Пётр Панкратов

Добрые люди

Хроника расказачивания

Предисловие редакции

Дорогие читатели, многие из Вас читали повесть М. Шолохова «Поднятая целина»; менее известны «Бруски» Г. Панферова. Обе эти книги, особенно «Поднятая целина», неоднократно переиздавались в советское время, так как отражали официальный взгляд партийных властей на историю становления Советской власти, в том числе и на коллективизацию на селе. При всех несомненных художественных достоинствах им присуща некоторая плакатность и определенная направленность. Впрочем, книги на столь болезненную тему, написанные в другой направленности, вряд ли могли увидеть в те времена свет, а, если бы они все же были напечатаны, авторы их попали бы в разряд врагов со всеми вытекающими последствиями.

Книга «Добрые люди» П. Панкратова, которую Вы сейчас держите в руках, интересна и ценна тем, что автор описывает происходящие события и процессы, находясь на стороне не коллективизаторов, а коллективизируемых, не победителей, а побежденных в братоубийственной Гражданской войне. Трагизм ситуации усугубляется тем, что казаки Прихопёрской станицы, где разворачивается действие повести, хотя и служили почти поголовно в Красной армии, в глазах властей оказываются врагами или почти врагами и подпадают под действие декрета о расказачивании. Продотряды, изымающие зерно из станиц, грабили только казачьи семьи, семьи же иногородних не трогали. В казачьих областях, и без того сильно пострадавших от войны, организовывался голод, лютовало ЧК, шли принудительная коллективизация и создание колхозов. Из свободных землевладельцев-воинов казаки превращались в государственных рабов. Само слово казак отменялось, станицы становились волостями.

Просто и бесхитростно, не смакуя ужасы, автор рассказывает о событиях Гражданской войны, ломке старой, устоявшейся за века, жизни казачества, о голоде, о «строительстве нового мира», а правильнее сказать, о выживании под игом антирусской и антинародной власти.

К великому счастью жителей станицы Прихопёрской, среди них нашёлся человек умный, решительный, деятельной, но при этом искренне верующий, совестливый и добрый — Михаил Долгов. Благодаря ему население станицы было спасено от голодной смерти. Он неоднократно выручал станичников в трудных и опасных обстоятельствах, помогал создать и сохранить в станице колхоз, причем колхоз этот, по мере возможностей, служил и на пользу самим станичникам.

Все персонажи повести реальные люди, у некоторых даже не изменены фамилии. Изменено название станицы. Всё, изложенное в книге — правда.

Часть первая

«Эх, тройка! Птица тройка, кто тебя выдумал? Знать у бойкого народа ты могла только родиться, в той земле, что не любит шутить, а ровнем-гладнем развернулась на полсвета, да и ступай считать вёрсты, пока не зарябит тебе в очи.…

Не в немецких ботфортах ямщик: борода да рукавицы, и сидит, чёрт знает на чём; а привстал да замахнулся, да затянул песню — кони вихрем, спицы в колёсах смешались в один гладкий круг, только дрогнула дорога и вот она понеслась, понеслась, понеслась…!

Не так ли и ты, Русь, что бойкая, необгонимая тройка несёшься? Дымом дымится под тобой дорога, гремят мосты, все отстаёт и остаётся позади… и мчится вся вдохновенная Богом!.. Русь, куда же несёшься ты?

Дай, ответ. Не даёт ответа… Летит мимо всё, что ни есть на земле, и, косясь, постараниваются и дают ей дорогу другие народы и государства»

Н. В. Гоголь «Мёртвые души»

Русь-тройка, куда ты делась, куда запропастилась? Или заблудилась среди лесов и болот и не видишь выхода, или ямщик твой дурак, злодей и неумеха, дорвавшийся до власти, загнал тебя туда.

А люди твои, Русь, выпачканные в белую и красную краски, избились до смерти и полусмерти. Мёртвым лучше: им ничего не надо, а до полусмерти избитым всё ещё нужны еда, одежда, обувь и жилище. И побрели по домам калеки полуголые, полубосые, без копейки денег и без куска хлеба. А перед ними прошли продовольственные отряды, которые вымели из амбаров всё подчистую. И нашли вернувшиеся домой пустые подворья и умирающих от голода родичей, и пошли они, гонимые голодом, кто мог ходить, куда глаза глядят, в поисках съестного. Встречаясь, спрашивали друг у друга:

— Откуда и куда?

— Из Ивановки в Петровку.

— Не ходите в Петровку. Мы из Петровки. Нам там ничего не дали. Да и давать там некому. Дома заколочены, люди ушли.

— Надо подаваться на Украину. Там хлебный край.

— Думаешь, там не было продотрядов?

Встретившиеся постоят друг против друга, понурив головы; пока кто-нибудь не скажет:

— Надо присесть.

Сойдут с дороги, присядут, потом прилягут, потом заснут, а проснутся не все. Кто проснётся, тот потихоньку уйдёт. Прилетит птица и сядет на тех, кто не проснулся…

Глава первая

Давным-давно, ещё в семнадцатом веке, несколько десятков Донских казаков из станиц среднего Дона на лодках поднялись вверх по Хопру в поисках свободных земель. Хопёр с чистейшей и вкуснейшей водой, с кишмя-кишащей в нём рыбой, с поймой шириной в восемь вёрст им понравился.

Донцы пристали к левому берегу Хопра, в тридцати вёрстах от устья, где к Хопру сходила широкая долина, поросшая густой травой. Смущало казаков то, что кругом была супесь, а на супеси хороших урожаев не получишь. Утром понимающие в земле ушли искать землю под пашню. Им повезло — в шести верстах от стана нашлись чернозёмные участки. И много. Тут, на этой долине, и решили донцы основать новую станицу и назвали её Прихопёрской. Написали в Черкасскую Войсковому атаману письмо с просьбой: утвердить новую станицу, обозначить юрт, т. е. земельный участок станицы и помочь переселенцам. Войсковой атаман был заинтересован в освоении свободных земель Области Войска Донского казаками, чтобы потом не пришлось браться за шашки, защищая их, так как зарщиков на чужие земли было много. Войсковой атаман прислал трёх грамотеев, которые привезли его распоряжение всем станичным и окружным атаманам помогать переселенцам и выдавать переселенческим семьям по сорок рублей на душу. Они привезли станичную печать и насеку[1] для станичного атамана. Нарезав станичный юрт, грамотеи отбыли домой.

Станица Прихопёрская круглый год была чистой: в ней не было весенней и осенней грязюки, как в станицах, стоящих на чернозёме. Не было летних резучих песков. А что ещё надо человеку? Прекрасная вода, рыбные и охотничьи угодья с водяной и сухопутной живностью, плодородные земли, лес, луг. Живи, казак, трудись, не ленись и радуйся жизни. И жили, и трудились, и не ленились, и жизни радовались. А сколько было детворы! Особым уважением пользовались семьи, в которых было десять и более детей. Детей казаки считали Божьим даром. Если же у мужа и жены детей не было, их сторонились, считали наказанными Богом. Они, бедолаги, и в местной церкви заказывали молебны, и по монастырям ездили, молились, просили у Бога детей. Многим удавалось вымолить. Кому же не удавалось, те искали, брали чужих детей на воспитание.

Шесть улиц, и каждая в два порядка, со временем отгрохали казаки Прихопёрской станицы. Между третьей и четвёртой улицами поставили церковь деревянную, красивую и вместительную. Каждая казачка умела прививать деревья. Станица утопала в садах и виноградниках.

Находясь в составе Хопёрского округа, станица Прихопёрская тяготела к Донским станицам: Вешенской, Еланской, Усть-Хопёрской, Усть-Медведецкой, а поэтому в разбое Игната Некраса, когда тот пограбил корабли Петра I, идущие из-под Борисоглебска под Азов, её казаки не участвовали и репрессиям царских войск не подвергались. Когда в 1778 году Игнат Некрас уводил с Хопра сорок тысяч казаков, спасая их от царской немилости и спасаясь сам, не было у него тогда ни одного прихопёрца.

Станица жила мирной трудовой жизнью. Урожаи были приличными, скота водили много. Уткам и гусям не знали счёта. Почти в каждом дворе были закопаны бочки с вином. Богато жили казаки Прихопёрской станицы. Со времени её образования не было в ней ни мора людей, ни скотомора, ни пожара, тогда как Зотовская, например, выгорала до двора несколько раз.

Столетние старики говорили: «Долго живём хорошо, надо ждать беду».

Беда пришла во второй половине восемнадцатого века. Однажды во время таяния снега пошёл дождь нескончаемым потоком и лил восемь дней. Вода на лугу поднялась на шесть саженей, против одной в обычные годы. Казалось, что Хопёр всю свою силу направил на станицу Прихопёрскую. Вода слизала четыре улицы с домами, надворными постройками, садами. Не пощадил Хопёр и церковь. Люди успели с нижних четырёх улиц угнать скот и унесли всё, что можно было унести в две верхние улицы.

Казаки, вернувшиеся с сева, увидели, что Хопёр не течёт, а через версту вообще Хопра нету. Там, где был Хопёр со своей бездонной Тимохиной ямой, вырос бугор длиной пять-шесть вёрст и шириной с версту. Казаки решили, что станица Прихопёрская вся легла в Тимохину Яму. Через несколько лет вокруг этого бугра образовалась мочага и вырос камыш в три человеческих роста, а бугор стал давать невиданные доселе урожаи сена.

* * *

Перед оставшимися двумя улицами станицы, Хопёр вымыл восьмисаженный обрыв с отвесной стеной. Жить стало неудобно. Несколько казаков сели в лодки и поплыли по своему «карману», а через шесть — семь вёрст увидели, что река вильнула вправо, выше станицы, через луга и леса промыла себе новое русло и успокоилась, когда упёрлась в меловую грудину кургана. Там Хопёр вымыл себе омут подобный Тимохиной Яме. Люди потом прозвали его Тюсиной Ямой. Казаки решили переселиться к Хопру, но строиться на горе. За зиму, когда Хопёр покрылся толстым льдом, прихопёрцы перевезли на новое место всё, что смогли. Последнее весной увозили на лодках. Зимой заготовили лес. Весной началось строительство домов. А казак Молоканцев начал строить и дом, и ветряк. Наметили место под площадь с церковью, улицы, станичное правление. Помощник станичного атамана привел из Тамбовской губернии сто пятьдесят мужиков-строителей. Работа закипела, не останавливаясь и лунными ночами. Восточный порядок верхней улицы заняли Поповы. Западный порядок — Долговы.

* * *

Поповы и Долговы были самыми многочисленными родами в станице, самыми уважаемыми. Они всегда, по первой просьбе, приходили на помощь соседям. За услугу ничего не брали. На «спасибо» отвечали «Богу святому».

Подошла Столыпинская реформа. Четыре брата Долговых: Касьян, Савелий, Павел, Никита вышли из станичной общины, уехали на дальние земли станицы, получили земельные наделы и стали жить, создав там хутор Новый. Оставшийся в станице брат Иван, объединил пять усадеб в три. Усадьбы получились просторными.

Поехал Иван в Михайловку, узнал, как и почём можно купить бревенчатый дом и флигель, прикинул стоимость перевозки, постройки и взял в банке кредит. Купил три дома, три флигеля под стряпки[2], двадцать кубометров обрезной сосновой доски. Поставил Иван Лукич три дома. У Ивана Лукича было три сына: Михаил, Василий, Тимофей. Все сыны женились в один 1912 год. Михаил остался жить с отцом, а Василий и Тимофей — отдельно, в своих домах.

Иван Лукич смолоду был инвалидом, в полку не служил, в войнах не участвовал. Однажды на соревнованиях по скачкам, джигитовке, рубке лозы среди двухсот, таких как он, восемнадцатилетних казачат, Иван Долгов занял первое место и получил приз: седло с нагрудником и подхвостником. На другой день было заключительное соревнование среди лучших от хуторов и от самой станицы. От станицы выступал Иван Долгов: он и тут был первым. Выдавая приз Ивану — сорок рублей, а это на две коровы — станичный атаман сказал:

— Ваня, может, порадуешь нас стариков чем-либо?

У Ивана был в запасе один номер: состоял он в следующем: надо было на полном скаку, перебраться с одной стороны лошади на другую, встать ногами в седло и встать на руки. Когда Иван встал на руки, его конь шарахнулся в сторону, Иван упал и сломал себе левую ногу выше колена. Костоправы сделали всё правильно, но к призыву в полк левая нога Ивана стала на полтора вершка короче правой. На службу Ивана не взяли.

Глава вторая

На Германскую войну в 1914 году Иван Лукич снарядил трёх сынов.

Сыны писали отцу: «Служба тяжёлая и трудная, но мы — казаки. И нет таких трудностей, которые неодолимы были бы казаками». Писали ещё, что получают Георгиевские кресты. Радовался Иван Лукич. Получал Иван Лукич газету, читал и научился читать «между строк». Он понимал, что что-то не так в его стране. Социалисты, которые всеми правдами и неправдами отвиливали от фронта, а то и просто дезертировали, вели подрывную работу в тылу и на фронте под лозунгом «Долой войну!», а царь Николай II проявлял мягкость к врагам Родины. В феврале 1917 года царь отрёкся от Российского престола. Всякие военные действия на фронте прекратились. Солдаты и казаки требовали прекращения войны и отправки домой. Иван Лукич чувствовал наступающую беду, но как её отвратить не знал.

Однажды утром, поздней осенью 1917 года, Иван Лукич увидел, как через изгородь, к нему на двор перепрыгнул человек в военной форме и открыл ворота. В открытые ворота какие-то казаки стали заводить лошадей. Головы казаков были замотаны башлыками. Иван Лукич поспешил к воротам.

Не доходя до ворот, Иван Лукич узнал в военных своих сынов. Сердце его тревожно сдавило. Не отвечая на сыновье приветствие, он спросил:

— Вы откуда? С фронта?

— Лошадей поставим, а в доме я всё расскажу, — ответил старший.

— Ладно, становите, — разрешил Иван Лукич.

Завтракать все собрались у отца с матерью. Михаил один за всех братьев рассказал, как они самовольно покинули фронт и разошлись по домам.

— А где были офицеры? — спросил Иван Лукич.

— Мы их проводили из сотен и полков, — ответил Михаил.

— Походный атаман с вами разговаривал?

— Он подъезжал, когда мы уже погрузились в вагоны, но наши закрыли перед ним двери. Он постоял и уехал.

Михаил не скрыл от отца что, проезжая через чужие хутора и станицы, они слышали голоса из-за заборов, плетней, каменных оград:

— Юбочники, трусы, предатели, изменники Дона!

Сели за стол. Отец разлил самогон, выпили за здоровье, закусили. Отец встал и сказал:

— Вы самовольно бросили фронт. Кто вы есть теперь такие? Вы изменники Родины. Вы достойны высшей меры наказания. Из сотен и полков вы изгнали офицеров. А кто вы без офицеров? Табун овец глупых. Любой хитрый будет теперь вами командовать. Вы не стали разговаривать с походным атаманом. Кто вы теперь? Вы изменники казачеству и Дону. Бросив фронт, вы кинулись грабить население своей страны, свои военные склады и в этом деле показали себя сволочью высшей степени. Оборонять свою отчизну не стали, а стали её грабить. Значит, подлежите смертельному наказанию. После слов мною высказанных, скажите вы мне сами, кто вы есть? — спросил Иван Лукич громко и с болью в голосе. Сыновья сидели молча, пряча глаза.

На Германскую войну в 1914 году Иван Лукич снарядил трёх сынов…

— Мы свободные люди. Мы не хотим воевать, — сказал, наконец, Тимофей.

— Цыц, щенок белогубый! — рявкнул старик. — Есть старше тебя, а тебя пока не спрашиваю! Снимайте кресты. Не позорьте имя Георгия Победоносца. Царь вас наградил, а вы его предали. Он отрёкся от вас. Мало вам показалось, что вы ещё и Временное Правительство предали? А следом и отцов своих командиров, своих атаманов? А вместе с ними Батюшку Тихий Дон и матушку Святую Русь, стало быть! Я ведь заметил, когда вы за стол усаживались, то лбов не перекрестили — Бога забыли. Значит, кончено, больше предавать вам некого. Остались жёны с детьми малыми да мы с матерью. Скоро немцы придут. А они народ лихой. Будут сильничать ваших жён, убивать ваших детей, а вы будете из-за углов и кустов смотреть, потому как нету в вас больше мужества. Нету больше казаков. Осталась одна сволочь в штанах с лампасами. Почему не полопаются мои глаза, чтобы не видеть ваши пёсьи морды? Почему не помер прошлой осенью, когда застудился на порубке хвороста? То было бы лучше, чем знать сейчас, что сыны мои — плоть и кровь моя — стали предателями Родины. Кормите лошадей, отъедайтесь сами, хоть вы ещё и не захудали. Спразднуем Рождество Христово и езжайте в Новочеркасск. На коленях вымолите прощение у Каледина и будете опять немцев бить. Вчера Евгений Кочетов в церкви рассказывал, что немцы подходят к Ростову, это он у дорожных связистов наверняка узнал. Если бы не Махно Нестор Иванович, давно бы уже немецкие лошади на Доне водопоем стояли.

Ваши прадеды в 1812 году, под руководством нашего славного походного атамана Матвея Ивановича Платова, громили французов, проявляя чудеса героизма, храбрости и отваги, вводя в слёзы умиления нашего героя из героев, фельдмаршала Михаила Илларионовича Кутузова! Так написано в книгах. А что напишут о вас? Эх, вы, грязное племя! А как же я теперь войду в Божий Храм? Что я скажу людям, когда они меня спросят: «Что, Иван Лукич? Отвоевали сыны?»

