лишь за двадцать дней!

Добрые слова хочется сказать и в адрес командира 7-й инженерно-саперной бригады полковника П. X. Бесценного. Петра Харитоновича всегда отличали деловитость, широкий кругозор и величайшее мужество. Подчиненные были буквально влюблены в своего комбрига, старались во всем подражать ему. Здесь мне хочется назвать некоторых из них. Ибо я твердо уверен, что это будет лучшей аттестацией самому П. X. Бесценному, воспитавшему таких героев.

Образцом организованности, высоких боевых, моральных и деловых качеств был в бригаде командир 121-го батальона майор А. С. Ростовцев. Он стал комбатом в 25 лет. Инженер по образованию, Александр Сергеевич проявил себя не только как грамотный специалист, но и как бесстрашный командир. Он постоянно находился там, где труднее, спокойно давал необходимые указания, внимательно выслушивал просьбы, деловито вел подсчеты сделанного, давал распоряжения на следующий день. Проявлял постоянную заботу о личном составе батальона, следил, чтобы его люди были своевременно накормлены, обсушены, обеспечены медицинским обслуживанием, имели время на отдых.

Хорошим помощником комбата был и начальник штаба этого батальона И. К. Емченко. До войны Илья Константинович работал техником одной из шахт в городе Енакиево. Очень деятельный человек, он остался таким же и на войне. Его почти невозможно было застать в штабной землянке. Он всегда находился там, где нужна была его помощь, дельный совет. Кстати, в период строительства моста И. К. Емченко получил два ранения, но отказался идти в госпиталь.

Командир саперной роты старший лейтенант Федор Ярмош в свое время сражался в соединении, которым командовал легендарный Г. И. Котовский. После же гражданской войны стал мелиоратором. Именно эта-то специальность и помогла ему впоследствии стать неплохим военным инженером.

Большой любовью и уважением среди личного состава батальона пользовался и двадцатичетырехлетний капитан П. И. Ларин. Он ушел на фронт в суровую осень 1941 года с третьего курса Иркутского горного института. Вначале командовал взводом, позже стал заместителем командира батальона. При строительстве моста через Сиваш Петр Иванович был тяжело ранен в голову осколком бомбы. В безнадежном состоянии его на самолете отправили в тыловой госпиталь. Но каково же было удивление и радость, когда спустя несколько месяцев капитан Ларин вновь вернулся в свой родной 121-й батальон!

Герои саперы… Они действительно сделали для нас невозможное. И недаром комбриг Бесценный, когда представитель штаба фронта спросил у него, кто из его подчиненных заслуживает награды, ответил:

— Все!

И это не было преувеличением. Правоту полковника подтверждала сама жизнь.

* * *

В середине ноября при очередном воздушном налете на переправу одна из бомб попала в курсирующий по заливу понтон (ведь действовала еще и понтонно-лодочная переправа) и вывела из строя всю его команду. Окружающие кинулись спасать оставшихся в живых бойцов, выносить их на берег, где им можно было оказать медицинскую помощь.

Был доставлен на берег и старший команды понтона сержант Г. Воробьев. Положение его было крайне тяжелым, и он отлично понимал это.

— Слушай, земляк, — сказал сержант своему другу Антонову, тоже сержанту. — Выручай. Теперь тебе за двоих воевать придется.

Антонов, молча пожав руку Воробьеву, прямо из медсанбата направился к переправе. С этого-то часа и началась непрерывная шестидесятичасовая вахта его команды. Шестнадцать рейсов через Сиваш совершили подчиненные сержанта Антонова! В период отливов, когда понтон то и дело застревал на мели, бойцы команды тащили его едва ли не волоком. Соленая вода разъедала кожу на руках, засасывал ил, но ни один из них не дрогнул, не прекратил работу.

Немало хлопот выпало в эти дни и на долю медицинских сестер. В труднейших боевых условиях эти хрупкие девушки словно бы не знали устали и робости. Смело бросались и в ледяную воду, и под разрывы снарядов и бомб. И не было ни одного случая, чтобы кто-нибудь из пострадавших не получил своевременной и квалифицированной медицинской помощи. Я помню многих из этих геройских сестричек. Среди них — Нина Кононенко, Вера Ссрдобольская, Маша Свеженцова, Нина Никонова…

И должно быть, им, этим всегда спешившим на помощь к людям девушкам, гораздо тяжелее, чем другим, было видеть, как вблизи переправы с каждым днем все росли ряды могильных холмиков. На дощечках — имена знакомых и незнакомых им бойцов и командиров: капитан Ланзберг, сержант Юдин, красноармейцы Дурников, Марусенко, Стриганов… Всех трудно и перечесть.

Да, шла война. Жестокая, кровопролитная…

Но вернемся снова к наведенному саперами мосту. Кстати, его строительство завершилось 9 декабря. О том, сколько на это было затрачено труда, красноречивее всяких слов говорят сухие цифры. Леса на мост ушло 3200 кубических метров, рельсов — 500 тонн, фашин — 4740 штук. Кроме того, в тело дамбы было уложено 200 тыс. кубометров грунта и сверх того еще 60 тыс. мешков с землей.

Мост строился, оборонялся, получал повреждения, восстанавливался. Полковник Бесценный как-то подсчитал, что только за первые четыре месяца его эксплуатации фашисты сбросили на мост свыше 4 тыс. авиабомб. Официально было зафиксировано около 2 тыс. попаданий в него артиллерийских снарядов. А общая протяженность разрушенных, а затем восстановленных участков составила 1235 погонных метров.

О том, в каких условиях эксплуатировался наведенный мост, очень подробно информируют нас записи дневника комендантской службы переправы. Я воспользуюсь лишь сведениями за декабрь — первый месяц его работы:

«11 декабря, 20 часов. Налет 75 бомбардировщиков противника. Мост разрушен в пяти местах. Повреждено 128 погонных метров полотна. Движение восстановлено в 13.00 14 декабря…

14 декабря, 21 час. Налетом 34 самолетов разрушено 36 погонных метров моста. Движение восстановлено в 22.00…

17 декабря. В 13, 16 и 17.30 — три следующих один за другим налета авиации противника. Общее число бомбардировщиков — 156. Мост разрушен в девяти местах. Выведено из строя 226 погонных метров полотна. Движение восстановлено к 22 часам 19 декабря…

20 декабря. Налетом 45 самолетов противник разрушил мост в 2 местах. Повреждено 56 погонных метров моста. Движение восстановлено к 16 часам 21 декабря…

27 декабря, 17.30. 45 самолетов противника разрушили мост в трех местах. Повреждено 88 погонных метров мостового полотна. Движение восстановлено в 18.00 30 декабря…»

Из приведенных дневниковых записей нетрудно представить, в каких сложных условиях приходилось работать саперам, как тяжело им было под непрерывными бомбежками врага обеспечивать выполнение графика грузоперевозок.

* * *

Но, несмотря ни на что, мост действовал! По нему шли на плацдарм свежие части и подразделения, доставлялось вооружение, боеприпасы, продовольствие. А на северный берег эвакуировались раненые.

С наведением моста наши полки и дивизии получили возможность меньше отрывать людей на переноску грузов, а следовательно, начали активнее вести боевые действия. Заметно повысился и моральный дух личного состава, окреп его наступательный порыв. Мы, политработники, чувствовали это очень хорошо и активнее готовили бойцов к решающим схваткам с врагом.

Вместе с тем все отчетливее становилось и то, что для создания на плацдарме сильной группировки войск, способной в короткий срок сокрушить довольно мощную оборону гитлеровцев и затем повести стремительное наступление в глубь Крымского полустрова, пропускная способность уже имеющейся переправы недостаточна. Необходимо было навести еще один, более грузоподъемный мост. По уже разработанному проекту военных инженеров в его основу должна была лечь насыпная дамба в комбинации с наплавными конструкциями.

Командование фронта вскоре пополнило инженерно-саперные силы на Сиваше и новыми частями, и средствами механизации. Закипела работа. Для второго моста предстояло переместить 32 тыс. кубометров грунта, построить большое количество деревянных секций, спустить на воду понтоны, вспомогательные суда. Откосы мостовой дамбы предстояло одеть в специально изготовленные для этой цели камышовые маты и щиты, чтобы тем самым уберечь насыпь от размыва волнами «гнилого моря».

Саперов и на этот раз ждали тяжелейшие испытания, причем такие, каких никто не мог и предугадать.

А случилось вот что. Когда отсыпали первые 700 метров дамбы, решено было испытать ее на проходимость тяжелых машин. По земляной гряде пустили танк, наказав механику-водителю гнать броневую машину на предельно возможной скорости. Танкист так и делал. Но через 400 метров танк все-таки встал, сев днищем на глину. Стало понятно, что надежда обойтись только подручными материалами не оправдалась. Требовался щебень, без него дамба все равно не выдержит запланированной нагрузки.

Срочно скомплектовали бригады для добычи гальки и приготовления из нее каменной крошки.

Но и на этом испытания не закончились. 12 февраля на Сиваше разыгрался невиданный доселе десятибалльный шторм. Огромные волны обрушились на насыпь, размывая ее.

Люди попытались приостановить адскую работу стихии. Но все их попытки ни к чему не приводили. Труд сотен бойцов и командиров рушился буквально на глазах.

Вот тяжелые водяные валы сорвали наплавной мост, встроенный в дамбу, и развернули его поперек переправы… Несколько человек смыты волной. Их с трудом удалось спасти.

Через час разбило и второй участок моста, разбросало понтоны. Их начали цеплять якорями, удерживать тросами, лишь бы не упустить, не растерять в просторах «гнилого моря»…

А вот и еще более тревожный доклад: большая группа бойцов осталась на крохотном островке, а точнее, на участке еще не размытой части дамбы. К этому островку удалось пробиться лишь на следующий день, снять-таки с него пострадавших.

Пять суток не утихал на Сиваше невиданный шторм.

Дамба оказалась почти полностью размытой. Были потери и среди ее строителей.

Но неудача не остановила мужественных воинов. Они знали, что новый мост через Сиваш должен быть построен во что бы то ни стало.

* * *

Пришлось начинать все сначала. И опять враг то и дело обрушивал на переправу артиллерийские и бомбовые удары, пытаясь помешать работе саперов. Но сооружение моста не останавливалось ни на час. Его грузоподъемность доводилась до нескольких десятков тонн. Укреплялась дамба.

Переправа через водную преграду — довольно сложный участок фронтовых коммуникаций. Вот почему мы, политработники корпуса, да и армии в целом, уделяли большое внимание этому горячему участку. Архивные документы и поныне сохранили горячее дыхание тех дней и, думается, помогут читателю более полно представить себе ту обстановку.

Передо мной один из таких документов, хранящийся в личном архиве. Он датирован 28 марта 1944 года. В нем говорится о работе политотдела армии на переправах через Сиваш. Читаю, и в памяти оживают картины прошлого:

«С 23 февраля по 12 марта группа сотрудников политотдела в составе подполковника Мельникова, майоров Позднякова, Забирченко, Дмитриева, Шевченко, капитана Шатунова работала по обеспечению бесперебойного движения транспортов и переброски войск и боеприпасов через Сиваш.

Каждый из названных товарищей на своем участке не только являлся представителем политотдела, но и был наделен правами и властью представителя штаба армии. Это позволяло им на месте принимать действенные меры для поддержания порядка и устранения недостатков в работе переправ».

«По приезде на место 23 февраля, — говорится далее в документе, — вся группа в течение 4 дней работала по наведению порядка на переправе № 2… Первый день показал, что переправа не готова к пропуску непрерывного потока войск и техники. Много было неорганизованности. Отсутствовала четкость в работе командиров, плохо было организовано руководство работой саперных батальонов, образовывались пробки и задержки на гати и мосту. Около контрольно-пропускных пунктов было большое скопление машин, не соблюдалась маскировка».

Да, тогда представителями политотдела, действовавшими в тесном контакте с командирами, дело было поправлено. Определен строгий порядок движения войск и техники, разработаны инструкции для каждого поста и комендантского участка.

Казалось, вот теперь-то можно и вздохнуть спокойно. Но, как назло, наступила оттепель, гать развезло, движение по насыпи снова застопорилось. Командование отдало приказ во что бы то ни стало восстановить гать к 5 марта.

«В связи с новыми задачами, — гласит этот же документ, — по-новому были расставлены и силы работников политотдела. Подполковник Мельников и майор Шевченко были посланы на гать… Майор Поздняков отправился для наведения порядка на лесозаводе и обеспечения бесперебойной доставки леса для строительства… Майоры Забирченко, Дмитриев и капитан Шатунов занялись организацией переправы продовольствия и боеприпасов на лодках А-3 и понтонах…»

Но обратимся к тем местам архивного документа, в которых характеризуется конкретная работа политотдельцев, командиров и бойцов героической сивашской переправы.

«На строительство гати, — отмечается в нем, — были поставлены 1180 осб, 58 шисбр, три стрелковых батальона из 1164 сп 346 сд и другие подразделения… Политработники этих частей провели беседы с личным составом о выполнении боевого приказа, агитаторы рассказывали об отличившихся бойцах и доводили до сведения всех результаты работы и выполнения норм за каждую смену. В батальонах выпускались боевые листки с показом борьбы саперов и стрелков за выполнение боевых задач…

Политработники все это время находились на своих местах. Особенно активную работу вели зам. комбата по политчасти капитан Кондрашов и работник политотдела 7-й инж. бригады капитан Сергеев».

И вот итог их работы: «С 4 на 5 марта за 8 часов через гать прошло 500 единиц транспорта».

Да, мостовые переправы действовали. Но ни на час не прекращалась переброска через Сиваш боеприпасов, продовольствия на табельных лодках А-3 и на других мелких плавсредствах.

Кстати сказать, поначалу эти лодки были вообще незаменимыми. И мы, политработники, коммунисты подразделений, приложили немало усилий, чтобы активизировать действия «лодочников», внушить им, что до наведения мостов они едва ли не главные снабженцы плацдарма всем необходимым.

В первое время через Сиваш курсировало всего лишь восемь А-3 и десять малых надувных лодок. За сутки они могли перевезти 10–15 тонн грузов. Этого было конечно же мало. Поэтому мы мобилизовали всех работников политотдела на поиски новых плавсредств, годных для доставки грузов.

И их усилия увенчались успехом. Уже к 10 марта на воду было спущено 35 лодок. Количество перевозимых грузов увеличилось до 100–120 тонн в сутки.

Каждое суденышко делало в среднем по 3–4 рейса в сутки. Но были и такие команды, в частности экипаж кандидата в члены ВКП(б) сержанта Золочевского, которые пересекали в те горячие дни «гнилое море» по 80–85 раз. А красноармеец Федосов сделал даже 102 рейса.

Но особенно радовали нас успехи понтонеров. К 1 марта 1944 года они ввели в действие 4 понтона и 3 парома. На них всего лишь за неделю на южный берег было переправлено 501,5 тонны боеприпасов, 165,9 тонны продовольствия, 94 орудия, 100 автомашин и 103 тонны прочих грузов.

А 8 марта был собран 60-тонный паром для переброски через Сиваш танков. Работники политотдела еще накануне провели с личным составом понтонного батальона митинг, на котором нацелили бойцов и командиров на четкую и бесперебойную работу. Ведь танки так ждут на плацдарме!

Одновременно политотдельцы помогли командирам организовать комендантскую службу, добиться того, чтобы у мест погрузки и выгрузки танков поддерживался образцовый порядок.

Рейс с первым танком проделало подразделение понтонеров под командованием старшего лейтенанта Чайки.

Потом за Сиваш было переправлено еще 30 боевых машин. И это до того, как вступили в строй мостовые переправы.

С каждым днем насыщалась и противовоздушная оборона переправ. Сюда вскоре доставили внушительное количество зенитных пулеметных установок и плашкоутов для их размещения. А в той части залива, где стояли сорокатонные плоскодонные суда со строительным материалом, необходимым для восстановления мостового полотна в случае его повреждения, небо охраняли батареи 76-мм зенитных пушек.

И фашистские стервятники вскоре поняли, что период их безнаказанных действий закончился. Достаточно сказать, что из 202 воздушных налетов в 187 случаях «юнкерсы» вынуждены были отказаться от прицельного бомбометания. За короткое время советские зенитчики уничтожили в небе над Сивашом 85 вражеских самолетов и 41 повредили. Для гитлеровской группировки в Крыму это был весьма ощутимый урон.

А между тем по всему чувствовалось, что противник уже теряет надежду ликвидировать плацдарм на южном берегу Сиваша, сбросить в море наши войска. Ведь наши силы здесь были уже далеко не те, что в первые месяцы. Располагая двумя постоянно действующими переправами, мы сумели за сравнительно короткий срок сосредоточить на плацдарме 10 стрелковых дивизий, 43 артиллерийских полка, один танковый корпус, танковый полк и противотанковую артиллерийскую бригаду.

Все было готово для решающего удара по врагу.

Глава третья. «Даешь Крым!»

По замыслу командования фронта прорыв вражеской обороны намечалось осуществить в направлении на Тарханы, чтобы в последующем выйти в тыл укрепленных позиций близ Ишуни и развить дальнейшее наступление на Джанкой, Симферополь и Севастополь.

К началу операции была произведена некоторая перегруппировка войск фронта. Так, 2-я гвардейская армия в марте месяце совершила марш в направлении Перекопа. Здесь она приняла в свой состав входившие в 51-ю армию корпуса — 54-й и 55-й, удерживающие Перекоп. А на сивашском плацдарме в начале марта 51-ю армию, в свою очередь, усилил корпус, которым командовал генерал П. К. Кошевой.

…Раздался зуммер телефона. Звонил командир корпуса генерал-лейтенант Иван Ильич Миссан.

— Зайди, Иван Семенович, ко мне, — сказал он. — Тут командующий армией генерал-лейтенант Крейзер. Представлю тебя…

Командующего 51-й армией я видел не раз, вместе воевали под Смоленском. Но вот беседовать с ним еще не приходилось. Обстановка складывалась как-то так, что тут уж не до разговоров.

И все-таки о Якове Григорьевиче я знал немало.

…Война застала Я. Г. Крейзера в должности командира Московской пролетарской дивизии. Это соединение потом вело бои с гитлеровскими захватчиками под белорусским городом Борисовом и стяжало себе довольно-таки громкую славу. Сам комдив в те дни умело руководил подчиненными ему частями, подавал пример мужества и стойкости. Вскоре за бои, уже под Смоленском, генерал Крейзер получил звание Героя Советского Союза.

Затем гремели новые сражения. Особенно на реке Молочная, где опять-таки в полную силу проявился командирский талант Якова Григорьевича.

И вот теперь он — командующий 51-й армией, которая стоит на пороге Крыма…

В землянке командира корпуса я увидел стройного невысокого генерала. Да, это Крейзер. Представился ему. Командующий пригласил меня к столу и после двух-трех вопросов о моральном состоянии личного состава, о настроениях коммунистов и комсомольцев предложил доложить о проделанной партийно-политической работе в частях и соединениях корпуса в канун решающих сражений.

Коротко, чтобы не занимать много времени у командующего армией, я перечислил те мероприятия, которые уже проведены в полках и дивизиях корпуса. Более подробно остановился лишь на росте числа коммунистов и членов ВЛКСМ в партийных и комсомольских организациях.

Сделал это далеко не случайно. Помнится, еще в первые дни своей работы в должности начпокора я решил проверить расстановку коммунистов в частях и подразделениях. И выявил довольно тревожное положение. В 613-м стрелковом полку 91-й дивизии, например, полнокровные парторганизации имелись лишь… в двух ротах. В остальных подчас не было вообще ни одного члена ВКП(б) или кандидата в члены ВКП(б). В то же время у парторгов батальонов лежало немало заявлений от бойцов и командиров с просьбой принять их в партию, многие воины в личных беседах изъявляли желание стать коммунистами.

Политотдел корпуса тогда строго указал на эти упущения командирам и членам партийных комиссий соединений. Обратил их внимание на необходимость безотлагательного рассмотрения таких заявлений. Ряды коммунистов в частях и подразделениях заметно пополнились. Так, в 346-й стрелковой дивизии было рассмотрено 117 заявлений и 95 лучших бойцов и командиров приняты кандидатами в члены ВКП(б). В 91-й стрелковой дивизии коммунистами стали 109 воинов.

Я доложил командарму и о том, что в эти дни во всех частях и подразделениях корпуса прошли собрания личного состава и митинги, на которых бойцы и командиры призваны с честью выполнить поставленную перед ними задачу, равняться в бою на коммунистов и комсомольцев. Сказал и о том, что после митингов многие воины также подавали заявления о вступлении в партию. Некоторые заявления совсем короткие. «Прошу считать меня коммунистом» — так написали, например, красноармейцы Харычев, Русаков, Шмаков, Рябикин, Рожнев и многие другие. Но от этого ценность подобных заявлений конечно же не уменьшается.

В заключение я заверил генерала Я. Г. Крейзера, что коммунисты, весь личный состав корпуса морально подготовлены к предстоящим боевым испытаниям, хорошо знают свои задачи и горят желанием с честью выполнить их.

Командующий внимательно выслушал мой доклад. Потом сказал, обращаясь одновременно и ко мне, и к генералу И. И. Миссану:

— Сделано немало, это похвально. Только прошу вас в последующем также не накапливать дела по приему в партию. Разрешайте их оперативнее. Это важно и для тех, кто хочет стать коммунистом, и для поддержания высокого боевого настроя корпуса и армии в целом.

Мы понимали заботу Якова Григорьевича. Она у него шла от горячего желания иметь сильные духом, дисциплинированные части, способные решать самые сложные задачи.

Забегая несколько вперед, скажу, что Яков Григорьевич не раз еще наведывался потом в политотдел нашего корпуса и у нас с ним сложились самые добрые отношения. Они еще больше укрепились несколькими месяцами позже, когда я стал уже начальником политотдела армии.

Эта деловая дружба продолжалась и после войны. Мы часто встречались, вспоминали былые сражения, снова и снова переосмысливали пережитое. Во время одной из таких бесед генерал Я. Г. Крейзер — в ту пору он возглавлял курсы «Выстрел» — выразил пожелание создать книгу о славных делах 51-й армии на полях Великой Отечественной войны.

— Вы политработник, вам и карты в руки, — улыбнулся он. — А мы, ветераны, поможем вам в подборе материалов.

Так возник замысел этих мемуаров.

К сожалению, Якову Григорьевичу не удалось оказать обещанного мне содействия. Тяжелый недуг уже тогда подтачивал его здоровье. Не помогла ему и хирургическая операция. Осенью 1969 года нашего фронтового командарма не стало…

* * *

Но вернемся снова в весну 1944 года.

В канун наступательных боев я, естественно, постоянно находился в частях и соединениях корпуса. Надо было более подробно ознакомиться с партийно-политической работой в ротах, в частности в 346-й Дебальцевской стрелковой дивизии.

Прибыв в соединение, сразу же направился к начальнику политотдела дивизии полковнику А. С. Пантюхову. Попросил сопроводить меня в какое-либо подразделение переднего края. По его усмотрению.

— Конечно же сначала навестим комбата Хажпаго Гатажокова из тысяча сто восемнадцатого полка, — не задумываясь предложил Андрей Спиридонович и добавил: — Храбрейший комбат! Интереснейшая личность. С небольшими, правда, причудами. Но с кем подобного не бывает?! К тому же добрые причуды подчас тоже нужны, с ними воевать веселее…

— А что собой представляют эти комбатовские причуды? — заинтересовался я.

— Э-э, тут в двух словах и не скажешь, — рассмеялся Пантюхов. — Ну вот, к примеру, два таких случая. Взяли как-то ребята Гатажокова в плен группу гитлеровцев. Спрашивают у комбата: «Что делать?» Тот подумал, вздохнул: «Надо вести в тыл». А вздохнул потому, что снимать с позиций людей для конвоирования ему совсем не хотелось. И так каждый человек на счету. И что же? Комбат приказывает одному из автоматчиков: «До переправы поведете всю группу один. А чтоб не разбежались, посрезайте-ка с брюк подопечных пуговки. Пусть они руками поддерживают свои хаки. Так-то вернее будет…» Не знаю, — развел руками Андрей Спиридонович, — может, автоматчику и не пришлось производить эту операцию — гитлеровцы и без того никаких попыток к бегству не предпринимали, — но о распоряжении Гатажокова вскоре стало известно бойцам всего переднего края. Вот уж смеху-то было!

В другой раз при взятии села в руки его красноармейцев попался эдакий любитель курятины: в ранце пленного нашли обезглавленную хохлатку и пару десятков яиц. «Курицу ощипать и — в котел, — распорядился Гатажоков. — А перья ссыпать обратно в ранец. Туда же и яйца. Пленного отпустить. Пусть несет этот «подарок» своим. Да заодно и накажет, чтобы приготовили для нас яичницу. Скоро прибудем к столу».

— Ну уж вот это-то черт знает что! — невольно вырвалось у меня. — Да за это…

— Может, вы и правы, товарищ полковник, — задумчиво сказал Пантюхов. — Я и сам поначалу-то… Но… Видели бы вы, с каким улюлюканьем провожали бойцы этого «курятника»! Сколько удали было в их глазах! И подумалось: а ведь такие моменты тоже нужны. Они снимают напряжение, воодушевляют бойцов. — Начподив помолчал. Потом заметил: — Он, Гатажоков, хотя и своеволен порой, но вот бойцы в нем души не чают. А это, думается, важнее…

Я промолчал. А вскоре мы с Пантюховым направились в батальон.

…Комбат располагался в довольно крепком блиндаже, оборудованном в снарядной воронке.

— О, здесь даже накатик имеется! — осмотревшись, сказал я.

Мое удивление было вполне понятным. Накат для безлесной степи представлял немалую роскошь.

— Бойцы натаскали, — пояснил Гатажоков. — Из «гнилого моря». Это — остатки мостовых конструкций, разбитые бомбежкой…

Беседа с комбатом поначалу не клеилась. О делах вверенного ему батальона Гатажоков проинформировал коротким, как сводка, докладом и умолк.

— Мне сказали, что в вашем батальоне бойцы — как на подбор. Орлы! — решил я хотя бы этим расшевелить его. И попал, как говорится, в самую точку.

— Так точно, товарищ полковник! — сразу же оживился комбат. — Ребята что надо! С такими и в огонь, и в воду…

По тому, как загорелись глаза у Гатажокова, было видно, что он и любит, и хорошо знает своих подчиненных. Больше того, гордится ими, их ратными делами. Подумалось: а ведь именно в этом истоки его авторитета.

— У нас много храбрых бойцов и командиров, — продолжал между тем Гатажоков. — Одна рота старшего лейтенанта Субачева чего стоит! Ну а в ней… Геройски воюют парторг Федоров, красноармейцы Удод, Григорьев… Всех не перечислишь…

Действительно, о роте старшего лейтенанта И. П. Субачева на плацдарме буквально ходили легенды. Она не раз участвовала в дерзких вылазках, из любой переделки выходила неизменно победительницей.

В этой роте я, естественно, побывал в первую очередь. Затем мы с полковником Пантюховым посетили еще целый ряд рот и батальонов, побеседовали с командирами, бойцами, парторгами. Впечатление осталось хорошее. Все люди настроены по-боевому, с нетерпением ожидают большого дела.

Изучая состояние партийно-политической работы в подразделениях 346-й дивизии, я в первую очередь интересовался, какими формами и методами она ведется, доходит ли партийное слово до ума и сердца каждого бойца, как оно вдохновляет его на ратные подвиги. Спрашивал, часто ли бывают в ротах и батальонах представители политотдела соединения. К чести работников подива, они многое сделали для мобилизации личного состава на успешное решение предстоящих боевых задач.

— Мы тоже считаем, — сказал мне полковник Пантюхов, — что основное внимание политработников должно быть уделено роте, ее партийной и комсомольской организациям. Почему? А потому что там более отчетливо видны повседневные потребности и заботы бойца, целеустремленнее осуществляется индивидуальное воспитательное воздействие на него. Ощутимее и сила личного примера коммунистов. — Начподив помолчал, а затем очень тепло отозвался о делах одного из парторгов рот сержанте Федорове. — Это, — подчеркнул он, — истинный партийный вожак, надежный помощник командира. В бою постоянно показывает личный пример мужества, у него учатся ратному мастерству. И ротный, и командиры взводов часто советуются с ним, используют его богатый жизненный и фронтовой опыт.

— А что, если нам пригласить этого Федорова на совещание корпусного партийного актива? — подал я мысль начподиву. — Он, кстати, состоится в ближайшие дни. Пусть поделится своим опытом. Ведь в дивизиях немало молодых, еще не обстреляных партийных и комсомольских активистов. Им будет полезно послушать бывалого парторга.

Полковник Пантюхов согласился со мной.

* * *

Перед началом совещания к нам в корпус приехал начальник политического отдела армии генерал-майор Н. Т. Зяблицын. Мы вместе с ним побывали в дивизиях, даже в некоторых полках. Начпоарм интересовался как общим состоянием дел в корпусе, так и постановкой партийно-политической работы у нас. Я как можно подробнее доложил ему всю эту обстановку, ознакомил с опытом работы лучших парторганизаций.

А докладывать было что. К этому времени в частях и соединениях корпуса повсеместно прошли партийные собрания, на которых коммунисты обсудили довольно широкий круг вопросов, связанных с подготовкой к решению предстоящих боевых задач. Они касались и воспитания ненависти к врагу, и укрепления единоначалия, дисциплины, и руководства комсомольскими организациями.

Как убедился начпоарм во время посещения полков и дивизий, у нас значительно пополнились и ряды коммунистов. Достаточно сказать, что накануне решающих событий в каждом подразделении мы создали подпокровные партийные организации, которые не только уже набрали силу, но и сыграли заметную роль в сплочении воинских коллективов.

Генерал Зяблицын одобрил результаты всей проделанной работы. Одновременно дал и целый ряд полезных рекомендаций. В частности, посоветовал работникам политотдела корпуса чаще бывать в низовых подразделениях, лучше изучать настроения бойцов. Словом, общаться с ними не только на собраниях и митингах, но и непосредственно в окопах, на огневых позициях. Рекомендовал постоянно заботиться и о материальном обеспечении бойцов и командиров.

— Доведите до сознания каждого воина, — сказал начпоарм, — что наше командование сконцентрировало на крымском направлении очень внушительные силы. Так что удар по врагу будет всесокрушающим. Воодушевите этим бойцов. Но… — Зяблицын поднял вверх указательный палец и повторил с ударением: — Но!.. Одновременно не опускайтесь и до шапкозакидательства. Легких сражений не бывает, пусть они знают и это. И серьезно готовятся к боям.

Итак, корпусное совещание партийного актива. Вначале на него планировалось созвать только начальников политорганов и заместителей командиров по политчасти. Но в последний момент по совету генерала Зяблицына этот состав был значительно расширен.

Читатель может поинтересоваться: а где же проводилось это совещание? Скажу. В тылу корпуса мы заблаговременно выбрали укромное, укрытое от вражеского огня место, а попросту — небольшую лощинку, где с наступлением темноты и собрались партийные активисты.

С основным докладом перед ними выступил командир корпуса генерал-лейтенант Миссан. Иван Ильич в первую очередь подвел итоги боев, цель которых — дальнейшее расширение плацдарма на южном берегу Сиваша. Затем он всесторонне разобрал действия частей и подразделений корпуса на переправах. И лишь потом перешел к подготовке войск к наступательной операции.

Комкор по достоинству оценил роль коммунистов в сплочении воинских коллективов, в поддержании высокого наступательного порыва в подразделениях. Это плодотворно сказалось в прошедших боях. Говоря же о задачах партийных активистов в преддверии наступательной операции по окончательному освобождению Крыма, генерал Миссан подчеркнул, что бои с первых же минут могут принять очень упорный характер. Ведь враг будет сопротивляться с отчаянием обреченного, ему уже не на что надеяться. И выхода у него иного нет. Вот почему и нужно готовить людей к жестоким схваткам. Особенно в момент прорыва переднего края фашистской обороны.

— Следует, — подчеркнул комкор, — хорошо изучить местность, на которой предстоит действовать, систему обороны противника, ее насыщенность огневыми средствами. Немаловажно выявить все сильные и слабые стороны в обороне врага и уже на этой основе выработать наиболее рациональные способы действий каждого бойца и командира. Повторяю — каждого! Ибо красноармеец тоже должен знать свой маневр, идти в атаку не вслепую, а с точно определенной и осознанной целью. Только тогда он может добиться максимального успеха.

Эту мысль генерал-лейтенанта Миссана поддержали затем многие выступавшие. Они подтвердили, что очень важно ввести каждого бойца и младшего командира в обстановку, нарисовать перед ними всю картину предстоящего боя. Это придаст людям смелость, вселит уверенность в победу.

Затем перед собравшимися выступил тот самый парторг роты сержант Н. Федоров, о котором мы говорили перед совещанием с начподивом 346-й стрелковой дивизии.

— Партийная организация роты, — сказал он, — коллектив небольшой. Однако при умело поставленной работе и он может сделать многое. Ведь ротные коммунисты сплачивают вокруг себя личный состав подразделения, воспитывают у бойцов идейную стойкость, бесстрашие в бою, инициативу, находчивость, смекалку и многие другие качества. Каким образом? Прежде всего — личным примером. У нас в роте, например, заведено так: коммунист — самый дисциплинированный, самый исполнительный воин. Коммунист — самый выносливый боец. Он никогда не опустится до нытья, не спасует перед трудностями.

Но и коммунистов, — убежденно продолжал парторг, — тоже надо воспитывать. Чем? В первую очередь партийными поручениями. Их мы даем каждому члену и кандидату в члены ВКП(б) в зависимости от обстановки, решаемых ротой задач. Скажем, предстоит наступление. Я сразу же собираю коммунистов роты, объявляю им об этом. Затем совместно решаем, что будет делать каждый из нас. Кому-то поручаем побеседовать с молодыми бойцами, ободрить их, посоветовать, как лучше вести себя в бою. Может, даже завтра встать рядом с ними в цепи, чтобы они чувствовали плечо более опытного товарища.