* * *

Однажды за обедом, когда старый Иван Лукич вновь говорил своим сынам о предательстве Тихого Дона и Святой Руси, высказался Михаил:

— Братья, отец во многом прав. Мы совершили ошибку, преступление. Мы бросили фронт, не потерпев ни одного поражения в боях. Мы одеты, обуты, накормлены. Исправно ли мы служили? Нас награждали Георгиевскими крестами. Я получил три. Третий крест мне вручал Пётр Николаевич Краснов, сын донского генерала, сам генерал. За что вручал? Я служил в полковой разведке. Вчера я с товарищами ходил старшим в тыл к немцам и приволок немецкого офицера, а сегодня всех разведчиков, связистов, весь тыл, ставят в строй. Значит, бой будет серьёзный. Вывел нас, две сотни, есаул Пономарёв в лощину, развернул для атаки, а команды нету. Стоим. Я как раз в первом ряду за Пономарёвым. И вдруг впереди нашего строя рвутся снаряды. Был большой недолёт, но один осколок нашёл нашего есаула. Какая-то сила мне говорит: «Михаил Долгов, действуй, а то люди погибнут, и ты погибнешь!» Выскочил я перед строем, поднял коня на дыбы и заорал, как мог громко:

— Сотни! С места галопом за мной! — и выпустил коня. Через минуту пачка мадьярских снарядов кучно упала туда, где мы только что стояли. Да, вишь ты, нас там уже не было. Я не знал, куда вести сотни, но я точно знал, что надо уходить с этого места, иначе — гибель.

Когда мы выскочили из балки на пригорок, я увидел в версте от нас батарею противника. Я разворачиваю сотни правым крылом и тихо, без шума, веду на батарею, а когда осталось до батареи сто саженей, тогда гикнули и свистнули.

Была взята батарея с обозом. Я послал полусотню сопровождать взятую в плен батарею. Немного оглядевшись, я увидел левее сельцо, а там какая-то суматоха. Посмотрел в бинокль, вижу большой австрийский обоз, подвод пятьдесят. Посылаю полусотню через мостик — закрыть выход из села, а со второй полусотней — на броды. Австрийцы и разу по нас не стрельнули.

Слышу, кто-то орёт:

— Михаил, глянь! Смотрю, а в версте на нас идут в атаку два эскадрона мадьяр. Мадьяры шли на нас с одними палашами. Я быстро три пулемёта на мостик и три пулемёта на броды, полусотню в балку. Речушка топкая. Кроме бродов и мостика, переходов через неё нету. Ни одному мадьяру не удалось перейти речку ни по мостику, ни по броду.

Мы взяли австрийский обоз в пятьдесят четыре подводы. Обмундирование из обоза отдали пленным. Они так были рады. Примчался посыльный от командира полка, привёз приказ о назначении сотника Коршунова командиром сводного отряда. Сотник Коршунов поблагодарил меня за смелость, находчивость и обещал сегодня же написать докладную командиру полка. Через пять дней, на полковом смотре, мне генерал Краснов вручил третий крест и присвоил звание «вахмистр», назвал «рядовым генералом» и пообещал послать в школу прапорщиков.

Зачем я это вам рассказываю? Да затем, чтобы вспомнить, как мы старательно служили, берегли казачью честь и ещё для того, чтобы мы все вспомнили, что всем в мире, в том числе и нами, руководит высшая сила — Бог. Как я мог стать самозваным командиром двух сотен? Я до сих пор слышу, как кто-то говорит: «Михаил Долгов, действуй! Иначе погибнут люди, и погибнешь ты». Мы тогда не потеряли ни одного человека. А взяли: пленных около двухсот человек, батарею в девять пушек и много всякого добра.

За время войны я своею рукой не убил ни одного человека. В сабельной атаке отбивался. У особенно прыткого противника шашку выбивал, а самого тупяком шашки по спине вытягивал. Может, поэтому за всю войну ни разу ранен не был? Пули кокарды с фуражки и папахи сбивали, а голову не тронули.

Снаряд взорвался под моим конём, коня разорвал на шматки, на мне же — ни царапины. Взрывной волной подняло нас с конём сажени на три, я упал и — головой об землю. Три дня погудело в голове, а всё ж вот он я, живой, перед вами.

Однажды, после боя, когда наша сотня потеряла двоих убитыми и двоих ранеными, командир нашего взвода хорунжий Латышев, вольноопределяющийся, говорил:

— Надо кончать войну. Генералы и атаманы будут воевать до последнего солдата, до последнего казака, а у нас семьи, дети. Поля зарастают. Хлеб не сеем, впереди голод. Надо идти домой.

Я спросил тогда у него:

— Мы бросим фронт, а немцы пойдут занимать наши города и сёла?

Латышев ответил:

— Надо договориться с немцами. Бросать фронт будем одновременно.

После такой беседы у меня желание бросить фронт не выходило из ума. Служить стал небрежно. От выполнения заданий отлынивал. Помощником командира взвода был у нас Попов Серафим Гордеевич. Он доказывал обратное, говорил так, как говорит наш отец. Но мне не хотелось его слушать. У меня одна мысль была: «Долой войну! Домой!» Будто злой дух вселился. Хорунжий Латышев был в бою убит пулей в затылок. Убили свои же, кому его речи не по душе были. Дали нам другого хорунжего, тоже оказался вольноопределяющийся. Этот уже открыто агитировал за оставление фронта.

Глава третья

Атаман станицы Прихопёрской Краснов Филипп Филиппович — дальний родственник казачьему дворянину станицы Прихопёрской Краснову Митрофану Петровичу, заслужившиму дворянское звание в 1812 году, в войне против Наполеона, несколько раз собирал сходы казаков. Приходили одни старики, ничего не решив, — уходили. Казаки-дезертиры на сходы не шли. Стыдно было глядеть в глаза добрым людям. Давно они поняли, что обмишурились, не на ту стёжку встали. Но найти выход не могли. Помог случай. За три дня до Рождества Христова к дому станичного атамана подошли сани. Из тёплых саней вышел офицер и быстрым шагом пошёл в дом. В дверях столкнулся с хозяином, отрекомендовался:

— Сотник Аржанов Пётр Георгиевич. По поручению окружного атамана.

— Располагайтесь, Пётр Георгиевич, я выйду, помогу лошадей убрать.

Вернувшись со двора, угощая гостей ужином, Филипп Филиппович рассказал о настроении стариков и казаков-дезертиров. Они решили:

Утром ударить в набатный колокол тридцать раз.

Сделать четыре красных флажка на длинных древках. Назначить четырёх казаков-призывников, вручить им флажки. Они на своих конях обскачут станицу и два смежных хутора, крича у каждого двора «Сполох» и размахивая флажками.

В семь утра загудел набатный колокол Прихопёрской церкви. В девять утра площадь была забита народом. Филипп Филиппович с насекой в руке вошёл в гущу казаков-фронтовиков. Те расступились и образовали круг. Атаман снял папаху, поклонился на четыре стороны и сказал громко:

— Господа старики, господа казаки, разрешите начать работу круга.

— В добрый час, — послышалось со всех сторон.

Сначала станичный атаман предоставил слово сотнику Аржанову. На площади воцарилась тишина. Сотник Аржанов! Грамотный ты человек, учили тебя, но ты ничему не научился. Зачем ты стал квелить, дразнить казаков? Из твоего выступления казаки поняли, что можно идти, а можно не ходить защищать Тихий Дон и матушку Россию.

Филипп Филиппович, умный ты человек! Четвёртый срок атаманишь в станице, а в сложившейся обстановке не разобрался и повторил слово в слово выступление сотника, да ещё допустил грубейшую ошибку: открыл прения.

Так и сказал:

— Кто желает высказаться?

Из толпы казаков вышел человек не в казачьем обмундировании. Одет он был в зимнее пальто на купеческий лад, каракулевую шапку, чёрные бурки. Не спрашивая разрешения у атамана, чужак подошёл к столу и заговорил:

— Товарищи казаки! Видимо всю оставшуюся жизнь вам придется жить с ярлыком изменников на шее. Скоро среди вас начнётся чистка. Кто бросил фронт в 1917 году будет лишён казачьего звания, земельного надела, выслан в Сибирь на вечное поселение без права выезда в Европейскую часть России. Не видеть вам больше ни Дона, ни Хопра. Но есть очень славный выход. В Петрограде создано Советское Правительство во главе с Лениным. Это правительство считает вас героями, которые оставили фронт генералам, положили конец войне, конец убийству людей. Посылая нас сюда, Ленин так и сказал: «Передайте привет героям-казакам, и ещё передайте, что Советское Правительство будет призывать казаков на военную службу без коня и всей справы. Будем выдавать деньги новобранцам на их приобретение». Но генералы хотят вернуть себе власть, свергнуть Советское Правительство и расправиться с вами. Герои казаки! Поддержите новое правительство! Этим вы и себя спасёте от гибели!

После этих слов чужак ушёл от стола, стал в западной части площади и крикнул:

— Товарищи казаки, кто хочет защищать Советское Правительство, прошу подойти ко мне!

Первым из казаков вышел Сенчуков, атаманец саженого роста и почти такой же в плечах, по прозвищу Степура.

— Пошли, ребята! — громко крикнул Степура и встал рядом с большевистским агитатором. К нему пристроились не менее двадцати казаков.

Повалил снег. Он падал сперва крупными и редкими кусками, с кулак и более. Люди ловили эти куски, рассматривали, откусывали, жевали. Потом хлопья стали меньше, но гуще, а потом снег повалил сплошной стеной. Всё смешалось, люди бродили как в молоке.

— Круг не закрываю, а переношу на завтра, — громко крикнул атаман.

Утром набатный колокол ударил двадцать раз. Казаков на площади было значительно больше, чем вчера. К столу подошёл прапорщик в зимнем, хорошо подогнанном обмундировании, роста выше среднего, среднего телосложения. Он заговорил:

— Господин атаман! Господа старики! Дозвольте мне молвить слово.

— В добрый час, — отозвался круг.

— Я — прапорщик четырнадцатого Донского казачьего полка, Калинин Павел Петрович. Будучи рядовым и урядником я заслужил полный бант Георгиевских крестов. Никогда не хоронился за спины казаков, грудью своей защищал их. И сейчас хочу предостеречь, удержать вас, братья, от смертельной опасности, от страшной ошибки, которую вы можете совершить.

Агитатор за Советскую Власть уже собрал возле себя около ста человек наших братьев. Дай ему волю, и он перетянет на свою сторону нас всех. Большевики знают, что сказка — ложь, но ложь интересная. Сказки слушать любят и дети, и взрослые. Вот и рассказывает новое правительство интересную ложь, завлекая людей в свои сети. Я вызываю большевистского агитатора на диспут. Выходи к столу!

— Говори, прапор! Он тебе и отсюда ответит! — послышались крики.

— Нет уж. Пусть выйдет на свет Божий.

Большевистский агитатор вышел к столу. Павел Петрович спросил его:

— Господин агитатор, вы сказали, что Советское правительство законное. Тогда уж объясните заодно, кем и когда оно избрано?

— Съездом рабочих депутатов, — ответил агитатор.

— А делегатов съезда, когда и кто выбирал? — тут же поинтересовался Калинин.

— Этого не знаю, — сознался чужак.

— Да нет, знаете. Правды говорить не хотите. Никакие депутаты никакого съезда не избирали. Собрались вечерком у Ленина по несколько человек от каждой союзной партии — большевиков, меньшевиков, анархистов, эсеров, — распределили между собой министерские портфели, а утром в большевистских газетах был напечатан материал о съезде советов. Была напечатана ложь. Правительство Ленина — узурпаторское правительство. И не подчиняться ему надо и защищать его, а гнать из Смольного так, как русские люди под руководством Минина и Пожарского выгнали поляков из Москвы в тысяча шестьсот двенадцатом. Второй вопрос, господин агитатор: в 1917 году, в феврале — марте у нас совершилась буржуазно-демократическая революция. Россия перешла от феодализма к капитализму. Перешла плавно, без гражданской войны, без гибели людей, без горя и слёз. Большевики признают эту революцию?

— Конечно, мы её признаём, — раздражённо вскричал агитатор, — но…

— Тогда на каком основании было свергнуто Временное Правительство, рождённое революцией? — перебил его казак.

— Так захотел народ, — хмуро ответил агитатор.

— Какой народ? — почти ласково спросил Калинин.

— Какой есть на земле, — видно было, как господин в зимнем пальто изо всех сил старается не сплоховать.

— Во всех плохих делах вы, революционеры, прикрываетесь словом народ, — сказал прапорщик, глядя на агитатора в упор.

— Это для его же блага, — отозвался тот.

В толпе послышался ропот.

— Это нечеловеческая логика, — сказал Калинин, — вот здесь стоит народ. Никто его ни о чём не спрашивал. Вы дознались, что при выборах в Учредительное собрание, которое должно создать Постоянное Правительство России, большевики получили мало голосов. В формировании нового правительства вы бы не участвовали. Значит, рассудили вы, придётся свергнуть Временное правительство и сделать это легче всего по договорённости с его главой — Керенским. Он получил от Ленина два баула денег, бросил своих министров и уехал во Францию. Керенский знал о намерениях Ленина, но оборону Зимнего не организовал. Этот подлый бандитский налёт на Зимний дворец, свержение и арест Временного Правительства вы называете революцией? Это не революция, это государственный военный переворот. По международным законам, организаторы военных переворотов караются смертью. Все ли люди нашей страны согласны с большевиками? Мы ведь на пороге гражданской войны, той войны, к которой большевики призывают народ с 1915 года. Господин агитатор, «превратим войну империалистическую в войну гражданскую» — ваш лозунг?

— Да, этот лозунг наш, — ответил агитатор.

— А известно ли вам, что страшнее гражданской войны ничего нет? Брат убивает брата, сын убивает отца, гибнут лучшие представители нации, разрушается государственное хозяйство. В гражданской войне нет перемирия, нет мира. Заканчивается эта война полным поражением одной стороны, полной победой другой. Гражданская война отбрасывает страну на несколько десятилетий назад. Революции нужны, и они будут как наша февральско-мартовская, спокойная, без гражданской войны, которую проповедуют двуногие звери, людоеды. Следующий вопрос такой: вы признаёте учение Маркса?

— Мы марксисты. Учение Маркса мы признаём полностью, до последней буквы, — бойко подтвердил агитатор.

— Сейчас я объясню, почему это очередное враньё. Вы не живёте по учению Маркса, вы его опровергли. Маркс учит вас, непонятливых: «социалистическая революция победит тогда, когда в стране будет построен империализм, то есть последняя стадия капитализма, и в том случае, если социалистическая революция начнётся во всех странах или большинстве стран мира одновременно. Вы же захватили власть в одной полуфеодальной стране с помощью предателя премьер-министра и назвали это революцией. За восемь месяцев после буржуазно-демократической революции вы построили в России империализм и пошли к социализму? Это несусветная глупость и ложь, обман простого народа. Следующий вопрос: расскажите нам, кто такой Ленин?

— Это Ульянов Владимир Ильич, русский человек. Родился в Симбирске, по образованию — юрист. Долго жил за границей, изучал там науки. Теперь прибыл в Россию, создал Советское Правительство и просит казаков поддержать его, — сказал агитатор.

— Ульянов по отцу — получуваш-полукалмык, по матери — полуеврей-полунемец. Закончил гимназию. Поступил в Казанский университет, но был исключён за грубое оскорбление директора Университета. Потом закончил экстерном Петроградский Университет. Поработал немного помощником адвоката, бросил. Занялся политикой. Сперва, с Мартовым, создали «Союз борьбы за освобождение рабочего класса», а в самом начале двадцатого века создали РСДРП — Российскую социал-демократическую рабочую партию. На втором съезде РСДРП была разделена на две партии: большевистскую и меньшевистскую. Ленин настаивал на насильственном захвате власти демократами России, а Мартов говорил, что демократы в России должны прийти к власти мирным путём, т. е. при помощи выборов, а Ленина назвал злодейским гением.

— Этого я не знаю, — сказал агитатор.

— Знаете, но вам неудобно говорить. Кто Ленин по социальному положению?

— Интеллигент. Отец — учитель.

— Снова вы слепых на брёвна наводите. Ленин — дворянин. Его отец — Илья Николаевич — великий патриот. Он так хорошо работал учителем, а потом директором народных училищ, что был награжден четырьмя орденами и получил «дворянство» с земельным наделом. Его жена и дети становились потомственными дворянами. Мать Ленина — Мария Александровна Бланк, по отцу — еврейка. Её отец — Сашка Бланк — еврей-выкрест: он в зрелом возрасте перекрестился из еврейства в православие и быстро разбогател среди русских. Дочери своей Марии систематического образования не дал, а на дворянский манер нанимал учителей на дом. Дочь была своевольной, училась плохо. К замужеству она фактически ничему не научилась, ненавидела всё русское. Старший сын её Александр, брат Ленина, был повешен за участие в подготовке покушения на убийство царя. Александр хотел убить царя, а брат Владимир замахнулся на всю Россию. А кто возле Ленина? Кто его министры? Они, стыдясь своих фамилий, придумали себе клички. Троцкий — Лейба Бронштейн. Янкель Мовшевич Свердлов — Яков Михайлович Свердлов. Зиновьев — Апфельбаум. Каменев — Розенфельд. Ярославский — Губельман. Надо ли помогать такому правительству? Или гнать его из России, пока она не погибла. Вот кто разложил нашу армию, которая бросила фронт. И последний вопрос агитатору ленинскому: когда и как Ленин вернулся в Россию?

— Это известно всем. Ленин приехал в Россию, через Швецию и Финляндию, в Петроград 4 апреля 1917 года. Его встречали огромные толпы Петроградских рабочих. Он взошёл на броневик и призвал рабочих к социалистической революции. На сегодняшний день она совершена. У Ленина слово с делом не расходится, — отвечал агитатор.

— Сам Ленин приехал или привезли его? — спросил Калинин.

— Он сам географию знает, сам и приехал, — буркнул агитатор.

— А я вот слышал, что жил Ленин в Швейцарии, долечивался от дурной болезни, подхваченной в Парижских борделях. Как его, русско-подданного, пропустили через Германию? Кто и почему? А пропустил потому, что Ленин, по предложению Парвуса[3], был завербован как немецкий шпион в России. Обязанность его состояла в том, чтобы вывести Россию из войны с Германией, а с Францией и Англией Германия справится в два счёта. Так и получилось: Россия выведена из войны, потому что мы бросили фронт, а вот Англия с Францией стоят крепко, не то, что мы. Позор нам и позор России. Ленин ехал в запломбированном вагоне. Половину вагона занимали его друзья, такие же шпионы немецкие, поголовно евреи, а полвагона занимали коробки с деньгами, которые дало Ленину немецкое правительство.

Приехал Ульянов в трёх ипостасях: вождь мирового пролетариата, руководитель большевистской части РСДРП, немецкий шпион. Вождём мирового пролетариата его назвал тот самый Донецкий, который привёз Ленина из Швейцарии в Петроград. Он залез на броневик и сказал:

— Господа петроградцы, я привёз вам вождя мирового пролетариата!

Как немецкий шпион он вывел Россию из войны. Как руководитель РСДРП он сверг законное Временное правительство и объявил себя верховным правителем России. Как вождь мирового пролетариата Ленин стал засылать своих агентов в Германию, Венгрию для организации беспорядков и свержения законной власти.

Господа старики, господа казаки, история повторяется. В 1610–1613 годах Москву захватили обманным путём поляки. Теперь вот, через триста лет, нашей страной завладели евреи. Тогда русский народ под руководством нижегородцев Минина и Пожарского освободил Россию от поляков. Я уверен, что и сейчас найдутся достойные сыны России, возглавят нас и мы вместе выгоним этот сброд за пределы нашей Родины.

Тогда, то есть триста лет назад, часть народа поддалась обману и присягнула Лжедмитрию. Я хочу, чтобы в этот раз ни один наш брат-казак не обманулся и не пошёл защищать правительство злодейского гения — Ленина. Со мной сейчас тридцать человек, но дома ещё есть наши сторонники. Послезавтра мы придём, отслужим молебен и уйдём в Новочеркасскую, станем на защиту Дона. Кто хочет с нами, тот послезавтра будь к девяти часам на площади в полной боевой готовности. До свидания.

Странно закончили сход. Не принято никакого решения. Только атаман крикнул:

— Господа казаки! Присоединяйтесь к прапорщику Калинину Павлу Петровичу.

К прапорщику подошли: хорунжий Костя Попов, вахмистры Матвей Панькин и Михаил Долгов, и старший урядник Евгений Кочетов. Они познакомились. Попов поинтересовался:

— Павел Петрович, где и как Вы смогли добыть столько знаний?

— Половину 1917 и половину 1916 годов я учился в школе прапорщиков в Гатчине. После окончания учёбы меня назначили командиром взвода в запасный полк, который стоял тоже в Гатчине. И там, и там было много свободного времени. Шли выборы в Учредительное собрание. Я хотел сам разобраться в существе политических партий. За кого отдать свой голос? Я ходил на заседания фракций почти ежедневно. Там выступали представители различных партий. Они хвалили свои партии и очень корили другие, своих соперников. Для меня это было очень удобно. Узнав сегодня что-то об одной партии, я иду завтра на её фракцию и задаю вопрос: «Вчера такая-то партия о вашей партии говорила то-то и то-то. Как вы это объясните?» Тогда я получал всеобъемлющие сведения и делал выводы. Бывало спать не ложился, не прочитав газеты. Однажды на фракции большевиков выступал старый еврей и рассказывал, что партия посылает на фронт своих агитаторов для разъяснения бессмыслицы войны. Вести разъяснения под лозунгом «Долой войну!» Я спросил, могу ли я выехать на фронт по их путёвке. Еврей ответил: «Приходите завтра». Дал адрес. Я пришёл. Со мной беседовали попеременно два еврея часа по два. На второй день я подал рапорт о посылке меня на фронт командиру полка. Через два дня документы были готовы. Получив у большевиков 12 000 рублей, я выехал в действующую армию. В вагоне нас таких ехало шесть агитаторов. Агитатор ничем не рисковал, если его арестовывали, то ничего с ним сделать не могли — смертной казни на фронте уже не было. Первым из агитатров, что ехали в вагоне, сработал я. Я организовал «побег» двух казаков из сотни. На самом деле они уехали по документам.

Мы, шесть офицеров нашего полка, создали тайное общество по уничтожению большевистских агитаторов. Мы выявили и уничтожили двенадцать человек. Конечно, это была капля в море. Обратились за помощью к командиру полка, он только плечами пожал да руками развёл, мол, Керенский отменил смертную казнь. Теперь я вижу, что у них с Лениным был сговор. Вы, Константин Дмитриевич, можете договариваться о молебне на послезавтра.

— Обязательно договорюсь, — пообещал Костя.

— Тогда, как говорят, по коням, вольт налево и с Богом марш-марш, — прапорщик пожал всем руки и, не касаясь стремени, взлетел в седло.

Степура, слушая прапорщика Калинина, не заметил, как от него ушли все его сторонники, кроме Ивана «Красненького» — Ивана Павловича Горшкова, Платонова Платона Платоновича и Гришки Лисичкина — сына казака, лишённого казачьего звания, земельного надела и высланного в Сибирь без права возвращения в Область Войска Донского за конокрадство. После схода они впятером с агитатором собрались у Степуры дома.

За обедом агитатор говорил:

— Прапорщик Калинин для нас страшнее трёх полков казачьей кавалерии. Его надо немедленно уничтожить. Надо пробраться в хутор, куда он поехал, выследить и пристрелить. Сможет Горшков это сделать?

— Горшков этого не сделает. Я там никого не знаю. Приткнуться некуда. Я убью Калинина, меня поймают и на распыл. А мы, казаки, обучены воевать по принципу: «Побеждай, но оставайся живым». Вы с удовольствием отдали бы за одного прапорщика Калинина нас всех. Если поедете со мной, то я поеду с вами. Стрелять буду из вашей винтовки. Если поймают нас, то я скажу, что стрелял агитатор, а меня он взял с собой под наганом, чтобы путь-дорогу ему показывал. Вас будут щекотать, а меня отпустят. Вы согласны?

Глава четвертая

Триста казаков привёл прапорщик Калинин со степных хуторов к церки. В церковной ограде уже стояли сто восемьдесят казаков, желающих присоединится к его отряду.

Обедню служили во дворе. После молебна прапорщик вывел свой отряд и скомандовал:

— По коням!

Отряд построился в походную колонну. Прапорщик подъехал к атаману:

— Филипп Филиппович, станьте на ступенях Правления. Я сделаю кружок и попрощаемся.

Отряд во главе с прапорщиком пошёл вокруг площади. Когда прапорщик поравнялся с атаманом, он повернул голову направо и, приложив руку к папахе, отдал честь. Так стали делать все казаки. То же сделал атаман. Когда середина отряда поравнялась с церковью, прапорщик подал команду:

— Отряд, стой! Направо! Снять головные уборы!

Прапорщик выехал на середину отряда, повернул коня головой к церкви и громко стал читать «Отче наш…» Прочитал молитву трижды, а потом обратился к казакам:

— Казаки! Возложите на себя трижды крестное знамение, — и продолжил, — Господи, услышь, помилуй нас и защити. Мы клянёмся защищать Батюшку-Тихий Дон и Матушку нашу Святую Русь, не жалея живота своего. Он выхватил клинок, поднял его вверх и громко крикнул: «Клянёмся, клянёмся, клянёмся!» Казаки сделали тоже самое. Прапорщик повёл свой отряд к Хопру и подал команду: «Запевай!» И чистый тенор затянул: «Звенит звонок, а тройка мчится». И тут же в небо взлетел дискант-жаворонок. С песней отряд перешёл мост, с песнями втянулся в лес, близко подходящий к Хопру с левой стороны. На лугу прапорщик остановил отряд и приказал:

— Разберитесь по отделениям и взводам. В каждом отделении должно быть одиннадцать человек: десять рядовых и командир отделения. В каждом взводе должно быть шесть отделений, в каждой сотне — четыре взвода. Ответственные за формирование — Попов Константин и Панькин Матвей. Времени даю — час.

Через час Попов доложил:

— Павел Петрович, формирование закончено. Сформировано семь взводов.

— Спасибо, Константин Дмитриевич, — одобрил Калинин.

— Рад стараться, — ответил Костя.

— Отряд, в колонну по четыре, взводными колоннами, дистанция — один корпус — становись! — подал команду Калинин.

Через малое время последовала команда «направо!»

— Господа казаки, кого рекомендуете в командиры отряда? — спросил Калинин.

Из строя выехал на два корпуса казак и громко сказал:

— Я, Попов Константин Дмитриевич, от всего отряда выдвигаю кандидатуру на пост командира отряда Калинина Павла Петровича.

— Все слышали?

— Все, — отозвался строй.

— Голосуйте клинками, — сказал Калинин.

Казаки выхватили шашки и, кружа ими над головами, кричали:

— Павел Петрович! Павел Петрович! — так продолжалось минуты три, потом все клинки были убраны в ножны.

В первом Пешенском хуторе разъехались по дворам: лошадей подкормить и самим поесть.

Ни в одном дворе не отказали в сене и овсе, ни одному казаку не разрешили развязать свои харчи:

— Слава Богу, пока есть что покушать и есть чем угостить людей, — отвечали хозяева.

Не обошлось и без чарки. Угощали старики и женщины. Хуторские казаки чистили старые и рубили новые проруби: надо будет напоить много лошадей.

Когда прапорщик Калинин выстроил свой отряд для похода, к нему подскакал всадник в зимнем обмундировании, при шашке:

— Павел Петрович, примите в свою часть, нас тридцать человек.

— Пристраивайтесь, степь широкая, места всем хватит.

Отряд тронулся взводными колоннами. В небо взлетела песня: «Ой, да взвеселитесь вы, храбрые донцы-казаки, честью и славою своей…» Эту песню знал каждый здесь присутствующий с детства. Женщины засморкались в концы платков, старики, положив бороды на костыли, прикрыв глаза, вспоминали свои походы, свои войны. Казаки служилого возраста также, прищурив глаза, осматривали всё кругом происходящее, но в отличии от стариков, они думали о другом.

Думалось им, почему я здесь, а не там, не в строю?

Из хутора Жукова Калинин послал разведку в сторону Михайловки. Вернувшись, разведка доложила, что Михайловка забита вооруженными казаками. Командует ими казак Усть-Медведецкой станицы, подполковник царской службы, бывший войсковой старшина Миронов Филипп Кузьмич, герой двух последних войн. Посоветовавшись с Поповым, Калинин решил в Михайловке не останавливаться.

Не успели выехать из Жукова, как отряд догнала полусотня казаков и пристроилась в хвост колонны. От группы отделился всадник на красивейшем дончаке-резваче и «прожёг» в голову колонны.

— Павел Петрович, мы с Пешенских хуторов, нас сорок восемь казаков. Примите в свой отряд. Я — вахмистр Лапшин.

— Принимаю. Сговоритесь с Поповым Константином Дмитриевичем, у него есть свободные люди. Создайте взвод и будете им командовать.

— Сделаю, Павел Петрович.

— Передайте Попову, чтобы он подскочил ко мне.

— Есть, — отозвался вахмистр Лапшин.

Покачиваясь в седле, прапорщик Калинин всё больше убеждался в том, что рано он ушёл из станицы. Можно было набрать казаков гораздо больше. Когда подъехал Попов и пристроился к Калинину, Калинин задал ему вопрос:

— Константин Дмитриевич, мы не рано ушли из станицы? И не вернутся ли нам назад?

— Если Вы располагаете денежными суммами в количестве ста тысяч, то рано. Надо вернуться и походить по Хопёрскому округу. Создать кавалеристский корпус и сходу напасть на немецкие части, стоящие под Ростовом. Зажать в клещи, да в такие, чтобы они, отвыкшие сопротивляться, бросали ружья и бежали к железным дорогам, а мы дадим нашим железным дорогам указание: вывести из строя все паровозы. Наши люди выполнят нашу просьбу, так как им надоело жить в пустоте, в безвластии. Немцы, бросая всё награбленное у нас, будут бежать домой ножками, да так, что пятки будут в задние места влипать. А мы будем подгонять, чтобы они бежали и днём, и ночью. Чтобы сонные бежали. А мы будем подгонять, подгонять, подгонять. Убивать не будем, в плен брать не будем, а будем гнать домой пеших, голодных и холодных. Тогда они внукам и правнукам своим закажут ходить в Россию.

Но если у нас нет денег на прокорм и пятисот человек, то ушли мы правильно и возвращаться нам не надо, а надо спешить в Зимники. Вот моё мнение, — сказал Попов.

— Спасибо, Константин Дмитриевич.

— Рад стараться.

— Константин Дмитриевич, не останавливая движения отряда, сформируйте две сотни по четыре взвода. Первой сотней я поручаю командовать Вам, а второй — вахмистру Лапшину.

Отряд Калинина в Михайловке втянулся в улицу, ведущую на юг. Вдруг из правого переулка выкатилась пустая арба и остановилась, загородив дорогу, прямо перед Калининым.

— Что за чепуха? Кому хочется повоевать? — выхватив клинок, крикнул Калинин. Казаки отряда взялись за шашки.

— Командира отряда прошу спешиться. Поговорить надо, — сказал казак, стоящий на арбе.

— Говорите, мы вас и в сёдлах услышим, — ответил Калинин.

— Куда путь держите? — спросил казак с арбы.

— Это военная тайна, а казаки военных тайн не разглашают.

— Мишка, Блинов! Ты чего взялся нас допрашивать? — закричал Егор Селезнёв, казак из отряда Калинина.

— Батюшки, Егор, Селезнёв? Ты откуда? — спросил Мишка Блинов.

— Я из дома. А ты, вижу, служишь? Под чьим знаменем службу ломаешь?

— Под знаменем героя двух войн, подполковника Миронова Филиппа Кузьмича, — ответил Блинов.

— Видеть не приходилось, а слышать — много слышал. Миронов — славный казак. А какого цвета ваше знамя?

— Красного.

— Так-так, — сказал Егор Селезнёв.

— В разговор вмешался Калинин.

— Повидались, друзья? Хватит. Принимай арбу, Блинов, — потребовал он.

Ночевал отряд Калинина во втором хуторе, южнее Михайловки. Хозяин рассказывал Павлу Петровичу: наши казаки, что за советскую власть, остались дома и записались у Миронова. А у него ни денег, ни одежды, ни обуви, ни харчей. Михайловские связисты говорили, что Миронов дал телеграмму Ленину, просит у него денег и даёт согласие воевать за советскую власть. Казаки, которые не записались у Миронова, ушли в Новочеркасск.

— Много ушло казаков? — спросил Калинин.

— Человек сто пятьдесят, — ответил хозяин.

Миронов Филипп Кузьмич[4], получив деньги от Ленина, решился на отчаянный шаг: он решил провести мобилизацию казаков Хопёрского округа по старым обычаям, то есть с конём и со всей справой. Этот закон знал каждый донской казак с детских лет. В приказе Миронов напомнил, что немцы, которых мы сами притащили на хвостах своих лошадей, топчут и грабят нашу землю, защитить которую, кроме нас, некому. Он приказал всем казакам Хопёрского округа явиться в Урюпинскую с конём и со всем снаряжением. Собрал Миронов чуть ли не стотысячную армию.

Старики и казаки-фронтовики Прихопёрской станицы перед призывом помирились. Они сожалели, что казаки-фронтовики не ушли с прапорщиком Калининым. Миронов обманул и стариков, и казаков: он призвал казаков защищать Тихий Дон от немцев, а сам увёл их воевать за Ленина и большивиков. Несколько казаков станицы Прихопёрской ушли к Подтёлкову, в станицу Казанскую, и там пропали: или были расстреляны, или погибли при взятии Новочеркасска. Несколько казаков ушли в дубраву, не желая участвовать в братоубийственной войне, которая, по их соображению, должна была вот-вот начаться.

Калинин, прощаясь с хозяином ночлега, спросил:

— Лично видел Миронова? Какой он?

— Как вас вот и сто раз. Миронов — среднего роста, среднего телосложения, усы чёрные большие, приветливый, герой из героев. Две войны сломал, вся грудь в орденах, ума не набрался. Как, скажи, в него сатана вселился. Ему бы Дон да нашу казачью свободу защищать, а он к жидам в услужение пошёл.

Глава пятая

Василий и Тимофей Долговы, как и большинство казаков Прихопёрской станицы, да и всего Хопёрского округа, по мобилизации попали к Миронову. Миронов создал конный казачий корпус, выступил против добровольческой армии Корнилова и разбил её, но, по указанию Ленина, Троцкий корпус Миронова расформировал. Миронов был переведён заместителем командующего несуществующей армией.

Казаки Прихопёрской станицы оказались у Буденного. К Буденному попал в октябре, после сдачи, и старший Долгов — Михаил. На фильтрации Михаил показал, что он рядовой и служил у белых в дивизионной разведке. У красных Михаила определили в полковую разведку.

Служа у Буденного, Михаил повстречал там знакомых станичников: Степуру Сенчукова, Фёдора Прошина, Ивана Горшакова — все командиры эскадронов. Встретил своих братьев Фёдора и Тимофея, и других станичников.

Первая Конная, пополнившаяся сдавшимися белыми казаками, была послана Лениным на Польшу. Конница шла быстро, обозы с боеприпасом и продовольствием отставали на три — четыре дневных перехода. Поляки перехватывали обозы, провиант в армии Будённого заканчивался.

Наступление красных выдохлось.