Далее решаем, кто будет выпускать боевой листок. В прошлый раз это делал, к примеру, Иванов. Значит, теперь очередь коммуниста Грачева. А Иванов… Ему на сей раз дается поручение иного плана: готовить благодарственные письма родным отличившихся в бою воинов. Случается, — говорит далее Федоров, — что при распределении поручений мы и пожурим кого-то из коммунистов. К примеру, за слабую инициативу, за стремление выполнить поручение только «от» и «до»…

— Вот как? — удивляется кто-то из слушателей. — И это перед боем? Нужно ли?

— Не волнуйтесь, — говорит парторг. — На нервах товарища мы не играем. Просто по-дружески обсуждаем и его, и свои промашки, напоминаем о партийном долге.

Следует сказать, что рассказ ротного парторга произвел на командиров и политработников самое благоприятное впечатление. Он как бы еще раз напомнил им, что и в низовых подразделениях имеются умные, опытные коммунисты, которых надо активнее приобщать к партийной работе.

* * *

Я тоже выступил на этом совещании. Как сейчас помню, говорил о том, что победу приносят не только объективные факторы, такие, как количество соединений и их вооруженность. Победе во многом способствует и политико-моральное состояние воинов. Ведь командир всегда и действует, и управляет войсками успешнее, если чувствует, что подчиненный ему состав способен и готов выполнить его замысел.

В этой связи назвал фамилии командиров передовых частей и подразделений, таких, как Станкевский, Воронов, Сидько, Гатажоков, Румянцев и Субачев, которые добиваются успеха в бою за счет не только личного мастерства, но и всесторонней подготовки к нему подчиненных.

— Дело чести каждого командира и политработника, — подчеркнул я, — каждого партийного и комсомольского активиста — проявлять постоянную заботу о бойцах. К сожалению, кое-где этой заботы явно не хватает. Немало красноармейцев страдают сейчас от потертостей ног, разъеденных сивашской водой. Иные из них бинтуют эти потертости не чистыми бинтами, а мешковиной. Почему? Да потому, что в медсанбатах живут не сегодняшним днем, а ожиданием будущего. То есть наступления. Но ведь успех будущего боя куется уже сегодня, сейчас.

— Правильно! — поддержал кто-то меня.

— Недостатков еще много. Порой и мелочных, но… Вот, к примеру, табак выдали, а закурить боец не может… бумаги нет… — перебивают меня с места.

— Бумагу-то найти можно, — возразили говорившему. — Газет приходит достаточно. После прочтения их можно и на курево использовать. А вот насчет потертостей у бойцов — это уже серьезно…

Словом, на совещании говорили обо всем, что нас тревожило и волновало. К примеру, бойцы не получили горячего чая. Причина? Ссылаются на то, что, дескать, транспорт с водой разбили на переправе. Проверяем. Переправа работает исправно, подобного случая не было.

Желая положить конец неурядицам солдатского быта, мы с комкором тут же, на совещании, потребовали от командиров и политработников всех степеней взять под личный контроль все вопросы обеспечения бойцов переднего края. Распорядились, чтобы медсанбаты каждодневно заботились о личной гигиене красноармейцев. Даже приказали завтра же направить на передовую парикмахеров.

Совещание завершило выступление генерала Зяблицына.

— Не каждой армии, — сказал, в частности, он, — выпадает подобное — освобождать места, где она когда-то формировалась. Нам это выпало. Вот почему Военный совет армии принял решение подготовить даже специальное обращение к войскам. Текст его здесь, со мной. Послушайте, что в нем говорится… — И начпоарм, подсвечивая себе фонариком, начал читать:

«Товарищи бойцы и командиры!

Вы прошли славный путь от Сталинграда до низовьев Днепра. Вы прорвали сильнейшие укрепления вражеской обороны на Миусе и реке Молочная, где разгромили кадровые фашистские дивизии. Теперь перед вами наша Родина поставила новую задачу: освободить Крым — важнейшую военно-морскую базу на Черном море, благодатнейший и красивейший уголок нашей страны, всесоюзную здравницу…

Довольно врагам издеваться над мирным населением нашего Крыма! Настал для них час расплаты. Мы стоим на Перекопе, за Сивашом, а наши товарищи ведут наступление с Керченского полуострова. Гитлеровцам нет выхода из Крыма. Здесь мы устроим им второй Сталинград. Взламывая вражескую оборону, действуйте решительно и смело. День и ночь преследуйте врага и не давайте ему закрепляться на промежуточных рубежах. Умелыми и смелыми маневрами режьте его коммуникации. Окружайте и дробите войска противника. Уничтожайте и захватывайте его живую силу и технику. Военный совет уверен, что вы с честью выполните поставленные перед вами задачи…

За нашу любимую Родину, за советский солнечный Крым — вперед, на разгром врага!

Смерть фашистским захватчикам!»

…Обращение было выслушано с большим вниманием. А назавтра о нем уже знали все бойцы и командиры плацдарма.

* * *

Выступление на совещании ротного парторга сержанта Н. Федорова тоже немедленно стало достоянием гласности. Оно побудило и других партийных вожаков подразделений следовать в своей деятельности примеру передового активиста. Кроме того, в полках состоялись инструктажи секретарей низовых парторганизаций, их заместителей и агитаторов подразделений. На них обсуждались наиболее эффективные формы и методы работы коммунистов в боевых условиях, вопрос рациональной расстановки партийных сил в отделениях, экипажах, расчетах, взводах, ротах и батареях.

Обращалось внимание и на то, что партийное воздействие на личный состав в ходе прорыва вражеской обороны и при ведении боя в ее глубине должно отличаться большей гибкостью, оперативностью, предельной точностью призывов и опираться главным образом на личный пример активистов.

А между тем подготовка к предстоящему наступлению продолжалась и по другим направлениям. Шло интенсивное снабжение войск боеприпасами, продовольствием, медикаментами. И завоз всего этого на плацдарм зависел, естественно, от четкой работы переправ. Поэтому-то еще одним из объектов пристального внимания политработников частей и соединений были тыловые коммуникации: дороги, мосты, паромы.

На трассах движения транспорта постоянно находились и представители политического отдела корпуса. Здесь они разъясняли водителям машин, ездовым конных повозок, сколь важен их труд, призывали работать с полной отдачей сил, увеличивать число рейсов через «гнилое море», предельно использовать грузоподъемность машин и повозок. И если случалось, что кто-то из водителей ехал налегке, политотдельцы, а также комендантские посты тут же задерживали его, требуя загрузить машину попутным грузом.

Памятуя о горьких уроках начальных дней работы переправ, представители покора вместе с командирами частей и подразделений приняли надлежащие меры и к тому, чтобы перед мостами, на паромных причалах не допускалось скучивания людей, не образовывались пробки.

Одновременно велась широкая разъяснительная работа и по только что полученному в войсках приказу Верховного Главнокомандующего о повышении технической выучки личного состава Красной Армии. Дело в том, что в части и подразделения постоянно поступали новые образцы стрелкового, артиллерийского и танкового вооружения, много другой боевой техники. И подчас это грозное оружие и техника изучались наспех. Вручат, к примеру, бойцу новенький автомат, покажут, как его заряжать, вести огонь и — действуй, дорогой товарищ, иди в бой. Ну а если этот автомат вдруг откажет в бою?

Конечно, разобраться в отечественном оружии и в нашей боевой технике было в общем-то несложно. Советские конструкторы создавали их предельно простыми и в то же время очень надежными. И все-таки пускать это дело на самотек было нельзя. Задача состояла в том, чтобы привлечь всех бойцов и командиров к добросовестному изучению вверенного им оружия и боевой техники, добиться, чтобы они владели им в совершенстве. В этом — залог успеха в бою.

Что мы делали в этом плане? В первую очередь помогали командирам организовывать в промежутках между боями короткие занятия по изучению матчасти, приемов и правил ухода за личным оружием. Выделили и агитаторов, которые разъясняли воинам всю важность отличного знания своего оружия и боевой техники, тщательного их сбережения.

Большую помощь в этом деле командирам, политорганам, коммунистам частей и подразделений оказали комсомольцы. По решению их организаций во взводах и ротах шло прикрепление опытных членов ВЛКСМ к молодым, еще не обстрелянным бойцам. Проводились и комсомольские рейды по проверке технического состояния техники и оружия.

Из нашего поля зрения по-прежнему не выпадала и забота по налаживанию на плацдарме нормального (конечно, исходя из обстановки) солдатского быта. Ибо хорошо понимали, что, если люди имеют возможность хорошенько отоспаться, восстановить свои силы, у них сразу же поднимается и настроение, а следовательно, и боеспособность.

Организовывали и досуг бойцов. С этой целью оборудовали даже несколько вместительных клубных землянок. Здесь воины, придя из окопов, тоже могли отдохнуть, почитать газету, написать письмо, послушать пластинку.

Кстати, эта идея с клубными землянками родилась после шторма, который буквально разметал один из деревянных мостов. Тогда значительная часть досок и брусьев, правда изрядно искромсанных, была вынесена волнами и на наш, южный берег Сиваша. Этот-то лесоматериал и дал возможность сделать накаты, обшить досками стены подземных сооружений. Словом, придать землянкам более-менее жилой вид.

Устроители позаботились и о том, чтобы как-то обставить эти помещения. Посетителей ждали здесь пусть и наспех сколоченные, но все же столики, на которых лежали газеты, свежие сводки Совинформбюро, листовки, брошюры.

А со временем, когда вода уже перестала быть дефицитной, тут можно было выпить и кружку горячего чая.

В клубных землянках часто звучала и песня, читались стихи. Часто стрекотал и проекционный аппарат. И тогда знаменитая бурка Чапаева развевалась на небольшом походном экране.

Такой была жизнь на плацдарме.

* * *

Но кинофильмы кинофильмами и песни песнями. Они, конечно, поднимали настроение бойцов, отвлекали их хоть на время от тягот окопной жизни. И все же не могли увести людей от сокровенных дум о доме, о женах и детях. Сколько раз приходилось видеть, как боец, попав в клубную землянку, в первую очередь искал здесь укромное место, чтобы, устроившись там, написать письмо, сообщить близким, что он жив-здоров, вместе с боевыми товарищами бьет врага.

Однажды, помнится, заглянул я в одну из землянок. Вижу — половина воинов пишет письма, а остальные сидят, чадят махоркой, нехотя перелистывают газеты.

— Чего, — спрашиваю, — загрустили?

— Да нет, мы не грустим, товарищ полковник, — отвечают бойцы. — Просто у нас бумага вывелась, не на чем приветы домой написать…

Узнаю, из какого они подразделения, тут же вызываю командира этой роты. Старший лейтенант подтверждает, что да, в последнее время снабжение бойцов письменными принадлежностями идет с большими перебоями.

Положение тревожное. Ведь лист чистой бумаги для фронтовика, по себе знаю, значит очень многое. Ему он вверяет свои думы, общается через него с самыми дорогими сердцу людьми, ради которых, собственно, и идет в бой, терпит неимоверные тяготы и лишения. А тут — на тебе! — бумаги нет…

На другой же день по моему распоряжению работники политотдела корпуса проверили, куда все-таки разошлась бумага. Оказалось, что ее почти всю забрали штабы частей и соединений для ведения служебной документации.

Стали разбираться, действительно ли на это требовался столь значительный расход бумаги. Ничего подобного! Просто некоторые запасливые канцеляристы решили создать у себя резервы. Так, на всякий случай. Вдруг, дескать, снабженцы подведут, не обеспечат вовремя тетрадями, бумагой для пишущих машинок. Отчитывайся потом за несвоевременно представленное в вышестоящий штаб донесение или сводку. А тут запасец под руками. Он, как говорится, есть не просит.

О результатах этой проверки мы немедленно доложили командиру корпуса генерал-лейтенанту И. И. Миссану. Попросили его принять надлежащие меры. И комкор принял. Вызвал в штаб командиров дивизий и строго-настрого приказал снабдить бойцов письменными принадлежностями. Одновременно потребовал значительно сократить расход бумаги в штабном делопроизводстве. Каким образом? Очень просто. Нужно научиться составлять документацию кратко, излагая в ней лишь самое существенное, нужное. Сэкономленную же на этом бумагу направить в подразделения.

— Поймите меня правильно, товарищи, — говорил комдивам Иван Ильич. — Я не за то, чтобы вообще сократить штабное делопроизводство. Оно конечно же необходимо. Но вместе с тем мы обязаны позаботиться и о бойце. Его письма с фронта — огромная моральная поддержка тем, кто и в тылу кует нашу победу. Ну а боец, написавший письмо… Он тоже будет спокоен.

В этот же период мы ознакомились и с работой военной почты. Проверили, насколько быстро она проводит свои операции по сортировке, доставке писем адресатам. И еще раз убедились, что наша славная полевая почта службу свою исполняет безупречно.

Кстати, заправляли здесь всеми делами молодые девушки и женщины. Когда мы встретились с ними и разговорились, то услышали такие слова:

— Мы хорошо понимаем, на каком ответственном участке трудимся. Ведь в каждом конверте, в каждом проходящем через наши руки треугольнике заключена частица чьей-то души. Как тут не отдашь работе все силы!

Да, девушки действительно все очень хорошо понимали.

А в политотделе мы обсудили задачи почты в период предстоящего наступления. Прикинули, сколько потребуется дополнительно ей мотоциклов, другой техники, где все это взять. Свои прикидки согласовали с командиром корпуса, штабами дивизий. А уже затем направили в политотделы соединений соответствующие распоряжения.

* * *

В этот период значительная работа была проведена и с командным составом. В клубных землянках, о которых я уже рассказывал, мы периодически собирали средний комсостав, доводили до него содержание приказов Верховного Главнокомандующего, сообщали об обстановке на других фронтах, о героическом труде советских людей в тылу. Беседы, как правило, завершали обзором международных событий.

Видное место в этой работе занимали вопросы нравственного воспитания командиров. Мы подробно говорили об их чести и достоинстве, об отношении к подчиненным им красноармейцам и сержантам, обсуждали значение личного примера командира в бою, его поведения вне боя и т. п. Сразу скажу, что наиболее полно и последовательно эти проблемы поднимались в дивизии, где начальником политотдела был полковник С. М. Саркисьян. Здесь имелась глубоко продуманная программа тематических выступлений политотдельцев перед командным составом подразделений.

— Я придаю этим выступлениям очень большое значение, — поделился как-то в личной беседе со мной полковник Саркисьян. — Почему? Да потому, что большинство молодых командиров, если даже не все, имеют сейчас лишь ускоренную подготовку. Их, конечно, научили командовать ротой, взводом, организовывать и вести бой. Но вот что касается вопросов, так сказать, эстетического воспитания, то… Иной лейтенант, смотришь, только-только звездочки на погоны нацепил, а туда же — нос задрал, не подходи к нему. Как же, в начальство вышел! А другой, наоборот, сразу же растворился в красноармейской массе, не видно его и не слышно. Ну а третий… Тому море по колено: сквернословит, бражничает при каждом удобном случае. Вот всем этим начинающим мы и стараемся помочь. И будьте уверены, введем в нормальную колею. Из них потом дельные командиры выйдут.

Широкое распространение в те дни получили и беседы на исторические темы. Естественно, в военном аспекте. Политработники знакомили слушателей с ратными делами наших знаменитых предков — Александра Невского, Дмитрия Донского, Козьмы Минина и Дмитрия Пожарского, рассказывали о победных баталиях под Полтавой, Измаилом, на Бородинском поле. Рассматривались и другие известные сражения. И надо сказать, что такие беседы пробуждали в сердцах наших командиров гордость за свою великую Родину, ее народ, который никогда не склонял головы перед иноземными захватчиками.

Правда, вначале, когда нам порекомендовали проводить беседы по данной теме, мы оказались в довольно затруднительном положении. Это и понятно. Ведь наши пропагандисты не располагали тогда готовыми материалами для бесед, выступать приходилось по памяти.

Срочно были приняты меры к поиску нужной литературы. Кое-что нашли в походных клубах, другое одолжили в местных школах и библиотеках. И дело пошло лучше.

Следует сказать, что темы этих бесед мы всегда тесно увязывали с задачами Красной Армии в данной войне, широко пропагандировали боевые традиции частей и соединений корпуса. Первым подал такой пример начподив полковник А. С. Пантюхов, подготовивший интересную лекцию о боевом пути своей Дебальцевской дивизии.

Помнится, на одной из бесед, на которой речь шла о воинской доблести, ее объективной оценке и естественном праве героя на поощрение, один из слушателей сказал:

— Все это верно, товарищи. Но вот только знаете, что бывает обидным? А то, что представление к награде напишут, а потом оно где-то ходит, ходит… Наконец через несколько месяцев поступает команда: вручить такому-то бойцу орден или медаль. А того и в живых уже нет, похоронка домой отправлена. Думаю, надо бы расторопнее это дело делать. По горячим следам людей поощрять. Так-то лучше!

Это очень правильное пожелание мы довели до сведения командования корпуса и дивизий. В штабах к нему отнеслись с пониманием, приняли меры к ускорению прохождения наградных документов.

* * *

И снова слово о саперах.

Когда я работал над этой книгой, почтальон принес мне письмо от одного из ветеранов нашей армии. Читаю на конверте: «Посысаев…» Постой-постой, так это же сапер Николай Посысаев! Как я мог забыть его почерк! Ведь с Николаем мы неоднократно встречались и в послевоенные годы, вспоминали пережитое, своих друзей-товарищей. Живых и павших.

Что же он захотел рассказать мне на этот раз? Нетерпеливо вскрываю объемистый конверт, достаю из него исписанные убористым почерком листки. Вчитываюсь.

Николай, оказывается, откуда-то узнал, что я в настоящее время работаю над воспоминаниями о боевых действиях 51-й армии. Хотя… почему же «откуда-то»? Ведь в наших прошлых беседах я не раз говорил, что собираю материал для книги воспоминаний. И вот теперь он решил внести в это дело свою посильную лепту.

Речь в письме идет конечно же о саперах. И место действия — бои на плацдарме, на южном берегу Сиваша. Поэтому-то мне и хочется привести это письмо ветерана дословно.

«Саперов, — пишет Посысаев, — по праву называют тружениками войны. Под огнем они проделывали проходы в минных полях и проволочных заграждениях — своих и вражеских, чтобы расчистить путь пехоте, обеспечить ей успешный штурм вражеских позиций.

А когда на фронте наступало относительное затишье, мы укрепляли передний край своей обороны, строили блиндажи и дзоты, прокладывали дороги, наводили мосты и переправы, сопровождали разведчиков, отправлявшихся за «языком». Все это приходилось делать и мне, когда я, будучи сапером, воевал в 1944 году в Крыму в составе войск 51-й армии.

Мы прошли с боями весь Крым, начиная от Сиваша и кончая штурмом Сапун-горы, предопределившим освобождение Севастополя.

Но расскажу подробнее о боях, в которых довелось мне участвовать.

…Ровная степь, обдуваемая холодными, пронизывающими ветрами, да тяжелые свинцовые тучи над тусклым зеркалом воды. Лишь на горизонте небольшие высотки, которые как верные стражи охраняли безмолвие края.

Такая картина предстала перед нами в феврале 1944 года, когда мы, воины 351-го отдельного саперного батальона, перейдя вброд горько-соленый Сиваш, ступили на отвоеванный у гитлеровцев еще в ноябре 1943 года плацдарм.

Вскоре пятачок заполнили другие части и соединения 51-й армии.

Враг вел непрерывный обстрел плацдарма, бомбил переправы. Но мы приспособились и к этому, держались. На себе таскали из-за Сиваша вооружение и продовольствие.

Но вот наступило 8 апреля 1944 года. Началось одно из крупнейших сражений Великой Отечественной войны — освобождение Крыма.

Накануне вечером нас, саперов, направили в полки переднего края. Группа, в которую входили сержант Алексей Беляйцев, красноармейцы Николай Зимарин, Павел Островский и я, в то время еще восемнадцатилетний юноша, прибыла в расположение одного из батальонов 1369-го стрелкового полка.

Рано утром гром орудий и знаменитых «катюш», рев штурмовиков распороли небо. Изрядно помолотив передний край обороны противника, артиллерия перенесла свой огонь в глубину. И тут же поступил сигнал к началу атаки.

Как сейчас помню, молоденький лейтенант в маскировочном костюме первым выпрыгнул на бруствер. Вот он поднял руку с зажатым в ней пистолетом и звонко крикнул:

— За Родину, в атаку — вперед!!!

Мы двинулись вслед за стрелковой цепью. И вдруг услышали взрывы мин. Это стрелковая цепь напоролась на минное поле, установленное перед проволочными заграждениями противника. Бойцы залегли и стали окапываться.

— Саперы! Где саперы?! — пронеслось по цепи.

— Здесь! — громко откликнулся сержант Беляйцев, И тут же, повернувшись к нам, приказал:

— Зимарин, Посысаев, ваша задача — проделать проход в минном поле и проволочных заграждениях слева, Посысаев — старший. Правее действуем мы с Островским, Задача ясна?

— Ясна!

Вдвоем с Николаем по-пластунски двинулись вдоль цепи. Ползти пришлось немного, каких-то пятьдесят метров. Вот и минное поле. Узнали его по бугоркам, расположенным в шахматном порядке. И от каждого такого бугорка протянулась к деревянному колышку проволока. Заденешь ее ногой — взрыв. Коварный взрыв, с «подскоком». У немцев эти мины назывались «пшринг-минен», то есть прыгающими.

В руках у нас — щупы. Эдакие деревянные палки с тонкими стальными стержнями на концах. Да еще ножницы, чтобы резать колючую проволоку.

Труднее всего мне досталась первая мина. Когда я осторожно тронул рукой проволоку у самого колышка, пальцы у меня задрожали. Опасался нечаянно потянуть за нее. Тогда — взрыв, конец. Известно ведь, что сапер ошибается лишь раз в жизни.

Поддержал проволоку пальцами, перерезал ее ножницами, затем разгреб земляной бугорок и увидел торчащий из минного корпуса стержень. Это — боек. Чека удерживает его во взведенном состоянии. Здесь тоже нельзя торопиться… Медленно поворачиваю вокруг оси, вынимаю тот стержень. Теперь мина не опасна!

Последующие мины дались уже легче: пришла уверенность. Снял таким образом штук двадцать мин.

Затем взялись за проволочные заграждения. Осторожно перекусывали проволоку ножницами, концы отводили в стороны, освобождая проход.

Противник заметил нас, открыл пулеметный огонь. Мы притаились. В ответ дали огоньку наши минометчики. Под его прикрытием мы быстро подготовили проход метров пять шириной.

Я даю сигнал стрелкам: мол, все готово. Они дружно поднялись и устремились в проход. Вслед за ними двинулись и мы.

Натиск наших бойцов был стремительным. Гитлеровцы обратились в бегство. Их преследовали до наступления темноты.

А утром — снова бой. На этот раз за высоту. Противник здесь укрепился основательно и сопротивлялся упорно. Нам снова пришлось проделывать проходы в его минных полях, резать проволоку. Через них наши стрелки ворвались на высоту и овладели ею.

На третий день наши войска штурмовали последнюю линию обороны гитлеровцев. Тут тоже пригодилась выучка саперов. Пулеметный огонь и частые разрывы снарядов не помешали нам растаскивать проволоку и обезвреживать мины. Проходы для стрелков были открыты…»

Да, я тоже помню эти три огненных дня. Тогда, осуществив прорыв, 51-я армия вышла в тыл Ишуньских позиций врага. А под натиском 2-й гвардейской армии гитлеровцы вынуждены были начать отход и с Перекопского перешейка…

* * *

Письмо Николая Посысаева, которое я привел в своих записках, раскрывает, естественно, лишь частную деталь в грандиознейшей картине боев за освобождение Крыма от немецко-фашистских захватчиков. Я же попытаюсь сделать это более подробно.

Вот как все начиналось. 8 апреля в 10 часов 30 минут вся наша артиллерия, сосредоточенная на плацдарме, открыла ураганный огонь по укреплениям врага. Вслед за артиллерийским валом в наступление ринулись сразу три корпуса нашей армии.

На главном направлении выпало действовать нам, то есть 1-му гвардейскому корпусу генерал-лейтенанта И. И. Миссана. Однако в первый день наши дивизии не смогли прорвать оборону врага на своем участке. Успеха добился соседний корпус под командованием генерал-майора П. К. Кошевого. Ну а мы…

Чтобы развить успех соседей, а также облегчить действия своим соединениям, генерал-лейтенант Миссан решил совершить обходный маневр, направив 1164-й полк 346-й стрелковой дивизии через озеро Айгульское.

Этим полком командовал П. К. Седько, довольно грамотный в тактическом отношении командир, очень смелый человек. Он всесторонне продумал план предстоящих действий, распределил людей.

В одном из батальонов этого полка как раз находился старший инструктор политотдела дивизии В. М. Гудимов. Он-то и попросил у меня, тоже прибывшего накануне к Седько, разрешения возглавить одну из первых групп форсирования. Я разрешил. И не пожалел об этом впоследствии. Майор Гудимов с честью оправдал высокое звание политработника, был всегда и во всем первым.

Мне пришлось лично наблюдать начало форсирования 1164-м полком озера Айгульское. Видел, как В. М. Гудимов первым шагнул в воду, призывно крикнув бойцам:

— За мной, братцы, не робей! «Гнилое море» прошли, а уж это озеро пройдем и подавно!

Что было потом, мне рассказали непосредственные участники этих событий. Итак, полк форсировал вброд озеро Айгульское. Глубина его была невелика, лишь в некоторых местах вода доходила бойцам до груди. Дно тоже было более-менее твердым. Да, это не Сиваш.

И все же. Форсировав Сиваш, мы выходили в общем-то на безлюдный берег. А здесь необходимо было ворваться на укрепленный. Почти исключалась вероятность того, что это форсирование пройдет незамеченным для врага, что он не встретит наши подразделения огнем еще на подступах к берегу, в воде.

Так оно и вышло. Гитлеровцы почувствовали неладное еще тогда, когда до противоположного берега было довольно далеко. Взахлеб заговорили их пулеметы, открыла огонь артиллерия.

Но в батальонах еще заранее предусмотрели подобную ситуацию. Поэтому продумали ответные меры. Словом, по берегу ударили наши ручные пулеметы. Им вторили резкие выстрелы ПТР. Как бронебойщики и пулеметчики умудрялись вести прицельный огонь? Очень просто. В качестве упора использовались плечи специально выделенных для этого бойцов. А в случае гибели или ранения их тут же подменяли другие. И огонь не прекращался. А под прикрытием его действовать было гораздо легче.

Первым на укрепленный врагом берег ворвался сержант Малышев. Парторг роты, он к тому же только что принял на себя командование взводом вместо убитого лейтенанта. Швырнув в бросившихся навстречу гитлеровцев несколько гранат, Малышев с возгласом «За наш советский Крым!» побежал вперед, расстреливая врагов уже из автомата. За парторгом в рукопашную схватку ринулся его взвод, затем рота, батальон… А вот уже на берегу и весь 1164-й стрелковый полк. Под его натиском фашисты начинают в панике отступать, устилая землю трупами.

И здесь снова отличился уже знакомый нам сержант Малышев. Ворвавшись во вражескую траншею, он уничтожил автоматным огнем еще двенадцать гитлеровских солдат и офицеров.

В этом бою героизм и завидное самообладание проявил и красноармеец Залызин. Огнем из автомата и гранатами он уничтожил свыше десятка фашистов, подорвал вместе с расчетом вражеский станковый пулемет. После боя ему было вручено подписанное командиром полка и замполитом поздравительное письмо, в котором говорилось:

«Товарищ Залызин!

Вы одним из первых форсировали водную преграду в сильно укрепленной полосе вражеской обороны. В боях за освобождение Крыма проявили отвагу и мужество, находчивость и инициативу. За отличные боевые действия объявляю Вам благодарность и желаю новых подвигов во славу Родины».

Кстати сказать, такая форма поощрения, введенная в частях и подразделениях корпуса по инициативе политработников, себя оправдывала в полной мере. Я сам был свидетелем того, как берегли бойцы эти благодарственные письма, а некоторые даже пересылали их домой своим родным и близким.

* * *

После того как 1164-й стрелковый полк потеснил противника на противоположном берегу озера Айгульское, перед его батальонами отнюдь не открылась свободная дорога в глубь вражеской обороны. На пути, например, тут же встала опоясанная траншеями и густо начиненная огневыми средствами высота. Ее нужно было взять во что бы то ни стало. Иначе, оставаясь в руках врага, эта высота, господствуя над местностью, могла принести полку немало неприятностей.

Но как ее взять, если фашисты ведут такой плотный огонь, что и головы не поднимешь? Вон ведь захлебнулась уже вторая наша атака.

И все-таки нужно поднять бойцов, нужно! Хотя бы ценою собственной жизни увлечь их на очередной штурм этой огнедышащей высоты. Иначе…

Именно такие мысли роятся в голове у агитатора одного из взводов красноармейца Владимира Калинина, И крепнет, крепнет убеждение в том, что это должен сделать именно он, активист. Это его единственная привилегия перед товарищами.

И Владимир встает. Вскинув над головой автомат, кричит:

— Даешь Крым! Вперед, друзья!

И, уже не сгибаясь, бросается туда, откуда строчит один из вражеских пулеметов.

Вот до дзота остается десять, пять, два метра… И тут в тело героя впиваются сразу несколько пуль. Товарищи видели, как Калинин покачнулся и чуть не упал. И все-таки нашел в себе силы добежать до дзота и закрыть его амбразуру своим телом…

И уже ничто не могло удержать бойцов, видевших бессмертный подвиг красноармейца Калинина. В едином порыве они устремились на высоту и выбили-таки с нее гитлеровцев. Затем, преследуя в панике бегущего врага, на его плечах ворвались и в населенный пункт Томашевская.

Итак, Томашевская и высота 30,3 в наших руках. С их взятием появилась возможность ввести в бой и танки, что и было сделано.

И апреля в 5 часов 30 минут 19-й танковый корпус под прикрытием штурмовой авиации устремился вперед. Возобновили наступление и остальные соединения армии. Взаимодействуя с танками, они уже к 14 часам того же дня освободили от врага Джанкой — крупный железнодорожный узел, расположенный почти в центре полуострова.

Да, это был большой успех. Недаром вечером наша столица из сотен орудий салютовала войскам 4-го Украинского фронта. А ряд соединений и частей 51-й армии были представлены к наградам Родины, к присвоению почетных наименований Сивашских, Перекопских. И получили их.

А противник тем временем поспешно откатывался к Симферополю. Для его преследования была создана подвижная группа, в которую вошли 19-й танковый корпус, 21-я противотанковая артбригада и посаженная на машины 279-я стрелковая дивизия. Командовать этой группой было поручено заместителю командующего 51-й армией В. Н. Разуваеву — волевому генералу, обладающему большим боевым опытом.

Одновременно в 33-й гвардейской и 346-й стрелковой дивизиях по приказу генерала И. И. Миссана были созданы подвижные отряды, также преследовавшие отходящего в полосе наступления корпуса противника.

И все-таки попытка подвижной группы с ходу овладеть Симферополем не увенчалась успехом. Тогда, в ночь на 13 апреля, произведя перегруппировку своих сил, подвижная группа во взаимодействии с подоспевшим отрядом из 33-й гвардейской стрелковой дивизии и партизан в 7 часов утра, после мощной артподготовки, вновь начала штурмовать Симферополь. 13 апреля к 11 часам дня этот город был освобожден.

Радостно встречали симферопольцы наших славных воинов. Но особенно волнующей была сцена, которую я увидел на улице Гоголя. Там, на пороге небольшого дома, сухонькая старушка обнимала дрожащими руками старшего лейтенанта. По ее изможденным щекам текли безостановочные слезы, а сквозь радостные рыдания прорывались слова:

— Дождались-таки, господи! Пришел наконец ты, сынок мой ненаглядный! Да как же я ждала тебя, Васенька!

— Вот и довелось старшему лейтенанту Перфильеву с родной матерью повидаться, — услышал я разговор стоявших тут же бойцов.

Что может быть радостнее этого!

На улице мне то и дело попадаются вооруженные люди в гражданском. Это партизаны, неуловимые народные мстители, которые все эти годы вражеской оккупации Крыма ни на день не прекращали борьбу с фашистами. А теперь по-хозяйски осматривают город, что-то записывают, прикидывают.

Да, они здесь хозяева. Наши регулярные войска не сегодня, так завтра уйдут преследовать врага дальше. Партизаны же останутся. Останутся, чтобы поскорее вернуть к жизни этот солнечный город.

На стене одного из домов вижу наклеенный лист бумаги. Подхожу, читаю напечатанное на нем. Это первый приказ по городу. И вот что в нем:

«Сегодня, 13 апреля 1944 года, крымские партизанские отряды Северного соединения с боем вступили в город Симферополь. Охрана революционного порядка в городе осуществляется партизанами. Призываем всех граждан города строжайше соблюдать революционный порядок, оказывать всемерное содействие в борьбе с мародерством и по вылавливанию шпионов, провокаторов и лиц, нарушающих порядок в городе.

Командир Северного соединения партизанских отрядов Крыма П. Янпольский.

Комиссар Н. Луговой.

Начальник штаба Г. Саркисьян».

Да, жизнь в Симферополе начинает входить в нормальную колею.

* * *

А враг тем временем продолжает сопротивление, стремясь любой ценой задержать продвижение наших войск дальше, к Черному морю. В захваченных нами документах встречаются приказы, направленные на то, чтобы остановить прогрессирующую деморализацию гитлеровских вояк. Вот один из них, по 98-й пехотной дивизии врага. В нем сказано: «Кто находится на позиции и ушел в тыл без особо важных для этого служебных причин, должен быть задержан первым попавшимся на его пути офицером или унтер-офицером и силой оружия приведен на старое место или застрелен за проявление трусости…»

Думается, это приказание исходило не только от командира дивизии, но и было санкционировано свыше.