Первая Конная была окружена поляками и прекратила движение. Будённый решил вырваться из окружения. Пошли разведки во все стороны — искать проходы-выходы. Начальник полковой разведки поручил Михаилу добыть польского языка, желательно офицера, срок — три дня. Михаил заметил, что последние два дня мимо фольварка, в котором стояла его часть, поляки стали передвигаться без опаски. Ночью Михаил определил, где сделать засаду и брать языка. Следующей ночью Михаил данных ему пятнадцать человек расположил так, как счёл нужным. В десять часов вечера проехали двое всадников. Михаил подал команду: «не берём». Через некоторое время показались огни автомобиля: «Берём!» Когда машина поравнялась с засадой, перед ней упало дерево. Машина остановилась. К ней кинулись десять человек. Пятеро стали на внешнюю охрану. В считанные секунды, находящиеся в машине поляки были обысканы, обезоружены, связаны по рукам и ногам. В машине оказались: полковник и подполковник польской армии, и рядовой шофёр. Михаил успакаивал:

— Господа офицеры, не беспокойтесь, ни один волос не упадёт с ваших голов, нам не нужны ваши смерти. Я лично сочувствую чаяниям польского народа. Во мне часть польской крови. Мой дед привёз с действительной службы в Варшаве красавицу-девушку Яну. Мы вас скоро отпустим.

Начальник полковой разведки, получая трофеи, привезённые Михаилом, говорил:

— Два года служу в разведке и ни разу не удавалось поймать полковника. А тут ещё и подполковник впридачу.

— Я дал слово, что с ними будет хорошее обращение, — сказал Михаил.

— Хорошо. Выполню твоё обещание, — пообещал начальник разведки.

— Разрешите мне обратиться к командиру полка, — попросил Михаил.

— По какому вопросу? — спросил начальник разведки.

— По личному, — слукавил Михаил.

— Обращайся.

Зайдя к командиру полка, Михаил обратился:

— Товарищ комполка, я разведчик Долгов, выполняя ваш приказ, доставил сейчас в разведку полковника, подполковника и рядового польской армии.

— Не может быть! Спасибо за службу.

— Товарищ комполка, можно внести предложение?

— Говори, Долгов.

— Я предлагаю написать письмо командованию польской армии о том, что полковник и подполковник в наших руках, и мы требуем за них выкуп: двести мешков муки, пятьсот мешков картошки, сто мешков соли и сто мешков крупы.

— Думаешь, дадут?

— Дадут больше, если приписать, что мы не смотрели и смотреть не будем бумаги при полковнике. Они нам не нужны.

— Да ты не только разведчик, ты — дипломат и стратег. Какое имеешь образование? — спросил комполка.

— Сельскую приходскую школу и военное ремесленное училище по шорному делу, — ответил Михаил.

— Однако, ты грамотнее, чем дают те учебные заведения, — заметил комполка.

— Жизненный опыт, да ещё люблю читать книги. В письме можно приписать двадцать мешков сахара. И ещё: полковник и подполковник должны написать от себя письма с просьбой дать такие продукты. Письмо послать с рядовым шофёром. Мы дадим ему коня, он привезёт нам ответ. Ещё в письме приписать, что если поляки выдумают отравить продукты, то мы тогда отравим все колодцы, все водоёмы в округе. Польша превратится в пустыню. Если поляки поступят как благородные шляхтичи, то мы польских солдат и офицеров, попавших в плен, будем отпускать домой без права вторично воевать с армией Будённого.

— Это что-то новое в военной практике, — сказал комполка.

— Ещё. Как стемнеет, так вывести штаб полка и всё ценное вглубь нашей территории. Может быть артналёт. Немедленно приступить к подготовке транспортных средств и лошадей для вывоза продуктов, — добавил Михаил.

— Сам напишешь письмо и дашь мне на подпись. Прочитав и подписав письмо Михаила, комполка сказал:

— Товарищ Долгов, идите ко мне в заместители. С вами будет очень интересно работать.

— Воля ваша, но в разведке я принесу больше пользы. А коли какие добрые мысли возникнут у меня в голове, я приду и скажу Вам, — ответил Долгов.

— Ладно… Определите место и порядок обмена и доложите.

Обмен польских офицеров на продукты питания прошёл точно по плану Михаила. Сбылось его предположение о том, что поляки дадут за офицеров больше, чем с них запрашивали. В обозе с продуктами оказались незаказанные четыре мешка сигарет с мундштуками. Сигареты Михаил унёс к разведчикам.

Будённый решил прорываться на восток. По его приказу прорыв делала четвёртая кавалерийская дивизия. На восток вели две дороги. Первая дорога с юга была ограничена глубокой и крутобережной балкой, а с севера — непроходимыми болотами. Эту дорогу поляки охраняли девятипушечной батареей и десятью пулемётами. Вторая дорога лежала среди болот, а охрана была такой же.

Набирались охотники. В охотники пошёл первый эскадрон первого полка. Там, в четвёртом взводе, служили братья Михаила: Василий и Тимофей. Командовал эскадроном станичник Иван Павлович Горшков по прозвищу Красненький. Надо было подвезти три — четыре батареи, разнести в клочья польскую заставу, потом польские разбитые пушки сбросить с дороги и дорога свободна. После этого батареи поставить на охрану заставы и дело с концом. Однако все вышло не так.

Командир полка решил заработать третий орден Красного Знамени и, используя фактор неожиданности, пустил первый эскадрон в атаку без артподготовки, увидев в бинокль, что польские солдаты, позавтракав, разлеглись у пушек и пулемётов. Но он не подумал, что у поляков пристреляны все подходы к заставе. Поляки открыли огонь. Михаил находился в первом эскадроне, он никак не думал, что комполка допустит такую глупость, но тот допустил. Красненький, выхватил шашку и крикнул:

— В атаку, за мной! Марш!

Бойцы замялись, они ждали артподготовки, но её не было. Пригнувшись головами к гривам лошадей, пошли в атаку с опозданием. От разрыва польского снаряда Красненький вместе с конём пошёл через голову, Михаил, находящийся рядом, громко закричал:

— Первый эскадрон, выйти из боя, принять левее, в балку, за мной!

Михаил сошёл с коня, дождался, когда к нему подскакали несколько человек, пошёл с конём в балку. Берега балки были крутыми, кони сползали на хвостах. Спустившись на дно балки, он подал команду:

— По коням!

Проскакав немного в сторону польской заставы, Михаил остановил всадников и объяснил:

— Сейчас будем подниматься наверх. Я — первый. Я буду бросать гранаты. После третьего взрыва гранаты вы выскакиваете из балки и кричите, свистите, орите: «Забрали, сдавайтесь!» Людей берём в плен, без нужды не убивать, пушки ставим на край дороги слева. Меняем лошадей на польских. Набираем прислугу к пушкам и пулемётам, и обороняем заставу.

Михаил первым полез из балки. Сняв папаху, он поднял голову и посмотрел на заставу. Кинул один за другой три гранаты. После третьего взрыва казаки с лошадьми высыпали из балки на заставу. Поляки были ошеломлены и почти не сопротивлялись. Пленных свели в одно место, разоружили, поставили охрану. Михаил нацепил клочок белой тряпки на шашку и стал им размахивать. Из леса выскочили всадники и намётом пошли к ним. Передний, это был Федор Прошин, поравнявшись с Михаилом, закричал:

— Миша, спасибо!

— Федя, дай артиллеристов, а то некому стрелять из пушек!

Прошин, выйдя из окружения, прислал девять артиллеристов. Один из посланных Прошиным подошёл к Михаилу:

— Вы, товарищ Долгов?

— Так точно, — ответил Михаил.

— Я — Селиванов Фёдор. Могу командовать батареей.

— Прекрасно. Пристреляйте орудие, вон, видите — куст слева и курган справа? Скоро поляки припожалуют по наши души. Им эта позиция очень важна. Пушки поставят на дороге, а лошадей за курганом. Не успел Михаил договорить, как показались поляки: батарея и эскадрон кавалерии.

— Товарищ Селиванов, посмотри, — сказал Михаил.

Селиванов посмотрел:

— Идут, Михаил Иванович!

Селиванов побледнел.

— Трусишь? — спросил Михаил.

— Нет, волнуюсь.

— Быстрее пристреливай пушки, — приказал Михаил.

Первые снаряды пристрелки легли точно в цель. Михаил похвалил:

— Молодец, Селиванов!

— Стараюсь, как могу, — улыбнулся в ответ Селиванов.

Будённый и командир полка пытались проехать на заставу, узнать, кто ей командует, но не смогли — так густо во всю дорогу шла из окружения четвёртая дивизия. К Будённому подскакал посыльный со второй дороги. Командир полка, в рядах выходящих из окружения, добрался до заставы, выбрался из колонны и спросил:

— Кто командует заставой?

— Я, разведчик Долгов, — доложил Михаил.

— Кто Вам приказал? — спросил комполка.

— Никто. Я, товарищ комполка, из казаков, а у нас если в бою командир упал, то его может заменить любой рядовой, если он знает, что надо делать в данный момент. У меня два брата в четвёртом взводе. Хотел спасти от гибели, захватить заставу, обеспечить выход из окружения дивизии, используя факт неожиданности. Второе и третье я сделал, а вот первое — не выполнил. К нам прибились четверо из четвёртого взвода, и один уверяет, что видел моих братьев убитыми, а у них по две девочки дома. Теперь полусиротами стали.

Проскакав немного в сторону польской заставы, Михаил остановил всадников…

— Я благодарю Вас, разведчик Долгов, за службу!

— Рад стараться, товарищ комполка, — ответил Михаил.

— Я назначаю Вас командиром заставы и приказываю обеспечить бесперебойный выход нашей армии из окружения.

— Будет сделано, товарищ комполка.

Поляки приближались.

— Товарищ комполка, смотрите, вон поляки идут по наши души, — показал Михаил.

Командир полка, посмотрел в бинокль:

— Ваше решение, товарищ Долгов? — спросил он.

— Сейчас, одну минуту, товарищ комполка. Гаврюша, сюда смотри. Видишь?

— Вижу.

— Ныряй в балку, за поворотом затаись, а как услышишь наш залп, через три минуты выскакивай, делай много шума, забирай батарею и обоз, а поляков отпусти домой. Подраненным полякам дай ихние подводы из обоза. Без толку людей не убивай. Кто не будет складывать оружие, тупяком шашки по спине или по ноге, или по руке. Лучше по левой руке, правая ему после войны нужна будет. Кормить себя, жену, детей и стариков: два отца и две старухи-матери, они на него сейчас надеются. Предупреди казаков, в плен не брать, нам самим есть нечего, отпускай их домой. Гавриил с шестидесятью бойцами юркнул в балку. Поляки стали сниматься с передков там, где рассчитывал Михаил.

— Селиванов, пошли по ним три снаряда из каждой пушки, — приказал Михаил в присутствии комполка.

Снаряды легли точно. Из балки с шумом и криком выскочил Гавриил с бойцами. Польская батарея была взята. Гавриил командовал:

— Господа поляки, сдавайте оружие в одну кучу. Пистолет командир батареи оставляет у себя.

— А Вы почём знаете? — спросил польский офицер.

— А что я знаю, господин офицер? — отозвался Гавриил.

Оказывается, пистолет у польского офицера был именным, наградным.

— Берите раненных. Подвод сколько нужно, а мёртвых заберёте завтра. Да передайте своему командованию: не посылать больше никого, у нас каждый метр дороги пристрелян. Везде сидят секреты с пулемётами, — врал Гаврила.

Гавриил привёл к заставе семь захваченных пушек, две были разбиты, обоз из девятнадцати повозок, две походных кухни с готовой уже пищей и тридцать две лошади. Командир полка спросил:

— Это всё?

— Всё товарищ, комполка! Противник разбит на дальних подступах и взяты трофеи.

— Разведчик Долгов, Вы какое звание имели в царской армии?

— Рядовой, — ответил Михаил.

— Интересно, — вроде как сам себе сказал комполка.

— Товарищ комполка, ночью застава будет караулить?

— Будет. Госпиталь, артиллерия, обозы пойдут, да и пехота ещё не прошла полностью. Так что спать не придется.

— Если у Вас есть возможность, товарищ комполка, то пришлите два взвода кавалерии для охраны заставы. На всякий случай. У нас есть корм лошадям и продукты для людей.

— Это я сделаю. Сниму охрану с госпиталя.

Не успело стемнеть, как Михаил послал Гавриила с двадцатью казаками на разведку. Надо было посмотреть, не идут ли поляки, поставить растяжки через дорогу — протянуть проволоку. За обочинами крепко-накрепко закрепить концы проволоки. На проволоку навязать на коротком поводке гранаты с расшпиленными скобами. Зацепится кто-нибудь за проволоку и гранаты взорвутся. Поход поляков на нас будет сорван до утра. Растяжки надо сделать на дороге, где она близко подходит к балке. Тогда поляки подумают, что их закидали гранатами из балки и начнут свои гранаты бросать в балку, ну а мы посмеёмся.

— На каком расстоянии от заставы надо ставить растяжки?

— Надо согласовать с Селивановым, чтобы он доставал туда из пушек.

Первым ужинать польскими харчами стал Михаил.

— Садись, Гавриил Иванович, поляки готовят вкусно.

Поужинав и дав все распоряжения, Михаил прилег отдохнуть. Проснулся от рёва пушек.

— В чем дело, Селиванов? — спросил Михаил.

— Как стали рваться гранаты, так мы туда послали две пачки снарядов, — пояснил тот.

— Ты, Михаил Иванович, не приказывал, а мы сами сделали. Мы поставили четыре растяжки у куста, на всякий случай.

— Армия выходит? — спросил Михаил.

— Не приостанавливалось движение ни на минуту, — ответил Гавриил.

Утром к Долгову явился посыльный от похоронной команды:

«Михаил Иванович Долгов приглашается принять участие в похоронах боевых товарищей».

Ёкнуло сердце Михаила в страшном предчувствии. Всхлипывая, он говорил шёпотом сам себе: «Думал останутся, будут ранены. Нет. Погибли. Девочки — полусироты. Господи, помилуй их, грешных. Помоги девочкам людьми вырасти. Оставь меня в живых. Не дай в трату. Я помогу сиротам».

Среди лежащих у могилы трупов, готовых к погребению, Михаил Иванович нашёл своих братьев. Они лежали рядом. Михаил встал на колени в головах и зашептал. Он просил прощения у братьев за то, что он как старший брат не защитил их от смерти.

— Надо было тогда ещё раз крикнуть, может, они тогда не услышали моей команды.

Трижды прочитав «Отче наш…», Михаил обратился к Богу:

— Господи Иисусе Христе, сыне Божий! Помилуй недостойных и окаянных раб твоих Василия и Тимофея, убиенных солдат, воюющих за неправое дело. Прости им этот великий грех. Прими души их с покаянием и даруй им царство свое.

Михаил трижды прочитал «Богородицу». Он попросил Богородицу помолиться сыну своему Иисусу Христу, чтобы он по её светлым молитвам помиловал бы раб своих Василия и Тимофея. Простил бы им все их вольные и невольные прегрешения и беззакония земные. И особенно тяжкий грех служения гонителям Бога и спас бы души их от погибели. Михаил стоял на коленях перед братьями до тех пор, пока похоронщики не стали укладывать трупы в братскую могилу. Поцеловал Михаил братьев и встал. Духовой оркестр играл: «Вы жертвою пали в борьбе роковой…» И правда, пали эти люди, трупами которых забита огромная яма, жертвой злодея, который разделил людей и стравил их друг с другом. Жертвой безответственности и бездарности командиров: от командира эскадрона Ивана Красненького до командира полка, командира дивизии и самого Будённого. Почему никто не ответит за гибель этих людей? И не ответит никогда. Михаил стоял у могилы, пока оркестр не перестал играть, могильщики выровняли могилу, солдаты дали салют и все ушли. Пошёл и Михаил к своему коню.

— Товарищ Долгов, подойдите, — окликнул неизвестно откуда взявшийся командир полка.

Михаил подошёл, стал «смирно», но ничего не сказал.

— Я хочу назначить Вас заместителем командира полка, то есть взять к себе заместителем.

— Я сегодня перенёс трагедию. Я похоронил двух младших братьев. У меня на земле не осталось никого родных, а от них осталось по две девочки, теперь сиротки. Ни о каком назначении я сегодня думать не могу. Извините меня, товарищ комполка, — Михаил крутнулся на каблуках и зашагал к коню.

— Это Вы извините, товарищ Долгов. Я поступил как последний… — последнее слово комполка сказал шёпотом.

Михаил не услышал этого, да и не хотел он слышать вообще ничего.

На следующее утро комполка известил Михаила, что он, Долгов Михаил Иванович, назначен командиром первого эскадрона первого полка дивизии. Приказ подписал командир дивизии.

Михаил, уводя с заставы своё хозяйство, расположил его неподалеку: трава немятая и воды вволю. Часа через три он решил перебраться восточнее станционного посёлка, так как поляки могут напасть ночью, а его эскадрон будет крайним. К вечеру Михаил получил ещё одно указание: «Подготовить эскадрон к полковому смотру». Смотр принимал сам Будённый. Он вызвал к себе Долгова, распросил о его делах во время выхода четвёртой и пятой дивизий из окружения и наградил именной шашкой.

* * *

Через два дня Михаил получил письмо из волостного совета станицы Прихопёрской. Писал двоюродный брат жены Кати, Иван Никитович Попов, буденовец, лишившися левой руки. Письмо было пухлое, в большом конверте. Михаил рвал конверт, руки его дрожали и почти не подчинялись ему. Он ждал большой беды. Так и было. Иван Никитович писал, что обе его снохи померли. Остались четыре сиротки. Они на попечении Кати, но Катя болеет сама: у неё экзема на руках и на ногах. У Кати жила девушка в работницах, но она ушла замуж. В письме были справки: о болезни Кати, о смерти снох, о наличии и возрасте детей. Михаил Иванович, прочитав письмо, отправился к командиру полка получить справки о смерти братьев. В штабе полка Михаила не задержали. Не задержали его и в штабе дивизии. Командир дивизии сказал:

— Снова нету командира в первом эскадроне. Мы с Семёном Михайловичем видели Вас командиром полка. Значит не судьба. Я думаю, Семён Михайлович Вас демобилизует. До свидания, всего хорошего.