В Симферополе нам стали известны новые акты зверств фашистских вандалов. 17-я армия врага уже оставила о себе такой «памятник», как Керченский ров.

А в самом Симферополе было вскрыто еще одно место массового захоронения замученных гитлеровцами советских людей. Так, к 7 тыс. расстрелянных в Керчи прибавилось еще 2 тыс. в Симферополе, Старом Крыме, Карасубазаре и в других городах.

Кто они? В основном женщины, дети, старики. Назвать их всех поименно невозможно. Вот разве что профессоров Балабяна и Потапова. Этих людей знали в Симферополе все. Немало жизней спасли славные медики, работая еще в довоенные годы в Крымских здравницах. А в дни фашистской оккупации они пали от рук палачей…

Помнится, тогда чувства нашей беспредельной ненависти к врагу очень хорошо выразил поэт Илья Сельвинский, сотрудник армейской газеты. В своем стихотворении, написанном по свежим следам, он взывал к мести. Приведу эти строки:

Можно не слушать народных сказаний,

Не верить газетным столбцам,

Но я это видел своими глазами.

Понимаете? Видел сам!

Вот тут дорога, а там вон — взгорье,

Меж ними вот этак — ров.

Горе без берегов…

Нет, об этом нельзя словами…

Надо рычать, рыдать…

Семь тысяч расстрелянных в волчьей яме,

Заржавленной, как руда.

Кто эти люди? Бойцы? Нисколько.

Может быть, партизаны? Нет!

Вот лежит лопоухий Колька,

Ему — одиннадцать лет!

Тут вся родня его, хутор Веселый,

Весь самострой — сто двадцать дворов.

Милые… Страшные… Как новоселы

Их тела заселили ров.

Лежат, сидят, сползают на бруствер,

У каждого жест удивительно свой.

Зима в мертвеце заморозила чувства,

С которыми смерть принимал живой.

И трупы бредят, грозят, ненавидят,

Как митинг шумит эта мертвая тишь.

В каком бы их ни свалили виде —

Глазами, оскалом, шеей, плечами

Они пререкаются с палачами.

Они восклицают: «Не победишь!»

Да, это стихотворение стоило того, чтобы о нем узнали все бойцы и командиры армии! И его читали, декламировали на митингах, оно вело воинов в новые бои, звало к мести.

* * *

Итак, части и соединения 51-й армии двигались уже к Севастополю. Туда же были нацелены удары и еще двух армий фронта.

По мере нашего продвижения вперед, к морю, равнинная местность центральной части полуострова все чаще вздымалась горными складками. С каждым километром они становились круче, нависали над дорогами, стискивали их, все больше ограничивая маневр войск.

Противник, разумеется, укрепил все эти теснины. Здесь он то и дело устраивал засады, его танки и мотопехота при поддержке самолетов, базировавшихся на Севастопольском аэродроме, делали все, чтобы задержать советские войска.

Кроме того, гитлеровцы в спешном порядке отводили свои части и соединения с сивашского, перекопского и керченского направлений, ставя их на внешний обвод Севастопольского укрепленного рубежа. Мы знали, что этот рубеж проходит по очень выгодным для обороны высотам, таким, как Мекензиевы горы, Сахарная головка, Сапун-гора, Карагач. И представляли, сколь тяжело будет прорывать эту оборону и освобождать Севастополь. Но в то же время твердо верили — освободим!

На девятый день наступательных боев, а точнее, 17 апреля наша армия тремя своими корпусами вышла на линию Мекензиевы горы, Сахарная головка, Сапун-гора. Но овладеть Севастополем с ходу не удалось. Поступил приказ более тщательно подготовиться к повторному штурму, пополнить за счет партизанских отрядов и местных жителей, подлежащих мобилизации, части и соединения. Следовало также подвезти боеприпасы, горючее, продовольствие.

Противник, естественно, тоже не терял времени даром. Он лихорадочно совершенствовал свою оборону, еще больше насыщал огневыми средствами передний край, опоясывал склоны высот многоярусной системой огневых точек. В полосе наступления только нашей армии противник разместил на каждый километр обороны десятки дотов и дзотов.

Впоследствии мы произвели более точный подсчет огневой насыщенности вражеской обороны. Выяснили, что против нас действовали 106 дотов и 211 дзотов. А при пересчете на стволы выходило 120 пулеметов, 30 орудий и минометов на 1 километр фронта. Что и говорить, очень внушительно!

— Ничего, одолеем и эту оборону! — убежденно сказал во время одной из наших бесед командир роты капитан (ему было присвоено очередное воинское звание) Субачев. — Силы теперь на нашей стороне. Не то теперь уж время. Помнится, когда мы стояли в обороне под Севастополем, а немцы наступали, двести четыре тысячи солдат они кинули на нас. Да еще при поддержке почти полтысячи танков и шестисот самолетов. А нас тогда намного меньше было. Но ведь двести пятьдесят дней держали их здесь. Ну а сейчас… Сейчас легче. Вот малость подучим новобранцев и — в бой.

В нашу армию в эти дни влилось 15 тыс. человек пополнения. Обучить новичков владению оружием, приобщить их к боевому опыту, причем сделать это в считанные дни — такова была задача, вставшая перед командирами и политработниками всех соединений.

Сразу скажу, что работу партийно-политического аппарата во многом облегчало то, что воины пополнения, как правило местные жители, неудержимо рвались в бой, чтобы как можно скорее освободить свой край от немецко-фашистских захватчиков.

И все-таки оккупация наложила некоторый отпечаток на сознание людей. Многие бойцы из пополнения нуждались в политическом воспитании, в расширении кругозора. Оно и понятно: люди годами были оторваны от жизни страны.

А было и нечто другое. Однажды, когда мы были уже у селения Узенбаш, мне довелось услышать такого рода разговор.

— Поскорее бы нам, — говорил один из новобранцев, — очистить Крым от фашистов да на виноградниках потом поработать. Время-то сейчас эвон какое, апрель на дворе…

— Не то ты говоришь, парень, — возразил ему бывалый боец. — Выходит, вам, крымчанам, — на виноградники, и нам, остальным, окончательной победы над гитлеровцами добиваться? Узко смотришь, дорогой, только со своей колокольни. Крым-то мы всей страной отбивали, так? Поэтому вместе и доколачивать врага надо. И вместе же спросить с него за все, что он на советской земле натворил. В том числе и в Крыму. Мы вон в Симферополе ходили к братским могилам, что на воинском кладбище. Там пятнадцать с лишним тысяч наших товарищей лежат. Да еще и в Васильевке кладбище. В Армянске тоже больше тысячи наших побратимов, что в бою полегли. А в Вишняковке, Клепинино, Пушкине, на Перекопе? И все — за твой Крым. Нелегко он нам достался… Кстати, среди них и твои земляки, крымчане, есть. А так… Ты взгляни вокруг себя. Мы здесь, можно сказать, со всей страны собраны. Меня хотя бы возьми. Родился и жил в Юхнове, а воюю здесь, в Крыму… Так что, брат, Родина для нас не один Крым.

— Не держите, братцы, зла на парня, — вмешался в разговор один из земляков крымчанина. — Накипело в наших сердцах, аж внутри жжет, разум туманится. Вот и получается… Иногда брякнешь что — самому потом стыдно. — Он помолчал с минуту, затем продолжил глухим голосом: — Слышал я, будто сам гад Гитлер лично собирался у нас в Бахчисарайском дворце попировать, офицериков своих повеселить. Туда даже наших девушек подбирали. Которая сопротивлялась, ту сразу же — под расстрел. Так и сестренка моя, Галя, говорят, погибла. Так что мне заканчивать войну в Крыму никак нельзя. Мне в Берлине побывать надо. Да мне ли одному?!

…Такие солдатские разговоры мы широко использовали затем в воспитательной работе с пополнением.

* * *

Между тем подготовка к взятию Севастополя шла своим чередом. В дивизиях формировались штурмовые группы. Они детально знакомились с планом города, с районами, в которых им предстояло действовать. Там же, где позволяли обстановка и местность, бойцы практически отрабатывали прорыв вражеской обороны, приемы уличного боя.

А все началось с 77-й стрелковой дивизии, которой командовал полковник А. П. Родионов. Как-то, приехав туда, я в одном из ее полков увидел такую картину. Выбрав участок, по своему рельефу схожий с местностью в полосе вражеской обороны, подразделения этой части репетировали предстоящую атаку. Они упражнялись в приемах рукопашного боя, отрабатывали метание гранат, ведение прицельного ружейно-пулеметного огня.

По возвращении в штаб корпуса доложил об увиденном генерал-лейтенанту Миссану. Иван Ильич похвалил инициативу Родионова и тут же приказал распространить его опыт на все соединения корпуса.

Такие тренировки бойцов начали проводиться повсюду. А в 346-й стрелковой дивизии прошли даже занятия с командирами штурмовых групп.

Кстати, о 346-й дивизии. Накануне штурма Севастополя я побывал в том полку, которым командовал подполковник Л. И. Серин. Самого командира полка застал на наблюдательном пункте, где он как раз инструктировал своих комбатов. С помощью биноклей и стереотруб они изучали передний край вражеской обороны, расположение огневых точек, подходы к ним, так называемые мертвые зоны. Тут же обговаривали способы предстоящих действий.

И вот я услышал, как подполковник Серин, обращаясь к собравшимся, сказал:

— Когда двести шестьдесят третья дивизия возьмет Сахарную головку, а мы — вон ту безымянную высоту, то Севастополь, считайте, уже будет наш.

— Не наш, а перед нами, — счел нужным поправить его я, подходя. — А что дальше?

— Это тоже учтено, — снова с какой-то легкостью отозвался подполковник. — Нашему полку отведена корабельная сторона и улица Будищева. Мы продумали организацию боя и за эти объекты. Возьмем их, товарищ полковник, не беспокойтесь…

Конечно, не очень-то удобно поучать командира полка в присутствии его комбатов. Но и мириться с таким шапкозакидательским настроением подполковника тоже было нельзя. Поэтому я, подчеркнув, что каждый из собравшихся здесь должен четко выполнять все приказы и распоряжения своего командира полка, в то же время указал, что с взятием двух названных высот бой за Севастополь далеко не закончится. Своей кульминации он достигнет именно в городе, где враг будет упорно защищать каждый дом, каждую улицу. Потому-то и надо готовиться к бою со всей ответственностью, не надеясь на легкий успех.

Смотрю, подполковник Серин потупился смущенно. «Ничего, — думаю, — переживешь. Зато в следующий раз не будешь настраивать подчиненных командиров на бой-игру. Это же может в большую кровь вылиться».

А теперь хочется сказать несколько слов о штурмовых группах. Необходимость их создания, понятное дело, вызывалась спецификой предстоящих боевых действий. Ведь мы готовились вести их на сильнопересеченной местности, против оборонительных заслонов врага, сведенных в цепь опорных пунктов. И здесь просто необходимо было иметь сильные, но в то же время и мобильные ударные подразделения, способные действовать как в составе своих полков, так и в отрыве от них, самостоятельно.

Штурмовые группы были незаменимы и в уличном бою. Ведь здесь масса войск могла бы создать только тесноту, скученность, привести к лишним потерям. А штурмовая группа легче управляема, гибка, способна незаметно просочиться там, где полк и даже батальон вряд ли пройдут без острой и затяжной схватки.

Из каких же сил состояла эта группа? Как правило, в нее входила стрелковая рота со средствами усиления: саперными отделениями, расчетами станковых пулеметов и противотанковых орудий, связистами, санитарами. Главная ставка здесь делалась на легкую артиллерию, ибо орудия приходилось перекатывать только на руках. Но эти орудия могли вести борьбу и с танками, и с долговременными огневыми точками.

Следует сказать, что каждая штурмовая группа получала и красные флаги. Они предназначались для водружения на отбитых у врага господствующих высотах, на крышах городских зданий — словом, повсюду, где наши бойцы добивались успеха. А сам вид развевающихся флагов, естественно, вдохновлял воинов на новые ратные подвиги.

Перед началом штурма Севастополя в войсках армии царил необычайно высокий патриотический подъем. Везде проходили партийные и комсомольские собрания. Десятки, сотни бойцов изъявляли желание стать коммунистами или членами ВЛКСМ. И лучшие из лучших удостаивались этой чести.

В полки и дивизии армии и нашего корпуса приехали представители прессы. По этому поводу, помнится, у меня с генерал-майором Д. И. Станкевским произошел даже такой разговор:

— Сущая беда, товарищ полковник, с этими корреспондентами, — жаловался комдив. — Лезут прямо в огонь. Непременно, видите ли, им надо в бою лично участвовать.

А я ведь за них в ответе. Может быть, хоть вы, товарищ полковник, на них как-то подействуете?

— Тут уж ничего не поделаешь, — пожал плечами я. — Корреспондент имеет законное право, даже обязанность, писать о том, что видел сам. С чужих слов вряд ли правдоподобно получится.

Словом, вопрос, поднятый комдивом, так и остался открытым. Больше того, следовало не опекать корреспондентов, а, напротив, всеми силами помогать им. Пусть славят героев Крыма.

Кстати, двое наших гостей были из газеты «Правда». Это Леонид Соболев и Иван Золин. Армейская газета тоже была представлена в корпусе двумя своими корреспондентами — Алимом Кешоковым и Кайсыном Кулиевым. Как и правдисты, они мечтали войти в Севастополь вместе с передовыми частями. И вошли. Но, к сожалению, не все. Во время штурма Сапун-горы один из них — Кайсын Кулиев, был ранен в ногу и его пришлось эвакуировать в тыл.

Но об этом рассказ еще впереди. А пока… Пока правдист Иван Иванович Золин сидел в одном окопе с пулеметчиком Кузьмой Москаленко и торопливо записывал в блокнот воспоминания последнего о том, как он еще в сорок втором сражался на этих высотах, защищая Севастополь. А вот сейчас вернулся, чтобы освободить его.

* * *

И вот наступил день 7 мая 1944 года. С утра мощная артиллерийская канонада сотрясла вокруг и воздух и землю. Вражеские позиции сразу же заволокло дымом и пылью. Над нашими боевыми порядками тут же пронеслись эскадрильи краснозвездных штурмовиков. Они тоже начали обрабатывать передний край обороны гитлеровцев…

В назначенный час в зенит рванулись сигнальные ракеты. Вскипело многоголосое «ура». Наши полки и дивизии двинулись вперед.

Казалось, после такого огненного ада они не встретят особого сопротивления. Но, видимо, крепко сработали фашисты свои доты и дзоты. Ожили их пулеметы, подали голос орудия и минометы. Штурмующим батальонам вскоре пришлось залечь.

Создалось критическое положение. Ведь любое промедление грозило новыми неоправданными потерями. Это хорошо понимал и командир 1166-го полка подполковник А. П. Чистяков, батальоны которого штурмовали Сапун-гору. А вот теперь залегли перед ней.

Опасную заминку заметили и на КП дивизии.

— Чистяков! — крикнул в трубку генерал Станкевский. — Почему залегли? Вперед, немедленно вперед!

Голос комдива будто подхлестнул подполковника. Решение пришло мгновенно. Схватив автомат, Чистяков по ходу сообщения бросился в батальон, который находился на самом острие атаки.

Здесь бойцы торопливо орудовали лопатами, окапываясь. Казалось, под таким плотным огнем их просто невозможно оторвать от земли.

Но вот среди них показалась высокая стройная фигура их командира полка. Не кланяясь пулям, он бросился вперед, крикнув на бегу:

— За Родину! Ура-а!

Его клич тут же подхватили бойцы батальона. Они дружно поднялись и ринулись за подполковником. Теперь уже ничто не могло остановить их…

Вот Чистякова обогнал красноармеец Кузьма Москаленко. В его руках уже не пулемет, а развевающийся на ветру красный флаг. Его он должен водрузить на вершине горы. Должен! Но… Москаленко вдруг покачнулся и упал, выронив флаг. Но его древко тут же подхватил бежавший рядом красноармеец Агапов. Пуля нашла и его — он был ранен. Однако флаг продолжали нести к вершине. Его передавали из рук в руки, его рвали пули и осколки, но он по-прежнему гордо реял впереди наступающих цепей. И ни один из бойцов не хотел отстать от красного стяга, он вел их к вершине Сапун-горы…

В этом бою не раз отличался уже знакомый читателю комбат X. Гатажоков. Вместе со своими бойцами он врывался во вражеские траншеи, огнем из автомата и гранатами разил гитлеровцев. Следуя примеру любимого комбата, чудеса отваги и мужества проявляли и бойцы.

Вот, например, как описал один из подвигов, совершенных при штурме Сапун-горы, Леонид Соболев в своей статье «Дорогами побед». Она была напечатана в «Правде» 13 мая 1944 года. В ней говорилось: «Высота безымянная, расположенная возле Сапун-горы, встречала батальон жестоким огнем. И там, спасая от него товарищей, ринулся на амбразуру дота красноармеец Н. А. Афанасьев. Он был убит, но тело героя закрыло амбразуру, и рота прорвалась».

И подвигов, подобных этому, в те дни было совершено немало.

Высота Сахарная головка… Ее штурмовали подразделения 263-й стрелковой дивизии генерала А. И. Пыхтина. И в частности, батальон 995-го стрелкового полка.

…Яростный огонь врага заставил бойцов снова залечь. И тогда вперед рванулся красноармеец Басан Бадминов. Где ползком, а где и короткими перебежками, укрываясь за валунами, усеявшими склон высоты, он все ближе и ближе подбирался к вражескому дзоту.

Вот до амбразуры, из которой яростно строчил пулемет, осталось метров пятнадцать, не больше. Басан чуть привстал и швырнул в нее связку гранат. Но одновременно и сам упал: фашистская пуля в последний момент сразила героя. Но путь батальону был открыт…

— Фактов героизма у нас много, — докладывал мне потом начподив 263-й стрелковой дивизии полковник Д. Я. Артюхин. — И заметьте, подвиги совершают воины многих национальностей.

И рассказал несколько таких случаев.

…До траншей противника оставалось всего каких-то 90–100 метров. Нужен был еще один бросок, один рывок, и судьба боя будет решена. Но слишком уж плотен пулеметный огонь. Даже головы не поднять…

Но вот из залегшей цепи во весь рост встает красноармеец казах Бекеш Тайшинов. С криком «Ура!» он бросается вперед. И этого оказалось достаточно, чтобы воины, презирая смерть, дружно последовали за героем. Траншеи наши!

…Во время одной из атак тяжелое ранение получил узбек Хайдер Хосянов. Но герой не покинул поле боя, а дрался с врагом до тех пор, пока не потерял сознание. Уже раненный, он уничтожил из автомата несколько фашистов.

Такими воинами можно было только гордиться.

* * *

Фронтовая дружба… Высочайший смысл заключен в этих словах. Это трудно описать. Это надо видеть. Видеть, как из одной фляги целый взвод утолял жажду на Сиваше. Как одну цигарку курили пять, а то и шесть человек.

Как ели бойцы из одного котелка. И как отдавали свою жизнь за товарища.

Один из штурмовых отрядов был у нас полностью комсомольским. Командовал им башкир капитан Иван Григорьевич Подольцев. Храбро воевало это подразделение.

В период боев за Севастополь штурмовому отряду капитана Подольцева была поставлена задача во что бы то ни стало занять одну из высот, которая, главенствуя над местностью, использовалась гитлеровцами для сдерживания наступления едва ли не всей 263-й стрелковой дивизии.

Задача была не из легких. Ведь высота даже на первый взгляд представляла собой довольно крепкий орешек. Опутанная многоярусными рядами колючей проволоки, утыканная огневыми точками врага, она к тому же была защищена и довольно плотными минными полями.

Но приказ есть приказ. Его нужно выполнять.

Первое, что сделал Подольцев, это вызвал саперов и приказал под покровом темноты обезвредить мины и проделать проходы в проволочном заграждении. Затем штурмовики с приданной им батареей 45-мм пушек тихо вошли в эти проходы и обрушили на врага неожиданный удар. Гитлеровцы в панике бежали с высоты.

Но с рассветом фашисты решили выправить создавшееся положение. Они бросили на закрепившуюся на высоте штурмовую группу капитана И. Г. Подольцева четыре танка и до батальона пехоты. Завязался жаркий бой. Артиллерийский расчет в составе комсомольцев Н. Кузнецова, В. Глазова и С. Акельжанова первым открыл огонь по фашистским бронированным машинам.

Сразу же загорелось два вражеских танка. Остальные, не выдержав поединка с советскими артиллеристами, попытались было повернуть назад, но тоже были подбиты. Пехота же, оставшись без поддержки танков, залегла. И тут наши бойцы, ведомые членом ВЛКСМ лейтенантом В. Карповым, ринулись в контратаку. Гитлеровцы дрогнули, начали поспешно отступать. И больше уже не делали попыток вернуть высоту.

Но это, так сказать, хроника боя. А если более детально…

…Даже раненые здесь не выпускали из рук оружия. А один из них, комсомолец И. Дроздов, раненный в бедро, подполз к пулемету, расчет которого был выведен из строя, и открыл по гитлеровцам губительный огонь. 50 фашистов нашли в этом бою смерть от метких очередей отважного воина.

Не менее мужественно сражались и остальные бойцы штурмовой группы. Во время контратаки особенно отличились такие комсомольцы, как Г. Конюкан, С. Акельжанов, X. Чистоклетов и В. Бельский. Действуя штыком и прикладом, они в рукопашной схватке уничтожили более 20 гитлеровцев и захватили исправный пулемет.

Отбив атаку врага на высоту, штурмовая группа капитана Подольцева вскоре ворвалась на городскую окраину. И тут в районе вокзала фашисты снова предприняли против нее мощную контратаку. Погиб И. Г. Подольцев. Ранен командир одного из взводов лейтенант В. Карпов. Командование взводом взял на себя старший сержант С. Акельжанов.

Этот молодой комсомолец-казах в недалеком прошлом был хорошим разведчиком. Имел на счету 4 захваченных в плен «языков». Грудь отважного воина уже тогда украшали орден Красного Знамени, два ордена Красной Звезды, орден Славы третьей степени и многие медали. Возглавляемый им взвод нанес немалый урон фашистам.

А при штурме высоты Сахарная головка отличился автоматчик из 997-го стрелкового полка Михаил Буряк. Когда огонь двух фашистских пулеметов преградил путь его батальону, Михаил, умело используя каждую складку местности, пополз вперед и гранатами подорвал их. Затем, первым ворвавшись во вражескую траншею, уложил из автомата еще около десятка гитлеровцев. Всего же в этом бою Буряк записал на свой личный счет 23 фашиста.

* * *

Итак, несмотря на ожесточенное сопротивление гитлеровцев, наши войска не только выбили их с гряды высот, охраняющих подступы к Севастополю, но и ворвались на окраины города. В стане врага вспыхнула паника. Вот, например, какими докладами немецких офицеров своему высшему командованию был в те дни буквально заполнен эфир:

«Нужны подкрепления. В батальоне осталось двадцать человек!..»

«Русские врываются в третью траншею!..»

«Фланг открыт… Подразделения неуправляемы!..»

Эти доклады перехватили, подключившись в радиосеть противника, капитан А. Федин и радист М. Герасимов.

В этой обстановке командующий армией генерал Я. Г. Крейзер приказал генералу К. П. Неверову, командиру находящегося во втором эшелоне 10-го корпуса, немедленно вступить в бой, чтобы максимально развить успех, достигнутый передовыми соединениями.

Почти одновременно была введена в бой и 279-я стрелковая дивизия В. С. Потапенко. Она также находилась во втором эшелоне, но не армии, а 1-го гвардейского корпуса.

Бои разгорелись с новой силой. В этот период особенно отличилась 2-я рота 1001-го полка, которой командовал старший лейтенант Г. И. Бирюков. Одной из первых ворвавшись на окраину Севастополя, она, завязав уличные бои, уничтожила 130 фашистских солдат и офицеров, а 50 взяла в плен. В качестве трофеев ротой было захвачено 6 вражеских пушек, 4 миномета, 8 пулеметов, 2 склада с продовольствием и фуражом, а также склад с боеприпасами.

В конце концов враг не выдержал нашего натиска и начал поспешно отступать в сторону Херсонеса. Побудило его к этому опасение оказаться в окружении. Ведь с выходом войск 1-го гвардейского стрелкового корпуса к бухте Южная, с которым тесно взаимодействовали части 263, 346 и 279-й дивизий, это стало едва ли не реальностью.

Кстати, прорыв 1-го гвардейского корпуса к бухте Южная значительно облегчил действия 2-й гвардейской армии в Бертеневке, северной части Севастополя.

Да, шли кровопролитнейшие бои. А вокруг, несмотря на войну, бушевала крымская весна. Ведь было уже начало мая, период цветения. И мириады опавших белых, розовых и желтых цветочных лепестков ложились на землю, кружились над склонами гор, устилали свежие холмики братских могил. И нес ветерок пьянящий аромат горных трав и прогретой земли.

И бывало, что, готовясь к очередному броску в атаку, потянет носом боец этот аромат, крякнет умиленно и расслабленно, прижмурит глаза. Но тут же замотает головой, отгоняя от себя невоенное наваждение. Рано, рано расслабляться. Воевать еще да воевать!

И рвались войска к морю, гудели дороги, ревели моторы самолетов, оглашались горы и долы раскатистым грохотом пулеметных очередей, уханьем пушек. Такими и остались в моей памяти заключительные дни боев в Крыму: грохот, гул, прогорклый запах пороха и вместе с тем ослепительно яркое солнце, цветение земли, бездонная лазурь неба и моря.

Севастополь был очищен от немецко-фашистских захватчиков 9 мая 1944 года. Но на этом бои за освобождение Крыма не закончились. Остатки 17-й гитлеровской армии сгрудились на его юго-западном мысе — у Херсонеса. Там врагом еще раньше была создана оборонительная линия, которую он называл эвакуационным обводом. Здесь-то противник и попытался задержать продвижение наших частей и соединений.

Одновременно сюда, к Херсонесу, срочно стягивались все его морские транспортные средства, чтобы в последний момент забрать остатки разбитой 17-й армии и переправить их через море. Но суда, стянутые к Херсонесу, так никуда и не ушли. Большинство из них были потоплены кораблями Черноморского флота, действия которых активно поддерживала и морская авиация.

Что же касается остатков 17-й немецко-фашистской армии, то с ними покончили части и соединения Приморской армии, с которой тесно взаимодействовал 10-й стрелковый корпус нашей армии. Таким образом, спустя всего три дня после освобождения Севастополя на Крымском полуострове не осталось ни одного вражеского солдата.

* * *

…Севастополь праздновал свое освобождение. Горожане, как исстари водится на Руси, встречали долгожданных советских воинов хлебом-солью. Не знаю, каких усилий им стоило отыскать эти столь драгоценные по военному времени продукты, но и хлеб и соль все-таки были.

Их несла на чистом рушнике немолодая уже женщина, из-под платка которой выбивались пепельно-седые волосы. Она шла впереди огромной массы людей. И пусть хлеб у нее в руках был далеко не сдобным, а соли и была-то всего одна щепотка. Но, право же, мне не доводилось еще видеть человека более растроганного, чем командир полка подполковник Л. И. Серин. Ведь именно ему выпало принять этот приветственный старорусский дар.

— Спасибо, родные, безграничное спасибо! — произнесла женщина, протягивая хлеб-соль и склоняя голову. Хотела еще что-то сказать, но Серин обнял ее, бережно поцеловал в морщинистую щеку.

— И вам, мамаша, великое спасибо! — с волнением выдавил он из непослушных губ. — Спасибо и вам, люди добрые! И… простите. Простите, что мы раньше не пришли. Знаем ведь, как вам тут пришлось…

Да, в Крыму фашисты похозяйничали основательно. Помнится, пользуясь выпавшим нам как-то свободным временем, мы решили устроить поездку по крымскому побережью. Побывали в Гурзуфе, Ялте, Алупке… И немало наслышались здесь о «делах» гитлеровских оккупантов. Так, все здравницы, в которых перед войной отдыхали советские трудящиеся, были отданы в полное ведение фашистских офицеров, а многие крымские дворцы стали собственностью приближенных фюрера.

Но теперь все вновь вернулось к своим законным хозяевам — рабочим, колхозникам, интеллигенции Советской страны. Верилось, что на этих лазурных пляжах вскоре вновь зазвенят голоса счастливой пионерии, вспыхнут костры Артека.

Конечно, многие санаторные здания лежали тогда в руинах, зияли проломами мертвые лечебные корпуса. Но мы знали, что придет время и они поднимутся из руин. Главное ведь то, что золотой крымский берег, вот это синее море снова наши!

И мы гордились тем, что свершили. Верили, наш народ по достоинству оценит подвиг своих сыновей, вернувших Родине Крым.

Так оно и случилось. Уже после войны на Сапун-горе взметнулся ввысь обелиск Славы, на граните которого золотом высечены такие слова:

Слава вам, храбрые, слава, бесстрашные,

Вечную славу пост вам народ.

Доблестно жившие, смерть сокрушившие,

Память о вас никогда не умрет…

Но это будет. А пока еще шла война…

Глава четвертая. В состав 1-го Прибалтийского…

Итак, 17-я армия вермахта перестала существовать. На крымскую землю пришел долгожданный мир. Вернулись к своим обычным делам органы Советской власти, приступили к работе военные комиссариаты. К ним сразу же потянулись длинные очереди мужчин призывного возраста. Натерпевшись лиха за время вражеской оккупации, люди изъявляли горячее желание стать в строй, чтобы с оружием в руках мстить ненавистным гитлеровцам за все их злодеяния.

Наши командиры также помогали военкомам в организации призывных комиссий, медицинских пунктов, в распределении новобранцев по воинским частям.

Забот с пополнением хватало. Ведь в подразделения подчас поступали сугубо штатские люди. Большинство из них не имели ни малейшего представления о военной службе, не знали, как пользоваться оружием, эксплуатировать боевую технику. И наша задача состояла в том, чтобы в предельно сжатые сроки привить молодым бойцам необходимые навыки, хотя бы первоначально подготовить их к предстоящим испытаниям.

С этой целью командование, штаб корпуса в срочном порядке организовали в полках инструктажи командиров батальонов, рот и взводов. С ними была отработана единая методика занятий, доведены до них схемы тренировок. Внимание командиров, кроме того, обратили на необходимость подбора знающих свое дело, требовательных сержантов, тех, которые могли бы научить своих новых подчиненных умелым действиям на поле боя.

Свое совещание провели и мы, работники политотдела корпуса. На нем решили привлечь к разработке тематики политических информации и бесед таких опытных пропагандистов, как майоры Г. Здюмаев, Н. Гуля, подполковники Н. Птецов и И. Писарский. В план агитационно-массовых мероприятий включили беседы об успехах советских войск в операциях 1943–1944 годов, о разгроме немецко-фашистской группировки в Крыму, о замечательных делах тружеников тыла, обеспечивающих армию и флот всем необходимым для боя. Большое внимание было обращено и на доведение до воинов всех фактов зверств фашистских оккупантов на крымской земле. К этим беседам привлекли очевидцев, чудом уцелевших от расправ. И надо сразу отметить, что их рассказы производили на бойцов глубокое впечатление, пробуждали в сердцах жгучую ненависть к врагу, поднимали боевой дух.

И пожалуй, не было ни одного занятия или политической информации, на которых бы новобранцам не рассказывалось о славных боевых традициях их полка, батальона, роты и даже взвода, отделения. Назывались имена героев, раскрывались совершенные ими подвиги.

Нередко перед слушателями выступали и сами отличившиеся в боях воины. На личном примере они довольно убедительно показывали, на что способен храбрый, умелый и дисциплинированный красноармеец.

В трудах и заботах время летело очень быстро. Ведь, бывало, только встанешь, и сразу же в машину. Так целый день и мотаешься по дивизиям и полкам. Подчас и о еде не вспомнишь. Ибо сосала душу постоянная тревога: как бы не расслабились люди. Ведь сейчас выстрелов нет, бомбежки тоже. Вокруг тишь да покой. К тому же и солнышко пригревает. Море ласковое рядом. В этих условиях недолго в эдакое отпускное состояние впасть. Дескать, отосплюсь, отгуляю за все лишения, пережитые на сивашском плацдарме…

Что греха таить, некоторые поддавались этому настроению. И бойцы, и даже командиры. И нам, политработникам, в тесном содружестве с командирами приходилось время от времени изгонять из душ людей расслабленность, тыловое настроение, заставлять проводить занятия без послаблений и упрощенчества, с полной отдачей.

Ну а в свободное от занятий время… Здесь тоже не было места скуке. Мы демонстрировали воинам кинофильмы, организовывали спортивные соревнования, беседы и лекции. Словом, нам удалось сохранить в подразделениях порядок и высокую организованность, наладить качественное проведение боевой учебы.

А между тем сводки Совинформбюро доносили до нас все новые и новые радостные вести с фронтов. Мы внимательно слушали их, и каждый мысленно задавал себе один и тот же вопрос: а когда же наступит наш черед?

И он, этот черед, наступил. Случилось это в начале июля. Первым делом в составе нашего корпуса произошли некоторые изменения. Так, 33-я гвардейская стрелковая дивизия, прошедшая вместе с нами через весь Крым, была вновь отозвана в подчинение 2-й гвардейской армии. Остальным же корпусам и дивизиям приказали погрузиться в вагоны и быть готовыми совершить марш по железной дороге. Куда? Об этом мы могли лишь догадываться. Пункт назначения держался пока в строжайшей тайне.

* * *

Два эшелона, вместившие в себя штаб корпуса и связанные с ним службы, двигались несколько в отрыве от основной массы войск. Вскоре они втянулись на территорию Украины. Но здесь не задержались, а повезли нас дальше, к северу. Из всего этого мы сделали соответствующие выводы и перестали вглядываться в топографические карты, на которых были отмечены южные фронты. Наш пункт назначения был, выходит, где-то дальше, севернее.