Будённый, просмотрев документы Михаила, сказал:

— Я, Вас, Михаил Иванович, демобилизую. Пойдите во двор, погуляйте. Через два часа придёте, получите документы и железнодорожный билет. И сегодня же уедете домой.

Михаил пошёл на почту, дал телеграмму жене: «Буду в Михайловке первого октября по новому стилю. Если можешь, то подошли подводу, если нет, то я, совершенно здоровый человек, дойду пеший».

Кроме документов, Михаил получил от Буденного именные часы и распоряжение на новое обмундирование.

Прощаясь, Будённый говорил:

— Прими, Михаил Иванович, мои соболезнования и мои извинения. Я в большей степени повинен в гибели твоих братьев Василия и Тимофея. Хорошие были конармейцы. И прими мой подарок девочкам-сироткам. Будённый достал из стола конверт, взял что-то из сейфа, положил в конверт:

— Тут немного денег. Михаил Иваныч, будешь жить на своём Хопре, подпирай Советскую Власть своим плечом и своей головой. Если будут трудности пиши, телеграфируй. Чем могу, тем помогу. Счастливого тебе пути, Михаил Иванович. Не забудь получить новое обмундирование. Ну, будь здоров.

Глава шестая

После смерти снох Долговых — Наташи и Полины — на Екатерину Ивановну свалилось великое горе и великая забота. Шесть девочек, считая родных, две пары лошадей, две пары волов, четыре коровы, двенадцать голов молодняка, пятнадцать овец, которые дали по два ягненка, четыре гнезда уток, два гнезда гусей, две свиньи супоросых, две свиньи с поросятами, по десять поросят под каждой, шесть боровов и кур штук пятьдесят. Всё хозяйство принадлежит девочкам-сироткам. Екатерина Ивановна со своими двумя девочками имеет: пять кур, петуха, пять овец и десять ягнят. У неё нет ни коров, ни лошадей, ни волов, однако все хозяйство легло на её плечи. Именно на плечи и на голову, а не на руки, так как руки и ноги её покрыты экземой. Она ничего не может делать, даже умыть себя.

Екатерина Ивановна — баба хозяйственная и расторопная. Она быстро, с помощью двоюродного брата Ивана Никитовича, нашла себе помощников. Присматривать за девочками взяла девушку Лизу с хутора Филинского, готовить еду, печь хлеб пригласила Марию Фоминичну Ярмилову, ухаживать за лошадьми и свиньями — Ивана Семёновича Устинова, за крупным скотом и овцами — Ивана Павловича Белова, его редко кто звал по фамилии, чаще по масти. Когда он шёл без головного убора, то казалось что идёт он в белом, хорошо подсинённом платочке. Поэтому его звали: «Иван Белый», «Иван Сивый», «Иван Синий», но он не обижался. Люди с охотой шли помогать Екатерине Ивановне. Она платила всегда больше, чем обещала, и сверх всего давала детишкам кусок сахара и одежонку-обувчонку.

Двоюродный брат Кати, Иван Никитович Попов, однорукий будёновец, секретарь волостного совета, почти каждый день заходил к Кате, узнавал, какая нужна помощь.

В этот раз он, не успев закрыть калитку, громко сообщил:

«Катя, радостная весть! Михаил Иванович демобилизовался и идёт домой. Первого октября по новому стилю он будет в Михайловке. Просит прислать подводу, если есть такая возможность, а нет, так он легко придёт пешком. Он полностью здоровый человек». Потом Иван Никитович прочитал телеграмму по бумаге. Катя повернулась на восток:

— Господи Иисусе Христе, сыне Божий! Слава Тебе, слава! Услышал молитвы мои, — она сотворила крестное знамение забинтованной рукой.

— Пойдёмте, казаки, в стряпку, я вас угощу с радости великой.

Мария Фоминична, по указанию Кати, поставила на стол бутылку и закуску: соль, баранину и хлеб. Выпили, закусывая, разговорились:

— Встречать поеду я, — сказал Иван Семёнович.

— Ещё две телеграммы из Балашова. Идут из госпиталя наши казаки-будёновцы, а как и на чём жёны их будут встречать?

— Иван Семёнович, надо готовить большую арбу. Ты заберёшь из Михайловки всех, кто к нам, а я с Марией Фоминичной сготовлю харчей на всех на три дня. Иначе как Христина Тимофеевна встретит своего мужа Ивана, когда ей и поехать не на чем, и одеть-обуть нечего. Когда очнулась от тифа, встала сама грязная-мазная, вонючая и четыре трупа рядом: двое детей и мать с отцом. Перины и одеяла попрели, вшей в них — несметная сила. Сундуки разбиты и ограблены. Амбары разбиты. Припасов никаких. Только картошка-моркошка да свёкла на огородах остались. Капусту и тыквы поел бродячий скот. А скот поели красные солдаты. Солдат этих прозвали «саранчой», потому что их было очень много, они не помещались во дворах и всё уничтожали на своём пути. «Саранча» стояла в станице Прихопёрской чуть больше месяца, принесла тиф и разграбила, что могла.

Иван Семёнович обошёл получивших телеграммы и сказал им, что он один поедет и встретит всех, а Екатерина Ивановна даст харчей на всех на три дня. Когда харчи были сложены, Мария Фоминична обратилась к Екатерине Ивановне:

— Да вознаградит тебя, Катя, Господь за твои дела, — и перекрестилась на угол с иконами. На другой день, утром, ещё до восхода солнца Иван Семёнович выехал со двора.

На следующий день Иван Никитович привёл во двор к Кате девушку, чуть больше среднего роста, черноволосую, с белым красивым лицом, бедно одетую. На ней был чёрный шерстяной платок, на плечах висел ватный мужской пиджак большой по размеру, заплатанный в нескольких местах. Юбка была суконной, заплатанной и заштопанной. На ногах — старые стоптанные мужские чирики. Иван Никитович дорогой наставлял девушку:

— Будешь работать усердно, будешь подчиняться, — накормят, напоят, оденут, обуют и с собой дадут. Вот помни моё слово. Это семья за гражданскую войну потеряла двенадцать человек, а хозяйство соблюла почти полностью. До тебя у них работала девушка. Проработала полгода и вышла замуж, а получила за год, и сверх того Екатерина Ивановна дала невесте, как дочке, выходящей замуж всего да всего: и перину, и подушки, и одеяла всякие. Даже узел собрала для новорождённого.

— Спасибо, Иван Никитович за науку, — сказала девушка.

Иван Никитович открыл калитку Долговых и увидел во дворе Катю, идущую из стряпки в дом.

— Сестричка, здравствуй. Вот помощницу тебе привёл. Девушка грамотная из хорошей семьи.

— Здравствуй, братец. И ты, девушка, здравствуй. Как тебя зовут?

— Дарья Ивановна Плотникова.

— Иван Ананьевич Плотников твой отец?

— Да, мой.

— Дорогие женщины, я вам больше не нужен, я пойду, дел много, — говорил, прощаясь, Иван Никитович.

— Спасибо, братец. Пойди стопочку испей.

— Спасибо. В другой раз. До свидания.

— Даша, как будем строить наши взаимоотношения? — спросила Катя.

— Как Вы скажете, так и будет, — ответила Даша.

— Я буду к тебе относиться как мать, — сказала Катя.

— А я буду относиться к Вам как послушная дочь.

— Я дам тебе одежду: рабочую, выходную, праздничную по две пары. За год работы дам стельную тёлку. Если будешь работать очень хорошо, дам ещё овцу.

— Я согласна, — ответила Даша.

— Говорим друг другу только правду. Есть хочешь?

— Очень хочу. Два дня как не ела, — ответила Даша.

— Спасибо за откровенность, пойдём в стряпку.

В стряпке Катя обратилась к Марии Фоминичне:

— Мария Фоминична, накорми нас, да покрепче. Наливай в отдельные чашки. Дарье Ивановне побольше.

Даша ела. Убежав из работников от прежних хозяев, она ничего не взяла. Она боялась, что её догонят. Найдут у неё хлеб, обвинят в воровстве и будут бить. И действительно, её догнали. Хозяин крикнул сыну:

— Лови, сынок, валяй, мы с ней побалуемся! У неё отобрали палку, бросили ее на землю. Даша изо всех сил ударила хозяина ногой ниже живота. Тот взревел, согнулся и упал на колени. Даша вскочила, схватила свою палку и с размаху хватила его по голове. Он охнул и упал лицом в дорожную пыль. Хозяйского сына Даша огрела палкой по голени, тот взвыл и запрыгал на одной ноге. Даша стукнула его по другой ноге. Он взвыл сильнее и упал сбочь дороги в траву. Даша развернула их лошадь по направлению к дому, ослабила вожжи и пугнула. Лошадь пошла домой, хозяева остались лежать. Даша подошла к сыну:

— Вот я тебе сейчас локти поперешибаю, чтобы ты соплей утереть не мог. Вы полгода надо мной издевались и сейчас хотели надругаться, но Господь оказался на моей стороне. Ползите домой, герои!

Позавтракав, женщины вышли во двор и сели на скамейку у стряпки. Из дома вышли дети: шесть русоволосых девочек, одна черноволосая и смуглая лицом и один совсем беловолосый мальчик.

— Екатерина Ивановна. Я хочу перед завтраком походить с детворой по саду, — сказала женщина, вышедшая из дома вместе с детьми.

— Спасибо тебе, Ольга Петровна, поступай как знаешь, — сказала Катя.

— Екатерина Ивановна, кто эта женщина, — спросила Даша.

— Ольга Петровна Попова. Кости Попова жена.

— Как же я не узнала? Я пела на её выпускном вечере в гимназии, — сказала Даша.

— Ты училась в гимназии? — удивилась Катя.

— Не только училась, но и закончила. Оставалось сдать один экзамен и аттестат был бы в кармане, но в Урюпинскую пришла какая-то воинская часть. Начали хватать девчат. Мы с двумя Зотовскими девушками купили лодку и ночью уплыли по Хопру. У Зотовской подруги сошли, а я одна поплыла до Орловской косы. Сошла, лодку вытянула и домой.

Ольга Петровна — женщина необыкновенной божественной красоты. Поворот головы, движение руки не наше, не земное.

— Красивая, но несчастная. Она очень любит своего Костю, но он не прислал ей ни одного письма. Вот придёт Миша, Михаил Иванович, может он что-то расскажет, они вместе уходили служить в белые, а победили красные. С ними уходили Матвей Панькин и Евгений Кочетов. Где они? Один Бог знает, — прошептала Катя.

— Евгений Кочетов — мой жених, — сказала Даша, она закрыла лицо ладонями и заплакала. Она плакала беззвучно. Между пальцами текли слёзы. Даша плакала, оплакивая Женю. Всё время она молилась о нём, а сегодня — заплакала. Даша редко плакала: она плакала, когда умерла мать от повторного тифа, оставив на отца-инвалида семерых детей, двое из которых умерли после её смерти. Плакала Даша, когда её сундук со справою разграбила «саранча». Даша плакала тогда, когда к ней приставал хозяин, она первый раз была в работницах, оплакивая свою незащищённость и свою нищету. Но о Жене она не плакала, просто не могла представить Женю мёртвым. Такой умный, сильный, находчивый, он должен уйти от смерти. Он обязательно придёт к ней, думала Даша. Она народит ему много детей. Дети народят внуков, а внуки — правнуков. Они их будут нянчить, выполняя извечную обязанность человека. И будут они вместе до глубокой старости, которая хочешь или не хочешь, а обязательно придёт тогда, когда выдадут замуж последнюю правнучку. Они будут ходить в церковь; в хорошую погоду — на Хопёр или в луг, или в лес, по тем дорожкам, по которым они ходили ещё детьми за грибами и ягодами. Или на кладбище, к предкам, поддерживая друг друга, присматривая местечки и для своих могил, обязательно рядом. Даша плакала долго. Екатерина Ивановна обняла её и привлекла к себе:

— Успокойся, Дашенька. Он ещё объявится. Вот, Михаил Иванович же объявился.

Проплакавшись, Даша сказала:

— Давайте, Екатерина Ивановна, займёмся делом.

— Давай, Дашенька. Пойдём, я покажу, как надо подготовить баню.

Посмотрев баню, Даша сказала:

— Вода будет греться, а я пока помою полы в доме.

— А я подберу тебе одежду и обувь. Будем купаться и искупаем детей.

Подбирать одежду для Даши Катя пригласила Марию Фоминичну. Они пошли в дом Тимофея, открыли Полинин сундук и взяли там всё, что было нужно. Пришли дети, их умыли и стали кормить. Кормили детей все, в том числе и Даша. Коле, сыночку Марии Фоминичны, Даша говорила:

— Ешь, Коля, дюжей. Вырастешь с Илью Муромца.

— А кто он такой, этот Илья? — спросил Коля.

— Это был богатырь, он один выходил драться на тысячу и побеждал. Как-нибудь перед сном я расскажу вам об Илье Муромце.

После завтрака Ольга Петровна отвела детей в дом и каждому дала задание:

Младшие и Коля — рисовать, а старшие — шить себе трусики.

— Ольга Петровна, не хотите ли Вы ходить к нам каждый день? — спросила Катя.

— Нет. Мне надо работать, у меня заказы.

— У нас два свободных дома и три свободных швейных машинки, — сказала Катя.

— Я подумаю, — помедлив, ответила Ольга.

— Дочке твоей веселее будет, да и тебе тоже. Да и нам.

— Я подумаю, — повторила Ольга.

— Ольга Петровна, Вы меня не помните? Я пела на вашем выпускном вечере, — спросила Даша.

— Нет, Даша, не помню, — ответила Ольга Петровна.

Даша запела:

Ночь тиха, над рекой тихо светит луна

И блестит серебром голубая волна.

Тихий лес… Там, в тиши

Изумрудных ветвей,

Звонких песен своих

Не поёт соловей.

Под луной расцвели голубые цветы.

Они в сердце моём пробудили мечты.

К тебе грёзой лечу, твоё имя шепчу:

Милый друг, нежный друг,

По тебе я грущу.

Ночь светла, над рекой тихо светит луна

И блестит серебром голубая волна.

Тихо светит луна на чужой стороне.

Милый друг, нежный друг,

Помни ты обо мне.

Последний куплет Даша пела громко, во весь голос. В голосе её были слышны скорбь и плач.

— Даша, почему ты так печально поёшь? — спросила Ольга Петровна.

За Дашу ответила Катя:

— Даша плачет по жениху своему. Это друг твоему Косте, Евгений Кочетов, — сказала Катя.

— Такой высокий, чернявый, кудрявый?

— Да, — подтвердила Даша, всхлипывая.

— Перестань, Даша, оставь запас слёз на другой раз. У нас с тобой одна судьба. Нам ещё не раз придётся поплакать, и вместе, и порознь. Какая звериная сущность у людей, которые затеяли эту братоубийственную бойню. Сколько смертей! Сколько крови! Сколько горя и слёз принесли они народу. Нет больше той России, что неслась «вдохновенная Богом» впереди всех государств. Крестьяне и казаки России кормили не только себя, но и всю Европу, а теперь сами умираем с голода. Если бы не Екатерина Ивановна, то где мы были бы с Соней? В «Могилёвской губернии»[5] — с негодованием говорила Ольга Петровна.

Екатерина Ивановна залюбовалась Ольгой. Она ни разу не видела её такой, не слышала от неё таких слов. Она спросила:

— Оля, что же нам делать?

— Молиться усердно Богу о вразумлении злодеев наших, чтобы они прекратили свои злодеяния.

Прежней России, больше не будет. И повинны в этом мы сами, то есть народ России. Те казаки, которые сейчас убивают друг друга, осенью тысяча девятьсот семнадцатого года совершили величайший грех: отдали Родину-мать на растерзание врагу. Изменили своей Родине, России и Батюшке Тихому Дону. Просто сказать, не захотели умирать за Святую Русь. Ах, вон как? Вы не хотите умирать за Родину? Так умирайте просто так, ни за что. Убивайте друг друга, отец сына, сын отца. Вот это и есть гражданская война. Но Господь не попустит творцам гражданской войны, он их обязательно накажет. И накажет примерно.

— Даша, в доме, в кухне, в посудном шкафу, на второй полке лежит связка ключей, принеси её сюда.

Когда Даша пришла с ключами, Катя повела Ольгу в амбар и в подвал. Набрали ведро муки, полведра пшена, кусок свиного сала фунта на два.

— Екатерина Ивановна, зачем так много, я не донесу, — сказала Ольга.

— Я помогу. Можно, Екатерина Ивановна? — сказала Даша.

— Можно, добрая твоя душа, — разрешила Катя.

Даша ухватила вёдра — и к воротам. Катя остановила её:

— Даша, давай привыкать с первых дней. Пойди переоденься.

Переодевшись, Даша вышла из дома совсем другой. Голова её была повязана белым, хорошо подсинённым платочком. Одета она была в тёмно-зелёную шерстяную кофту с рукавами чуть ниже локтя и откладным воротником и юбку такого же цвета ниже колен. На ногах были чёрные туфли на невысоком каблуке.

— Да ты красавица, — оглядев Дашу, сказала Катя.

— Убери пенёк, и пенёк красивым покажется, — улыбаясь, ответила Даша.

— Ну, идите с Богом.

Пришли к Ольге. Пока Ольга пересыпала муку и пшено, Даша рассматривала фотографии, висевшие на стенах, На одной из них были сняты Костя, Матвей и Женя в парадной форме.

— Оля, отдай мне эту карточку, — попросила Даша.