Шли дни. А эшелоны по-прежнему грохотали по стальным путям. Не тратя времени даром, мы прямо на ходу проводили в вагонах партийные и комсомольские собрания, заседания парткомиссий, на которых рассматривали дела о приеме в партию новых членов. Нам очень хотелось еще до начала боев создать полнокровные парторганизации в каждом подразделении, провести с парторгами рот семинары.

Каждое утро в вагонах, где следовал личный состав, проводились и политические информации, на которых командиры и бойцы знакомились с последними событиями на фронтах, с внутренним и международным положением нашей страны.

Затем следовали два часа чисто боевых занятий. В течение их воины изучали материальную часть и тактико-технические данные своего оружия, теоретически знакомились с правилами ухода за ним в полевых условиях. Эти занятия были особенно нужны молодым солдатам-крымчанам, которые пока еще не имели боевого опыта.

И вот наконец войска прибыли в свои районы выгрузки. Что касается управления корпуса, то наши эшелоны выгрузились под Витебском.

Прямо со станций дивизии своим ходом направлялись к линии фронта. Предстояло совершить 400-километровый марш и уже 18 июля быть в местечке Утена, что на территории Литвы.

Это расстояние части и соединения корпуса преодолели ровно за десять суток. В иные из них бойцам и командирам приходилось отмерять по пятьдесят и более километров. Это, естественно, стоило им неимоверного напряжения сил. И думается, в успехе марша не последнюю роль сыграла и проведенная нами подготовка к нему. Мы, политработники, сумели-таки пробудить в сердцах воинов высокий порыв, немало сделали для укрепления дисциплины в подразделениях, организации взаимовыручки. Потому-то в период этого перехода у нас не было отставших подразделений, даже отдельных бойцов. Наиболее закаленные воины помогали своим молодым сослуживцам обрести так называемое второе дыхание, нередко брали у них оружие, вещмешки, давая товарищам возможность отдохнуть и перебороть переутомление.

Двигались мы большей частью ночами, строго соблюдая при этом меры светомаскировки. Политработники не подкачали и здесь. Они снова и снова объясняли бойцам необходимость строгого соблюдения дисциплины марша, рассказывали, к чему может привести даже короткая вспышка фары. И получалось, что на десятки километров растягивались колонны, а бросишь взгляд вдоль них — ни одного высверка, ни одного огонька цигарки. И только на привалах, набросив на головы плащ-палатки, воины позволяли себе сделать одну-две торопливые затяжки.

Объективности ради следует сказать, что вражеская авиация донимала нас не очень-то сильно и во время дневных переходов. Налеты, правда, были, иногда довольно интенсивные. Но наши зенитчики давали врагу достойный отпор.

Разведывательные же самолеты, так называемые «рамы», висели в небе постоянно. Но на них мы почти не обращали внимания.

На исходе десятых суток прибыли наконец в заданный район сосредоточения. И сразу же получили приказ командующего 1-м Прибалтийским фронтом генерала армии И. X. Баграмяна, согласно которому мы должны были уже в ночь на 20 июля сменить войска генерала А. П. Белобородова и занять участок фронта, ограниченный на правом фланге Салос-озером и населенным пунктом Ильчис, на левом — поселком Шишкиняй и озером Рубиняй. С этого-то рубежа 51-я армия и должна была, развивая успех уже имеющегося прорыва, к исходу 22 июля освободить город Паневежис, после чего наступать на Шяуляй.

* * *

Боевые действия, которые вели в тот период войска 1-го Прибалтийского фронта, имели большое оперативно-стратегическое значение. Вот что скажет о них позже германский генерал Ганс Фриснер в своей книге «Проигранные сражения». В ней автор приводит доклад фюреру в связи с продвижением советских войск в Прибалтике:

«Обстановка на фронте группы армий «Центр» уже позволяет говорить о серьезной угрозе южному крылу группы армий «Север». Противник всеми силами будет пытаться сохранить прежнее направление удара — на Ригу. Это практически означает, что группа армий «Север» будет изолирована. Противник уже сейчас ведет наступление крупными силами на второстепенном направлении… Если это наступление будет успешным, весь восточный участок фронта группы армий «Север» окажется под угрозой.

Трезво оценивая обстановку, можно сделать только один вывод: для спасения группы армий «Север» необходимо, оставив достаточно сильные арьергардные группы, способные вести сдерживающие бои, отвести армии в следующих направлениях: армейскую группу «Нарва» — в направлении Таллина, откуда в зависимости от развития обстановки эвакуировать ее морским путем в Ригу, Лиепаю или Клайпеду…»

Содержание этого доклада говорит само за себя. Да, фашистские войска в тот период действительно оказались в крайне тяжелом положении.

У нас также имелись свои проблемы. Ведь мы отлично понимали, что бои в Прибалтике будут нелегкими. Враг располагает здесь немалыми силами. По данным нашей разведки, он имеет до 800 тые. человек личного состава, примерно 1200 танков и самоходных установок, почти 400 боевых самолетов, около 7 тыс. единиц ствольной артиллерии, много другой техники.

Конечно, мы тоже располагали не менее мощными силами. Наши войска к тому же имели богатый боевой опыт и были способны решать любые задачи. Но не могло не беспокоить и то обстоятельство, что в нашей армии было все же около тридцати тысяч новобранцев, влившихся в нее еще в Крыму. Разумеется, первоначальную подготовку они прошли — на нее мы потратили целый месяц, — когда еще стояли под Севастополем. Там учили людей действиям во время атаки, ведению огня из личного оружия, метанию гранат, борьбе с танками противника. Но это, как говорится, были всего лишь азы военной науки. Главную школу — школу фронтового опыта — новички еще не проходили. И тут было над чем серьезно подумать.

А в предстоящей наступательной операции войскам 1-го Прибалтийского фронта нашей армии отводилась немалая роль. Командование, учитывая, что 51-я уже проявила себя как объединение, довольно стойкое в обороне и имеющее богатый опыт наступательных действий, приняло решение выдвинуть нас на главное направление. Тут уж нужно было готовиться основательно.

Немало беспокойств при подготовке к наступлению приносило и вот еще какое обстоятельство. Если в боях по освобождению Крыма мы имели дело с мирным населением, оторванным от своей страны оккупацией лишь на какие-то два года, то здесь, в Прибалтике, нам предстояло действовать на территории, где советская власть просуществовала до войны всего-навсего один год. И конечно же за столь короткое время население не успело еще по-настоящему освоиться с новым укладом жизни, немало людей продолжало оставаться в плену буржуазных предрассудков, закрепленных теперь еще и фашистской демагогией.

Все это, естественно, требовало от нас, политработников, особого подхода к ведению разъяснительной работы. С одной стороны, было необходимо ознакомить наших бойцов и командиров с общей обстановкой в Прибалтийских республиках, с другой — растолковать местному населению весь характер преобразований, связанных с возвратом советского правопорядка. Словом, войсковая политработа на сей раз очень тесно смыкалась с политическим воспитанием местного населения.

И мы поступали так: как только тот или иной населенный пункт оказывался в наших руках, политработники соединений сразу же старались установить связь с активистами-подпольщиками, рабочими промышленных предприятий. И уже через них доводить до людей слова правды.

К исходу 21 июля 51-я армия завершила сосредоточение войск и с рассветом следующего дня уже была готова начать наступление.

В назначенный час полки и дивизии завязали бои. Первые сообщения показали, что гитлеровцы намерены оказать нам упорное сопротивление. Продвижение атакующих войск с самого начала проходило медленно, они несли значительные потери. Пришлось на ходу производить перегруппировку сил.

Постепенно чаша весов все же стала склоняться в нашу пользу, сопротивление гитлеровцев заметно слабело. В донесениях замелькали вначале сведения об оставлении противником небольших хуторов, затем и более крупных населенных пунктов. Вскоре 63-й стрелковый корпус после упорного шестичасового боя овладел городом Паневежис.

Командиры, штабы и политорганы соединений стремились поддержать высокий боевой порыв бойцов. Лучшие из них оперативно представлялись к правительственным наградам. А политотделы рекомендовали командирам частей так же, без раскачки, готовить и отсылать благодарственные письма родным и близким отличившихся воинов, сообщать об их ратных подвигах на предприятия, в колхозы и совхозы, где эти герои трудились до войны.

Что же конкретно сообщалось в этих письмах? Приведу одно из них дословно. Оно было написано командиром 948-го стрелкового полка и адресовано жене красноармейца А. К. Скокова.

«Уважаемая Мария Васильевна, — писал подполковник Крысов. — С радостью сообщаю, что Ваш муж Скоков Андрей Константинович проявил мужество и отвагу в боях за освобождение Советской Прибалтики. Родина высоко оценила его заслуги, наградив орденом Красной Звезды. Сердечно поздравляю Вас и желаю Вам здоровья и счастья.

Командир части Крысов».

И подобных писем было отправлено в те дни немало. Мы, политработники, внимательно следили за их прохождением, всячески популяризировали сам факт отправки такого письма. И естественно, знакомили воинов с ответами на них, если они поступали.

Сразу скажу, что жена красноармейца Скокова ответила нам. К сожалению, этого письма Марии Васильевны у меня не сохранилось. Потому-то и воспроизведу здесь другой ответ, который прислала мать красноармейца Шиленкова. Обращаясь к командиру, она писала:

«Я получила Ваше сообщение о награждении моего сына. Приношу Вам искреннюю благодарность за внимание ко мне. Да, у меня теперь есть все основания гордиться своим сыном, а также остальными героями Отечественной войны, не жалеющими сил и жизней для спасения Родины от гитлеровских банд…»

Письмо заканчивалось обращением к сослуживцам сына и в дальнейшем жестоко мстить фашистским захватчикам за горе, причиненное нашему народу.

Такие ответы служили отличнейшим пропагандистским материалом. Мы всегда оглашали их как на митингах, так и в беседах с личным составом подразделений.

* * *

Между тем войска нашей армии, преследуя отходящего противника, вышли к важному административному центру и крупному железнодорожному узлу — городу Шяуляй. 27 июля генерал Я. Г. Крейзер доложил в штаб фронта: «Во взаимодействии с 3-м мехкорпусом генерала Обухова, дивизиями генералов Бобракова и Толстова, а также комдивом 87 сд 1-го гвардейского корпуса полковником Куляко ведем бой на юго-восточной окраине города Шяуляй…»

А удержать этот город враг стремился во что бы то ни стало. Он укрепил все подступы к нему, превратил каждый квартал, каждый дом в довольно серьезные очаги сопротивления. Подтянул и резервы.

Нам же важно было сохранить боевой порыв своих войск, развить успех, достигнутый еще в боях под Паневежисом. Потому-то все части и соединения и облетел страстный призыв: «Даешь Шяуляй! Устроим фашистам второй Крым!» Он звучал в устной пропаганде, пламенел на страницах газет и листовок.

И вот наши передовые батальоны ворвались-таки на улицы города. При поддержке артиллерии и танков они захватывали все новые и новые дома, выкуривая из них вражеских автоматчиков. Все смешалось в гуле орудийной пальбы, реве моторов, пулеметном стрекоте. Где наши, где гитлеровцы — порой и не разобрать. Сражение шло за отдельные строения, даже этажи, перекрестки улиц, узловые пункты города.

…Одна из рот 267-й стрелковой дивизии вынуждена была залечь перед небольшой площадью, встреченная плотным пулеметным огнем из окон приземистого, толстостенного здания. В дополнение ко всему откуда-то из-за домов по ней начали бить вражеские минометы. И хотя мины рвались несколько в стороне, осколки все равно долетали до залегших бойцов. А вот раза два выстрелило и полевое орудие, снаряды врезались в стену ближнего дома, осыпав наших воинов кирпичной крошкой и осколками оконного стекла.

В этих условиях командир роты связался со штабом батальона, вызывая на подмогу танки.

— А пока они подтягиваются, будем действовать самостоятельно, — сказал он. И приказал: — Костюка ко мне!

Григорий Костюк, парторг роты, только что оставшийся за командира взвода, отправленного в лазарет, подполз к ротному.

— Бронебойщики в строю? — спросил его тот.

— Два расчета есть…

— Хорошо. Берите их и вместе со взводом обходите площадь справа по примыкающим улицам. Во что бы то ни стало уничтожить пулеметные точки в доме!

Парторг, держась ближе к стенам домов, повел взвод и расчеты ПТР в обход площади. Фашисты, видимо, не ожидали этого маневра, сосредоточив все свое внимание только на площади. Это-то и дало нашим воинам возможность беспрепятственно преодолеть наиболее опасный участок и выйти к приземистому особняку с тыла.

И тут враг заметил их. Раздались пулеметные очереди, пули зацокали по булыжному тротуару, высекая из него искры. Но бронебойщики тоже были начеку. По оконным проемам ударили противотанковые ружья. И в ту же секунду бойцы, увлекаемые парторгом, ворвались в дом.

Гитлеровцы сопротивлялись отчаянно. Но не помогло и это. Взвод Григория Костюка почти без потерь овладел домом. А тут в атаку поднялась уже вся рота. Преодолев площадь, она устремилась дальше, к центру города.

Не менее отважно действовал в Шяуляе и командир саперного взвода лейтенант И. Миненков. В один из моментов наши танки неожиданно наткнулись на минное поле. Смертоносные «сюрпризы» были заложены фашистами прямо под камни мостовой. Срочно вызвали саперов.

— Прикройте-ка нас огоньком! — попросил танкистов Миненков и первым пополз к заминированному участку.

За ним двинулись остальные саперы взвода.

Ударили танковые орудия. Под их прикрытием миненковцы начали спешно извлекать из-под камней мины. Путь танкам был расчищен в считанные минуты. Боевые машины возобновили атаку.

Позже танкисты говорили Миненкову:

— Ну и ловок же ты, лейтенант! И смелости тебе не занимать. С тобой и до Берлина дойти можно!

— А мы и дойдем! — твердо заверил Миненков.

В другом районе города враг применил против наших танков зенитную артиллерию. И тогда на помощь танкистам пришел взвод под командованием младшего лейтенанта Л. Борискина. Совершив дерзкий маневр, он вышел в тыл к зенитчикам. В коротком бою смельчаки уничтожили гранатами прислугу орудий и открыли путь своим танкам.

А вот какой подвиг совершил другой парторг роты — Николай Зюзин. С группой бойцов он захватил зенитное орудие врага и, развернув его, открыл огонь по фашистским пулеметам, что били из подвалов ближнего здания. Это-то и предопределило успех наступающей роты.

27 июля Шяуляй был полностью очищен от противника. С его освобождением перед советскими войсками открылся прямой путь к Балтийскому морю.

Прямой, но нелегкий. Враг еще располагал довольно значительными силами. К тому же в случае дальнейшего продвижения наших частей и соединений на запад над их флангами неизбежно нависли бы армии гитлеровской группы «Север». Риск был слишком велик.

В этой обстановке Ставка Верховного Главнокомандующего приказала повернуть фронт нашего наступления почти на 90 градусов. Теперь удар наносился в северном направлении. Цель — выйти к Рижскому заливу и тем самым отрезать группу вражеских армий «Север» от Восточной Пруссии.

Но вначале нужно было освободить Елгаву. Этот город, как и Шяуляй, представлял собой важный железнодорожный узел. И было очевидно, что фашисты постараются всеми силами удержать его.

Командиры, штабы, партийно-политический аппарат 51-й армии очень тщательно подготовились к боям за Елгаву. И хотя времени в нашем распоряжении было крайне мало, использовали для работы с людьми буквально каждую минуту, так как хорошо понимали, что от их настроя будет во многом зависеть стремительность продвижения наших частей и соединений.

Кстати сказать, в ходе подготовки к взятию Елгавы мы неожиданно столкнулись с довольно своеобразной проблемой. Суть ее состояла в том, что в этом городе имелось немало древних архитектурных памятников, которые конечно же нужно было сберечь от разрушений и пожаров. Среди них — знаменитый дворец, построенный еще в 1733 году по проекту русского зодчего Растрелли. Немалую ценность представляли и здания университетского городка, другие старинные сооружения.

Но как сделать так, чтобы одновременно и врага выбить из Елгавы, и эти ценности сохранить? Правильно ли поймут бойцы наше требование быть особенно осмотрительными и осторожными в период жестоких схваток с врагом у стен старинных архитектурных сооружений? Не получится ли так, что какой-нибудь лихой артиллерист, напротив, посмотрит эдак с усмешкой на дворец да и скажет: «Нечего жалеть какие-то там княжеские палаты». Да и бабахнет прямой наводкой по лепным украшениям. Ведь в горячке боя при виде крови и смерти чувства к прекрасному притупляются, немудрено и потерять над собой контроль.

Рассудив так, мы тут же направились в те подразделения, которым предстояло действовать в районах дворцовой застройки. Провели с бойцами и командирами разъяснительные беседы.

Помнится, поначалу нас слушали с настороженностью, кое-кто даже ворчал:

— Получается, мы дворец этот беречь будем, а фашисты засядут в нем да и примутся поливать нас оттуда свинцом. Веселенькое дело!..

Пришлось еще и еще раз убеждать этих недовольных, разъяснять, что атака дворца будет осуществлена мощным, стремительным рывком сразу с нескольких направлений. По разрушать здание все-таки нельзя.

С этой же целью у нас были выпущены листовки, в которых также рассказывалось о дворце, пояснялась его всемирно-историческая ценность. О нем писали и дивизионные газеты.

Забегая вперед, скажу, что вся эта работа принесла свои плоды. Нам удалось свести к минимуму разрушение старинных строений в Елгаве.

Но вернемся снова к подготовке взятия Елгавы. Хорошо потрудились в эти дни и партийные организации частей и подразделений. Везде прошли партсобрания, на которых в члены и кандидатами в члены ВКП(б) были приняты десятки передовых воинов. Так, только в одной 279-й стрелковой дивизии поступило сразу 211 заявлений, в которых бойцы и командиры изъявляли желание пойти в бой коммунистами. Правда, партийная комиссия успела рассмотреть лишь дела 153 человек и выдать 127 партбилетов. И все же партийные организации или группы были созданы практически в каждом подразделении.

За день до начала боев за Елгаву мы, работники политотдела, снова выехали в войска. Майору Г. П. Здюмаеву выпало быть в 279-й стрелковой дивизии, подполковнику Н. С. Птецову — в 347-й. Я же направился в 346-ю дивизию.

* * *

К 10 часам утра части 3-го танкового корпуса и 279-й стрелковой дивизии уже завязали бой на юго-западной окраине Елгавы. Продвижение их, поначалу довольно медленное, ускорилось, когда в дело была введена еще и 347-я стрелковая дивизия генерала Юхимчука.

Весь день не умолкал гром сражения. Лишь к вечеру нашим полкам удалось овладеть переправами через реку Платене и ворваться на городские улицы. С юго-востока осуществили такой же прорыв части, действия которых координировал заместитель командира дивизии полковник Ушманин.

Гитлеровцы сопротивлялись отчаянно. В Елгаве они тоже укрепили каменные дома, железнодорожные насыпи, взяли под обстрел пушек и пулеметов все улицы. Двое суток без сна и отдыха сражались в городе наши бойцы, выбивая фашистов едва ли не из каждого дома. Причем наряду с мужеством и героизмом проявляли порой и завидную смекалку. Приведу такой пример.

…Путь отделению, которым командовал старший сержант К. Фирсов, преградил каменный дом, из окон которого гитлеровцы вели очень плотный автоматный и пулеметный огонь. «А что, если их выкурить…» — подумал старший сержант, заметив поблизости кучу древесного хлама. Мысль понравилась. И Фирсов тут же приказал своим бойцам разложить с подветренной стороны дома огромный костер.

Воины так и поступили. Но сухие дрова вспыхнули как порох. Тогда огонь был притушен густолистыми сырыми ветками. Теперь едкий дым пополз уже к дому. Через выбитые стекла окон он быстро заполнил внутренние помещения, в которых укрывались гитлеровские автоматчики и пулеметчики. И тогда фашисты, решив, что дом подожжен, начали выпрыгивать из окон, пытаясь укрыться в соседнем здании. Но бойцы Фирсова были начеку. Они вылавливали фашистов, уничтожая тех, кто пытался оказать сопротивление. Так в Елгаве были захвачены первые пленные.

Отличился в тех боях и другой старший сержант — Иван Ткачев, комсорг батальона. Рота, в которой он как раз находился, попала под прицельный огонь вражеского пулемета, установленного на чердаке кирпичного здания. Старший сержант Ткачев вызвался уничтожить это препятствие. Он сумел-таки найти скрытые подходы к вражеской огневой точке и противотанковой гранатой подорвал ее. Путь роте был открыт.

Итак, после двух дней ожесточенных боев Елгава была освобождена. Одновременно к Рижскому заливу неудержимо рвались 417-я стрелковая дивизия и 8-я мехбригада под командованием полковника С. Д. Кремера. Но прежде чем выйти к заливу, эти соединения имели еще задачу овладеть городами Кемери и Тукумс, что и было ими блестяще выполнено. И уже затем, передав оборону этих городов двигавшейся следом 346-й дивизии генерала Д. И. Стапкевского, пошли дальше, к Рижскому заливу.

Таким образом, наши войска оказались на берегу Рижского залива. Этим-то и завершилась наступательная операция, длившаяся 11 дней. В ходе ее 51-я армия освободила от врага 4500 населенных пунктов, нанесла ему огромный урон в живой силе и технике. Группа фашистских армий «Север», насчитывавшая в своих рядах более 200 тыс. человек личного состава, оказалась отрезанной от Восточной Пруссии.

Однако гитлеровцев это как будто бы и не очень взволновало. Больше того, их командование начало вынашивать сумасбродную идею использования войск прибалтийской группировки для последующего нанесения удара по советским дивизиям. Об этом плане нам вскоре стало известно из перехваченных радиопереговоров и других документов.

Да, фашисты еще на что-то надеялись. Хотя… у них были на это некоторые основания. Дело в том, что быстрое продвижение наших войск на елгавском направлении таило в себе, как ни странно, опасность для нас. В чем именно? А в том, что фронт наступления армии к этому времени сильно растянулся, достигнув протяженности в 300 километров. Начала ощущаться довольно острая нехватка людей, боеприпасов. Правда, включение в наш состав новой, 16-й литовской дивизии, вставшей в оборону под Шяуляем, несколько облегчило положение. Но все-таки не могло полностью избавить нас от тревожных забот.

Не на это ли надеялось командование вермахта? Вероятнее всего — да. Но надеждам гитлеровцев не суждено было сбыться.

* * *

Наш 1-й гвардейский корпус, имея в своем составе 247, 346, 347 и 417-ю стрелковые дивизии, обеспечивал оборону участка протяженностью 120 километров. Перед нами противник имел 4 пехотные дивизии, полк береговой обороны и штурмовой батальон, 2 дивизиона самоходных орудий, 3 артиллерийских полка, 8 батарей шестиствольных минометов. Их действия поддерживали эсэсовская танковая бригада, танковая дивизия «Великая Германия», а также орудия крейсера «Принц Евгений», который стоял в это время в прибрежных водах.

Из разведданных мы вскоре узнали и то, что к северо-западу от населенного пункта Добеле сосредоточивается 3-я фашистская танковая армия. Против всей этой махины нам и предстояло действовать…

Да, нелегкую задачу пришлось решать в те дни командиру корпуса генерал-лейтенанту И. И. Миссану. Как удержать столь ограниченными силами 120-километровую оборону? Расположить войска в линию? Рискованно. Растянутые по фронту, они не будут представлять собой сколько-нибудь прочного заслона для противника. При таком построении он сможет осуществить прорыв на любом участке, для этого ему даже не потребуется создавать большого превосходства в силах и средствах.

Кроме того, линейное построение обороны лишит командиров возможности иметь резервы. А оставаться без них на столь широком фронте весьма неразумно.

И тогда, внимательно изучив обстановку, характер действий противника, местность, работники штаба корпуса пришли к убеждению, что гитлеровцы тоже не будут вести наступление сразу на всю ширину нашей обороны. Этому помешают леса, многочисленные озера и реки, довольно крутые всхолмленности. Значит, наиболее активных действий следует ожидать на оперативно важных для врага направлениях.

Поэтому-то комкором и был принят вариант очаговой обороны. Нами были созданы батальонные узлы сопротивления. Правда, некоторые из них располагались без зрительной и даже огневой связи между собой. Но эти промежутки предполагалось отдать под контроль разведывательных и дозорных групп.

Такое построение обороны предъявило повышенные требования и к организации партийно-политической работы в войсках. Поэтому политотдел сразу же собрал на совещание политработников частей и соединений, партийных и комсомольских активистов. Обсудили один вопрос: как обеспечить непрерывное партийное влияние в подразделениях, рассредоточенных на 120-километровом пространстве? Смогут ли наши работники дойти до каждой роты, взвода? Ведь концы, как говорят, неблизкие. А между тем мы не имеем права хоть на время ослаблять свою работу. Наоборот, ее надо еще больше усилить, каждодневно поддерживать в бойцах высокий моральный и боевой дух, веру в свои силы, готовность к любым испытаниям.

Посоветовавшись, решили разбить всю протяженность нашей обороны на несколько участков и на каждом иметь старшим работника покора или начальника политотдела дивизии. Они-то и будут на местах контролировать весь ход партийно-политической работы.

Не остался без нашего внимания и вопрос комплектования разведывательных и дозорных групп. В каждую из них обязательно включались закаленные в боях коммунисты, способные сплотить вокруг себя бойцов, повести их за собой.

Эти и многие другие меры, принятые в те дни командованием и политическим отделом корпуса, конечно же способствовали укреплению нашей в общем-то довольно жидкой обороны.

* * *

А положение на нашем участке фронта между тем оставалось сложным. Генерал Штерн, командующий группой армий «Север», тоже не бездействовал. Имея в своем распоряжении, как уже говорилось, внушительные силы, он рассчитывал в скором времени осуществить прорыв и выйти на соединение с гитлеровскими войсками, действовавшими в Восточной Пруссии.

Правда, осуществить этот его замысел было тоже далеко не просто. Во-первых, пробиваться Штерну пришлось бы только вдоль Балтийского побережья, в южном направлении. А это несло в себе опасность подставить один из своих флангов под удары советских войск, расположенных на рубеже Елгава, Шяуляй, Паневежис. Во-вторых, к этому времени основные силы гитлеровцев откатились уже далеко на запад, пробиваться к ним было делом нелегким, имелся огромный риск распылить свои силы и завязнуть в боях. К тому же рассчитывать на активную помощь потрепанных восточнопрусских дивизий Штерну тоже не приходилось.

И все же, несмотря ни на что, вражеское командование стало готовиться к прорыву.

Для осуществления его гитлеровцы сосредоточили большие силы. Помимо курляндской группировки прорывать оборону советских войск должна была и мощная танковая группа (свыше 300 машин), переброшенная сюда из Восточной Пруссии. Определено было и главное направление удара — шяуляйское, которое прикрывалось у нас лишь частями 16-й литовской дивизии.

Итак, до восьми танковых и моторизованных дивизий врага из 3-й танковой армии вскоре начали сосредоточиваться в районах Векшняй, Тришняй, Ужбертис и Кельме. Они имели задачу ударить на Шяуляй, затем, соединившись с 16-й армией, наступавшей с севера на Елгаву, образовать вдоль моря своеобразный коридор, идущий в направлении на Паневежис, Шяуляй, Елгаву.

Активные действия 3-й фашистской танковой армии начались с утра 16 августа. К исходу же дня противник сумел овладеть населенными пунктами Папиле и Куршенай, а 17 августа нанес мощный удар в направлении Шяуляя. Вклинившись здесь в нашу оборону, он вскоре вышел на рубеж Куршенай, Омолье, Смильгяй. В результате этого непосредственная угроза нависла уже над городом Шяуляй.

Командир литовской дивизии генерал-майор В. А. Кярвалис конечно же хорошо понимал меру возникшей опасности и делал все от него зависящее, чтобы сдержать натиск врага. Мужественно сражались и воины этого соединения. Приведу здесь хронику лишь одного дня их боевых действий.

11 часов утра 18 августа. Фашисты, бросив в бой 20 танков и до батальона пехоты, атакуют позиции 2-й стрелковой роты из 156-го полка. Причем наносят удар в наиболее уязвимое место — в стык между 156-м и 167-м полками.

Превосходство врага в силах довольно велико. Поэтому парторг роты Б. С. Ягедло передает по цепи: «Ни шагу назад! Танки пропустить, огонь по пехоте!»

В это время ударили наши артиллеристы и минометчики, заработали противотанковые ружья. Но фашисты продолжают наседать. Парторг Ягедло одну за другой бросает две гранаты в идущий прямо на него вражеский танк. Гремят взрывы, и броневая махина завертелась на одной гусенице, подставляя борт. Ягедло делает еще один взмах, чтобы бросить третью гранату. Но в этот момент парторга сразила фашистская пуля. И тогда начатое им дело довершает командир батареи 45-мм пушек капитан В. Кабальсис. Он с близкого расстояния расстреливает подбитый героем-коммунистом танк, а затем уничтожает и второй, идущий вслед за первым.

Пехота врага пытается обогнать замедлившие ход танки и вырваться вперед. Но ефрейтор Б. Жилис, пулеметчик, подпустив цепь поближе, открывает по ней губительный огонь. К тому же бронебойщики поджигают еще один танк. Гитлеровцы начинают пятиться, а потом бегут.

Трижды в тот день бросаются на позиции 2-й роты фашисты. И трижды откатываются назад.

И тогда, перегруппировав свои силы, враг в 19 часов 50 минут наносит удар уже в направлении Купри. 11 его танков и 4 бронетранспортера при поддержке автоматчиков атакуют правый фланг 4-й роты этого же полка. А со стороны населенного пункта Иодейка 15 танков и 6 бронетранспортеров, также в сопровождении густых цепей пехоты, пытаются обойти правый фланг 5-й роты.

Но не вышло! Бойцы-литовцы поднимаются в контратаку. Враг снова отброшен. Горят его танки, поле боя устилают сотни трупов уничтоженных гитлеровцев, черный дым стелется по земле…

В итоге бой за Шяуляй выиграли советские воины. Фашистские тайки не прошли.

Здесь хочется сказать, что местное население оказывало нам всяческое содействие и помощь. Уже находясь на территории Литвы, мы узнали, что ее патриоты еще в годы фашистской оккупации немало сделали для освобождения своей родины от ненавистного врага. Так, когда гитлеровцы попытались провести мобилизацию литовцев в свою армию, те сорвали ее. В местечке Жеймелисса подпольными парторганизациями регулярно выпускались листовки, которые призывали не вступать в германскую армию, а идти в партизанские отряды.

И такие призывы находили среди местного населения широкий отклик. Десятки тысяч литовских патриотов шли в партизанские отряды и в свою литовскую дивизию, воевавшую в составе Красной Армии. По далеко не полным данным, местные отряды народных мстителей за годы войны пустили под откос 344 вражеских эшелона, разгромили около 20 фашистских гарнизонов, уничтожив при этом более 10 тыс. гитлеровцев.

А сейчас… Сейчас по инициативе литовских коммунистов местное население производило ремонт дорог и мостов, тем самым способствуя более быстрому продвижению на запад частей и соединений Красной Армии. Представители воссозданных органов Советской власти брали на себя заботу о поддержании порядка в освобожденных от гитлеровцев городах и районах, подбирали помещения для развертывания госпиталей, организовывали снабжение раненых всем необходимым. Литовский народ возвращался в семью советских народов-братьев.

* * *

А бои между тем продолжались. Особой ожесточенности они вскоре достигли на рубеже Рети, Бетери, Добеле, где оборонялись части 267-й стрелковой дивизии. Здесь полк немецкой пехоты, поддержанный 60 танками, атаковал оборону нашего 844-го полка.

Разгорелся жаркий бой, то и дело переходивший в рукопашные схватки. Советские воины не только дрались штыками и прикладами, но и пускали в дело все, чем только можно было уничтожить врага. Одним словом, сражались насмерть.

Так поступил, например, комсомолец И. С. Протвинов. Когда на его окоп пошли танки, он открыл огонь из противотанкового ружья. Но шли-то не простые Т-IV, а Т-VI — «тигры». Их броня оказалась достаточно крепкой, ее из ПТР не очень-то возьмешь.

И тогда боец решается на крайний шаг. Прижав к груди единственную оставшуюся у него противотанковую гранату, Протвинов, подпустив «тигр» на близкое расстояние, бросается под его гусеницы. Гремит мощный взрыв. Ценой своей жизни он останавливает фашистский танк. Бойцы, видевшие подвиг комсомольца И. С. Протвинова, в едином порыве поднялись в контратаку и отбросили врага.

Кстати, в этом бою неплохо поработали и наши артиллеристы. От их меткого огня один за другим вспыхивали немецкие танки. 22 обгоревшие броневые коробки насчитали потом советские воины на поле боя, в том числе и несколько «тигров».

Ну а с пехотой, как уже было сказано, разделались поднявшиеся в контратаку наши стрелковые подразделения.

Отличную боевую выучку показали в тот день и бойцы взвода младшего лейтенанта И. М. Назарова. Его подразделение обороняло хутор Тарбуце. И когда гитлеровцы двинули в атаку танки, а за ними автоматчиков, Назаров приказал пропустить танки и обрушить огонь на пехоту.

Вот броневые машины миновали наши окопы. И следовавшие за ними автоматчики сразу же попали под плотный ружейно-пулеметный огонь.

Танки, чтобы выручить свою попавшую в беду пехоту, вернулись, начали утюжить окопы. Но советские воины на сей раз встретили их уже во всеоружии. Заговорили противотанковые ружья, в ход были пущены гранаты. Потеряв половину танков, гитлеровцы были вынуждены убраться восвояси.

За умело проведенный бой младший лейтенант Иван Михайлович Назаров был удостоен высокого звания Героя Советского Союза, а его подчиненные награждены орденами и медалями.