— Нет. Эту не дам. Дам лучше.

Ольга Петровна открыла сундук, достала альбом, полистала и дала Даше фотокарточку, где Костя — в центре, Матвей — справа, а Евгений — слева сидели за столом в парадной форме.

По дороге обратно, к Долговым, Ольга заговорила.

— Даша, у нас с тобой одна судьба. Слово судьба происходит от двух слов: «суд» и «Бог». Не будем роптать, будем стойко переносить то, что присудил нам с тобой Бог. Он увидит наше терпение и вознаградит нас. Он уже вознаградил нас. У кого, кроме меня, в станице есть мука, пшено и сало? Почти ни у кого. Станица голодает. Доедают овощи, а с Рождества Христова — смерть. А я знаю, что ни я, ни Соня с голода не умрём, этого не допустит Екатерина Ивановна. Попала и ты, Даша, сюда по суду Божьему. Держись за место руками и зубами.

Глава седьмая

Тридцатого сентября 1920 года Иван Семёнович приехал в Михайловку. Остановился он, по записке Екатерины Ивановны, у её двоюродной сестры Марии Семёновны. Привез он ей два ведра картошки, вилок капусты, мяса, свежих и солёных помидоров и огурцов, мочёного тёрна да два солёных арбуза.

Поезд, в котором ехал Михаил Иванович, в Балашове наполнился ранеными, выписанными из госпиталей. В Михайловке из поезда вышли те, кого встречал Иван Семёнович. Он собрал их, объяснил обстановку, привел на квартиру. Когда умылись и сели за стол, Иван Семёнович спросил:

— Вы не хотите перекрестить лбы?

— Зачем, — багровея, спросил Пётр Семёнов.

— Затем, Петя, чтобы не поперхнуться, — ответил Иван Семёнович.

— А он есть, Бог? — спросил Пётр, багровея ещё больше.

— Всякому дураку ясно, что есть, — ответил Иван Семёнович.

— Зачем он допустил то безобразие, из которого мы сейчас едем? — громко и угрожающе спросил Пётр.

— Петя, злоба, которая тебя посетила сейчас, плохой советчик. Спорить надо в здравом уме. Не хочешь, не крестись, успокойся, но Бога не забывай и не обвиняй его в том, что вы накуролесили сами, добровольно, без Бога. Вы в 1917 году бросили фронт, изгнали офицеров из сотен и полков, это вам Бог виноват? Он вас заставил? Но Господь милостив. Он послал вам прапорщика Калинина, а вы послушали его? Пошли защищать Русь и Дон? Нет. Пошли добровольно к предателю казачества Миронову и стали воевать сами против себя. И тут вам Бог виноват? Иисус Христос, возносясь на небо, говорил своим апостолам: «Я буду вам помогать, если вы меня попросите». Вы попросили Бога о помощи?

Нет. Вы научились грабить, материться грязно и в несколько этажей. Вы родились от казаков. До гражданской войны были казаками, а сейчас кто вы? Я не знаю, кто вы, но я точно знаю, что вы не казаки. Слово «казак» стало ругательным словом. Земли больше у вас нет. Земля теперь «общенародное достояние». Сколько казаки пролили своей и чужой крови за казачью вольность, за казачью землю, а теперь казачья вольность и казачья земля украдены вашими вождями: Лениным и Троцким. Приедете домой, подлечитесь и вас стравят рябых с конопатыми, чтобы вы перебили друг друга. В доме Тимофея Долгова жил комиссар. Мы носили ему самогонку и табак, и разговаривали с ним, задавали вопросы. Я прикинулся иногородним. Он мне сказал, что Дон, Кубань, Терек, Урал будут очищены от казаков. А земли будут заселены немцами. Он говорил как прапорщик Калинин, что Ленин, по матери, полуеврей и полунемец. Петя, на вот, разлей на всех. Хозяюшка, выпей с нами, — пригласил Иван Семёнович.

— Нет, нет, нет, — зашумела и замахала руками хозяйка.

— Где твой муж? — спросил Иван Семёнович.

— В Балашове, в госпитале, — ответила хозяйка.

— Если хочешь дождаться мужа, то выпей. Берите, ребята, за встречу, за возвращение домой, — призвал Иван Семёнович.

Хозяйка выпила первой.

— Дорогие мои братья во Христе, от всей души поздравляю вас с возвращением домой. Раны ваши заживут и вы снова заживёте. Солнце будет вам светить, а вы будете радоваться и растить детей. Ваши жёны ждут вас. Казаки выпили и закусили. Иван Семёнович заметил, что хозяйка не ела масо:

— Кому бережёшь мясо?

— Сынок у меня уехал высевать шлак.

Иван Семёнович ушёл в кибитку, взял с фунт мяса, полтора фунта сала, буханку хлеба фунтов на восемь.

— Вот, хозяюшка, твоему сыночку. Много высевает? — спросил Иван Семёнович.

— Когда как. В среднем ведро. Позавчера привёз мешок настоящего угля. Кочегар дал, когда чистил топку.

Поблагодарив хозяйку за приют, казаки выехали из Михайловки в двенадцать часов дня. Когда подъехали к подъёму, Иван Семёнович всполошился и закричал:

— Стой!

— В чём дело?

— Возвращаться надо, — пояснил Иван Семёнович.

— Зачем?

— А сундуки ваши где?

— Какие сундуки? — спросил Иван Никулин.

— Не знаю какие, но знаю, что казаки со службы возвращались с сундуками полными, набитыми форменной одеждой и гостинцами.

— Не квели душу, а то схлопочешь костыля по спине, — огрызнулся Никулин.

— Вы сундуки провоевали, а меня костылём. Хорошенькое дело.

* * *

Михаил Долгов и Иван Семёнович отгородясь от кибитки пологом, разговаривали полушёпотом.

— Откуда такие громадные лошади? — спросил Михаил.

— Наша станица шесть раз переходила из рук в руки. Все били, все колотили, тянули, грабили, рассыпали. Последний раз в ваших садах стояла белая батарея, красные от кургана повели обстрел. Два снаряда попали в ваши сады. Одна лошадь была убита наповал, а две вот эти ранены в стёгна[6]. Командир батареи, вахмистр, приказал застрелить лошадей и оттянуть трупы к Исаеву буераку.

Наташа к нему. Отмолила за ведро самогонки. Стрелять не стали. Тут и началось: двое несут парные хомуты со шлеями, с махрами, другие несут одноконные хомуты, третьи несут дуги ломовые, четвертые катят телегу с длинным дышлом, пятые тянут телегу с длинными оглоблями. Все это хозяйство стоило два ведра самогонки. Уехали белые. Наташа пригласила Михея Васильевича. Он посмотрел и сказал, что вылечить можно. Промывать раны настоем полыни и корня лопуха, а бинтовать листьями лопуха. Первый раз Михей все сделал сам, а Наташа помогала и училась. Кормили и поили лежачих лошадей чуть ли не круглые сутки. На третий день лошади встали. И вот они перед тобой, но они не твои. Они принадлежат девочкам Наташи.

Давай начнем с самого начала. К чему ты едешь? Твоя супруга Екатерина Ивановна имеет: дом, в доме все соблюдено до нитки, до иголки, пять овечек, десять ягнят, пять кур, две девочки и руки, и ноги больные экземой. Девочки Василия и Тимофея имеют: две пары лошадей, две пары волов, четыре коровы, двенадцать голов молодняка, сорок пять голов овец, уток, гусей, кур, две свиноматки: одна с поросятами, вторая супоросая, шесть боровков. Опекунство оформлено на Екатерину Ивановну. Теперь ты оформишь на себя. Екатерина Ивановна пригласила работать: меня — ухаживать за лошадьми и свиньми, Ивана Белого — за крупным скотом и овцами. Марию Фоминичну Ермилову — готовить еду людям и свиньям и ухаживать за птицей. Девушку Лизу — ухаживать за собой, за детьми, за домом и стирать. Но Лиза вышла замуж за солдата-инвалида на двух детей. А позавчера Иван Никитович привел Екатерине Ивановне вместо нее красивую и видно умную девушку Дашу.

А зерна у Вас, Михаил Иванович, столько, что можно смело не сеять пять, а то и десять лет подряд. Весной 1916 года царь увеличил закупочные цены на зерно и мясо. Урожай шестнадцатого года мы весь продали. А урожай 1917–18–19–20 годов целиком в амбарах. Сусеки полны, мешков до потолка. Куда девать зерно? Наталья придумала: срывать в амбаре полы, рыть ямы как можно глубже, выстилать брезентом и сыпать туда зерно. Надо было рыть такие ямы, чтобы все зерно в амбаре в них поместилось. Под пятью амбарами у вас зерно. Сена накошено на пять лет. Косили в ендовах[7]. Там такая трава, я такой никогда не видел! Гущина такая, что и пяти шагов не сделаешь по траве, запутаешься и упадешь! Пырей. Лист чуть ли не в два пальца. А по низу клевер, выше аршина.

Как-то за несколько дней до Петрова дня, я пришел днем почистить свинарник и конюшню. Почистил, навоз вывез. Наташа мне говорит: «Дядя Ваня, оседлай этих лошадей», а сама пошла в дом. Я оседлал, стою жду. То ли от устатка, то ли от тепла, я прислонился к углу конюшни и придремал. Слышу голос: «Коня мне!» Я луп глазами, а на крыльце белый офицер стоит: фуражка с кокардой, гимнастерка шерстяная защитного цвета, ремни, шашка через плечо, штаны с лампасами, сапоги лаковые. Я рот разинул и не знаю, что мне делать. И, видимо, рот слишком разинул. Слышу: «Чего рот раззявил? Коня мне!» Подхожу с лошадьми к крыльцу, все на мне трусится, а этот офицер мотнул головой, фуражка съехала со лба на затылок и я увидел Наталью. Хотел плюнуть и заматериться как следует, а материться мы научились у красных в несколько этажей и с прибаутками, но не посмел. Уж больно мы все её уважали. А она говорит: «Извините, дядя Ваня, я Вас разбудила?» — Долгов засмеялся. Засмеялся и Иван Семенович.

— А как она сидела в седле? Картина! Я так не умею.

Выехали за мост, она крикнула: «Держи за мной!» А сама с места в галоп. Не доезжая Пешинских хуторов, Наташа спешилась и стала искать дорогу. А потом пошла и пошла, и пошла. Я за ней. Подошли к камышу. А он стоит по высоте, как телеграфный столб и толщиной в большой палец! Наташа говорит: «Это ендовы. Земля Пешинских хуторов, но казаков нету, косить некому, возить не на чем. Будем косить мы. Держи за мной след в след». Пробираемся мелкими шажками, прошли, чувствую, версты две. Я говорю: «Наташа, мы не заблудились?» — «Нет, дядя Ваня, попали точно». Она до замужества с отцом и дедом здесь косила и все знает. Сажен через десять вышли на чистое. А там! Пырей в пупок. Краем над камышом, чтобы не мять траву, поехали в дальний конец. А зрелище чудесное! Ветерок дунет, а по полю волны, как на воде. На обратном пути Наташа рассказала, что там, где сейчас бугор с пыреем, когда-то тек Хопер и был бездонный омут. Наша станица стояла там, где сейчас Пешинский хутор Кузьмин. Её смыл Хопер в половодье. Триста шестьдесят домов с надворными постройками, садами, церковью. Все легло в этот омут. Приехали в станицу. Она у дома Дегтяря спешилась, отдала мне повод своего коня и говорит: «Езжай домой и пригласи Илью и Филиппа Васильевича». А сама привела двенадцать воронежских косарей. И сразу за дело: заводить баню, стричься, бриться, купаться и обед. Илья и Филипп Васильевич ладят травокоски, конные грабли, телеги, арбы. На третий день мы ушли со всем скотом в ендовы, а к нам в станицу пришла «саранча». Это вооруженные дети пятнадцати-шестнадцати лет, вместо расформированного Мироновского корпуса. Наташа ухватила двух комиссаров, привела к себе на постой и поставила их жить в дом Тимофея, а Полина перешла жить к Наташе.

Ночью начали хоронить зерно. К утру обработали три амбара. Под каждым амбаром было не менее двух тысяч ведер зерна. На следующий вечер обработали еще два амбара. Шестой амбар пошел вбок. Мы его подперли дубовыми столбами, но под ним не менее ценное. Там мануфактура: сукно, шерсть, льняное полотно, бязь — все девочек-сирот.

— Откуда мануфактура, — спросил Михаил?

Пришел к нам Иван Никитович и сказал:

— Вы сохранили скот, а у других ничего нету, свои у вас разворуют. В хуторе Ярском есть контора, которая закупает скот за деньги. В ней на эти деньги можно купить: полотно разное, одежду, обувь, сахар, мыло, посуду. Я советую вам отогнать лишний скот.

Седлаю лошадей и в Ярской. Наталья оделась в военную форму. Приехали. Нашли контору. Приемщик, видимо бывший офицер, представительный красивый. Наталья возле его гоголем ходит. Он весь сомлел. Красный, как рак вареный. Договорились: завтра пригоняем. Вышли со скотом в три часа ночи. На своем лугу, под Песками, попасли скот два часа, напоили и пошли. Дорогой, как только балочка с травой, останавливаемся, кормим. Пришли, Наташа к приемщику. Подпрыгнула, поцеловала его в щечку, скот сдали. Получили: восемьдесят четыре тюка мануфактуры, четыре ящика хозяйственного мыла, два ящика яичного, мешок мелочи и двадцать семь мешков сахара.

Когда мы подъехали к Поду, выскочили пять верховых и намётом идут за нами. Видимо, хотели подержать нас за карманы. Но Наталья всё предугадала. С нами было трое воронежских. Она им дала ваши двуствольные ружья, себе взяла винтовку и дали по нагоняющим два залпа. Те остановились, а потом поскакали в обратную сторону.

— Наталья легко себя вела? — спросил Михаил.

— Что ты, Михаил Иванович, чистейшие ваши женщины. Я с ними давно живу, всё знаю. Когда мы ехали домой, я сказал Наталье: «Пересаливаешь, можно вызвать насилие со стороны мужчин».

Она достаёт из кармана брюк наган и говорит: «Вот мой защитник».

Вот такая она, Наташа. Купила Наташа наган у белого артиллериста за три бутылки самогона. И ещё двадцать патронов к нему отдельно за бутылку.

А купила она наган потому, что к артиллеристам, стоящим у вас, ходил земляк, прапорщик, такой ловкий и красивый, с усиками на английский лад, голубоглазый. Красавчик. Стал ухлёстывать за Наташей. Вот тут она и купила наган. Спала она в малой арбочке, под пологом. Видит Наташа ночью, что красавчик заглядывает к ней в арбу. Она выглянула из-под полога и говорит: «Уйди, а то убью как кобеля».

А он с насмешкой: «Стрелец из двуствольного аппарата? Лучше подвинься, да я залезу».

Наташа подняла наган и ещё говорит: «Уйди добром, а то убью».

Он не уходит, скалится. Наташа стрельнула ему под ноги и захватила второй палец на правой ноге. Красавчик взвыл, взвился выше арбочки и молнией кинулся к калитке. Но калитку открывать не стал, а махнул через забор. Дежурный артиллерист стрелял в него, но, видимо спросонья, не попал. Через неделю пришёл, Наталья его увидела, сразу сказала: «Так вот, прапор, знай теперь, что за любовь надо платить. А ты хотел, не говевши, просвиру съесть. А бегать ты умеешь здорово, и сигать через забор умеешь».

После этого прапор старался с Наташей не встречаться.

Екатерина Ивановна всех, кто ей помогает, одарила полотном. Нам с Иваном Белым дала на двоих тюк темно-серой шерсти и тюк бязи. С Марией Фоминичной Екатерина Ивановна разделили тюк шерсти, тюк льняного полотна.

Убрали полотно под первый амбар. Боялись, что «саранча» вернётся.

Вот куда ты едешь. Если у тебя фактически ничего нету, так у тебя есть возможность поступить в опекуны, и за счёт опекаемых жить, и впоследствии нажить себе корову, бычат. А вот мне куда деваться? Завтра утром приду убирать лошадей, а ты мне скажешь:

«Спасибо, Иван Семёнович, за помощь, но я больше не нуждаюсь в твоих услугах». Что мне тогда делать? Ложись на дороге и протягивай ноги, умирай сам и умирай семейство.

— Я, Иван Семёнович, думаю, что нам вместе будет жить и легче, и кормнее. Возле такой тягловой силы могут жить человек сорок — пятьдесят.

— Дай-то Бог.

— Скажи, Иван Семёнович, к чему они едут, — глазами показал Михаил на кибитку.

— Страшно говорить. Был вчера у Петра, что креститься не хотел. Жена вместо юбки овчину нацепила. Овчину! На плечах рваный платок. Он и за кофту служит. Мать-старуха и сынишка голые сидят на печке. На койке две невыделанные овчины и всё. И почти у всех так же.

— Куда чего подевалось? — спросил Михаил.

— «Саранча», грабила жителей, убивала скот, разбивала сундуки и забирала одежду. Люди остались без еды, без скота, без постелей, без одежды. И тиф «саранча» занесла. Станица вся слегла в тифу. Семья лежит вся, ухаживать некому. Всё под себя. Одежда и постель под людьми сопрели. Начался голод. К весне все передохнем. Михаил Иваныч, ты мне задавал вопросы, я отвечал. Теперь я задам тебе вопросы, а ты будешь отвечать.

— Обязательно буду, — ответил Михаил.

— Скажи, кто ты теперь: буденовец или белогвардеец?

— На вот, читай мои документы, — предложил Михаил Иванович.

Иван Семёнович, прочитав документы Михаила, спросил:

— А где награды?

— Шашка в кибитке, а часы вот, — Михаил вынул часы из кармана, открыл крышку и передал их Ивану Семеновичу.

— По документам, Михаил Иванович, ты — буденовец. Но я не читал характеристику от Деникина.