Пять суток гитлеровцы пытались пробиться через нашу оборону. Они наносили удары то в одном, то в другом месте. Но прорваться все-таки не смогли. Мы одержали очень важную победу. Правда, далась она нам нелегко. Немало было и критических моментов. Расскажу об одном из них.

Это случилось в полосе обороны 417-й стрелковой дивизии, в районе города Добеле, расположенного юго-западнее Елгавы. Это соединение в ночь с 17 на 18 августа по приказу командарма должно было перебросить два своих полка непосредственно к Добеле, а третий — 1372-й стрелковый — оставить пока на прежних рубежах в районе Тукумса.

Враг как будто бы узнал об этом. И 20 августа предпринял здесь очень мощную атаку, фашистские танки, смяв наш полк, почти сразу же вышли в тыл корпуса.

…КП корпуса и политотдел находились в этот момент в небольшом поселке Апшуне. Мы с комкором, помнится, располагались в доме, рядом с которым размещался корпусной узел связи. Он, этот узел, находился рядом с дорогой Добеле — Елгава — Рига и стал первым объектом атаки вражеских танков.

Нас подняла внезапно вспыхнувшая орудийная и пулеметная стрельба. Выбежав наружу, мы услышали приближающийся лязг гусениц, а потом увидели в предрассветной мгле и силуэты приближающихся по дороге танков.

Сомнений быть не могло: фашисты! Что делать? Решили занять оборону наличными силами. Но долго ли продержишься против танков с какой-то сотней бойцов и командиров, причем без артиллерии. С час, не больше. А потом? Потом вражеские танки пойдут гулять по нашим тылам…

Нет, этого допустить нельзя! И генерал И. И. Миссан принял, думается, единственно правильное в данной ситуации решение. Поручив одному из старших командиров руководство обороной поселка, он сел в поджидавшую уже его машину, пригласил меня с собой и приказал как можно быстрее ехать на восток, в 346-ю стрелковую дивизию.

Через час бешеной гонки мы наконец добрались до этого соединения. Генерал Миссан тут же кинулся к радиостанции и связался с командиром соседней дивизии генерал-майором Юхимчуком. Отдал ему приказ: перекрыть артиллерийскими заслонами все дороги, ведущие к Елгаве.

— «Тигры» заходят к тебе в тыл, — пояснил комдиву Миссан. — Их надо остановить. Во всяком случае, не дать врагу возможности овладеть Елгавой.

Как мы потом узнали, генерал Юхимчук, быстро оценив обстановку, стянул на опасный участок всю свою артиллерию и завязал бой с фашистскими танками. Одновременно он выслал связного в дивизию генерал-майора Потапенко и от имени комкора приказал прикрыть тыл и не допустить противника к Елгаве.

Таким образом, полки генерала Потапенко, поддержанные артиллерией Юхимчука, в упорных боях остановили продвижение вражеской танковой колонны. А вскоре она была уничтожена.

А теперь хочется поведать о судьбе тех, кто остался оборонять поселок Апшуне. О них нам рассказали позднее работники политотдела подполковник И. Писарский и майор Г. Здюмаев.

…Оборону заняли десять офицеров штаба и политотдела корпуса и сто тридцать бойцов и сержантов из подразделений обеспечения. У них, как уже говорилось, не было ни артиллерии, ни достаточного количества гранат. И все-таки они смело вступили в схватку с танками врага, задержав их продвижение ровно на столько, сколько потребовалось дивизиям Юхимчука и Потапенко для того, чтобы изготовиться к бою и разгромить-таки бронированную колонну.

В неравном бою у поселка Апшуне погибли не все бойцы и командиры группы. Многие из них, израсходовав боеприпасы, под покровом темноты сумели-таки вырваться из окружения и выйти к своим. А 64 человека пали на поле боя смертью храбрых.

* * *

Итак, встретив на пути к Елгаве заслон, враг, не сумев пробиться, повернул круто на север. И случилось так, что его части неожиданно вышли в тыл 346-й стрелковой дивизии. Правый фланг этого соединения вскоре оказался буквально разметанным, многие подразделения дивизии попали в окружение.

Как это могло случиться? Очень просто. Ведь полки 346-й стрелковой, как и других соединений, были расчленены на батальонные узлы сопротивления, локтевой связи между ними, о чем я говорил выше, не было. Отсутствовало и огневое взаимодействие. Это-то и позволило противнику сравнительно легко просочиться через почти незащищенные стыки и ударить по батальонным узлам сопротивления уже с тыла.

Обстановка сложилась серьезная. Но, к чести командиров попавших в окружение подразделений, они не растерялись. Заняв круговую оборону, любыми способами выходили на связь с вышестоящими штабами. И при малейшей возможности рвали кольцо окружения, соединяясь с другими ротами и батальонами.

Вскоре одна из таких объединенных групп (силой более полка) установила даже взаимодействие с дивизией генерал-майора Юхимчука. Правда, взаимодействием это можно было назвать с большой натяжкой, ведь оно осуществлялось через кольцо вражеского окружения. И все-таки оно было!

В частности, в этот отряд был направлен майор Бублий, получивший от Юхимчука задание согласовать там совместные действия, что и было сделано. А вскоре отряд с одной стороны, а дивизия Юхимчука с другой ударили по противнику, смяли его и соединились. Примерно аналогичным способом были вызволены из окружения и остальные полки и батальоны 346-й дивизии.

Следовательно, враг не добился желаемого, расчлененная им дивизия снова собралась в кулак. Но трудные бои в окружении все-таки сказались на настроении бойцов и даже командиров. Я подметил это сразу, как только побывал в полках 346-й стрелковой.

Естественно, невеселое и даже, можно сказать, подавленное настроение людей меня насторожило. Ведь такого в дивизии раньше не наблюдалось. Разумеется, стал искать этому причины. Откровенные беседы с бойцами, командирами и политработниками вскоре помогли мне установить, что этих причин в общем-то две. Собеседники не скрывали своего недовольства тем, что прорыв вражеских танков оказался для них столь неожиданным.

— Плохо сработала наша разведка, — говорили они. — Ведь знай мы о прорыве заранее, смогли бы приготовить фашистам хорошую «баню». А так…

Но не только, и даже не столько этим объяснялось невеселое настроение товарищей из 346-й. Оказалось, что, как только дивизия вышла из окружения, в ее подразделения сразу же приехало несколько армейских представителей. К сожалению, свою задачу они видели не в том, чтобы подбодрить людей, а в том, чтобы… провести нечто вроде расследования. Вот и стали допытываться у бойцов, кто, по их мнению, явился виновником того, что рота, батальон попали в окружение, как вели себя в той обстановке те или иные воины. Одним словом, люди как бы заранее делились на мужественных и трусов, что, вполне понятно, приводило одних в большое смущение, других же оскорбляло до глубины души.

Бестактное отношение старших товарищей к бойцам и командирам побывавшей в беде дивизии вызывало по меньшей мере недоумение. Поэтому я счел нужным пригласить к себе ретивых «расследователей». Одновременно распорядился собрать и всех политработников, секретарей партийных организаций. Вместе мы обсудили состояние дел в соединении и пришли к заключению, что ведение подобного «дознания» среди бойцов, только что вышедших из окружения, излишне и даже нежелательно. А гостям после совещания предложил вернуться в штаб армии и доложить своим начальникам о моем решении.

В свою очередь я тут же связался по телефону с комкором и поставил его в известность о происшедшем.

— Одобряю ваше решение, — сказал Иван Ильич. — Но с людьми дивизии поработать все-таки надо.

Миссан имел в виду восстановление высокого морального настроя у личного состава соединения, а также приведение в порядок внешнего вида бойцов и сержантов. Ведь многие из них в последнее время изрядно пообносились.

Хочу заметить, что инцидент с «расследованием» был исчерпан не сразу. О нем, естественно, стало известно начальнику штаба армии Я. С. Дашевскому, который, как мне потом сообщили, так докладывал командарму:

— Выборных поступил самочинно, выпроводив из корпуса работников штарма, знакомившихся с моральным состоянием личного состава.

И когда в расположение все той же 346-й стрелковой дивизии прибыл вскоре командующий фронтом генерал армии И. X. Баграмян, сердце мое екнуло. «Ну, — подумал, — сейчас начнется!» Но Иван Христофорович, понимающе взглянув на меня, совсем не сердитым голосом сказал:

— Потом поговорим обо всем, комиссар, потом. Сначала пойдем к бойцам.

Беседовал И. X. Баграмян с людьми тоже по-доброму, задушевно. О причинах окружения не расспрашивал, наоборот, рассказывал о них сам. И очень лестно отозвался о действиях воинов корпуса. «На войне и хуже бывает», — заметил он, исчерпав этой фразой весь наболевший у нас вопрос. И по лицам бойцов было видно, что они очень довольны беседой с командующим фронтом. А когда генерал армии велел даже представить к наградам отличившихся, настроение воинов еще больше поднялось.

Что же касается меня, то Иван Христофорович, прощаясь, лишь усмехнулся. Будто хотел сказать: мол, надо бы тебя пожурить, но не буду. Что было, то прошло…

А вслух, положив руку на мое плечо, высказал:

— Ожидал худшего. Молодцы! Выдержали!

* * *

17 сентября 51-я армия генерала Я. Г. Крейзера в соответствии с приказом командующего фронтом закончила подготовку к новому наступлению. Теперь наш путь лежал на Ригу. Этим самым мы должны были сорвать известное нам намерение противника расширить наконец коридор вдоль берегов Балтики и соединить воедино группы армий «Север» и «Центр».

Но противник все-таки упредил нас. За день до начала нашего наступления 200 его танков, составивших броневой кулак немецких пехотных дивизий, обрушили свой удар на боевые порядки частей и соединений 1-го гвардейского корпуса. Он наносился на участке, имевшем протяженность до 10 километров по фронту.

Врагу после ожесточенных боев удалось вклиниться в нашу оборону на глубину 5–7 километров. Но этот временный успех достался ему дорогой ценой. Около 100 своих танков оставили фашисты на поле боя. Тысячи гитлеровских солдат и офицеров нашли здесь себе могилу. И противник не выдержал, попятился.

А 51-я армия, отразив этот натиск врага, вновь заняла исходное положение для нанесения запланированного удара.

Но в назначенное время он не состоялся. Дело в том, что южнее Риги, на правом крыле 1-го Прибалтийского фронта, противник, как донесла наша разведка, сумел сосредоточить до 16 дивизий, в том числе 4 танковые. Кроме того, в районе Добеле находились еще 5 его танковых дивизий. Силы немалые. Их-то сравнение и вызвало у нашего командования сомнение в возможности отрезать всю эту группировку войск противника, сосредоточенную вокруг Риги, от главных сил.

В связи с этим командование фронта приняло новое решение, получившее одобрение Ставки. В соответствии с ним предусматривалось перегруппировать силы фронта в район Шяуляя, чтобы уже оттуда нанести по врагу главный удар.

Перед началом перегруппировки — а дело было 25 сентября — мы провели совещание начальников политорганов корпуса. Я выступил перед собравшимися, сказал:

— Наступление, товарищи, несколько откладывается, об этом вы уже знаете. Мы приступаем к перегруппировке сил. Она, естественно, будет происходить в непосредственной близости от противника. Следовательно, скрытно переместить такую массу войск будет очень сложно. Но нужно. Поэтому во избежание утечки секретной информации категорически запрещается вести какие-либо разговоры на эту тему по телефонам и рациям, касаться ее на страницах дивизионных газет. Малейшее нарушение этого запрета должно пресекаться со всей строгостью военного времени.

Далее были выработаны конкретные меры по повышению бдительности в войсках. В частности, начальникам политотделов дивизий предложено лично провести беседы с работниками штабов, каждым радистом и телефонистом, обслуживающим корпусные, дивизионные линии связи, осуществлять неослабный контроль и за соблюдением мер необходимой предосторожности на марше.

Через час все политработники убыли в свои соединения. Я же направился в 346-ю стрелковую дивизию.

Этому соединению я уделял столь пристальное внимание далеко не случайно. Хотелось как можно скорее восстановить в нем ту атмосферу, которая царила в дивизии до того, как она побывала в окружении. А то ведь впереди новые испытания. Готова ли она к ним?

С этим вопросом обратился к начподиву полковнику Пантюхову. Тот поначалу лишь усмехнулся в ответ: мол, за одного битого двух небитых дают. Но потом разговорился:

— Конечно, окружение, понесенные при этом потери оставили в сердцах людей горький осадок. К тому же некоторые командиры стали более осмотрительными. Это хорошо. Но, замечаю, кое у кого из них боевой дерзости поубавилось. А без нее на фронте подчас не обойтись…

— Согласен, — поддержал я Пантюхова. — Как бы эта осторожность да осмотрительность?..

— Нет-нет, — перебил меня начподив. — До беды дело не дойдет. Мы с командиром дивизии уже работаем с этими слишком уж осторожными. Помогает. Ну а в отношении бойцов… Сейчас в настроении людей уже заметен перелом к лучшему. Разговоры бодрые, все горят желанием посчитаться с врагом, доказать, что и они не хуже других умеют бить фашистов.

Это-то настроение мы и решили поддержать по приезде в дивизию, в этом направлении и сосредоточить усилия партийно-политической работы.

* * *

Перед началом марша в новый район сосредоточения я побывал и в других дивизиях и полках, встречался там с коммунистами, секретарями комсомольских организаций. В беседах нацеливал активистов на кропотливое разъяснение каждому бойцу важности предстоящей перегруппировки наших войск, ее нужности для будущей победы.

Разумеется, о грядущих боях говорилось лишь в общих чертах: бойцы и командиры низового звена, выступая в поход, не знали, на какой участок фронта перебрасывается их дивизия или полк. Делалось это, как уже говорилось выше, для того, чтобы не дать разведке противника разгадать наши замыслы. И люди, кстати, не расспрашивали нас, ибо каждый отлично понимал, что конкретные боевые задачи они получат в нужное для этого время. А пока же главное — совершить марш быстро, скрытно и без потерь.

Штабы частей и соединений в эти дни потрудились тоже на славу. Ими был разработан четкий порядок движения колонн, тщательно продумано их охранение и инженерное обеспечение. В частности, они учли и то, что на пути движения частей встретится немало рек, речушек и каналов, которые явятся серьезными препятствиями для танков, автомашин и другой боевой техники. Поэтому саперным подразделениям еще заранее были поставлены задачи провести инженерную разведку некоторых мостов и переправ, при необходимости усилить их грузоподъемность, а там, где мосты отсутствуют, построить их, не нарушая, естественно, при этом правил строжайшей маскировки. И надо сразу сказать, что с этим заданием саперы справились успешно.

Перемещались войска преимущественно в ночное время. Как только наступала темнота, стрелковые части и подразделения бесшумно снимались с дневных биваков и быстро двигались заданными маршрутами. Люди не разговаривали, лишь иногда по колонне вполголоса передавались необходимые распоряжения и команды. Естественно, столь чрезмерная осторожность объективной надобности конечно же не имела. Но мы умышленно поддерживали ее для сохранения высокой бдительности, общей дисциплины марша.

Наиболее важным для нас было соблюдение светомаскировки. Командиры очень строго следили за тем, чтобы водители ни на секунду не включали фар, чтобы никто из бойцов не курил открыто. Это соблюдалось даже на привалах. Но курильщики все-таки приспособились. На остановках они конечно же курили. Но как! Держа цигарки в сомкнутых ладонях. Так что, бывало, стоишь рядом, чуешь махорочный дым, а светлячка ни за что не заметишь.

Но как ни маскируйся, а армия — это не иголка, скрыть ее передислокацию трудно. Вот почему мы не сбрасывали со счетов и такой вариант, что фашистскому командованию все же рано или поздно удастся узнать о нашем маневре. Поэтому, чтобы ввести в заблуждение, возможно, следящую за нами вражескую агентурную разведку и таким образом выиграть время, были пущены в ход ложные слухи о целях и направлении перемещения наших частей и соединений.

В распространении этих слухов в какой-то мере участвовали и мы, работники политорганов. Сразу скажу, нет дела более неприятного, чем говорить бойцам и даже командирам неправду. Но мы шли на это ради торжества самой высокой и святой цели — победы над ненавистным фашизмом.

Кстати, специально выступать с утверждением неправды нам обычно и не приходилось. Просто откуда-то появлялся эдакий слушок, который быстро распространялся среди людей. Они при встречах с нами конечно же спрашивали: правда это или нет? Мы же намеренно уклонялись от прямых ответов. Вот тут и пойми, правда это или нет.

Предвижу, что читатель может недоуменно пожать плечами. Что же вы, дескать, товарищи фронтовики, выходит, не доверяли друг другу, играли в прятки? Отвергаю такое предположение со всей решительностью. Мы были на войне, а здесь любая ошибка, любой промах могли стоить многих тысяч человеческих жизней. Поэтому мы просто проявляли предельную бдительность.

К 5 октября 1944 года 51-я армия вместе с войсками 5-й танковой армии незаметно для врага уже заняли исходные рубежи для нанесения решительного удара в направлении Паланга, Руцава.

* * *

Осень 1944 года в Прибалтике выдалась непогожая. И в ночь на 6 октября непроглядная темень закутала небо и землю. Не видно ни зги. Не переставая идет холодный окладной дождь.

И все-таки именно в ночь на 6 октября мы пошли вперед. Наша цель — войти в прорыв, пробитый незадолго до этого в обороне врага частями 43-й и 6-й армий, и затем уже действовать самостоятельно.

Шли буквально на ощупь. Направление движения командиры держали по компасам. Знали лишь то, что надо идти все время строго на запад.

На запад! Там морское побережье. Достичь его, выйти к седой Балтике — это было мечтой каждого бойца и командира.

Едва оказались на оперативном просторе, как вступили в соприкосновение с противником. Удар наших полков и дивизий был настолько неожиданным, что фашисты почти тотчас же обратились в бегство. Пять суток мы гнали их, не давая ни часа передышки. Прошли за это время 120 километров.

Конечно, гитлеровцы оказывали нам сопротивление. Но было заметно, что их боевой дух уже далеко не тот, что прежде, он надломлен, от былой самоуверенности фашистских вояк мало что осталось. Это, естественно, воодушевляло наших воинов, они действовали в бою все более дерзко и напористо, не боясь идти на оправданный риск, перехватывая у врага инициативу.

В этих боях геройски сражались многие уже знакомые читателю по боям в Крыму бойцы и командиры, например, комбат X. Гатажоков.

…Его батальон безостановочно преследовал отходящего противника. После нескольких мелких стычек с вражескими заслонами он в полном составе вышел к переезду Приекуле. Уже стемнело. Утих и бушевавший весь день шквальный ветер. Отчетливее стали слышны звуки.

Чуткий слух горца Гатажокова сразу уловил у переезда шум движения больших людских масс, перестук орудийных колес, негромкую речь на чужом языке. Сомнений нет: и переезд и поселок Приекуле в руках врага. Но сколько там гитлеровцев? Батальон, полк?

Разбираться в этом нет времени. Фашисты вот-вот обнаружат советский батальон. Значит… Да, нужно атаковать! Первыми! На нашей стороне ночь, а она союзница смелых и умелых.

Вызвав ротных, Гатажоков коротко поставил перед ними задачу: 1-й роте — продолжать движение по дороге до соприкосновения с противником, 2-ю и 3-ю роты комбат лично поведет в обход Приекуле.

Бой должна была начать 1-я рота. Она-то и прикует к себе все внимание фашистов. А в это время внезапный удар во фланг врагу нанесут подразделения под командованием Гатажокова…

Дерзкий замысел комбата полностью удался. Гитлеровцы, застигнутые врасплох, в панике заметались, их офицеры потеряли власть над своими подчиненными. Это-то и довершило дело. Целый вражеский полк был разгромлен за какой-то неполный час ночного боя. Не многим фашистам удалось уйти от меткого огня советских воинов.

В этом бою отличилась и минометная рота под командованием Ивана Петровича Субачева. Она уничтожила сотни вражеских солдат и офицеров. А когда кончились мины, ее расчеты взялись за стрелковое оружие.

Но наступило утро. Было ясно, что фашисты не смирятся с создавшимся положением и попытаются выправить его. А у минометчиков, как уже говорилось, иссяк боезапас. Как поддерживать батальон Гатажокова?

Выручил счастливый случай: неподалеку от переезда, в лесу, наши воины обнаружили вражеский склад боеприпасов, в том числе и мины. Их-то и использовали субачевцы при отражении утренней контратаки фашистов.

Тогда гитлеровцы бросили в бой танки. Нелегко бы пришлось нашему батальону, не подоспей на помощь зенитная батарея полка. Артиллеристы быстро поставили свои орудия на прямую наводку и вступили в схватку с бронированными машинами.

Три часа продолжалась эта упорная схватка. И все-таки фашисты снова вынуждены были отступить, потеряв на поле боя 14 танков.

Схватки вспыхивали то здесь, то там — на всем протяжении линии фронта. И все же на исходе пятых суток прибрежный коридор, которым еще мог пользоваться враг, был закрыт. И, как верилось нам, надежно. Группировка фашистских войск в Курляндии оказалась в полной изоляции. Уйти ей было некуда.

Мы выполнили стоявшую перед нами задачу: на берег Балтики ступил советский воин.

* * *

Итак, пасмурным днем 10 октября я уже видел перед собой серое, стального отлива, море, волны которого лениво выбрасывали на песчаный берег белые хлопья пены. Глянул на часы. Их стрелки показывали час пополудни.

— Ну что, Иван Семенович? — обратился ко мне генерал Миссан, вместе с которым мы стояли на берегу. — Вот мы и снова у Балтийского моря. И никакого, понимаешь ли, коридора.

— Совершенно точно, Иван Ильич, — ответил я. — Никакого коридора! Крепко заперли мы фашистов. Теперь-то они не вырвутся!

А Балтийское море в тот ненастный октябрьский день выглядело неласково. И все же оно было прекрасным. Хотелось ходить и ходить по его берегу, ощущая на лице свежесть ветра и соленых брызг.

— Вот она, Балтика! Дошли все же! — Сам того не заметив, я, оказывается, произнес это вслух.

— Так точно, дошли, товарищ полковник! — неожиданно услышал я в ответ.

Оглянулся. Сзади, зайдя на полметра в воду, стояли несколько бойцов. Некоторые из них окунали руки. Кое-кто омывал лицо.

— Что, товарищи, морской водицей решили освежиться? — спросил я.

— Ею самой, — с готовностью отозвался пожилой боец. — Натуральной! Она как бы сродни нашей, черноморской…

Мой собеседник оказался человеком довольно общительным. В этот радостный день ему, видимо, особенно хотелось выговориться. Я поддержал беседу, незаметно переведя ее на личность говорившего.

— Фамилия наша, товарищ полковник, — солидно повел речь боец, — Скляренко. Я потому говорю «наша», что нас-то здесь трое находится. Воюем вместе, в одном взводе. Я, значит, Михаил, сын — Григорий, да еще брат мой — Андрей. Все мы, понятно, из одной деревни. Из Орта-Оли, что в Крыму. До войны у нас знаменитейший колхоз был, «Маяк Салынска» прозывался. Самый, можно сказать, первый во всей округе по доходам. Но… Все фашисты проклятые порушили. Так что у нас к ним особый счет… — Боец помолчал. Затем продолжил раздумчиво: — Да-а, шли мы сюда издалека. От теплого моря вот до этого. И очень рады, что дошли…

Я поинтересовался, как воюется им, Скляренкам.

— Да воюем помаленьку, — неохотно ответил Михаил. Потом все-таки опять разговорился: — Вот когда мы двинулись в наступление, то попервости норовили ближе друг к дружке держаться. Ну, вышли однажды к хутору какому-то. И тут под огонь попали. Пулеметный.

Стали, значит, к фашисту поближе подбираться. Подбираемся, как и полагается, ползком да короткими перебежками. Таким манером достигли картофельного поля. А пулемет проклятущий бьет — спасу нет. Патронов, видать, у него целая прорва. Глянул я назад, на командира взвода. А тот знак мне рукой подает. Чтобы, значит, обошли мы тот пулемет слева. Ну, посоветовались мы и порешили: мне с Григорием продолжать по канаве двигаться, она как раз к пулемету ведет. Ну а Андрей… Тот огоньком нас на всякий случай прикроет…

Скоро мы с Григорием и до житного поля добрались. Пулемет — вот он, рядом. Швырнули по гранате. Попали в самый раз. Уложили обоих пулеметчиков. А тут и Андрей к нам подбежал. Кинулись мы к хутору, на ходу бьем из автоматов, шум, стало быть, создаем. Ну и ворвались первыми… Командир взвода потом благодарил меня. А чего меня-то? Я вояка стреляный. Третий раз за оружие берусь, чтобы землю свою оборонять. Вот Андрей с Гришкой — те впервые шинели понадевали. Вот их надо почаще выделять…

Михаил снова сделал паузу. Затем, улыбнувшись, с гордостью заявил:

— А вообще-то мы, Скляренки, из рода в род в солдатах были, родную земельку защищали. И эту земельку, если хотите знать, мы с собой у сердца носим. Весной, помнится, когда мы из дома уходили, жены и сестры, провожая нас, по горсти земли принесли. Родной, из Орта-Оли. С того дня и носим ее… И бьемся за нее с врагом, жестоко бьемся!

Хоть и длинен был рассказ Михаила Скляренко, по выслушал я его с большой охотой. И живо представил себе его семью, дом, деревню, о которой он говорил с такой душевной теплотой и за которую, несомненно, мог бы отдать свою собственную жизнь.

Возвратившись в штаб корпуса, я рассказал политотдельцам о своей встрече на берегу моря. Распорядился в ближайшее время провести в частях и подразделениях беседы о бойцах-патриотах из семьи Скляренко, напечатать о них материалы в дивизионных газетах.

И такая работа была вскоре проведена. Одновременно мы постарались выявить всех отличившихся в октябрьских наступательных боях воинов, сделать их подвиги достоянием каждого бойца и командира.

Итак, мы были уже на берегу Балтийского моря. Сюда наша армия пришла с тяжелыми боями, освободив за это время около 200 населенных пунктов, захватив большое количество вражеской боевой техники и оружия. Достаточно сказать, что в этих боях только мы пленили до 10 тыс. вражеских солдат и офицеров. Успешные действия армии вскоре были отмечены в приказе Ставки Верховного Главнокомандования. А командарм Я. Г. Крейзер, командиры корпусов и дивизий И. И. Миссан, К. П. Неверов, А. X. Юхимчук, Д. И. Станкевский, А. И. Сиванков, А. Г. Майков удостоились высоких правительственных наград.

Но оказавшиеся в курляндском котле немецко-фашистские войска конечно же еще не утратили своей боеспособности. Напротив, командование группы вражеских армий «Север» прилагало все силы к тому, чтобы воодушевить своих солдат и офицеров, заставить их сражаться с неослабевающим упорством. И это ему удавалось.

Мы перешли к обороне. 1-й гвардейский корпус занимал ее в полосе, идущей от морского побережья до Аудари. Правее располагался 10-й корпус, далее — 68-й.

Фронт был довольно беспокойным. Стороны постоянно вели разведку боем, причем подчас довольно значительными силами. Мы стремились нащупать слабые места в обороне врага, чтобы в случае необходимости нанести по курляндский группировке расчленяющие удары. Гитлеровцы же предпринимали лихорадочные попытки все же вырваться из котла.

Одна из них, помнится, произошла в конце октября. В тот день несколько вражеских дивизий, поддержанные значительным количеством танков и самолетов, попытались прорваться на участке Приекуле, Вайнеде, где занимали оборону несколько наших соединений и корпус генерала К. П. Неверова.

Противник, видимо, рассчитывал на внезапность своего удара. Но ошибся. Дивизии неверовского корпуса проявили высокую бдительность, умение вести борьбу с превосходящими силами врага. И тогда, потеряв несколько танков, понеся значительные потери в живой силе, противник вынужден был отойти на исходные позиции.

Этот бой со всей очевидностью показал, что положение группы вражеских армий «Север» довольно незавидное. Ее командующий генерал Шернер уже не имел возможности создать мощный кулак для осуществления прорыва. В чем же дело? А в том, что советское высшее военное командование осуществило такую расстановку сил, что фашистские генералы практически лишились возможности маневрировать своими войсками, зажатыми в котле. У них получалось, как в известной присказке: нос вытащишь — хвост увязнет, хвост вытащишь — нос увязнет. Шернер, к примеру, мог бы бросить на прорыв часть войск из-под Лиепаи. Мог бы, но…

Порт Лиепая был жизненно необходим для самого существования группировки армий «Север». Он давал единственную возможность для их снабжения необходимым для боя. Отвод же войск, прикрывавших Лиепаю, грозил утратой этого порта, а значит, ускорил бы разгром всей окруженной группировки.

К тому же на эту группировку оказывали всевозрастающее давление 2-й и 3-й Прибалтийские фронты. Все это связывало Шернера, как говорится, по рукам и ногам. И он все больше и больше осознавал безнадежность своего положения. Судить об этом можно хотя бы по жесткой категоричности, какой отличались его приказы той поры. Они пестрят такими выражениями, как «ни шагу назад», «до последнего солдата». Подобную интонацию находим мы, в частности, в обращении к личному составу подчиненных ему частей и соединений. «Тем, — говорится в нем, — кто по своей глупости или злонамеренности сравнивает положение наших войск с армией фон Паулюса под Сталинградом и болтает о котле, следует заткнуть глотку».

Да, только отчаяние могло продиктовать подобные слова. Отчаяние обреченного.

Глава пятая. Курляндское «противостояние»

Оборона жила своими тревогами и заботами.

Стояла непогожая балтийская осень. Непрерывно шли унылые дожди, с каждым днем все больше холодало. Близилась зима.

В те дни мы конечно же не знали, сколь долго продлится это курляндское «противостояние». Но на всякий случай в преддверии холодов начали благоустройство своего окопного быта. Ибо опасались, что могут начаться простудные заболевания — а они в условиях торфяников дадут о себе знать очень быстро — или, что еще хуже, приключатся инфекции, борьба с которыми потребует от нас больших усилий.

В первую очередь командование потребовало привести в должный порядок все оборонительные сооружения: отрыть до полного профиля траншеи, окопы, ячейки, оборудовать доты и дзоты, кроме того, подготовить места для отдыха и обогрева личного состава. С этой целью на передовых позициях следовало соорудить утепленные землянки и блиндажи.

По указанию командира корпуса мы, работники политического отдела, провели, выражаясь современным языком, контрольный рейд по полкам и дивизиям в целях выяснения хода подготовки к боевым действиям в зимних условиях. И убедились, что в основном командиры частей и соединений правильно поняли возложенную на них задачу и приняли все меры к тому, чтобы не только укрепить оборону, но и подготовиться к возможным наступательным действиям.

Но, к сожалению, встречались и такие товарищи, которые отнеслись к этому делу халатно. На участках обороны их полков траншеи и окопы были отрыты не в полный профиль, в них стояла вода, бойцы страдали от мокроты и холода, так как землянок на всех не хватало. С подобными командирами, а также с их заместителями по политической части пришлось вести довольно крутой разговор, строго спрашивать за все упущения. И это помогало. Ответственные товарищи стали чаще бывать на передовых позициях, глубже вникать в нужды своих подчиненных.

Во время проведения этого рейда мы согласовали с командирами частей и соединений, где построить дополнительные землянки, уточнили режим дежурства в окопах, порядок отдыха личного состава. Посоветовали выделить специальные команды для заготовки леса и других строительных материалов.

А условия для подобной работы были. Фашисты, уже испытав крепость нашей обороны, на какое-то время притихли. И это дало нам возможность в сравнительно спокойной обстановке продолжать прокладку ходов сообщения, возводить блиндажи — словом, совершенствовать оборону, готовиться к зиме.

Однако отвлечемся от вопроса совершенствования обороны и рассмотрим более внимательно ход партийно-политической работы в те дни.

Как всегда, не терял своей остроты вопрос пополнения партийных рядов. Ведь шли хоть и местного значения, но бои, после каждого из которых в подразделениях гибли люди, в том числе коммунисты и комсомольцы. И нередко получалось так, что роты и даже батальоны лишались своих партийных организаций. Их, естественно, надо было создавать заново. А дело это было довольно трудным. Ведь люди не только гибли, но и выбывали по ранению, в силу служебной необходимости переводились в другие подразделения. Словом, текучесть среди личного состава всегда имела место, мало кто оставался в той или иной роте на длительный срок. И выходило, что иному вступающему в партию не так-то просто было найти рекомендующего.

Где выход из положения? Правда, строгим и в общем-то объективным экзаменатором для красноармейца и командира был бой. Он выявлял душевную закалку человека, его преданность делу партии, своего народа. Однако и в этих условиях допускались досадные промахи: нарушались правила приема, случалась спешка, иногда в партию рекомендовались недостаточно проверенные люди.

Кстати, подобные недостатки, видимо, имели место не только у нас. Вот почему Главное политическое управление РККА вскоре издало даже директиву, в которой рекомендовало в кратчайший срок упорядочить вопрос приема в партию новых членов, осуществлять его в строгом соответствии с уставными положениями.

Сразу же после получения этой директивы мы подготовили и провели в корпусе совещание с начальниками политотделов дивизий, секретарями партийных комиссий. В свою очередь в соединениях прошли семинары с заместителями командиров частей и подразделений по политчасти, парторгами рот и батарей. На них присутствующие всесторонне проанализировали состояние дел с приемом в партию, разобрали конкретные ошибки, изучили передовой опыт.

Во многих полках состоялись затем собрания партийного актива, И если судить по количеству выступающих, по заинтересованности, с какой обсуждались вопросы повестки дня, то можно смело сказать: директива ГлавПУРа вызвала самый живой интерес у коммунистов корпуса.

Лично мне довелось побывать на двух таких активах — в 1164-м стрелковом полку и в 361-м. Здесь в прениях выступили в общей сложности 24 человека, в том числе 6 парторгов рот. О чем они говорили? О необходимости дальнейшего повышения требовательности к вступающим в ВКП(б), об усилении воспитательной работы с молодыми коммунистами.

— А то ведь как бывает? Примут товарища в партию и сразу же перестают работать с ним, — говорилось на одном из активов. — Словно этот человек уже переступил ту черту, грань, за которой ему все ясно и понятно. А так ли это? Ведь практика показывает, что некоторые молодые коммунисты не очень-то пекутся о своем авторитете, не показывают примера остальным бойцам. С такими товарищами еще работать да работать…

Подчеркну, что вопрос о личных морально-боевых качествах коммунистов был, пожалуй, одним из главных в выступлениях на партактивах. И это являлось оправданной закономерностью. Ведь на войне человек ценился прежде всего по тому, как он проявляет себя в бою, насколько он храбр, инициативен и находчив, как точно выполняет приказ командира. И активисты требовали, чтобы каждый коммунист стал в этом плане образцом для своих товарищей, первым шел туда, где труднее, первым поднимался в атаку, личным примером воодушевлял бойцов на ратные подвиги.

Особый спрос на партактивах был предъявлен парторгам низовых партийных организаций. Ведь они постоянно находятся рядом с коммунистами, видят каждый их шаг, слышат каждое их слово. И потому обязаны оказывать на этих товарищей должное партийное воздействие, напоминать им об их долге, помогать всегда оставаться на высоте положения.

* * *

Проверяя работу политорганов ряда других частей и соединений, изучая, как в них соблюдается установленный порядок приема бойцов и командиров в партию, мы, покоровцы, пришли к заключению, что в целом состояние дел не вызывает особой тревоги. Командиры, политработники, партийные организаторы в основном правильно понимают свои задачи, проявляют постоянную заботу об укреплении парторганизаций, расстановке коммунистов на наиболее ответственных местах. Но вместе с тем снова выявилось немало недостатков. Объяснялись они главным образом неопытностью молодых секретарей, подчас их некомпетентностью, слабым контролем за их деятельностью со стороны вышестоящих политорганов.

И еще. Листая дела только что принятых в партию товарищей, читая написанные на них рекомендации, мы неожиданно столкнулись с фактами, мягко выражаясь, необъективности, неточности. В чем они заключались? Вот пример. Члены партии Мухамеджанов и Крыжановский в своих рекомендациях красноармейцу Свиридову написали, что знают товарища с июня 1944 года. А между тем Свиридов прибыл в полк только 10 августа. Пустяк? Вроде бы и да. Однако это нарушение соответствующего положения Устава ВКП(б).

Другой пример. Члены партии Трусов и Цветиков в своих рекомендациях, данных красноармейцу Дмитриеву, указали, что тот в последнем бою лично уничтожил до 10 гитлеровцев. А Дмитриев, как оказалось, в этом бою вообще не участвовал, его даже не было в данный момент в подразделении.

Вызываем рекомендовавших, беседуем с ними. Первое слово Трусову. Тот свою промашку объясняет тем, что данные брал со слов бойцов, близких товарищей красноармейца Дмитриева.

Аналогичное объяснение дал и Цветиков.

Пришлось еще раз напомнить коммунистам, что в этом деле никаких домыслов и вольностей быть не должно, что рекомендующий обязан пользоваться лишь теми фактами, которые проверены им лично.

Встречались досадные пробелы и в работе с кандидатами в члены ВКП(б). Так, знакомясь в артполку 156-й стрелковой дивизии с личными делами коммунистов, я неожиданно обнаружил, что один из них, Турусов, имеет… 17-месячный кандидатский стаж!

— В чем дело? — спрашиваю. — Что, воюет человек плохо?

— Нет, воюет нормально, артиллерист опытный, — отвечает секретарь парторганизации. — Только вот политически подкован слабовато. Газет почти не читает, в событиях, происходящих в мире, не разбирается. Что услышит, тем и живет… На этом основании мы пока и воздерживаемся от принятия его в члены партии.

— Так ведь надо же заняться с человеком!

— Оно, конечно, надо… Но когда? Времени нет…

Пришлось и здесь вмешаться, призвать секретаря парторганизации к добросовестному исполнению возложенных на него обязанностей. Но вместе с тем укорить в душе и себя. Давно ведь известно, что в частях корпуса крайне мало политической литературы. И ты, начальник политотдела корпуса, уже сколько раз собирался обратиться в поарм с просьбой пополнить политической литературой полевые библиотеки соединений и частей. Собирался, но… Заела текучка? Это не оправдание. Сегодня же исправь свою недоработку!

Необходимая литература была заказана.

Спустя примерно месяц после этого памятного дня мне с группой политотдельцев пришлось уже работать в 267-й стрелковой дивизии. Здесь мы проверили, как идут дела по выполнению уже упоминавшейся выше директивы.

Сразу обмолвлюсь: от этой проверки мы многого и не ждали. Ведь шла сырая прибалтийская осень, люди порой даже не успевали вычерпывать воду из окопов. И провести в этих условиях какое-либо крупное мероприятие стоило немалого труда, а зачастую и мужества.

Но, как мы сразу же убедились, фронтовики-партийцы довольно стойко переносили все эти тяготы и лишения, ни на час не забывая о своем долге. В дивизии, как только выдавалось хотя бы относительное затишье, проводились собрания, беседы, читались лекции, шел прием в ВКП(б) новых членов. Словом, партийная работа не затухала.

Основной нашей проверке были подвержены парторганизации двух стрелковых полков, а также деятельность политотдела соединения и партийной комиссии.

Да, к нашему удовлетворению, коммунисты 267-й стрелковой дивизии правильно поняли задачи, поставленные в директиве Главного политического управления РККА. Их обсуждению, например, было посвящено здесь 42 партийных собрания, на которых в прениях выступило более двухсот человек.

Был упорядочен и прием в партию, повышена требовательность как к вступающим в ряды ВКП(б), так и к рекомендующим их товарищам.

В октябре партийные организации дивизии приняли в свои ряды 154 человека. Из них членами ВКП(б) стали 49, а кандидатами в члены ВКП(б) — 105 товарищей. В ноябре высокого звания коммуниста удостоились еще 119 человек.

Следует сказать, что преимущество при вступлении в партию отдавалось здесь особо отличившимся в боях красноармейцам, сержантам и офицерам. Радовало и то, что большинство из принятых в члены и кандидатами в члены ВКП(б) были воинами ведущих по тому времени профессий — автоматчики, пулеметчики, артиллеристы, танкисты, саперы, связисты — словом, люди переднего края. Кстати, красноармейцы, сержанты и старшины составляли около 85 процентов из числа принятых в ВКП(б).

Вместе с тем мы не могли не обратить своего внимания и на то обстоятельство, что в ноябре по сравнению с предыдущим месяцем количество рассмотренных дел по приему в партию в дивизии заметно уменьшилось. Почему? Начали разбираться. И выяснили, что это дают о себе знать элементы некоторой перестраховки: как бы, дескать, не наделать в этом вопросе ошибок и не попасть в разряд не усвоивших требования директивы.

По этому поводу, например, мы конкретно побеседовали с секретарем партийной организации одного из полков капитаном Майоровым. Поначалу он начал утверждать, что в подразделениях полка, мол, нет уже достаточной базы роста. Работники политотдела корпуса тут же опровергли это его утверждение. Ведь они уже изучили положение на местах и выяснили, что среди красноармейцев и сержантов имеется немало желающих стать коммунистами. Просто с ними никто по-настоящему не беседовал, а сами они, товарищи, как правило, скромные, стеснялись высказать это свое заветное желание.

Майоров же стоял на своем. И тогда политотдельцы начали приводить факты: в 1-й стрелковой роте есть пятеро таких воинов, во 2-й пульроте — семеро. Все они бойцы вполне заслуженные, ее раз отличавшиеся в боях. Вот, например, красноармеец Сердитов. Отважный пулеметчик, награжден орденом Отечественной войны II степени, медалью «За отвагу». Доблестно сражался здесь, в Прибалтике, уничтожил большое число вражеских солдат.

А вот и другая кандидатура — красноармеец Байсенов. На фронте с 1941 года. Дважды ранен, но, отлежавшись в госпитале, всякий раз возвращался в строй. Неоднократно заменял в бою раненого командира отделения и даже взвода. Грудь героя украшают орден Красной Звезды и медаль «За боевые заслуги».

Всего же в полку таких товарищей насчитывается 46 человек.

— Видно, и впрямь мы недоглядели своих лучших людей, — согласился наконец с нами капитан Майоров. И твердо пообещал: — Будем устранять недоработку!

Аналогичная ситуация вскрылась и в другом, 844-м стрелковом полку. Здесь только в 1-м батальоне было 17 ветеранов, вполне достойных носить высокое звание коммуниста, не говоря уж о молодых воинах — комсомольцах. Их в подразделении насчитывалось 87 человек. Чем не база роста для парторганизаций?

Да, полковым парторгам было над чем поработать. С нашей помощью они ещё раз убедились в том, что необходимо как можно лучше изучать людей, выявлять их достоинства, отмечать заслуги. А для этого нужно чаще бывать в низовых подразделениях, встречаться с бойцами и младшими командирами непосредственно в окопах, знать их настроение, не упускать из поля зрения ни одного случая отваги и героизма. Это поможет более объективно рассматривать затем дела по приему в партию новых членов.

* * *

Вступление в ряды ВКП(б)… Это было незабываемым событием в жизни каждого фронтовика. Я не раз видел, с каким душевным волнением бойцы писали свои заявления, а затем шли на собрания, на которых эти заявления разбирались. И с какой радостью получали из рук начальников политорганов новенькие кандидатские карточки или партийные билеты!

Я видел, как они вкладывали потом эти дорогие для них книжечки в непромокаемые обложки, прятали во внутренние карманы гимнастерок, ближе к сердцу, чтобы бережно пронести их сквозь огонь войны. Пронести как самый заветный талисман, дающий людям глубокую идейную убежденность, безграничную любовь к советской Родине, вдохновляющий на ратные подвиги во имя победы над ненавистным врагом.

И еще. Фронтовики с большим уважением относились к тем бойцам, которые вступали в партию на полях сражений. В свою очередь и молодые коммунисты гордились этим уважением однополчан, делали все от них зависящее, чтобы быть достойными членами ВКП(б). Политорганы, как правило, не выпускали из поля зрения вступивших в партию бойцов и командиров, старались помочь молодым коммунистам в вопросах самообразования, вырабатывали в каждом из них высокие моральные качества. С этой целью почти во всех полках и дивизиях армии создавались кружки, в которых воины, недавно вступившие в кандидаты или члены партии, изучали вопросы текущей политики, «Краткий курс истории ВКП(б)», речи, доклады и приказы Верховного Главнокомандующего, другие важные документы.

Сейчас даже трудно представить себе, как в тяжелейшей фронтовой обстановке проходили занятия этого кружка. Но проходили. Шли беседы, диспуты. И люди, отключаясь от минометно-артиллерийского грохота переднего края, жадно впитывали в себя знания, обогащали свой духовный мир.

В частях все той же 267-й стрелковой дивизии действовало свыше сорока таких кружков, в которых занимались 168 членов ВКП(б) и 238 кандидатов. Одним из них довольно успешно руководил уже знакомый нам капитан Майоров.

Мне довелось побывать на одном из занятий этого кружка. Проводилось оно в землянке, освещенной лишь тусклым светом, падающим из открытой настежь двери. В эту же дверь проникали отзвуки и артиллерийско-минометной стрельбы, пулеметных очередей. Передовая жила по своим законам.

Но бойцы, пришедшие на занятие, не обращали на это ни малейшего внимания. Они сосредоточенно рассаживались вдоль бревенчатых стен — кто на лавки, кто на сосновые кругляши, а некоторые прямо на полу, благо что настил из горбылей был достаточно чист и сух.

Всего собралось 14 человек.

— Тема сегодняшнего занятия, — объявил капитан Майоров, — требования, которые предъявляет партия к коммунистам армии и флота.

Основным докладчиком выступил сам руководитель кружка. Он подробно изложил слушателям ленинские положения о ведущей роли партии в создании и укреплении рабоче-крестьянской армии, о необходимости насаждения в ней железной дисциплины и революционного порядка, о поддержании высокого морального духа бойцов и командиров. Затем напомнил собравшимся о требованиях последних приказов и директив, рассказал, как выполняют воинский долг коммунисты полка.

Началось собеседование. На нем выступили 9 человек.

— Я свою партийную задачу понимаю так, — сказал, помнится, красноармеец Овчинников. — Все силы отдавать служению Родине, беспощадно бить врага, быть первым в бою…

Далее Овчинников рассказал, как коммунисты их роты помогают командиру поддерживать в подразделении крепкую воинскую дисциплину и порядок, мобилизуют личный состав на качественное выполнение всех его приказов и распоряжений.

О делах коммунистов в своих ротах, взводах и отделениях подробно поведали и другие выступавшие. Собеседование получилось живым, очень полезным.

Следует сказать, что политотдел корпуса в целом одобрил практику кружковых занятий с молодыми коммунистами. Эта форма идейно-политического воспитания в условиях обороны казалась нам наиболее целесообразной. Вместе с тем, подводя итоги проверки, мы сочли необходимым высказать политаппарату 267-й стрелковой дивизии и целый ряд пожеланий. В частности, было рекомендовано улучшить работу с руководителями кружков. Ведь многие из них, как было подмечено, предоставлены самим себе, их почти не инструктируют, они не получают квалифицированной помощи со стороны политотдела соединения.

Наши пожелания дивизионные товарищи восприняли правильно: начали в срочном порядке устранять выявленные в их работе недочеты.

* * *

Не меньшее внимание политотдел корпуса уделял и работе с командирами, штабными партийными организациями. Ведь не секрет, что от компетентности офицеров штабов, их боевой зрелости, распорядительности, умения безошибочно принимать нужные решения, грамотно готовить документы и быстро доводить их содержание до исполнителей во многом зависит успех боя. Интересовал нас и такой вопрос — как взаимодействуют между собой командир, штаб, заместитель командира по политчасти, насколько правильно складываются их отношения и как они влияют на общее состояние дел в части.

Однажды — было это еще в период наступательных боев — мой помощник по комсомольской работе майор М. Русов доложил, что побывал в одном из батальонов 943-го стрелкового полка и встретил там заместителя командира полка по политчасти.

— Ну так что же тут плохого? — сказал я. — Замполит полка в батальоне — это же хорошо. Мы ведь как рат и призываем руководящих товарищей быть ближе к подразделениям переднего края, помогать их командирам и секретарям парторганизаций на месте.

— Хорошо, да не очень, — покачал головой Русов. — Как я выяснил, командир полка подполковник Кузнецов вообще прикрепил своего замполита к этому батальону. И тот уже несколько дней безвылазно находится там, хотя крайней необходимости в этом нет. Обстановка на участке батальона довольно благополучная, а вот другим подразделениям приходится труднее. Замполит, естественно, рвется туда, но Кузнецов его осаживает: действуй, дескать, согласно моим указаниям.

Доклад майора Русова, помнится, насторожил меня. Я решил при первом же удобном случае присмотреться, как Кузнецов вообще руководит своими заместителями. И вскоре выяснил, что этот боевой и совсем даже неплохой командир вместе с тем не очень-то вникает в партийно-политическое обеспечение подчиненных ему подразделений. Случалось, что замполит получал от него примерно такие указания:

— Ты, конечно, комиссар, действуй, проводи свои беседы. Но только в меру, не слишком-то занимай людей, им воевать надо…

То возьмет да и отошлет своего заместителя по политчасти в какой-нибудь батальон. Как в том случае, о котором доложил мне Русов. И предлог подберет вроде бы благой — контролировать и помогать. А впечатление такое, будто отделывается от «лишнего» человека на КП.

Подобное наблюдалось и в некоторых других полках.

Все это нас конечно же взволновало. Нужно было принимать срочные меры. Но как построить свою работу? Посоветовавшись, решили вести ее в двух направлениях: с командирами — с одной стороны, с их заместителями по политчасти — с другой.

В первую очередь, разумеется, взялись за замполитов. Постарались внушить им, что они не обычные заместители, а представители партии, на них возлагается особая ответственность за политическое воспитание бойцов и командиров, за поддержание высокой боеготовности частей и подразделений. Это-то и определяет их роль и место в звене полкового руководства. Поэтому, всемерно укрепляя единоначалие, они обязаны активнее вовлекать в политическую работу и командиров, проявлять в этом деле настойчивость и необходимый такт. И очень плохо, если политработник не может утвердить себя в коллективе, скатывается на путь выполнения лишь мелких, побочных поручений. Ведь тем самым он не только снижает свою значимость как представителя партии, но и ослабляет помощь командиру в воспитании подчиненных.

Большую работу политотдел корпуса провел и с командирами частей. Поскольку все они были коммунистами, нам совсем нетрудно было проследить их участие в жизни парторганизаций, определить, насколько активно они способствуют ходу партийно-политической работы. Увы, не все командиры оказались в этом вопросе на должной высоте. Кое-кто из них политическое воспитание подчиненных полностью возложил на плечи своих замполитов: они, мол, специально обучены этому делу, вот пусть и выполняют его.

И понять их в какой-то мере было можно. Ведь шли бои, перед командирами вставали крайне сложные задачи. Многие из них сутками не знали отдыха. То организовывали отражение вражеских атак, то снаряжали поисковые группы — да мало ли хлопот и забот доставляла война!

И все же партийную работу командир тоже не должен забывать. Именно об этом пошел большой разговор на совещании командного состава частей корпуса, созванном вскоре по инициативе политотдела. Мы разобрали на нем все упущения в ходе партийно-политической работы, допускаемые в частях, которыми командовали полковник Крысов, подполковники Кузнецов и Кравец, выслушали и передовых командиров, которые поделились с участниками совещания положительным опытом.

Особенно запомнилось мне выступление командира артиллерийского полка подполковника Басова.

— Заместитель по политической части — правая рука командира, — сказал он. — Все, что делается в полку, должно идти при его непосредственном участии, наполняться партийным содержанием. Готовится, к примеру, бой. Командир отдает приказ, ставит перед каждым офицером конкретную задачу. Кажется, все ясно, действия подчиненных расписаны до мелочей. Дай только сигнал, и огромная масса людей придет в движение, подобно хорошо отлаженному часовому механизму. Правильно, придет в движение. Но если заранее провести с этими людьми еще и целенаправленную партийно-политическую работу, глубоко разъяснить им суть и смысл боя, они будут сражаться еще лучше, настойчивее. Ведь идейно закаленный боец — потенциальный герой. Понимая это, мы в своей части уделяем большое внимание партийным и комсомольским организациям, нацеливаем командиров на то, чтобы они всегда и во всем опирались на помощь активистов. Поэтому-то в полку и крепкая воинская дисциплина, бойцы не знают в бою страха…

С интересными докладами выступили на совещании и подполковники Серин, Меркулов. Итог же подвел комкор генерал-лейтенант Миссан. Он призвал командиров полков видеть в своих заместителях по политической части первых и надежных помощников, умело использовать их опыт и знания, помнить, что замполит — это полпред партии.

Впоследствии, бывая в полках, политотдельцы помогали их командирам вырабатывать правильный стиль руководства политическим воспитанием личного состава, следили за тем, чтобы те не обходили своих замполитов, проявляли высокую партийность в общих делах.

* * *

Как уже говорилось выше, переход к обороне позволил нам со всей тщательностью проверить состояние дел и в штабных парторганизациях частей и соединений. Сделано это было далеко не случайно. Ведь штабные парторганизации, не побоюсь этого слова, являются едва ли не головными ячейками во всей партийной сети, задают тон в работе парторганизаций подчиненных им подразделений.

Что же выявилось при проверке? Уделяя неослабное внимание парторганизациям частей и подразделений переднего края, мы, мягко выражаясь, проглядели то, что делалось у нас почти под боком, в штабных организациях. Думалось, здесь люди опытные, всесторонне подготовленные, не подведут. А на деле… Предельно загруженные организационной работой, коммунисты штабов порой забывали о своих партийных обязанностях. Парторги не всегда регулярно проводили собрания, почти не обсуждали насущных вопросов в деятельности штабов.

Наиболее глубокую проверку мы провели в 53-й гвардейской стрелковой дивизии. Взяли здесь штабные парторганизации 159-го и 161-го стрелковых полков. Но вначале, естественно, рассмотрели работу парторганизации управления и штаба дивизии. И что же выяснилось? Парторганизация насчитывала в своих рядах 176 членов и 17 кандидатов в члены ВКП(б). Партийный стаж коммунистов распределялся так: вступивших в партию в 1918–1920 годах — 3 человека; в 1921–1925 годах — 3 человека; в 1925–1930 годах — 9; в 1930–1935 годах — 14; в 1935–1940 годах — 20 и в 1941–1944 годах — 113 человек. Для чего я привел эти данные? Да для того, чтобы современный читатель получил достаточно полное представление о составе, можно сказать, типичной дивизионной штабной партийной организации.

Да, данные говорят о том, что подавляющее большинство в ней составляли молодые коммунисты, вступившие в партию уже в период войны. И они, естественно, требовали к себе тоже повышенного внимания. Мы же, работники покора, как уже говорилось, упустили это из виду.

А вот теперь нужно было срочно исправлять создавшееся положение. И мы исправляли.

Дальнейшая проверка выявила, что бюро парторганизации управления и штаба дивизии заседало нерегулярно, на нем почти совсем не обсуждались вопросы, связанные с улучшением работы штаба. В течение нескольких месяцев, например, здесь был заслушан лишь один коммунист — заместитель командира дивизии по тылу, да и то по вопросу о материально-бытовом обеспечении личного состава.

Листая протокол этого заслушивания, можно было убедиться, что проходило оно без должной подготовки, наспех, задачи парторганизации по оказанию помощи службе тыла не были определены. Все завершилось таким непонятным решением: «Партийному бюро составить, резолюцию, исходя из доклада тов. Нестеренко и выступлений членов бюро».

Очень туманное решение. И ни к чему не обязывающее.

Не лучше обстояло дело и с партийными собраниями. За последние пять месяцев здесь прошло лишь одно с повесткой дня «Об идейно-политическом воспитании коммунистов». Но, как оказалось, решения этого собрания остались невыполненными. Активисты не смогли наладить учебу молодых коммунистов, хотя условия для этого были: дивизия некоторое время находилась во втором эшелоне, где конечно же гораздо проще было подготовить и провести семинар, организовать лекцию, политическую беседу.

Немало упущений вскрылось и в работе партийной организации штаба 161-го стрелкового полка. Она велась здесь тоже в большом отрыве от конкретных задач, решаемых частью. Кстати, парторг слабо знал требования наставления по полевой службе штабов и поэтому не мог четко планировать мероприятия, которые помогали бы работникам штаба полка в выполнении их функциональных обязанностей.

Заканчивая работу в этой части, мы решили пригласить на беседу нескольких молодых коммунистов из комендантского взвода. Нам назвали красноармейцев Замятина и Рудмана. У них мы хотели узнать, как они расширяют свой политический кругозор, работают над собой.

И вот в нашу землянку вошли два бойца. При взгляде на них мы даже опешили. Сапоги у обоих грязные, обмундирование порванное, на лицах — трехдневная щетина…

— Что же, — спрашиваем, — у вас за вид, друзья хорошие? Вы же коммунисты, пример для остальных!

— А мы, товарищ полковник, — отвечают, — не. в театре, в окопах же и так сойдет…

И сразу стало ясно, что в комендантском взводе воспитательная работа с молодыми коммунистами почти не ведется.

— Проходили ли у вас занятия кружка? — спросили мы уже парторга капитана Соловьева.

— Одно прошло, — замялся тот. Но, видимо, решив быть до конца честным, добавил: — Да и то с грехом пополам. Руководитель плохо подготовился. Приняли меры…

Да, надо принимать меры и нам. С таким положением дел мириться нельзя.

Еще раз хочу подчеркнуть, что мы, работники политотдела корпуса, большую часть вины эа создавшееся положение в штабных парторганизациях относили на свой счет и со всей самокритичностью признали, что допустили недосмотр, вовремя не подправили дело, не помогли. Кстати, высказали все это не в своем узком кругу, а на совещании офицеров политотдела и штаба 53-й гвардейской стрелковой дивизии, на котором подводили итоги проверки. И без раскачки начали помогать парторгам штабных парторганизаций. Вместе с ними заново пересмотрели и откорректировали планы работы, наметили мероприятия, соответствующие задачам дня. Затем представители покора провели семинар с партийными активистами штабов, на котором досконально разобрали все выявленные при проверке недостатки, указали на причины их возникновения.

Перед участниками семинара попросили выступить передового парторга Саркисова, который поделился с товарищами опытом своей работы. А ему было о чем рассказать. Возглавляемая этим энергичным офицером партийная организация зарекомендовала себя очень деятельной. Здесь регулярно проводились собрания, на них обсуждались актуальные вопросы работы штаба, шла планомерная учеба молодых коммунистов.

В частности, Саркисов рассказал, как проходил у них разбор действий коммунистов штаба за период летних наступательных боев. На нем со всей принципиальностью было вскрыто, кто из них наиболее успешно сработал на своем участке, внес достойный вклад в успех того или иного боя. Это офицеры Кусницын, Сербин, Манеев, Новожилов и многие другие. Подчеркивалось, что эти коммунисты твердо знают свои обязанности, все порученные им документы отрабатывают грамотно и оперативно.

Парторг Саркисов подробно рассказал и о том, как организовывались у них собеседования, как ему удавалось заполучать в политотделе дивизии лекторов для выступлений перед офицерами части, как находил он время для регулярного проведения партсобраний, для занятий с молодыми коммунистами, для многих других нужных и важных дел.

Никаких особых открытий Саркисов конечно же не сделал. Главный секрет его успеха заключался в том, что он работал, не ожидая подсказки, действовал с энергией неутомимого и настойчивого человека и добивался выполнения намеченного. Ибо дорожил доверием товарищей-коммунистов, избравших его своим партийным вожаком.

* * *

Большую роль в постановке партийной работы в подразделениях играли старшие инструкторы политотделов дивизий по оргпартработе. Их задачи были четко определены соответствующей директивой Главного политического управления РККА, в которой предписывалось, что старшие инструкторы должны заниматься «руководством партийно-организационной работой в частях и соединениях», оказывать «помощь партийным организациям в выращивании и воспитании партийного актива», обучать «показом на месте практике партийной работы парторгов рот, батальонов и полков».

Обратите внимание на слова «обучать показом на месте». В них выражено то главное, ради чего эта категория политработников и находилась в штатах политорганов.

Да, шла война, парторги в боевых условиях довольно часто выбывали из строя, и их место занимали другие, подчас молодые активисты. Это были отважные, беспредельно преданные партии и Родине воины. Но, как правило, совершенно незнакомые с кругом своих новых обязанностей. Становясь парторгами, они почти всегда задавали один и тот же вопрос:

— А с чего нам начинать? Что делать?

Как бить врага, они знали. И кому угодно могли преподать урок отваги и мужества. Умели увлечь личным примером бойцов. Но когда им говорили, что нужно воспитывать не только примером, но и страстным, проникновенным словом, они сразу же впадали в смущение: чего, мол, здесь рассуждать, надо просто бить ненавистного врага — и все тут.

Вот здесь-то и брались за дело старшие инструкторы по оргпартработе. Они терпеливо учили парторгов умению общаться с людьми, влиять на их чувства, настроения, поддерживать на высоком уровне их боевой дух, заранее готовить к ратному подвигу.

А это ой какое сложное дело! Ведь парторги не походили один на другого ни по характеру, ни по уровню подготовки, ни по опыту. К каждому требовался особый, индивидуальный подход. Все это учитывали старшие инструкторы. И делали все от них зависящее, чтобы помочь своим подопечным успешно решать все задачи, которые ставила перед ними суровая фронтовая действительность.

Передо мной выписка из плана работы старшего инструктора по оргпартработе политотдела 267-й стрелковой дивизии. Какие вопросы он поднимал перед парторгами частей и подразделений соединения, когда учил их нелегкому искусству убеждать словом и делом? Читаю темы семинаров: «ВКП(б) — вождь и организатор побед Красной Армии», «Партийное собрание — школа большевистского воспитания», «Оформление и хранение партийных документов»…

Вот еще план. Помнится, его составлял старший инструктор по оргпартработе другого соединения майор Кутепов. Здесь тоже: «Подготовка к проведению партсобрания. Выбор повестки дня», «Организация работы с молодыми коммунистами», «Планирование партийной работы в батальоне, роте», «Ведение и хранение партийного хозяйства в боевых условиях»…

Предвижу недоумение некоторых читателей: какие-то, мол, не фронтовые все темы. Ведь полыхала война, шла кровопролитнейшая борьба, а люди на этой войне обсуждали такие вопросы, как хранение партийных документов. Что это, не окопный ли бюрократизм?

Уважаемый читатель, если у тебя случайно и мелькнула такая мысль, отбрось ее в сторону. Коммунисты на фронте, уж поверь мне, очевидцу, тоже действовали в строгом соответствии с требованиями Устава ВКП(б) и тем самым воспитывали в себе качества, необходимые для боя, для достижения, победы.

А учиться парторгам было нужно. Особенно молодым. Ведь взять хотя бы такой вопрос, как умение активиста правильно подготовить и провести партийное собрание. На первый взгляд это может показаться совсем не хитрым делом: собрать, мол, народ, произнести речь, дать высказаться другим товарищам — и делу конец. Ну а на войне главное — бросить боевой клич, призвать воинов-коммунистов беспощадно бить врага, вести за собой остальных. Коротко и ясно. А прения, протокол, принятие решения — все это само собой образуется.

Так ли это? Ведь собрание собранию рознь. Одно проходит бурно, при высокой активности коммунистов, другое — неинтересно и вяло, не зажигает, а навевает только скуку. В чем дело? А в том, что первое собрание всесторонне и грамотно подготовлено: на обсуждение вынесен злободневный вопрос, доклад оказался достаточно острым, парторг еще накануне посоветовался с товарищами, выслушал их нужды, пожелания, посоветовал, кому и на каких моментах сосредоточить внимание в период прений. Вот собрание и получилось.

Другой парторг о такой подготовке не подумал или по неопытности посчитал ее излишней. Просто объявил, в какой землянке и к какому времени собраться коммунистам. Естественно, что коэффициент отдачи от такого собрания будет минимальным.

Вот вам и не фронтовая вроде бы тема.

Важным моментом любого партсобрания является принятие решения. Оно как бы венчает его работу, концентрирует в себе мнение коллектива, его волю, определяет коммунистам конкретные задачи на будущее. Это вроде бы ясно всем. Но нам, политработникам, то и дело приходилось напоминать молодым парторгам о вдумчивом подходе к выработке проекта решения.

Однажды майор Алексюнин рассказал мне такую историю:

— Встретился я на днях с только что избранным парторгом второго стрелкового батальона тысяча сто шестьдесят четвертого полка. От него узнал, что у них прошло партийное собрание. Важное собрание, о повышении бдительности. «Покажите протокол, — говорю парторгу, — интересно ведь, какие предложения высказаны коммунистами. Заодно и решение посмотрю». Но у парторга, представляете, никакого протокола не оказалось. Не вел он его во время собрания. Надеялся потом, задним числом, по памяти восстановить весь ход собрания и записать. Так же и с решением…

Вот ведь как иногда случалось! Коммунисты, выходит, поговорили, высказали наболевшее, а коллективного решения по улучшению состояния дел, увы, не последовало.

Вот и пришлось инспектору покора задержаться в этом батальоне, провести соответствующий инструктаж, помочь активистам привести в порядок документацию, а кое с кого из парторгов и строго спросить за упущения.

Наряду с воспитанием и обучением партийных вожаков на местах старшим инструкторам по оргпартработе политотделов дивизий (а им, как видно из только что приведенного примера, активно помогали и работники покора) приходилось заботиться и о создании в подразделениях резерва парторгов, этой важной и очень нужной категории активистов. Они присматривались к молодым коммунистам, изучали их поведение в бою, выявляли, насколько высок их авторитет среди товарищей, могут ли они убеждать, вести за собой других. И им удалось открыть в среде бойцов и командиров немало способных партийных организаторов, таких, например, как бывшие командиры взводов лейтенанты Винокур и Чесаков. Став затем парторгами рот, эти коммунисты зарекомендовали себя с самой лучшей стороны.

* * *

В предыдущих главах я уже не раз останавливался на конкретных формах и методах партийно-политической работы в войсках нашего корпуса. Но методы эти от сражения к сражению все более совершенствовались, наполнялись новым содержанием. Росло и мастерство пропагандистов, ширился арсенал форм и средств их работы с личным составом. Словом, к моменту боев в Прибалтике мы уже накопили немалый опыт. И старались в полной мере применять его в новых условиях.

Самой распространенной формой политической мобилизации бойцов и командиров на решение поставленных перед ними задач оставались короткие, но острые и зажигательные митинги. Надо специально отметить, что в 1944 году их популярность была чрезвычайно велика. Почему? Да потому, что советские войска в это время громили врага уже на всех фронтах, вести о новых и новых победах вызывали у нас необычайное воодушевление, вдохновляли на ратные подвиги. Вот почему мы, работники политотдела корпуса, старались незамедлительно направлять в войска все приказы Верховного Главнокомандующего, отмечающие успешные действия как нашего, так и других фронтов. Потому что знали: они, зачитываемые даже в ротах и батальонах, несут в себе огромный заряд боевого вдохновения.

Сильное эмоциональное воздействие на воинов оказывали и так называемые митинги мести. Сейчас, возможно, это название и вызовет кое у кого настороженность. Дескать, месть — это не классовое, а, скорее, физиологическое чувство. И развивать его, — значит, пробуждать в людях низменные инстинкты, что конечно же никак не вяжется с той высокой миссией, которая была возложена на Красную Армию, армию-освободительницу. Но фронтовики помнят дороги 1941–1945 годов, изрытые воронками от бомб и снарядов, с дотла сожженными селами на обочинах, пропитанные горячей кровью сыновей и дочерей нашей Родины. Да, бойцы собственными глазами видели опустошенную врагами нашу землю, глумление фашистов над советскими людьми, видели тысячи замученных, расстрелянных, сожженных заживо. И их сердца наполнялись величайшей ненавистью к захватчикам, в душе клокотало чувство неутоленной мести к варварам XX века. И это было естественной реакцией честных патриотов своего истерзанного Отечества, реакцией глубоко классовой, ибо. чувство мести было направлено на самое зловещее и отвратительнейшее порождение империализма — на фашизм.