Оба засмеялись.

— И Деникин дал бы хорошую характеристику. Я и там честно служил. Но главное я и там, и там не убил ни одного человека своей рукой. Однажды я получил задание: поймать «большую красную птицу». Переодевшись в чистильщика обуви, я перешёл к красным. Я знал, что здесь, у красных, служит мой побратим ещё с германской войны — Клим Задорожный. Он раненный оставался на поле брани. Его ждали или смерть, или плен в лучшем случае. Я вернулся, втянул его к себе на седло и ускакал. Били по нам мадьяры, пули свистели вокруг нас, но ни одна нас не задела. Нашёл я его. С его помощью поймали комиссара дивизии Янкелевича, привезли к нам в штаб, вручили ему пакет-послание штаба добровольческой армии Ленину о перемирии, мире и мирном решении судьбы России, отправили этой же дорогой назад. Ответа от Ленина не последовало. Судьба России Ленина не волновала. Ему нужна была одна победа, чтобы стать хозяином России, то есть хозяином пространства России, а людей в Европе много. Ленин хотел стать мировым царём, но не получилось. Зажжёная революция в Европе быстро погасла. Ленину деваться некуда, ему пришлось думать, как жить в России. Он придумал хитрый, но не умный план: продразвёрстку и продовольственные отряды, которые окончательно угробили сельское хозяйство России, а народ довели до голодомора. Сельское хозяйство России цвело буйным цветом по правилам, данным великим сыном России Петром Аркадьевичем Столыпиным, — рассказывал Михаил.

— Я не пойму, за что Бог покарал ваших снох? — спросил Иван Семёнович.

— Может покарал, а может помиловал, — сказал Михаил.

— Почему ты так говоришь, Михаил Иванович? — изумился собеседник.

— Потому что дальше мы будем жить ещё хуже.

— Откуда это тебе известно?

— Это мне известно из предсказания нашего русского предсказателя монаха Авеля. Сын ярославского кузнеца, с детства был косноязычным, этим он был отмечен Богом. За несколько десятков лет до смерти царицы Екатерины Второй он указал год, месяц, день и час смерти её. И умрёт она в туалете, опившись кофе. Когда Екатерина Вторая умерла в точно назначенное Авелем время, Павел Первый, ставший императором, освободил Авеля из тюрьмы, приказал постричь, обмыть, подкормить две недели, и представить к нему на беседу. Беседу с Авелем Павел Первый, ставший императором, записал на бумагу, перевязал шнуром, а на конце шнура повесил свою императорскую печать и запечатал в ларец. А на ларце написал своё указание: «Можно вскрыть только через сто лет после моей смерти тому, кто будет в это время императором России». Император Павел Первый был убит своими приближёнными в 1801 году. Подошёл 1901 год. Император Николай Второй вместе с женой поехал в Гатчину, где хранился ларец с предсказаниями Авеля, вскрыл его, прочитал, содержимое приказал сжечь, но кто сжигал предсказания Авеля, прежде снял копию. На бумаге из ларца были написаны вопросы Павла Первого и ответы Авеля. Вот один вопрос: «Долго ли Россией будут управлять Романовы?» Ответ: «До 1918 года. Последним Императором будет Николай». Не сказано только, какой по счёту. Павел Первый: «Что будет с Россией, когда ей перестанут управлять Романовы?» Ответ: «Там, ваше императорское величество — страшно». Вот в это страшное время мы и живём с тобой, Иван Семёнович, — пояснил Михаил, — Николай Второй был истинно верующим человеком, он всегда говорил: «Пусть совершается суд Божий». В 1915 году Николай Второй был на фронте. Он ездил в карете, запряжённой шестёркой лошадей. Впереди кареты — эскадрон гусар. Сзади кареты — сотня казаков. Однажды противник заметил этот поезд и повёл артиллеристский обстел. Снаряды стали ложиться густо и близко, слышен был свист осколков. Начальник охраны обратился к Николаю Второму:

— Ваше Императорское Величество, разрешите свернуть за холм.

— Гони прямо, ещё не восемнадцатый.

Проскочили обстрел, остановились — карета вся изрешечена осколками, крайний от кареты ездовой убит, а на Николае Втором ни царапинки. Когда Керенский сослал Николая Второго с семьёй в Тобольск, нашлись офицеры, которые хотели освободить Николая Второго. Они, подготовили паровоз с двумя вагонами, охрану, имели договорённость с Японией, но Николай Второй заявил офицерам: «Пусть совершается суд Божий». В Екатеринбурге тоже был подготовлен побег Николая Второго. Он и тут заявил: «Пусть свершается суд Божий». Николай Второй, его жена, дочери, ещё девочки, мальчик Алёша больной, были убиты с шестнадцатого на семнадцатое июня 1918 года. Убийство было по устному приказу Ленина. Приказ этот в Екатеринбург передавал Яков Свердлов.

— Почему Ленин пошёл на такое злодеяние, — спросил Иван Семёнович.

— Ленин пошёл на такое злодеяние, Иван Семёнович, ради самосохранения. Ленин знал, что при нём людям будет жить значительно хуже, чем при царе. Ленин старался продлить Гражданскую войну, насколько он мог. Ленин говорил: «Казаки — это такое сословие, которое не подлежит перевоспитанию, а подлежит уничтожению». И ещё, почему будем жить плохо, — сказал Михаил, — сегодня ни одна страна не может жить без торговли с другими странами. Не может каждая страна мира делать всё, что ей требуется от иголки швейной до автомобиля, паровоза и аэроплана. А с нами, то есть с Россией, никто торговать не будет. Мы сами себя опозорили тем, что бросили фронт, предали союзников по борьбе против Германии. Главными виновниками в этом позоре России являются большевики и их вождь Ленин. Германия не победила, хотя Россию Ленин вывел из войны. Победили Англия и Франция, и предательство России они не простили. В Германии кайзер Вильгельм Второй был свергнут. Новое правительство Германии требует с Ленина вернуть деньги, которые ему дали на шпионскую деятельность в России.

— А что, Ленин — шпион? — с удивлением спросил Иван Семёнович.

— Самый настоящий высокооплачиваемый шпион в пользу Германии.

— Вот это да… Вот это свергли царя. Да царь хотя б шпионом не был. Да Ленин всю Россию чохом отдаст Германии, — возмущался Иван Семёнович.

— Германия требует с Ленина деньги, а где он их брать будет — неизвестно, — закончил Михаил.

— А Ленину не стыдно занимать пост главы правительства, вчерашнему шпиону? — спросил Иван Семёнович.

— Есть люди, которые не знают стыда. С нами другие страны не будут иметь дела ещё и потому, что наше правительство считается незаконным. Оно никем не избранно. Оно пришло к власти путём вооружённого государственного переворота, а в Европе это не поощряется. Совсем скандальный случай. Когда военный отряд Ленина арестовывал временное правительство, то среди министров премьер-министра не оказалось, он в это время мчался в вагоне поезда на запад с двумя большими баулами и сумкой, набитыми туго деньгами. Ленин и Керенский — друзья с детства. Керенский ухаживал за Ольгой Ульяновой, но свадьба не состоялась. Ольга до свадьбы скоропостижно умерла. А теперь вот они так разменяли Россию. Но, живыми люди в гроб не ложатся. И мы не ляжем. Будем пахать, сеять, водить скот, ловить рыбу.

Глава восьмая

Приехали домой на третий день. Родственники Михаила, родственники Кати, помощники собрались во дворе Долговых. Подъехав к воротам, Михаил вылез из арбы, шагнул к людям, стоящим за двором.

— Здравствуйте, люди добрые. Я рад всех вас видеть живыми. Я желаю, чтобы вы дождались своих родных. Матрёна Ивановна я привёз вам вот такой поклон от вашего супруга, — Михаил переломился в поясе и достал рукой земли, — жив и здоров ваш Тимофей Семёнович. Я предложил ему написать письмо, а он мне сказал, что писать, кроме крестов, ничего не умеет. Аксинья Петровна, тебе письмо от супруга Сергея. Клавдия Гавриловна, и Вам письмо. Прасковья Поликарповна, Вам письмо и фото. Екатерина Васильевна, получите и Вы письмо. Письмо единственному старику из присутствующих Михаил задержал и отдал самым последним. Задержал для того, чтобы спросить: почему женщины получают письма без радости, а лица у всех чёрные, глаза впалые.

— А ты завтра пройди по станице, заходи в любой дом и увидишь людей голыми, босыми и голодными. И по миру идти не в чем, одежды и обуви нету.

Далее Прохор Самойлович стал говорить шёпотом:

— Нету больше казаков. Есть бойцы, как на скотобойне. Чего вы заслужили — голод, тиф, разруху.

— Об этом завтра. Приходи в обед. Возьми с собой ведро и мешок. Получи, Прохор Самойлович, письмо, деньги, а главное — часы. Внуку в награду дали, а он Вам прислал. Больше писем нету. У кого есть вопросы, приходите завтра. А сейчас меня ждут родные. Михаил шагнул во двор, в котором родился, и из которого три года назад ушел в неизвестность.

— Слава тебе, Господи, свиделись, Мишенька, — говорила Катя, обнимая мужа.

— Свиделись, Катенька. Слава Богу!

— Я пойду столы накрывать, — сказала Катя.

— Иди, если надо, — прошептал Михаил.

Потом подошли дети — шесть девочек. Михаил одарил их длинными конфетами с махориками[8] и петушками-леденцами на палочках. Последней подошла Даша. Она сложила руки на животе, поклонилась в пояс и сказала:

— Плотникова Дарья Ивановна, помощница Екатерины Ивановны.

В доме за столами сидели родственники и те, кто помогал здесь Екатерине Ивановне. Михаил Иванович, приветствуя сидящих, говорил:

— Дорогие мои родственники и друзья! Я приветствую всех в моём доме, благодарю вас за то, что вы пришли встретить меня. Я желаю вам дождаться своих родных и желаю вам здоровья и счастья. За это прошу выпить да закусить, чем Бог послал!

Когда гости стали прощаться, Надя, жена Сергея Долгова, троюродного брата Михаила, всхлипывая от стыда попросила:

— Катя, если можно, дай кусочек хлеба моему сыночку. Давно едим одну картошку и свёклу. Мальчик почернел весь, скоро пухнуть начнёт.

— Останься, Надя, дам, — ответила Катя.

Это услышал Михаил. Он видел, что когда гости ели, некоторые клали себе в карманы куски хлеба.

Михаил опередил жену:

— Пойдём, Катя, в амбар. Дадим что-либо Наде.

— Подслушал, окоянный, — пошутила Катя.

— Так я же разведчик, — в тон ей ответил Михаил.

— Пойдём, разведчик. Зайди в стряпку, возьми ключи от амбаров, а ты Надя, сядь вот тут, мы быстро.

В амбаре Михаил, по указанию Кати, насыпал, узкое ведро пшена, застелил тряпочкой и сверху положил кусок сала. А широкое обливное ведро наполнил пшеничной мукой.

— Закрой муку, тряпкой, разведчик, сверху положишь буханку хлеба из стряпки, а в кладовой возьмёшь несколько кусков сахара и дашь Наде в карман.

Провожая Надю, Катя сказала ей:

— Дома отрежь хлеба с фунт и дай кусок сахара девочке-домоседке, не скупись. А сегодня и каждый день приходи к нам за молоком. Не стыдись, Надя, мы же родня. Будем помогать друг другу.

Проводив Надю, Михаил с женой вернулись в дом. Ольга Петровна, до этого сидевшая молча, кинулась к Михаилу, обняла его и зарыдала. Ольга Петровна плакала долго. Сперва Михаил стоял, потом сел на стул, а Ольгу посадил к себе на колени.

Плача, Ольга Петровна просила:

— Рассказывайте, Михаил Иванович. Я первый раз плачу после ухода Кости, простите меня.

— Последний раз я видел Костю, Матвея и Женю двадцатого марта этого года в Новороссийске, при посадке на корабль. Точно видел, что Матвей и Женя сели на корабль. Кости среди них не было. Погрузка на корабль прекратилась и была перенесена на завтра. Я считаю, что Костя остался, как я. Я долго бродил по пристани, думал, что Костя опоздал и прибежит, но не дождался. Когда я шёл на квартиру, которую покинул утром, на одной из улиц увидел четырёх коней, один лучше другого, привязанных к забору. Один был золотистый с малиновым отливом, лысый, на четыре ноги белоногий. Я такой масти никогда не видел. Я отвязал его, он пошёл за мной. Зачем я взял коня, я и сам не знал. Их привязали хозяева, а сами ушли на параход. Завтра мне на пароход, а коня куда я дену? Зашёл с конём в полк, спросил про Костю, Костю никто не видел. Я взял мешок овса, положил на седло и пошёл на квартиру. А там, в двух дворах, идёт запись: в одном дворе — в армию Врангеля, в Крым, а в другом — к Буденному. Я заглянул в тот двор, где записывались к Врангелю, там стояли почти одни офицеры. Я — во двор, где к Будённому, там — рядовые и унтер-офицеры. Я записался к Будённому. Один есаул записавшийся к Врангелю, увидел моего коня и стал просить его продать. Я не хотел. Он силой забрал у меня коня и сунул мне в руку свёрток в тряпке. А сам вскочил на коня и пропал. Я развернул тряпку, а там деньги, три тысячи рублей. Из Смоленска я послал Кате две тысячи. Ты получила их? — обратился Михаил Иванович к жене.

— Да, они в сундуке лежат, — отозвалась Катя, — расхода на них нету.

— Я подговорил двух казаков пойти за остальными лошадьми. Прибегаем, кони рвутся. Я отвязал себе гнедого. Напоили, дали овса, по кусочку сахара. Так я оказался у Буденного, а Костю нигде не встречал. Я думаю, он остался в России. Дорог много, по которым он может пойти. Он мог уйти к Буденному, мог уйти на Кавказ к чеченцам пасти овец, скот.

Глава девятая

На следующий день, после отъезда Михаила Долгова из полка, Гаврила Сеимов, оставшийся за него, Степура, Прошин и Петухов, не спрашивая разрешения у командира полка, перевели свои эскадроны восточнее станционного посёлка версты на три. На требование комполка вернуться на прежние позиции ответили отказом. Не подчинились, заявив, что если поляки нас не атакуют в течение трёх дней, то они кладут головы на дровосеку. Комполка доложил Будённому. Будённый, вызвал Степуру с Прошиным. Выслушав их объяснения, наказывать не стал, а наметил к демобилизации. С Будённым говорил Степура, Прошин молчал.

— Последнее время, Семён Михайлович, у нас преступление за преступлением. Выход из окружения совсем не был организован. Послали людей с шашками на пушки и пулемёты. И если бы этот самый бывший белогвардеец, но честный человек, Долгов не спас положение, не было бы у нас четвёртой дивизии, а уж первого полка подавно. И никто за это пока не ответил. Один наш полк ушёл к полякам. Это что-то значит.

К моменту демобилизации Степуры и Прошина, из полевого госпиталя явился Красненький и как первый свидетель того события тоже пошёл под демобилизацию.

Утром, когда Михаил с женой лежали в постели и Михаил ещё дремал, Катя спросила:

— Миша, а почему ты о братьях ничего не говоришь?

— Их нету. Я их похоронил, — сказал Михаил и осёкся.

Катя, испугавшись услышанного, села, обхватив колени.

Тихо плакала. Ей было жаль Василия и Тимофея, красивых и умных Долговых. Ей было жаль четырёх девочек, заботы о которых легли на её плечи. Девочки будут жить с ней, подчиняться ей, уважать её, но будут знать, что она им не мать, а тётка. Ей было жаль себя. Сумеет ли она вынести эту ношу? Хватит и ей двадцати четырёх часов в сутках, чтобы сработать всю работу, которая свалится на неё? Помолчав немного, Михаил сказал:

— Катя, давай помянем братьев и снох.

— Давай, я не возражаю. Но как?

— У нас зерна много. Размелем и развезём по дворам по ведру или по два на едока.

— Хорошо, Миша.

Утром Михаил сходил к ветрячнику, а с обеда они уже мололи тремя ветряками зерно. Слух о том, что Михаил Долгов будет развозить по дворам муку, смолотую из запасов зерна своих умерших снох, разнёсся по станице. На следующее утро, когда к ветрякам подошли две воловьих и две конных подводы развозить муку, у амбаров Михаила встретили семь женщин, которые пришли узнать правда ли это.

— Смотрите, бабочки: вот подводы, вот мука, сейчас погрузим и повезём по дворам.

— Михаил Иванович, пока суть да дело, а у меня сынок не встаёт. Ты мне всыпь трошки. Я сварю ему галушки.

— Сумки у вас с собой? — спросил Михаил.

— Сумок нету, а вёдра есть, — ответила одна из женщин.

— Давайте ваши вёдра.

Михаил насыпал им по полному ведру и сказал:

— Идите с Богом, варите вашим ребятам галушки. И поминайте Наталью, Полину, Василия и Тимофея за упокоение.

Муку развезли за день.

В середине октября, как снег на голову, явились три бывших будёновца, командиры эскадронов: Степан Ефимович Сенчуков — Степура, Фёдор Иванович Прошин и Иван Павлович Горшков — Красненький. А ещё через два дня из Урюпинской приехал представитель власти и вместо умершего председателя волостного совета Платонова Платона Платоновича назначил Горшкова, начальником милиции — Прошина, военным комиссаром — Сенчукова. Долгову Михаилу Ивановичу, самому умному из них, должности не досталось. А зря. Он один сделал бы больше, чем они втроём. Но такая уж началась жизнь: раньше казаки сами себе избирали власть, а теперь власть назначали сверху. За что воевали, то и получили.