Зачастую митинги мести возникали стихийно, как это случилось, например, в 848-м стрелковом полку. Несколько дней эта часть с переменным успехом вела бои за населенный пункт. Получалось, что то мы потесним врага, то он выбьет нас с окраины села. Наконец полк, получив подкрепление, решительной атакой захватил населенный пункт. И тут перед бойцами предстала страшная картина. Они увидели четырех наших красноармейцев из 2-го стрелкового батальона, зверски замученных фашистами. Накануне, будучи тяжело раненными, эти воины попали в плен. Гитлеровцы подвергли их нечеловеческим пыткам, стараясь, видимо, вырвать у советских бойцов нужные им сведения. Их кололи ножами, забивали в тела раскаленные стреляные гильзы и, наконец, облили бензином и подожгли.

Сержант Кисляков — а он был близким товарищем замученных — тут же по своей инициативе открыл митинг. У останков боевых друзей воины батальона поклялись жестоко отомстить фашистским палачам за их злодеяние. И эту свою клятву они сдержали уже в следующем бою.

Делалось это еще и так. Как-то дивизионная газета «Знамя Победы» напечатала фотографию, найденную у убитого немецкого офицера. На снимке была запечатлена распятая на перекладине молодая женщина. Рядом с ней — палач, самодовольный эсэсовец.

«Может, это твоя жена, товарищ боец, твоя невеста, сестра, дочь! — писала газета. — Ни имя, ни фамилия ее нам не известны. Мы знаем лишь одно — она русская, и замучил ее оккупант. Внимательно вглядись в фотографию, товарищ! Вглядись и запомни ее… И за все сполна отомсти извергам!»

Газетная публикация получила свое продолжение. Номер «Знамени Победы» с этой страшной фотографией попал в руки пулеметчиков 943-го стрелкового полка красноармейцев Бирулина и Петрова. И воины прямо на газете сделали свою приписку: «Нельзя спокойно смотреть на это фото, сердце обливается кровью, руки еще крепче сжимают оружие. За кровь и муки советских людей будем беспощадно мстить фашистским извергам! Сегодня мы уничтожили восемь гитлеровцев. Но этого еще мало, и счет нашей мести будет продолжен! Пулеметчики Бирулин, Петров».

Сначала эта газета передавалась по роте, затем она оказалась у заместителя командира батальона по политчасти. Он сразу же понял, что номер дивизионки с припиской пулеметчиков можно очень хорошо использовать в агитационной работе. Вскоре короткие митинги были проведены и в остальных подразделениях батальона, бойцы получили на них еще один заряд священной ненависти к врагу.

* * *

Коммунисты! Они всегда были там, где труднее, всегда на линии огня. И вели за собой остальных бойцов.

Я, например, в дни боев в Прибалтике много слышал о мужестве и отваге члена ВКП(б) красноармейца X. Овчаренко. Он был агитатором во 2-й стрелковой роте 846-го полка. Агитатором не только в силу сложившихся обстоятельств, но и по призванию. Словом, он был настоящим бойцом.

Однажды батальон, в который входила 2-я стрелковая рота, штурмовал железнодорожную станцию. Фашисты сопротивлялись с отчаянием обреченных. Несколько наших атак было отбито. Готовилась новая. Но не успела она начаться, как гитлеровцы плотным пулеметным огнем прижали наши подразделения к земле.

Что делать? Неужели сорвется и эта атака? Нет, нужно воодушевить людей, поднять их. Хотя бы… ценой собственной жизни.

Такие мысли теснились в голове у коммуниста Овчаренко. Одновременно он внимательно осматривал и поле боя. Прикинул, вот если с ходу перемахнуть вон то железнодорожное полотно, то…

Не раздумывая больше ни секунды, агитатор первым поднялся с земли и с криком «За Родину, товарищи!» кинулся к полотну. За ним последовал вначале взвод, рота, а затем и весь батальон.

Завязалась ожесточенная рукопашная схватка. Враг не выдержал и обратился в бегство.

Вскоре аналогичный подвиг совершил и красноармеец из 4-й стрелковой роты 161-го полка Швецов. Он тоже в критическую минуту боя увлек за собой воинов подразделения. Мужество коммуниста сыграло свою роль: рота выполнила стоявшую перед ней задачу.

А связной командира 5-й стрелковой роты 159-го полка красноармеец Цветков в один из решающих моментов атаки заменил раненого наводчика станкового пулемета открыл огонь и лично уничтожил 15 фашистов.

Да, коммунисты воевали отлично, не ведая в бою НЕ страха, ни сомнения. И, воодушевляясь их примером, смело шли на врага остальные воины.

Но если коммунист, до конца исполнив свой партийный долг, погибал на поле боя, тогда…

Нет, об этом не хочется говорить скороговоркой. Приведу лучше такой пример.

…Владимир Мазин, парторг одной из рот 157-го стрелкового полка, был уже довольно опытным воином. Вот и сейчас, когда их рота, расчленившись в линию взводных колонн, спешно выдвигалась к гряде холмов, чтобы занять там выгодную позицию, он то и дело косил тревожным взглядом на небольшой лесок, что виделся чуть правее. Не нравился он ему. Самое место для…

Едва только подумал, как чей-то тревожный голос выкрикнул:

— Танки справа!

Действительно, из леска выползали и принимали боевой порядок фашистские танки. За ними выплеснулись густые цепи автоматчиков.

— К бою! — последовала команда командира роты.

Бойцы, быстро рассыпавшись в цепь, залегли, заработали саперными лопатками, окапываясь. Но времени слишком мало, чтобы отрыть окопы. В ячейках же против танков не устоять…

Окинув взглядом низинку, где залег их взвод, Владимир Мазин с тревогой подумал: «Да, дело худо. Если даже один танк прорвется сюда, беды не оберешься. Подавит гусеницами, посечет из пулеметов… Нет, нужно как-то задержать эту стальную лавину, внести в ее ряды смятение. А за это время…»

— Товарищ лейтенант, — обратился он к командиру взвода, подбросив на ладони увесистую противотанковую гранату, — разрешите я их встречу? Может, выиграю какое-то время…

— Хорошо, — кивнул головой взводный. — Только возьми на всякий случай еще одну. — И протянул свою гранату. — Да и автомат прихвати. А пулемет свой оставь. Без него сподручнее. Пехоту мы берем на себя, отсечем. Прикроем тебя.

И вот Владимир уже ползет наперерез лязгающим гусеницами танкам. Заметил, головная машина чуть подвернула, идет сейчас как раз на их взвод. «Ее-то и надо подорвать! Именно ее! — мысленно решает Мазин. — Это, видимо, командирская…»

На пути попалась какая-то вымоина. Владимир вполз в нее и притаился, поджидая идущий на него танк. Двигаться дальше опасно. Экипаж может заметить его, и тогда… Тогда пиши пропало. Не успеешь и руку с гранатой поднять, как скосят из пулемета…

Стальная громадина все ближе и ближе. Вот она уже подошла на дальность броска гранаты. Мазин вскочил и что было сил метнул в нее тяжелую РПГ.

Но надо же случиться такой беде! В самый последний момент левая нога его скользнула, и граната, чуть-чуть не долетев до цели, взорвалась, не причинив танку вреда.

Теперь уже вражеский экипаж заметил советского бойца. Взревел на максимальных оборотах двигатель, и броневая машина ринулась на парторга. Владимир едва успел откатиться в сторону. А потом… Потом его сознание сработало, видимо, мгновенно: вытянув руку с оставшейся еще у него гранатой, коммунист Мазин буквально сунул ее под ленту гусеницы.

Раздался тяжелый взрыв, и танк, сматывая с катков разорванные сочленения траков, завертелся на месте. Остальные машины, потеряв своего головного, сломали строй, попятились. Драгоценное время было выиграно. Выиграно ценой жизни парторга роты Владимира Манша…

Спустя три дня эта рота, понесшая в последних боях большие потери, принимала пополнение. На лесной поляне новичкам вручали оружие. Подошла очередь красноармейца Чепурнова. Командир подразделения внимательно оглядел его. Боец рослый, держится с достоинством. И… ротный берет в руки ручной пулемет, но, прежде чем передать его Чепурнову, говорит:

— Это очень дорогое для роты оружие. С ним воевал парторг Владимир Мазин, геройски погибший при отражении недавней танковой контратаки врага. Берегите пулемет и бейте из него врага так же мастерски, как делал это наш партийный вожак!

— Заявляю, что не посрамлю памяти товарища Мазина! — волнуясь, но твердо говорит красноармеец Чепурнов. — Клянусь, за его смерть его же оружием и отомщу врагу!

Конечно, эту форму воспитательной работы нельзя было назвать новой. Передача оружия павших героев лучшим бойцам практиковалась и раньше, еще в годы гражданской войны. Но. мы не отказались от нее и в годы Великой Отечественной, потому что понимали: этот ритуал никогда не потеряет своей значимости. Он и впредь будет множить ратную доблесть наших воинов, звать к продолжению подвигов сотни и тысячи новых отважных сыновей и дочерей нашей Родины. Ведь бойцы, получая это овеянное славой оружие, уже с первых минут начинали считать себя как бы причастными к когорте героев, стремились во всем быть похожими на них.

И еще один маленький штрих. Если кто-то из этих воинов получал ранение, он ни за что не хотел расставаться с именным оружием. И, находясь на излечении в медсанбате или госпитале, просил в письмах, чтобы его автомат или пулемет не отдавали другому, а сберегли до его возвращения.

* * *

Война — дело не только опасное, но и чрезвычайно тяжелое. Она до предела изматывает человеческие силы. Бывало, начнутся затяжные бои, тут уж дни и ночи колотят землю снаряды, рвутся мины и бомбы, атака следует за атакой. Надсадный гул моторов, треск пулеметных и автоматных очередей, людские крики и стоны — все смешивается в какой-то адской какофонии. И оглушенный ею, нормальный человек временами как бы теряет ощущение реальности. Отходит на второй план восприятие природных красок, запахов земли, подчас даже света и тьмы. Все внимание людей приковано к своему оружию: в нем — спасение, оно — средство, дающее им возможность одолеть ненавистного врага.

Вышедший из боя человек еще долго будет приходить в себя. Подходя к походной кухне, он станет напряженно вглядываться в солдатскую очередь к котлу, мысленно отмечая, кто из его боевых побратимов не протянет свой котелок повару. И недосчитается он, случалось, многих, поэтому и сон его будет тяжелым, как небытие.

Но, отоспавшись и открыв глаза, он снова увидит бездонную лазурь неба, услышит шелест листвы, теньканье птах, ощутит щеками прохладное дуновение ветерка. Вчерашний бой покажется ему уже до нереальности далеким, как какое-то кошмарное наваждение. Боец вдруг захочет размять свои мышцы, услышать, как звучит в тишине его собственный голос, ощутить что-то поэтически возвышенное, очищающее душу от пороховой накипи.

И вдруг, словно угадав его состояние, замполит скажет:

— А ну, герой, сбривай-ка свою щетину, постирай гимнастерку, подшей белый подворотничок. Сегодня вечером мы идем на концерт ансамбля песни и пляски Армянской Государственной ордена Трудового Красного Знамени филармонии…

Филармонии? Какое сказочное, уже забытое слово! И вдруг услышать его в окопах!

Но ведь замполит же сказал… И боец начинает вместе с другими приводить себя в порядок.

Затем они все идут в недалекий тыл. И на одной из лесных полянок видят два поставленных рядом грузовика. Они разбортованы, чтобы составить походную эстраду. Деревянная лесенка с нее спущена в направлении двух палаток, ставших, как им объяснят, артистическими гримерными.

Поначалу воинам как-то странно видеть исполнителей в штатской одежде. На языке так и вертится фраза: надо же, есть еще не военные люди, когда вся страна воюет!

Но с первыми словами ведущего, с первыми тактами музыки, с первой песней это недоумение конечно же исчезнет. Куда-то отойдет усталость, ее место займет гордость, что ведь это они, они, те самые герои, о которых поется в песнях, говорится в стихах! Это их ждут с победой там, в родных местах…

Описанный выше эпизод мной не придуман. Он целиком взят из фронтовой жизни. Да, однажды наши части и соединения целых десять дней обслуживали армянские артисты. За это время они дали 37 концертов, на которых в общей сложности присутствовало 8950 бойцов и командиров.

Не раз к нам приезжали и другие художественные коллективы.

Культурно-массовые мероприятия были неотделимой составной частью фронтового быта. Они вплотную примыкали к агитационно-пропагандистской работе, выполняя ее задачи своими, специфическими средствами.

Тон во всем этом задавал на нашем участке фронта армейский Дом Красной Армии. Свою задачу он видел не только в том, чтобы организовать развлекательные мероприятия, но и в том, чтобы вести целеустремленную лекционную пропаганду, оказывать помощь дивизионным клубам в культурно-массовом обслуживании воинов. Достаточно сказать, что только за два осенних месяца лекторы ДКА 25 раз выступали перед бойцами и командирами, охватив при этом аудиторию в 2605 слушателей. Вот темы их наиболее популярных лекций и докладов: «Военно-политическое и международное положение СССР», «Советское государство в Отечественной войне», «Великий русский полководец Суворов», «Марксистско-ленинское учение о войне» и другие.

Для руководящего состава частей и соединений организовывались консультации по вопросам внешней и военной политики СССР, истории партии, Уставу ВКП(б). За эти же два месяца работниками Дома Красной Армии были даны 34 такие консультации.

Но были еще и агитмашины, которые являлись как бы передвижными микрофилиалами ДКА. Они укомплектовывались необходимыми техническими средствами пропаганды, библиотечками, наборами настольных игр (шашки, шахматы, домино), имели радиоприемники, патефоны и набор пластинок к ним. В период наступательных действий эти агитмашины работали непосредственно в боевых порядках войск, в периоды короткого затишья обслуживая одновременно до 5 соединений.

Очень любили фронтовики кино. Здесь следует сказать, что перед началом демонстрации того или иного кинофильма перед собравшимися обязательно выступал политработник, который в своем вступительном слове знакомил бойцов и командиров с содержанием фильма, с идеей, которая заложена в нем кинематографистами. Так, перед показом фильма «Битва за Россию» зрителям было рассказано об истории создания и укрепления антигитлеровской коалиции. Фильму «Я — черноморец» предшествовала беседа о патриотизме советского народа. Даже такие невоенные кинокартины, как «Свадьба» и «Юбилей», послужили для политработников поводом поговорить с воинами о богатстве души русского человека, так талантливо переданном великим нашим писателем А. П. Чеховым.

Кроме названных в тот год на фронтовых экранах с большим успехом шли такие фильмы, как «Битва за Севастополь», «Живи, родная Беларусь», «Большая земля», «Как закалялась сталь», «Александр Невский», «Суворов», «Кутузов», многочисленные сборники кинохроники. С неменьшим удовольствием бойцы и командиры смотрели и ленты развлекательного плана — «Серенаду солнечной долины» и «Джоржа из Динки-джаза». Юмор и смех тоже были крайне необходимы в напряженной фронтовой обстановке.

* * *

Как уже говорилось, культпросветработники армейского Дома Красной Армии оказывали квалифицированную помощь дивизионным клубам. Они инструктировали их начальников, радиотехников и киномехаников, способствуя тем самым улучшению кинообслуживания бойцов переднего края, и даже вносили свою весомую лепту в организацию в частях и соединениях коллективов художественной самодеятельности.

Сразу скажу, что наши подразделения располагали большим числом самобытных, способных исполнителей. Многие из них уже до войны не раз проявили себя как на любительской, так и на профессиональной сцене. Но, попав на фронт, эти люди, естественно, свои увлечения мирного времени отодвигали на задний план. Им было не до них. Ибо первейшим своим долгом бойцы и командиры считали дело защиты Родины с оружием в руках. Вот почему некоторые из них сознательно утаивали свои таланты, боясь, что это повредит их боевой репутации. И нам подчас стоило немалых трудов выявить и привлечь к участию в художественной самодеятельности одаренных чтецов, танцоров, певцов.

Проще с этим делом было в подразделениях, обслуживающих управления и штабы соединений. Их представители обычно и составляли основу большинства коллективов художественной самодеятельности. В ротах же и батальонах переднего края организованной самодеятельности, как таковой, практически не было. Однако командиры, их заместители по политчасти, парторги и комсорги тоже не отказывались здесь от такого средства морального воздействия на бойцов, каким является песня, острая частушка, задорная пляска под баян на привале. И они приглядывались к своим подчиненным, подмечая среди них острословов, взводных и ротных заводил, песенников, людей, способных играть на гармошке, гитаре, балалайке. И при случае тоже организовывали импровизированные концерты.

И это, надо сказать, даже имело свое преимущество. Да, в ротах и батальонах переднего края не было четко организованных исполнительских групп, которые втайне от основного коллектива готовили бы свою программу, а затем неожиданно выносили ее на суд товарищей. Каждый был волен петь, когда поется, а не выходить, волнуясь, на сцену. Просто петь, пристроившись к какому-нибудь голосистому пулеметчику или басовитому противотанкисту. Петь, не боясь быть плохо принятым. А уж если пускаться в пляс, то тоже от всей души: ведь никто не осудит за неуклюжесть, все, как и он, ходят по кругу без репетиции.

Этим-то и достигалась массовость участия.

Более же организованно работали кружки художественной самодеятельности в артиллерийских дивизионах, на узлах связи, особенно в медико-санитарных батальонах.

И все же больше всего мы дорожили дивизионными самодеятельными коллективами. Это и понятно. Ведь они позволяли нам более оперативно и предметно вести культурно-массовую работу в частях. Их ценность заключалась еще и в том, что эти коллективы могли на более высоком художественном уровне готовить свои программы, а следовательно, и быть своеобразным эталоном для низовых кружков самодеятельности.

Вот почему политотделы армии и корпуса постоянно укрепляли дивизионные самодеятельные коллективы, резонно считая их базовыми в сети художественной самодеятельности. Для них из репертуарных фондов библиотеки армейского Дома Красной Армии было отпущено 64 эстрадных сборника, 72 песенника, 267 экземпляров пьес, скетчей, сборников сатирических миниатюр, стихов, рассказов, 247 экземпляров нотных клавиров, — словом, все, что необходимо для нормальной работы.

— Как считаете, Иван Ильич, — спросил я как-то генерала Миссана, — надолго ли притих Шернер?

— На прорыв, возможно, и не решится, — ответил Миесан, — но держаться будет до последнего. Пока, конечно, есть боеприпасы да люди еще не мрут у него с голода. Игра, комиссар, идет ва-банк… Оно ведь и нам наступать нелегко, — помолчав, продолжал комкор. — И людей, и средств маловато. А на серьезное подкрепление пока рассчитывать не приходится. Не главное у нас направление, вот в чем суть…

— Да, наступать нам, если что, будет нелегко, — согласился я. — Хорошо бы покончить с противником малой кровью…

— Вы что, нашли такое средство? — спросил меня Миесан не без иронии.

— Не то чтобы нашел, но… Думается, нам нужно еще более усилить психологическую обработку вражеских солдат и офицеров. Раскрыть им глаза на то, что германский-то рейх вот-вот развалится. Ведь и союзников у Гитлера почти не осталось, советские войска уже в Восточной Пруссии. С запада наши союзники надвигаются… Знают ли об этом немецкие солдаты, которые здесь, в Курляндии? Небось от них эти данные скрывают. Вот и объяснить…

— Не поверят, — задумчиво покачал головой Миссан. — Фанатики они, фашисты. Решат, что обманываем мы их.

— А мы сами не будем разговаривать с ними. У нас для этого пленные есть, которые изъявляют желание к своим бывшим однополчанам обратиться по радио.

— Понимаю. Да, своим они могут поверить. На Шернера, конечно, даже их слова не подействуют, а солдаты прислушаются. Я «за». Обговорите идею в поарме и, если последует «добро», действуйте.

Начальник политотдела армии оказался горячим сторонником предложенного мною плана и вскоре даже начал поторапливать меня. Мы договорились направить для начала окруженным в Курляндии гитлеровцам обращение, в котором еще раз объяснить, что их положение безнадежное и во избежание лишнего кровопролития им все же лучше сложить оружие.

Обращение вскоре отпечатали и с помощью легких ночных бомбардировщиков У-2 разбросали над занимаемой врагом территорией.

А вскоре в политотдел корпуса явился человек, представился как переводчик и сказал, что направлен в наше распоряжение. Назвал и свою фамилию. В его речи угадывался немецкий акцент. Да и фамилия… Петер Ламберц…

И тут я вспомнил. Да, фамилия этого антифашиста мне знакома. Впервые я услышал ее еще в днепровских плавнях, когда находился во 2-й гвардейской армии. И вот при каких обстоятельствах.

417-я гвардейская стрелковая дивизия занимала оборону по восточному берегу реки. На противоположном были гитлеровцы. И вот однажды (дело было поздней осенью, Днепр уже начал сковывать первый ледок) наши наблюдатели доложили, что с вражеского берега к нам пробирается человек. Было ясно, что это перебежчик — гитлеровцы обстреливали его из пулеметов.

Одна из пуль, видимо, достигла цели: перебежчик захромал. Наш сторожевой пост тут же постарался прикрыть беглеца огнем. А затем, когда он приблизился, помог преодолеть минное поле и колючую проволоку.

Перешедшего на нашу сторону немецкого солдата после оказания ему первой медицинской помощи направили в политотдел. Там я и узнал его историю.

Он — коммунист, долгое время работал в рейнском городе Майене. Как многие члены германской компартии, участвовал в немецком «Союзе друзей СССР». Когда к власти пришел Гитлер, оказался в заключении. Вышел из концлагеря незадолго до нападения фашистской Германии на СССР.

После краха немецко-фашистских войск под Сталинградом нацистам срочно потребовалось пополнить поредевшие на восточном фронте ряды своих соединений. В армию были призваны и неблагонадежные. В их числе оказался и он, наш перебежчик. Как и других, за кем фашистские власти вели тайный надзор, Петера Ламберца направили в одну из штрафных частей. Так он оказался на фронте, здесь, в районе нижнего течения Днепра. И при первой же возможности совершил то, что задумал сразу же, как только надел мундир солдата гитлеровского вермахта, — перешел на нашу сторону.

В политотдел 51-й армии Петер Ламберц прибыл уже в качестве уполномоченного национального комитета «Свободная Германия». Прибыл, как оказалось, еще в то время, когда мы вели бои за освобождение Крыма. И вот теперь он в нашем корпусе.

Забегая несколько вперед, хочу сказать, что в день, когда наша страна отмечала 25-летие победы над фашистской Германией, в столице ГДР Берлине состоялось торжественное вручение наград тем немецким гражданам, кто в годы Великой Отечественной войны внес и свой посильный вклад в разгром гитлеровского фашизма. Петер Ламберц был (к сожалению, посмертно) удостоен ордена Отечественной войны I степени. Его награду посол СССР передал на вечное хранение сыну — Вернеру Ламберцу, члену Политбюро и секретарю ЦК СЕПГ.

Но вернемся к осени 1944 года, к нашей новой встрече с Петером Ламберцем. Итак, он прибыл в наш корпус в качестве переводчика. С чего мы начали с ним работу? Естественно, с посещения лагеря военнопленных немецких солдат. Дело в том, что у меня уже был обширный список тех из них, кто изъявил желание обратиться через наши громкоговорящие установки к своим бывшим сослуживцам с призывом прекратить бессмысленное сопротивление и сдаться в плен. Но нужно было еще познакомиться с этими людьми, узнать, в каких частях окруженной в Курляндии группировки фашистских войск они служили, в какой должности, к кому именно будет обращен их призыв. Ведь задуманное нами дело должно было быть конкретным, иметь, как говорится, точный адрес.

При первом же посещении лагеря военнопленных выяснилось, что в нем довольно широко представлены части и соединения, входящие в группу армий «Север». Здесь были бывшие солдаты и офицеры из 7-й танковой дивизии, из дивизии «Великая Германия». Мы встретились и поговорили с военнопленными из 5-го охранного батальона, 126-й и 58-й пехотных дивизий, 49-го мехполка, 109-го и 273-го пехотных полков, 327-й и 12-й авточастей, 657-го и 663-го охранных батальонов и многих других соединений, частей и подразделений, остатки которых еще продолжали бессмысленное сопротивление в курляндском котле.

Кстати, в лагерь мы прибыли как раз во время обеда. И воочию убедились, что военнопленных немецких солдат и офицеров кормят очень прилично. Начальник лагеря сообщил нам, что отношение к пленным здесь гуманное, так что вчерашние враги на личном опыте убеждаются в лживости фашистской пропаганды, в свое время запугивавшей их русскими «зверствами». И вот, оказавшись в плену, они сами видят, что «зверств» по отношению к ним никаких нет, ничто не угрожает их жизни, условия пребывания в лагере вполне сносные. Раненым оказывается необходимая медицинская помощь.

В первый день нашего пребывания в лагере мы с Ламберцем остановились на кандидатурах трех пленных немецких солдат. Обстоятельно поговорили с ними, выяснили, что бы они хотели сказать своим бывшим однополчанам. Их обращения, набросанные, естественно, еще вчерне, нам понравились. И, оставив Петера для окончательной доработки с пленными текста обращения, назначив день и час их выступления, я уехал из лагеря. В политотделе корпуса ждало немало других неотложных дел.

Вернулся в лагерь спустя два дня. И сразу заметил здесь тревожное возбуждение. И еще одну — уже третью — санитарную палатку.

Оказалось, накануне пятерка фашистских самолетов совершила зверский налет на лагерь военнопленных. Результат — 11 человек убито и 27 ранено. Мне рассказали, что находящиеся в лагере всячески пытались дать понять летчикам, что здесь, образно выражаясь, свои, немцы. Военнопленные размахивали белыми платками, намеренно выбегали из укрытий, чтобы летчики смогли увидеть их в немецкой форме. Но ничего не помогло. Изуверский налет продолжался еще долго. Видимо, он был специально санкционирован гитлеровским командованием.

На этот раз военнопленные встретили меня уже как старого знакомого. Окружили со всех сторон, засыпали вопросами. Всех, естественно, волновал главный из них: что их ждет в дальнейшем?

— Вас интересует, что мы собираемся делать с вами дальше? Прежде всего помоем в бане, произведем дезинфекцию, санитарный осмотр, — пояснил я. — А потом отправим в другой лагерь для военнопленных. Подальше от фронта. Этот-то лагерь выполняет функции простого накопителя…

— А там, в другом лагере, что будем делать?

— Работать. Восстанавливать то, что разрушено вашими войсками.

— А нам некоторые офицеры говорят, что нас всех затем расстреляют…

— Мы не фашисты, в безоружных не стреляем! — ответил я. — Это фашисты собирались истребить славянскую нацию. И они уничтожили, да будет вам известно, уже миллионы и миллионы военнопленных, детей, женщин и стариков. Их сжигали в специальных печах, травили газом в концентрационных лагерях, вешали на фонарях, телеграфных столбах. С людей сдирали кожу, дубили ее, затем делали из нее сумочки, абажуры….

Вот, например, 4 августа этого года гитлеровцы зверски замучили попавшего к ним в плен раненого сержанта Сергея Соболева. Да-да, военнопленного, такого же, как и вы сейчас! Мученическую смерть от рук фашистских извергов приняли наши красноармейцы Николай Попов и Сергей Баранов. Об этом у нас знают все. Но мы, повторяю, не фашисты. Мы мстим только тем, кто продолжает сопротивление нашим войскам, изо дня в день совершает бессмысленные убийства. Вы же — пленные, люди, вышедшие из войны. Вы будете трудиться, а затем, после нашей победы, вернетесь к. своим семьям. Так что не верьте разным там слухам. Их распускают те, кто еще не понял или просто не хочет понять истину: дни фашистского рейха сочтены, гитлеровский корабль идет ко дну!

Надо было видеть, с каким вниманием слушали меня военнопленные. Правда медленно, но настойчиво пробивала дорогу к их огрубевшим сердцам.

* * *

Разговаривая с военнопленными, я и не заметил, как рядом со мной оказался Петер Ламберц. А он, дождавшись, когда я закончу, выступил вперед и спросил:

— Слышали ли вы сообщение немецкого радио от двадцать первого июля? Нет? Так знайте: совершено покушение на Гитлера. К сожалению, маньяк отделался на этот раз лишь легким испугом. Но резонанс получился большой. Слушайте, что сообщает по этому поводу шведская газета «Стокгольмстиднпиген» от двадцать третьего июля: «…По рассказам лиц, только что прибывших из Германии, Берлин фактически находится на осадном положении. В центре города у всех правительственных зданий установлены пулеметы. После покушения на Гитлера в Берлине 20 июля гестапо расстреляло несколько сот офицеров, закрыты все вокзалы».

И дальше: «8 августа в Берлине объявлен приговор к смертной казни через повешение генерал-фельдмаршалу фон Вицлебену, генерал-полковнику Гепнеру, генерал-лейтенанту фон Хазе, генерал-майору Штифу и другим. Все через два часа были повешены». — Ламбёрц кончил читать вырезку из газеты и спросил: — Скажите, знали ли вы об этом?

— Нет! — раздались голоса.

— Это и понятно, — кивнул головой Петер. — От вас всячески скрывают правду. Хотят, чтобы вы продолжали верить в благополучие дел в рейхе. А на самом деле… Послушайте другое сообщение, на сей раз агентства Рейтер от пятнадцатого августа. Оно из штаба вооруженных сил союзников русских на Средиземноморском театре военных действий. Вот что в нем говорится: «…Сегодня американские, английские и французские войска при поддержке военно-воздушных сил союзников начали высадку на южном побережье Франции. В высадке участвовало восемьсот союзных кораблей, в том числе американские, английские, французские, канадские, голландские и другие».

А двадцать третьего августа, — продолжал Ламбёрц, — то же агентство Рейтер передало сообщение командующего французскими вооруженными силами внутри страны генерала Кенига о том, что утром девятнадцатого августа Национальный совет Сопротивления и Парижский комитет освобождения отдали приказ о начале всенародного восстания в Париже. После четырехдневных боев продажное правительство Виши пало, его министры арестованы. Знаете ли вы об этом?

— Нет! — теперь уже хором ответили слушатели.

— Напомню вам и о том, — помолчав, снова заговорил Петер Ламбёрц, — что немецкий народ под влиянием Октябрьской революции в России тоже пошел на революционный взрыв и девятого ноября тысяча девятьсот девятнадцатого года сверг императора Вильгельма, провозгласил свою родину республикой во главе с новым правительством — Советом народных уполномоченных. И если бы не предательство социал-демократов, у нас тоже была бы власть народа и немцам не пришлось воевать со своими братьями по классу — русскими…

— А в Италии, — заполнил я наступившую паузу, — повешен дуче Муссолини. Повесили его сами итальянцы, на себе испытавшие фашистскую тиранию. Вам тоже надо подумать о дальнейшей судьбе родины. Ведь именно ваш народ дал миру Маркса и Энгельса, Тельмана и Либкнехта, Розу Люксембург и Клару Цеткин. Мне самому довелось видеть и слышать товарища Тельмана. Сколько доброго я узнал от него о Германии! То, что он говорил о своей родине, было преисполнено глубокой любви к своему краю! Но и Тельман погиб в фашистском лагере смерти… Так за что же вы воевали? За то, чтобы кучка оголтелых человеконенавистников могла безнаказанно уничтожать лучших сынов и дочерей Германии, так? И во имя чего те, что в котле, продолжают бессмысленное сопротивление?

И тут из толпы пленных вышел пожилой солдат. О чем-то горячо заговорил, указывая рукой на согласно кивающих головами его товарищей. Ламберц тут же перевел слова солдата.

— Господин полковник, — говорил пленный, — просим вас составить обращение к тем, кто еще не понял бессмысленность сопротивления. Пусть сдаются. Мы все подпишем это обращение!

Так в ряды антифашистов вливались все новые и новые немцы.

* * *

— Ну как, Андрей Спиридонович, давно своих раненых навещали? — спросил я начальника политотдела 346-й дивизии, входя в его блиндаж.

— Как вам сказать, товарищ гвардии полковник, — отозвался Пантюхов. — Бываю там не так чтобы часто, но и нередко. К тому же и начальник медсанбата регулярно докладывает мне о положении дел. Так что я в курсе…

— Доклады — хорошо, Андрей Сниридонович, но свой глаз надежнее, — заметил я. — Поедемте-ка посмотрим работу ваших лекарей.

Вместе мы обошли все палатки дивизионного медсанбата и наконец оказались в женской палате. Здесь девушки лежали на соломенных подстилках, аккуратно накрытых плащ-палатками и чистыми простынями.

Наше внимание сразу же привлекла к себе миловидная девушка. Чувствовалось, что она с трудом сдерживает слезы. Мы подошли к ней.

— Что с вами? — спросил я ее, присаживаясь на стул. — Ранены?

— Нет, — качнула головой девушка. — Воспаление какое-то у меня. Оперировать, говорят, надо. А я боюсь… — Она подняла на меня встревоженные, враз наполнившиеся слезами глаза. И прошептала с какой-то детской доверительностью: — А вдруг потом детей не будет?.. — И, уронив голову на подушку, горько разрыдалась.

— Давно она поступила к вам? — спросил Пантюхов сопровождавшего нас начсандива, когда мы вышли из палаты.

— Недавно, товарищ полковник, — отозвался тот. — Мы ее, конечно, уже прооперировали бы, да нужна консультация специалиста. А его у нас нет. Послали запрос в штаб армии. Думаем, скоро пришлют. — Повернувшись ко мне, начсандив заметил: — Будем действовать с предельной осторожностью. Уверен, поставим девушку на ноги. Все мы желаем нашей Ане только счастья и благополучия. Она заслужила это.

— Да и ее желание очень хорошее, — задумчиво заметил Пантюхов. — Вон ведь о будущих своих детях думает. Если хотите, о нашем послевоенном будущем. Да и не одна она, наверное.

— Да, женщины… — покачал головой начсандив. — Сколько же их сейчас наше мужское горе мыкают! Проклятая война!.. Судите сами: только в нашем батальоне тридцать процентов женщин. И все добровольно пошли на фронт… Кстати, и в других подразделениях их тоже немало.

Да, немало. Это я знал хорошо. Врачи, медсестры, связисты, полевые пекари, прачки, регулировщицы… Но ведь многие женщины еще стояли и у зенитных орудий, у пулеметных установок, летали на боевых самолетах, были снайперами, даже механиками-водителями танков. Низкий поклон вам, боевые подруги, фронтовые побратимы!

— А сколько женщин вы, товарищ начсандив, представили к правительственным наградам? — поинтересовался я.

— Не помню, — честно признался он. — Не могу доложить…

— Вот видите, даже не помните…

Потребовалось некоторое усилие, чтобы сдержать резкую фразу, готовую слететь с языка. Это же надо! Даже не помнит. Да какой же он майор после этого!..

Но вслух ничего не сказал, сдержался. Мы снова вернулись в женскую палату и подошли к Ане. Трепетная вера уже светилась в ее взгляде. И эта вера была обращена именно ко мне. Словно бы я обладал той силой, властью, которая может разрешить все ее вопросы, исцелить все ее боли.

— Не тревожься, Аня, — только и сказал я. — Все у тебя будет хорошо. Вот вылечат тебя, домой вернешься. А там, глядишь, и замуж выйдешь, детишки пойдут.

Не знаю, сказал ли я ей правду. Ее я и сам не знал. Но важно было обнадежить девушку, поддержать, успокоить…

И тут я заметил другие глаза, внимательно следившие за мной. Голубые хорошо знакомые мне глаза. И сразу память воскресила один из первых дней войны, когда мы под Смоленском встретились со студенческим отрядом, строившим оборонительные сооружения…

— Нина? — неуверенно спросил я. — Неужели это вы? Помните?

— Да, Иван Семенович, я та самая Нина. Хотите спросить, как я здесь оказалась? Так же, как и другие девушки. Пошла добровольно в армию. Была ранена. Лежала в госпитале. Потом снова фронт. Попала к вам, в пятьдесят первую. И вот снова незадача — ожоги получила…

Она долго еще рассказывала о себе. Я не перебивал, слушал с вниманием.

— Когда я прибыла в свою дивизию, начался бой. Я оказалась в поселке, у церкви. Боец там лежал, раненный. Я его перевязала. Церковь была деревянная, горела сильно. Вокруг так и сыпались головешки. Вижу, немецкие танки подходят. Только, к счастью, к огню не подошли, побоялись. Тем и спаслась. А потом гляжу, рядом ямина какая-то вырыта. Осторожно опустила раненого в нее и сама туда же спрыгнула. А церковь горит, головешки в яму падают, еле успеваю их гасить. Все думаю, как бы церковь на нас не завалилась. Тогда конец…

А раненый стонет, дышит тяжело. Видимо, много крови потерял солдат, уже не жилец. И в самом деле, вскоре скончался он на моих руках. Думаю, настала и моя очередь пропадать. Не убьют, так сгорю. Церковь-то вот-вот обрушится. А свои далеко, отступили…

Всю ночь с головешками провоевала. Но ничего, пронесло. А утром слышу, с нашей стороны огонь усилился. Потом атака началась. Фашисты не выдержали, драпанули из поселка. Вылезла я из ямы в обгорелых лохмотьях, вся в глине, в ожогах. Ну а дальше… Дальше, как видите, на излечение отправили. Сюда…

Мы с Андреем Спиридоновичем вышли из палаты и, прежде чем сесть в машину, долго простояли молча.

— Да, Иван Семенович, — наконец задумчиво произнес мой спутник. — Не зря мы приехали сюда. Многое открылось мне…

— Побыли бы подольше, услышали бы больше, — заметил я. — Женщин, Андрей Спиридонович, нельзя забывать. Их ли это дело — солдатскую шинель носить, шагать по дорогам с автоматом или с винтовкой в руках, жить в окопах, траншеях, землянках? Под обстрелом, бомбежкой находиться? В долгу мы перед ними! Не знаю, поставят ли потом памятник женщине-воину. Но я бы поставил. Великий подвиг совершают они сейчас.

И Пантюхов понял меня.

* * *

Но не только об Ане и Нине думал я, бросая слова упрека начподиву 346-й стрелковой. Вспоминался мне и тяжелый августовский рассвет, когда на наш штаб неожиданно напали фашистские танки. Мы потеряли тогда почти весь корпусной узел связи, где тоже работало немало славных девушек. Судьба их долго оставалась неизвестной, вплоть до того момента, когда на мое имя неожиданно пришло письмо. Вот его полный текст:

«Не удивляйтесь, товарищ полковник, откуда я узнал ваш адрес. Все сейчас объясню.

Когда мы очистили от противника город Ригу, то там, на окраине, обнаружили большой лагерь, в котором содержались советские военнопленные. Был он обнесен колючей проволокой в несколько рядов.

Вместе с группой бойцов я обошел это страшное место. Камеры все грязные и холодные. Полы и стены забрызганы и залиты кровью. Камеры пыток, иначе их и не назовешь.

В одной из этих камер, на дощатой окровавленной стене, прочитали мы письмо. Писали его пленные девушки, и в последних строках его была просьба к тому, кто это письмо увидит, сообщить именно вам, полковнику Выборных, о вынесенных ими мучениях. Чтобы узнали о них и другие боевые товарищи. Тут же был указан и номер вашей полевой почты.

Бойцы нашей части поклялись у этой стены жестоко отомстить фашистам за муки и кровь девчат, сделать все от нас зависящее, чтобы вызволить их из вражеской неволи. Надеюсь, что и вы присоединитесь к этой клятве».

Автор письма — И. Денисов, командир взвода. Он же прислал и переписанный им текст обращения девушек, который был выцарапан чем-то острым на стене камеры.

«Дорогие друзья! — было сказано в этом обращении. — 20 августа меня и мою подругу фашистские гады захватили в плен под Тукумсом. Гитлеровцы избивали нас, мучили, глумились над нами. Все хотели узнать от нас, связисток, о нумерации наших частей.

После всех этих пыток нас бросили сюда, в темные и холодные камеры концлагеря Риги. Мы не в состоянии ни сидеть, ни лежать, на теле у нас нет такого места, где не было бы синяков или ран. Все тело страшно болит от непрерывных побоев.

Дорогие товарищи! Все эти дни мы жили надеждой, что вы нас скоро освободите. Но сегодня настал самый страшный и тяжелый день: нас отправляют в Германию. Следовательно, нас ждут новые мучения и издевательства.

Друзья! Мы слышим грохот выстрелов, знаем, что это приближаетесь вы, наши освободители. Только нам вас не увидеть. Фашисты угонят нас на далекую каторгу. Вместе с нами угоняют в неметчину и много других девушек. Выручите нас из немецкого плена! Вырвите из этой пропасти, избавьте от унижений и позора. Верим, что вы придете. Ждем вас!

Мария Ломакина, Груня Баранова».

20 августа… Да, именно тогда был разгромлен корпусной узел связи. И вон где оказались некоторые из наших девушек.

Иван Ильич Миссан, которого я познакомил с письмом связисток, тяжело вздохнул, проговорил глухо:

— Война есть война. Жалко, конечно, Машу Ломакину и Груню Баранову. Жалко всех, до сердечной боли жалко! Но хорошо, что мы предупредили более тяжелые последствия…

И генерал отвел в сторону взгляд. Я понял его состояние. Да, ему было тяжело осознавать, что мы где-то проглядели, в чем-то недоработало, что-то сделали не так в тот трагический день 20 августа. Это особенно остро чувствовалось сейчас, когда письмо, переписанное Денисовым с окровавленной стены концлагеря, лежало перед нашими глазами. Лежало как укор совести.

* * *

Маша Ломакина. Одна из тысяч юных тружениц войны. Даже судьба ее во многом схожа с судьбами других сверстниц, как и она поднявшихся в суровую годину на защиту своей Родины.

…Когда немецко-фашистские войска подошли к ее родной станице Орловской, комсомолка Маша Ломакина собрала в ситцевый платок свои нехитрые пожитки и ушла вместе с отступающими частями Красной Армии на восток. Под Сталинградом надела солдатскую форму, стала связисткой. «Дочка» — так ласково называли ее бойцы. Да она и была многим из них по возрасту дочкой.

А потом наши войска, разгромив на берегах Волги гитлеровские полчища, неудержимым потоком устремились на запад. Двигались они теми же дорогами, которыми когда-то отходили на восток, к Сталинграду. Так Маша пришла в родную станицу. Но увидела ее далеко не такой, какой покинула. Железнодорожный вокзал сгорел. Высокая башня элеватора взорвана…

И новости ждали Машу страшные. Фашисты расстреляли ее любимую учительницу. В станичном парке лежали трупы людей, расстрелянных фашистами буквально накануне. Были среди них и старики, и женщины, и даже одна малолетняя девочка.

Отец просил Машу хоть на несколько дней задержаться дома: к тому же и командир батальона связи был готов предоставить ей краткосрочный отпуск. Но Маша отказалась и морозной ночью вместе со своей частью ушла из станицы. Ушла в новые бои. И вот…

Письмо Маши Ломакиной и ее подруги, дошедшее до нас из застенков фашистского концлагеря, тут же было напечатано во всех газетах армии. Обращение девушек воины читали с вполне понятным волнением, клялись отомстить врагу за все его злодеяния.

Много лет спустя, уже после войны, я рассказал о судьбе Маши на страницах ростовской областной газеты. И какова же была моя радость, когда среди откликов на мою статью я получил письмо… и от самой Маши. Оказывается, она все же выжила в фашистском плену, после войны вернулась в родную станицу к мирному труду.

Я до сих пор берегу это письмо. В нем Маша немногословно сообщает мне о себе и своей семье. «Живу, — пишет она, — как и все труженики села. Муж на пенсии, сын окончил 8 классов, пошел работать на завод…»

Мирная труженица. А в нашей памяти, памяти фронтовиков, знавших ее в годы войны, Маша Ломакина по-прежнему остается опытной девушкой-связисткой, бесстрашным патриотом своей Родины.

Пытался я отыскать и других девушек нашего узла связи, попавших вместе с Машей Ломакиной в руки фашистов в августе 1944 года. Увы, следы многих из них затерялись, Но некоторые, к счастью, остались живы и откликнулись. Вот письмо одной из них, Марии Михно. Она пишет:

«…20 августа 1944 года танки врага прорвались в районе Тукумса. Я в это время дежурила на коммутаторе. Вдруг вбежала Маша Ломакина, бледная, вся дрожит от волнения.

— Фашисты! — крикнула она. — Бежим в лес!

Я, кстати, еще до этого была уже встревожена. Что-то стряслось на линии связи. Не стали поступать звонки, а такого у нас никогда не бывало.

За стеной нашей комнаты телеграфисты работали. Забежала к ним, а у них тоже полнейшая тишина — никаких вызовов. А когда Ломакина прибежала, мы поняли, в чем дело. Перерезаны провода!

А убегать между тем было уже поздно. Что делать?

— В скирду! — крикнул кто-то. — Там спрячемся!

У дома стог сена стоял, вот мы и кинулись к нему. Но где там! Не успели. Схватили всех нас вместе с телеграфистами. С ребятами нас тут же разъединили, допросы начались. Какие тут части, спрашивают, где стоят. Только ничего они от нас не узнали.

Допросы следовали и на второй, и на третий день. А затем привезли нас в лагерь военнопленных и бросили туда. «Старожилы» к нам: как дела на фронте? Где наши? Конечно, мы обо всем рассказали товарищам, поддержали в них веру в скорое освобождение.

Разговаривали, конечно, шепотом, даже знаками, потому что говорить между собой нам было запрещено. Чуть что — сразу в карцер.

Так и жили: из карцера — на допрос, с допроса — в карцер. Фашисты все пытались заставить нас говорить, мучили жаждой, голодом.

А то еще заставляли обуваться в деревянные опорки, в которых гвозди торчат, и бегать в них по кругу. Думали, разговорчивее станем. Не вышло! Вынесли и эту пытку.

Наши между тем все ближе и ближе подходили. Думали, вот-вот освободят. Но не дождались. Увезли нас из Риги. Сперва в Данциг, а потом в город Падерборн. Тут нас работать заставляли, камни, железо перетаскивать. Трудно было — не передать! Ведь мы еле ноги переставляли.

Я к тому же была еще в положении. Маша Ломакина мне много помогала. Даже — не знаю, как это ей удалось, — добилась, чтобы позволили меня в родильный дом отвести. Сама же и проводила меня. Там и положили меня прямо на пол. Правда, дерюгу какую-то подстелили.

В этом родильном доме девушка одна работала. То ли няней, то ли сестрой. Асей ее звали. Она-то и упросила акушерку, чтобы та за мной хоть изредка наблюдала. Так я и родила дочку.

Пришла за мной опять же Маша. Видит, что ребенок мой совсем голый, разорвала свою сорочку и дочку запеленала. И еще Ася дала нам старенькое одеяльце, в нем и донесли ребенка до концлагеря.

Ася и потом к нам не раз приходила. Тайком приносила пакетики с киселем. Мы варили его, тем и кормили малышку. Молока-то у меня так и не было. Да и не с чего ему было взяться: кормили-то нас лишь жидкой баландой.

Ребенок все время болел, мы думали — не выживет. Но, к счастью, девочка выжила.

Из лагеря нас освободили американцы. Мы стали готовиться к возвращению домой.

Маша проводила меня до самой Полтавы. Доброй души человек!

Добралась я домой, к отцу. Узнала, муж сообщил ему, что я без вести пропала. А я — вот она…

Сейчас работаю телефонисткой в Крыму, в городе Красногвардейске. Дочка выросла, тоже моей дорогой по жизни пошла: стала начальником отделения связи в Казахстане…»

А вот несколько штрихов из биографии другой фронтовички — Ольги Бордашевской. До войны она училась в университете, мечтала стать литератором. Но когда на нашу Родину напали фашисты, ушла на фронт, стала медицинской сестрой в госпитале.

«Страшно переживала, — вспоминает она, — увидев первого раненого в промокших, окровавленных бинтах… Но надо было работать!»

И она делала свое нелегкое дело, мечтая одновременно попасть на передовую.

Вскоре ей удалось поступить в школу снайперов. Ей, отличнице учебы, было даже при выпуске вручено от имени Центрального Комитета ВЛКСМ именное оружие.

И вот первый выход на «охоту». В тот день ее напарницей была Лида Лещева. Девушки тщательно выбрали позицию, замаскировались, стали ждать.

Первой цель появилась в секторе Лиды. Она-то и открыла свой боевой счет. Но вскоре и Ольга заметила над бруствером каску гитлеровца. Прицелилась под срез, нажала спуск. Выстрел был точен.

Со временем она довела личный счет истребленных гитлеровцев до 108. Была несколько раз ранена, но неизменно возвращалась в свою 204-ю дивизию, чтобы продолжать бить врага.

Сейчас Бордашевская живет в Одессе, является ответственным секретарем Комитета защиты мира. Мира, который завоеван ими, фронтовиками!

Глава шестая. Они сдаются!

Между тем время шло своим чередом, один хмурый осенний день сменялся другим, таким же хмурым и непогожим. Далеко на западе советские войска успешно громили врага уже на его собственной территории, а мы по-прежнему продолжали держать в котле его большую курляндскую группировку войск.

Ее и без того безнадежное положение усугублялось час от часу. Еще в сентябре генерал Шернер доносил в Берлин, что для германских войск в Прибалтике наступил «последний момент», что группа «не в состоянии вести длительное оборонительное сражение и остается одна возможность — уйти». Но гитлеровский генштаб не внял голосу разума. А скорее всего просто уже не мог осуществить организованного отвода зажатых в Прибалтике дивизий.

Прошло еще несколько месяцев. Приближалась весна. И в это время у нас произошли некоторые изменения. В феврале 1945 года по приказу Ставки Верховного Главнокомандования был ликвидирован 1-й Прибалтийский фронт. Три армии из его состава и полевое управление фронта перешли в Восточную Пруссию. Там названные объединения при поддержке танкового корпуса и воздушной армии получили задачу очистить от противника Земландский полуостров. Генерал армии Иван Христофорович Баграмян, назначенный заместителем командующего 3-м Белорусским фронтом, и возглавил действия этой группы войск.

Наша же 51-я армия была, в свою очередь, передана в подчинение Ленинградскому фронту, которым командовал генерал армии Леонид Александрович Говоров.

К этому времени я получил назначение на новую должность начальника политотдела 51-й армии. На этой должности освоился довольно быстро. Помогло то, что все соединения, входившие в армию (так уж получалось), за период боев в Прибалтике поочередно побывали в составе 1-го гвардейского корпуса, где я, как известно, был начпокором. Так что людей я знал хорошо, и они меня тоже. Знакомо мне было и состояние дел во всех соединениях армии.

Сразу скажу, последние месяцы войны были для нас мучительно долгими и какими-то тягостно-тревожными. Ведь мы очень внимательно следили за событиями в Восточной Пруссии, на берлинском направлении и, естественно, испытывали большую неловкость перед теми, кто упорно пробивался к фашистскому логову, участвовал в решающих кровопролитных схватках с врагом. Разумом, конечно, мы понимали, что тоже делаем очень важное и нужное дело — сковываем здесь, в Курляндии, крупную группировку фашистских войск. Но… И сами как бы оказывались на положении скованных. Поэтому-то многие бойцы и командиры откровенно высказывали мысль, что им не довезло. Ведь им, вероятнее всего, так и не удастся пройтись по улицам Берлина.

Такая ситуация довольно часто бывала главной темой наших бесед с членом Военного совета армии генералом В. И. Урановым.

— Похоже, мы отстоим здесь до самого конца войны, — часто говорил он с сожалением. — Если, конечно, фашисты не драпанут из котла морем. — Но, подумав, тут же заключал: — Нет, бежать они не станут.

Беседы эти, как правило, заканчивались у нас анализом партийно-политической работы с людьми, ее особенностей на данном этапе.

— Надо продолжать готовить людей к суровым испытаниям, — рекомендовал мне генерал Уранов. — Ибо не исключено, что нам придется вести боевые действия даже после того, как падет Берлин и фашистская Германия капитулирует. Не известно еще. как поведут себя немецкие генералы здесь. в Курляндии. Сдадутся — хорошо. А вдруг все-таки решат сопротивляться до последнего солдата? Фанатичности им, сами знаете, не занимать. Да и рыльце у всех в пушку…

А пока ежедневно беспокоили противника разведкой боем, засылкой в его тылы наших диверсионных групп. Кстати сказать, болотистая местность в Курляндии, обширные лесные массивы, овраги способствовали проведению этих дерзких вылазок.

Первые группы для засылки в тыл врага готовил помощник начальника политотдела 204-й стрелковой дивизии по комсомолу Василий Макеев. Ему не впервые приходилось иметь дело с подобного рода операциями. Недаром же именно в разведроте этой дивизии было больше всего комсомольцев, награжденных за дерзкие действия в тылу врага.

Не сплоховал Макеев и на этот раз. С его помощью в дивизии было скомплектовано и направлено в тыл врага свыше 20 диверсионных групп. Это была довольно дерзкая затея, и осуществлялась она смелыми бойцами и младшими командирами.

Основу каждой группы составляли опытные войсковые разведчики, уже не раз ходившие в стан врага. Они неоднократно участвовали в засадах, предпринимали глубокие рейды по тылам немецко-фашистских войск, доставляли штабам ценные сведения и «языков». И сейчас, идя на задание, они хорошо понимали, что, возможно, не каждому из них суждено будет возвратиться обратно. Но комсомольцы не испытывали страха. Они были готовы к подвигу.

Предварительно провели тщательную разведку переднего края обороны противника. Определили цели нападения, маршруты выдвижения диверсионных групп, пути их последующего отхода. Организовали взаимодействие со стрелковыми, минометными и артиллерийскими подразделениями.

И вот наступила ночь. Под покровом темноты группы бесшумно двинулись вперед. Их задача на сей раз — выводить из строя вкопанные в землю фашистские танки, уничтожать командные пункты врага, подрывать его склады горючего, боеприпасов, другие важные объекты.

Я тоже, помнится, не выдержал, приехал в эту ночь в 204-ю дивизию. Часа два длилось наше томительное ожидание. Мы все беспокоились, не заблудились ли в темноте смельчаки, не напоролись ли на вражеские посты, вышли ли к намеченным каждой группе целям. И какой же дружный вздох облегчения пронесся по нашим траншеям, когда раздался первый взрыв и в черноту неба взметнулся столб пламени!

Через несколько минут загромыхало и в других местах.

Но вот группы, выполнив задание, вернулись. Как сейчас, вижу взволнованное и радостное лицо комсомольца Константина Матвеева. Этот отважный воин лично уничтожил пять фашистских танков.

Не менее мужественно и умело действовали в ту ночь и другие комсомольцы групп.

* * *

В один из дней, когда я находился в 10-м стрелковом корпусе у начальника его политотдела полковника. И. Д. Дробященко, меня неожиданно разыскал адъютант.

— В двадцать ноль-ноль, — доложил он, — вас, товарищ гвардии полковник, вызывает к проводу начальник политуправления фронта генерал Пигурнов.

До командного пункта армии было минут двадцать пять езды. Я распрощался с Дробященко и двинулся в путь. Дорогой терялся в догадках: и зачем это я понадобился Афанасию Петровичу?

Все выяснилось на месте. А. П. Пигурнов телеграфировал: «Вы имеете опыт подготовки и распространения воззваний к немецко-фашистским войскам. Поэтому именно вам высылаются условия капитуляции немецких войск, подписанные Военным советом фронта. Размножьте их в своей типографии в количестве 70 тысяч экземпляров. В течение суток их следует разбросать над расположением противника. Организуйте также передачу этих условий через армейские окопные звуковещательные станции. Вопросы ко мне есть?»

«Вопросов не имею. Все ясно».

«Желаю успеха. До свидания».

Телеграмма была тотчас доложена командарму и члену Военного совета армии, которые, как оказалось, уже были по каким-то каналам проинформированы о ней. Я лишь получил от них указание представить условия капитуляции, как только они поступят в политотдел, и свои предложения по их доведению до личного состава вражеской группировки.

Тут же дежурный по политотделу получил распоряжение вызвать к 24 часам на совещание заместителей начпоарма, начальников политотделов всех пяти, входящих в армию, корпусов.

Разговор на совещании начался с указаний, подготовленных мной во исполнение полученного приказа. В них, в частности, предписывалось: майору Худякову, возглавляющему отделение по работе среди войск противника, подготовить все имеющиеся в армии 8 средних и 3 мощные звуковые станции; разместить их вдоль линии фронта и укрыть от артиллерийского и минометного огня противника; обеспечить каждую станцию запасным расчетом для продолжения передачи в случае выхода из строя основного расчета; передачу начать на следующую ночь в 23 часа; рассчитать одновременность включения всех станций с точностью, обеспечивающей усиление звука и недопущение взаимных помех.

В звуковой передаче вражеским солдатам должно быть сообщено о взятии советскими войсками Берлина, о самоубийстве Гитлера и Геббельса. Информационный обзор передать вслед за условиями капитуляции, предлагаемыми частям и соединениям курляндский группировки врага.

Листовки с этими же условиями в количестве 70 тыс. экземпляров разбросать над вражескими войсками в течение ночи с 7 на 8 мая.

От применения оружия воздержаться.

И тут, помнится, подал реплику полковник Жуков, начальник политотдела 54-го стрелкового корпуса:

— Но если враг не сдается, его уничтожают…

— Это верно, — ответил я. — Но это тогда, когда враг не сдается. Сейчас же главное для нас — склонить его к капитуляции.

На совещании было решено, что станции, установленные в полосе обороны наших корпусов, должны будут работать круглосуточно. В случае их обнаружения предусматривалось перемещение аппаратуры на запасные позиции.

Сообщив собравшимся местонахождение руководящих работников поарма, я закрыл на этом совещание, потребовав донести о готовности к работе ОЗС не позднее 22 часов.

* * *

В 23 часа, как и было намечено, началась первая передача. Громкость и отчетливость передаваемого текста были безукоризненны.

Утром передачу повторили. С вражеской стороны вначале раздалось несколько орудийных выстрелов. Но потом огонь прекратился, и воцарилась глубокая тишина. Лишь усиленный динамиками голос передающего нарушал ее.

На другой день передачи продолжались снова и снова. Одновременно в штабах корпусов готовили к посылке парламентеров. Их инструктировали представители политического управления фронта подполковники Макухин, Степанов и майор Шейнис. Группы парламентеров комплектовались из числа курсантов антифашистской школы (была такая школа при политуправлении фронта).

— Действуйте осторожно и осмотрительно, не поддавайтесь на провокации, — говорили им фронтовые политуправленцы. — Хоть, мы и считаем, что осложнений вроде бы и не должно быть, вы все же соблюдайте при переговорах определенный такт. Зачитайте текст ультиматума, разъясните, что война фашистской Германией проиграна, пусть немцы оставляют свои окопы и переходят на нашу сторону…

Где-то после полудня все наши громкоговорящие установки оповестили противника о том, что к немецкой обороне идут советские парламентеры.

— Не стрелять! Не стрелять! — гремело над полем. — Парламентеры доставят вам жизненно важные предложения!

С одной из таких групп пошел сам начальник седьмого отделения политотдела армии майор Худяков. Они вышли как раз в расположение пехотной роты 376-го полка. На КП этого подразделения в полнейшей растерянности сидели лейтенант и дежурный телефонист. Другие немецкие солдаты с любопытством и страхом следили из траншей за каждым движением советских парламентеров. Им тут же были розданы листовки с текстом ультиматума.

— Свяжите меня с командиром полка, — сказал Худяков лейтенанту.

Тот с готовностью подскочил к аппарату и уже через минуту подал советскому майору трубку:

— Командир вас слушает…

— Алло, — произнес в трубку Худяков, одновременно почувствовав на другом конце провода взволнованное дыхание. — Это командир триста семьдесят шестого полка?

— Да…

— С вами говорит представитель советского военного командования. Предлагаю принять условия капитуляции.

Трубка помолчала. Затем, откашлявшись, гитлеровец ответил:

— У меня уже были с этим предложением парламентеры. Правда, немцы. Но я не счел нужным говорить с ними. Не могу принять предложение и сейчас, потому что считаю это дело слишком серьезным. Его надо решать в высоких штабных инстанциях.

— Не понимаю вас, — сказал майор Худяков. — Вы находитесь в безвыходном положении. Какие здесь могут быть еще рассуждения?

— Согласен вести переговоры только с командиром дивизии или корпуса, — упрямо ответил командир 376-го пехотного полка.

— С кем вам вести переговоры — решим мы. А пока думайте…

Кстати, назад Худяков и его группа возвращались не одни. 16 немецких солдат последовали за ними, решив сдаться в плен.

Примерно то же самое происходило на многих других участках фронта.

Много и плодотворно поработали в эти дни и наши друзья-антифашисты — уже знакомый нам уполномоченный национального комитета «Свободная Германия» Петер Ламберц и еще один из его товарищей. Вдвоем они пришли в расположение немецкой пехотной роты и предложили ее командиру сдаться. Тот отказался, ссылаясь на то, что не получал на сей счет никаких указаний сверху.

— А роту вы можете нам собрать? — спросил Ламберц. — Сколько у вас осталось солдат?

— Двадцать шесть…

— Дайте команду, пусть соберутся.

Лейтенант задумался, а затем молча юркнул в блиндаж. Он боялся собрать без указаний комбата роту для парламентеров. И в то же время офицер чувствовал, что он здесь уже не хозяин, что этот антифашист все равно сделает так, как задумал.

И действительно, необычное для немецких солдат ротное собрание состоялось без их командира. Ламберц зачитал условия капитуляции, разъяснил порядок перехода в плен.

— Если не хотите терять времени, — сказал он в заключение, — то я даю вам сопровождающего и — шагом марш к русским.

Вся рота направилась в нашу сторону. А тут и» лейтенант выглянул из своего блиндажа. Затем вылез на бруствер, посмотрел вслед подчиненным и… медленно побрел за своими солдатами.

* * *

А Ламберц с товарищем тем временем направились в 8-ю роту этого же полка. Но здесь им путь решительно преградил ротный командир. Прошипел с ненавистью:

— Ваше пребывание здесь нежелательно!

— А нам ваше сопротивление нежелательно, — спокойно ответил Ламберц.

— Да, но мы — солдаты и должны выполнять приказы старших…

— Считайте, что отныне вы будете выполнять то, что предпишет вам советское командование. Армии рейха не существует.

И, оттеснив плечом растерявшегося ротного, антифашисты прошли к немецким солдатам. Те и сами потянулись к ним, желая услышать рассказ посланцев советской стороны. Начали расспрашивать о том, что их ждет в плену. А затем все до единого сдались. И только их командир куда-то скрылся. Вероятно, драпанул под шумок в тыл.

А Ламберц с товарищем отыскали между тем КП батальона и вступили в переговоры с комбатом. Тот оказался гораздо благоразумнее своих ротных и без проволочек согласился принять условия капитуляции. На сборный пункт военнопленных строем направились 118 немецких солдат, 1 капитан, 2 обер-лейтенанта и 1 военврач.

Гораздо труднее проходили переговоры в штабе полка, где вместе с командиром, майором, собрались почти все его заместители и офицеры различных служб. После зачитки Ламберцем текста обращения советского командования в блиндаже воцарилась гнетущая тишина. Лица гитлеровских офицеров застыли в напряженных гримасах. Позже Петер говорил, что это были страшные лица. В них застыли и страх перед возмездием, и безысходность, и тяжкое понимание того, что иного выхода нет — надо сдаваться на милость победителя.

— Капитуляцию не принимаем, — прохрипел наконец командир полка. — Я не могу нарушить офицерского долга…

— В таком случае я напомню вам одно из условий, содержащееся в ультиматуме, — сказал Ламберц. — В нем говорится, что, если командование отказывается капитулировать, немецкие солдаты и офицеры должны сами решить свою судьбу.

— Оставьте нас на минуту, — уже мягче попросил майор. — Мы посоветуемся.

И решение было принято. Штаб полка в количестве 26 человек и остатки его личного состава сдались в плен.

А затем… Затем над вражескими окопами тут и там начали появляться белые флаги, на которые пошли и платки, и портянки, и просто обрывки нательного белья. Поначалу немецкие солдаты довольно робко выбирались из укрытий, боясь огня с нашей стороны. Но выстрелов не было, и они осмелели. Поднимались в полный рост, строились в ротные, батальонные, полковые колонны и шли сдаваться в плен…

В 9 часов утра мой заместитель доложил по телефону:

— В полосе шестьдесят третьего сдались в плен два генерала, около десятка офицеров и сотни две солдат, И все идут, идут…

Я попросил передать трубку командиру корпуса генералу Бакунину.

— Командующий армией, — сказал я ему, — предложил немедленно проделать проходы во всех минных полях и установить указатели на столбах. В проходах должны быть наши посты наблюдения. Пленных под конвоем направлять на сборные пункты.

— А как дела в других корпусах? — спросил генерал.

— Так же, как и у вас…

Едва наши саперы проделали проходы в минных полях и установили указатели, как солдаты бывшей группы армий «Север» пошли к нам нескончаемыми толпами. Происходила поистине массовая сдача в плен. Во многих местах она шла беспорядочно, без соблюдения всех тех условий, которые были изложены в предложении о капитуляции. Немецкие генералы и офицеры не могли навести хоть какой-нибудь порядок. Их уже не слушали. Солдаты просто бросали танки, машины, другую материальную часть и шли сдаваться.

В 11 часов дня я под диктовку генерала Я. Г. Крейзера написал следующее донесение командующему фронтом:

«Вражеские войска, не подчиняясь своим генералам и офицерам, неорганизованно бросают оружие и технические средства и толпами переходят линию фронта, К 10 часам, по неполным данным, перешли 4 генерала, около 50 офицеров и до 3000 солдат. Я приказал генералу Дашевскому предложить сдавшимся генералам и офицерам направиться обратно, с тем чтобы в организованном порядке сдать оружие, боевую технику, склады, а войска привести на сборные пункты в строю. В нанесении по противнику удара средствами бомбардировочной авиации и артиллерии, как то предполагалось, необходимости нет».

Получив донесение нашего командарма, генерал Л. А. Говоров ответил таким распоряжением:

«Назначенный авиационный и артиллерийский удар по врагу в 13.00 отменяю. Войска врага считать пленными. Холодного оружия, машин и адъютантов генералы и высшие офицеры лишаются и размещаются вместе с прочим личным составом вражеских войск».

В тот день член Военного совета армии В. И. Уранов и я выехали навстречу идущим в плен немецким колоннам. Они были поистине нескончаемы. Как свидетельствуют архивные документы, общее число пленных составило 181 тыс. человек, среди них 42 генерала и 838 офицеров. В качестве трофеев нами было взято 325 танков, 224 бронетранспортера, 136 самолетов, 1548 орудий, 557 минометов, 4363 пулемета, 1300 автомашин, 310 радиостанций, 16545 лошадей, а также 57646 винтовок и автоматов, 240 тракторов-тягачей, 1000 различных других машин.

Группа фашистских армий «Север» прекратила свое существование.

Content

Выборных Иван Семенович Родники мужества

Иван Выборных Родники мужества

Глава первая. Новое назначение

Глава вторая. Сиваш

Глава третья. «Даешь Крым!»

Глава четвертая. В состав 1-го Прибалтийского…

Глава пятая. Курляндское «противостояние»

Глава шестая. Они сдаются!