За два месяца до прихода Михаила Долгова домой в станице разыгралась драма. Белые уходили из станицы, красные входили в станицу. Белые ушли за Хопёр и от-туда, из пушки кинули в станицу два снаряда, один из которых попал в окно дома Акулины Поповой, двоюродной сестры Кости Попова, жены Павла Сиволобого, служащего у Будённого. Снаряд, попав в окно, разорвался внутри дома. Сгорели дом, надворные постройки и вся живность. Акулина с тремя девочками была на огороде в Лучке. Когда Акулина с детьми пришла домой и увидела пепелище, она вскрикнула, заломив руки, упала набок, повернулась на спину, потянулась как спросонок и умерла, оставив трёх девочек. Девочек разобрали сёстры Павла: Мария, Матрёна, Федора. Похороны и помин Акулины взяла на себя Катя Долгова. После поминок, Катя проверила детские недоноски в трёх домах, набрала детской одежды и обуви, передала Марии, а там они сами разделили.

На второй день после назначения нового начальства Михаил Долгов пошёл в Совет. У крыльца встретил Родиона Яковлевича Земцова, героя германской войны, полного георгиевского кавалера. У Будённого Земцов заслужил два ордена Красного знамени, но лишился здоровья полностью. Он еле ходил, ходил кособоко, часто у него случались приступы психической болезни. В такие моменты он просил походить пятками у него по позвоночнику. Часто это делала Дуня, его жена, женщина солидная, весом пудов на восемь — девять. Она обувала валенки, а на Родиона надевала суконную гимнастёрку. Родион ложился животом на пол, а по его спине ходила Дуня. При таких процедурах, Родион засыпал.

Поздоровались, разговорились.

— Почему тебя не назначили председателем? — спросил Родион.

— Это понятно. Я замазанный. Да я и не взялся бы. На моих плечах шесть девочек, — сказал Михаил.

Девочек разобрали сёстры Павла…

— Дети тут не при чём, ты две дивизии спас. Не туда мы пришли. Когда уходил от Будённого не слышал, амнистию дезертирам скоро дадут? — спросил Родион.

— Нет, об амнистии ничего не слышал, — ответил Михаил.

— Пойдём к начальству, — предложил Родион. В это время к крыльцу подошли женщины.

— Михаил Иванович, за муку спасибо. Дров нету, пожгли все надворные постройки. Как быть?

— Пойдёмте к начальству, бабочки, — сказал Михаил.

Поприветствовали Ивана Никитовича в первой комнате и прошли к начальству. Трое новоназначенных начальников кинулись обнимать Михаила.

— Когда по первому эскадрону Ивана ударили пушки, и он полетел вниз головой, командир полка отдал мне команду «Приготовиться к атаке!». Я подал команду «Шашки вон!», но один наш казак заорал: «Смотрите, смотрите наши на заставе!» Я посмотрел — и правда, наши люди разворачивают пушки в другую сторону. Вернее влево. Я не дождался команды командира полка, подаю свою: «Шашки в ножны! С места галопом за мной!» Пока мы доскакали до заставы, путь был свободен. Я ищу виновника, вернее спасителя, и вижу тебя. Стоишь, улыбаешься. Я тогда подумал: «Вчерашний белогвардеец, а сделал великое дело. Значит человека, если он человек, его в хоть какую краску выпачкай, он остаётся человеком».

— А мой эскадрон стоял за эскадроном Фёдора, и мне был бы каюк. Спасибо за спасение, Миша, — говорил Степура.

— Вот, женщины, насчёт дров пришли, как будем выходить из положения? — сменил тему Михаил.

Начальники переглянулись. Заговорил Красненький:

— У меня тягла нету. Пилить дубы я не гожусь — я раненный. Берите санки и езжайте в лес.

— Мы разуты, раздеты, голодные, — сказала со слезами женщина.

— Можно с дровами вопрос решить так: первое — созвать хозяев, у которых есть тягло. Второе — созвать мужиков, сильных, особенно ремесленников. Прикрепить к каждой подводе, они должны пилить и возить, и пилы точить. Третье — каждой подводе поручить дворы, которые надо обеспечить дровами. Четвёртое — завезти в каждый двор по два воза дров. Транспорт верхних улиц берёт дрова в буераке Вершинном, транспорт нижних улиц — в Остредине. Пятое — ответственный за Остредину — Фёдор Иванович, ответственный за Вершинный — Степан Ефимович. Шестое — Ивану Павловичу организовать молодёжь пилить и колоть дрова инвалидам и старикам. Вопрос с дровами будет решён в течение недели. Второй вопрос, по которому мы пришли к вам, это вопрос о дезертирах, которых в Дубраве, что блох в поганой кошке. Если их оттуда выманить, то у нас будет всё: и мука, и пшено, — говорил Михаил.

— Как? Вы хотите у дезертиров взять хлеб? Так они вам и дали. Держи мешок шире, — засомневался Красненький.

— Ладно. Если вы не хотите, мы с Родионом Яковлевичем это сделаем сами, — сказал Михаил.

— Давайте с дровами справимся, а потом возьмёмся за дезертиров, — заключил Красненький.

* * *

В этот вечер, убрав свою живность на ночь, Михаил Иванович, Иван Павлович и Иван Семёнович вышли за ворота покурить. Не успели сделать самокрутки, как Иван Белый заметил:

— Братцы, по тому порядку человек идёт.

— Ну и что? — спросил Иван Семёнович.

— А то, что это Павел Сиволобов идёт. Бедный человек. Акулина не выдержала, выдержит ли он?

— Братцы, посидите. Я сейчас, — Михаил Иванович быстро шагнул и постучал в окно. Вышла Даша.

— Даша, позови Катю, — попросил Михаил.

— Катя, пришёл из госпиталя Павел Фомич. Он теперь у Марии. А есть ли ей чем встретить брата?

— Я поняла. Я сейчас, Мишенька, — ответила Катя.

Михаил вернулся за ворота, а через десять минут Катя с двумя вёдрами на локтях и Даша с двумя вёдрами в руках вышли из калитки Долговых и направились наискосок, через широкую улицу, к дому Марии Фоминичны.

Ночью в постели Михаил говорил жене:

Павла Фомича и его детей от голодной смерти надо спасти обязательно.

— Детей его поддерживаю, даю муку, пшено, сало, картошку. Почти три мешка одежды и обуви дала. Да и сёстрам кое-что перепало, — сказала Катя.

— Давай примем его к нам, если пойдёт. Пусть женится, занимает дом, — сказал Михаил, — одену, обую, дам за год быка-третьяка и амбар, два года послужит: у него пара быков и дом из двух амбаров помогу построить. Вы с Дашей подмените Марию Фоминичну, а она разыщет Павла и приведёт.

— Так и сделаю, Миша.

Катя прижалась к Михаилу и затихла. Утром пришёл Павел и привёл двух детей: Лену, свою дочь, и Колю, сына Марии Фоминичны. Детей приняла Катя:

— Пойдёмте в дом. Вам ещё спать надо. Где ваши варежки? — спросила Катя.

— Мои порвались, — ответила Лена.

— А я свои потерял, тетя Катя. Везде искал и не нашёл, — ответил Коля.

— Ладно. Идите, досыпайте.

Катя позвала Дашу:

— Возьми ключ от дома Наташи и иди сюда.

Вошли в дом — и в кладовую:

— Даша, тяни вот этот ящик, — сказала Катя.

Даша вытянула ящик, открыла крышку и раз чихнула. Табачная пыль, рассыпанная от моли, попала в нос. Они подобрали: две пары валенок, две пары варежек, две пары носков, два платья для Лены, кусок мануфактуры на штаны Коле.

— Вот, Даша, какой хозяйкой надо быть, каким человеком. Умерла, а продолжает служить людям. Она соблюла добрую одежду в трёх сундуках. Все недоноски перемыла, перегладила и сложила в ящик: «Берите, пользуйтесь, люди добрые, себе на пользу». Вот она, какая была. Простая казацкая дочь — из ума скроена, а добротой сшита. Царство ей небесное, — всхлипнув и перекрестившись, сказала Катя.

Глава десятая

Во время завтрака Михаил Иванович говорил:

— Братья и сёстры, в нашу семью с нынешнего дня входит новый человек — Павел Фомич Сиволобов. Прошу, как говорится, любить его и жаловать. Он будет равноправным членом нашей семьи. Мы поможем ему встать на ноги, за это я предлагаю выпить — Даша разливала компот. Иван Семёнович пошутил:

— Дашенька, налей мне взвар отдельно вон в ту серую большую кружку, да не забудь положить груш.

— А почему Вы, дядя Ваня, от нас отделяетесь? — спросила Даша.

— Видите, мой друг, Иван Павлович, еще не вышел из детства и сразу груши вылавливает. Я за ним не успеваю.

Даша прыснула. Все засмеялись, улыбнулся и Павел Фомич. Иван Павлович ответил:

— Иван Семёнович, твоим языком да в Москве улицы подметать бы. Вот была бы чистота.

Снова все рассмеялись, снова улыбнулся Павел Фомич. Михаил заметил это и подумал: «Отойдёт человек. Поживёт с нами и отойдёт».

Завозом дров занимались десять дней. Тягловая сила Долговых: две пары лошадей и две пары волов перевезли восемьдесят возов. Дровами была обеспечена вся станица.

Утром Михаил отправился к Алексею Ивановичу Плохотину узнать о предстоящей погоде. Плохотин мог безошибочно предсказать погоду на завтра, на неделю, на месяц, почти безошибочно — на год вперед. Мог указать, какие злаки сеять надо, а какие не надо, ибо не дадут они урожая. Свои предсказания Алексей Иванович объяснял просто:

— Всё находится под властью Бога. Но он даёт нам множество примет. Если синичка прилетела к жилищу человека и пикает, жди похолодания. Если кошка чешет свои когти о деревяшку — жди похолодания. Если кочета запели вечером — жди потепления. Если птица: галки, вороны, грачи слетаются в стаи, в воздухе играют и падают на заборы, низкие кусты, а то и на землю, то жди через час пургу. Кидайся закрывать двери во всех помещениях. Если солнце село за тучу, ночью будет дождь. Если у солнца «уши» — быть морозу. Если свинья ни с того, ни с сего набрала в рот соломы и понесла в своё логово — жди холода.

Поздоровавшись, Михаил спросил:

— Я пришёл узнать Алексей Иванович, сойдёт ли снег до Рождества?

— Меня уже спрашивали об этом. Не сойдёт. А сегодня-завтра прибавится, — ответил Алексей Иванович.

— Это Вам подарок, — Михаил положил на стол два куска сахара, каждый больше кулака.

— Вот это подарок. Мы два года уже пьём чай с солодкой. Сегодня попьём с сахарком. Спасибо тебе, Михаил Иванович, — благодарил Плохотин.

— Богу Святому, — отвечал Михаил, — а что завариваете?

— Заварка у нас богатая, сушёные садовые культуры: малина, смородина, клубника, земляника, томлёный вишнёвый лист и дикие растения: ежевика, душица, иван-чай, железняк, зверобой. И людям даём.

— А сколько годков служат и трудятся ваши ручки и ножки, — поинтересовался Михаил.

— Восемьдесят пятый годок, — ответил Алексей Иванович.

— Слава Богу, Алексей Иванович, до свидания, — попрощался Михаил Иванович.

— До свидания, Михаил Иванович, приходите весной, как только бугры из-под снега покажутся, я скажу тогда, какие культуры надо будет сеять весной.

Долговы три дня возили сено, чтобы обкатать новые сани.

На мельницу повезли шестьдесят чувалов[9] пшеницы, двадцать чувалов ржи, двадцать чувалов проса и десять чувалов подсолнечника. Квартиру нашли по записке Михаила, оставшегося дома. Хозяин, ещё крепкий старик, прочитав записку, стал открывать ворота.

— Заезжайте. Возы ставьте сюда. Быков на бычий баз. Лошадей в конюшню. Колодец у нас свой, через два часа напоим.

За ужином Иван Семёнович рассказал о жизни станицы, что в станице голод и сильная нехватка одежды.

— Я думаю, вам надо прислать своих людей в каждый наш Придубровский хутор и хуторок, собрать людей и попросить, ради Христа, помощи хлебом и одеждой. Каждый двор даст по два — три мешка зерна, и одежду дадим. Не надо брезговать ничем. Собирать надо все — от валенок подшитых, старых тулупов и до белья. У всех есть и все дадут. Мы привезём не зерно, а муку и пшено. Проехать надо в Столыпинские хутора: Новый, Ясенов, Ежов, Андриянов, Белогорский, Любишинский. Там зерна пятилетний урожай. Там по возу дадут со двора. Только вам повернуться надо быстрее, не дожидаться голодной смерти. Гнать её надо дубиной. Кто запретил торговать зерном на базаре у нас в государстве? Наши хуторки завалили бы зерном нашу станицу, Кумылгу и Михайловку. У нас хлеб лежит мёртвым капиталом, а то и гниёт, а рядом люди умирают от голода. Этот руководитель или круглый дурак, или злодей, — заключил хозяин, Фома Кузьмич.

— Есть у нас ещё одна беда, — сказал Павел.

— Какая?

— Супруга Михаила Ивановича, Катерина Ивановна, ангельская душа, а болеет.

— Она у него из Поповых? А Поповы, как и Долговы, люди верующие, богобоязненные, уважительные. А что с ней? — спросил хозяин.

— У неё экзема на руках и ногах. И что только она не делает, ничего не помогает.

— Экзема — болезнь не смертельная, но докучная и полностью выводит человека из строя жизни, — раздался с печи бодрый женский голос.

— Кто это? — спросил Павел.

— Это я, хозяйка этого дома, Любовь Васильевна. Экзему я испытала на втором году замужества. Год болела. К Протопоповым врачам в Зотовскую ездили, они нам рассказали, что её сто видов и у каждого вида своё лекарство. Надо попасть на своё лекарство. Протопоповы нам дали шесть видов лекарств. Ни одно не помогло. Летом забрел к нам на хутор цыганский табор, и к нам зашли цыганки. Я сижу с замотанными руками и ногами. Одна цыганка пристала да пристала: «Покажи руки». Свекровь моя говорит: «Покажи, хуже не будет». Я показала. Цыганка говорит: «Она». И побежала во двор. Несёт большую охапку камышовых цветов, жжёт сама их на загнетке[10], золу смешала со свежими сливками, от камушка, который достала она из своих юбок, отстругнула немножко, всыпала в золу и ещё раз перемешала. Этим тестом она мне залепила все мои болячки и сказала: «Не снимай повязки, я скоро приду».

Только она ушла, как ноги и руки мои стало колоть словно иголками. Терпеть нету мочи. Приходит цыганка. Я говорю: «Сними повязки, пропадаю». Она запела и заплясала по-своему, по-цыгански, а потом и говорит: «Мы нашли лекарство от твоей болезни». От своего камня отколола мне камешек. Я его отдам Екатерине Ивановне. Тебе, детина, надо набрать цветов камыша, Федя, внучек, пойди с дядей. У Курдюмовых на гумне навес упал. Он камышом крыт, а навес старше меня. Нужен старый камыш. Климановна, — окликнула старуха-свекровь сноху, — дай какую-либо сумку.

— Спасибо, бабушка, не надо. У нас мешки есть, — сказал Павел.

— Ну, как знаете, только набери побольше, чтобы там дома не ходить в займище.

* * *

С мельницы вернулись благополучно. Павел сразу бросился к сестре Марии, в стряпку:

— Маша, на вот цветки камыша. Нажги две пригоршни золы, замеси золу на свежих сливках, как на пышки, и жди меня.

Разгрузили два воза, сели отдохнуть, а Павел — в стряпку.

— Маша, замесила?

— Вот смотри, так? — Маша показала чашку с месивом.

— Так, — одобрил Павел.

Он достал из кармана тряпочку, развернул, взял грязно-жёлтый камешек, отстругал от него немного, размял в муку и посыпал на чёрное тесто.

— Маша, перемешай ещё раз, а я схожу за Катериной Ивановной.

Павел рассказал Марии, как и что надо делать с лекарством, а сам поспешил разгружать возы. Разгрузили и — курить, а Павел — в стряпку.

— Забери своё лекарство, Павел Фомич, от него не лучше, а хуже, — встретила его Катя.

— Что делается, Екатерина Ивановна? — спросил Павел.

— Руки и ноги колет сильней…

Павел от радости пошёл вприсядку, прибасая:[11] «Казак — казачок, фуражечка на бочок». Мария испугалась:

— Павел, ты чего, пьяный или заболел?

Павел перестал плясать:

— Мы нашли лекарство для Екатерины Ивановны. Хозяйка говорила, если будут колоть тысячи иголок, значит это лекарство от этого вида экземы, с чем я Вас, Екатерина Ивановна, и поздравляю.

После разгрузки и обеда, Иваны, то есть Семёнович и Павлович, стали развозить на малых лошадях муку, пшено и масло. Себе и девочкам Павла. Девочкам Павла Михаил велел взять по куску сахара, да куски должны быть одинаковые, ведь это дети.

* * *

Павел повёз Дашу в станицу Урюпинскую, проведать родных. Даша ехала не с пустыми руками. Михаил положил в сани два мешка муки, мешок пшена, ведёрный кувшин масла, соли, бак керосина и ведро сахара.

Всем родным Даши Катя подобрала одежду, но главное, сапоги-дутыши, штаны суконные с лампасами, две гимнастёрки суконные и форменный казачий полушубок — отцу. Даша одета была во всё праздничное и выглядела красавицей. Она привезла с собой мерную ленту и теперь снимала мерки с братиков, Вани и Феди. Павел передал приглашение Михаила посетить на Рождество Божий храм. Если согласитесь, то будет за вами послана подвода. И ещё. Надо подготовить тёплый хлев, так как Даша приведет к отцу свою заработанную тёлку или корову и привезет сено. Когда подвода с Павлом вышла со двора Ивана Ананиевича, он отозвал Дашу в сторону:

— Дочь. Откуда такая щедрость? Столько привезли да ещё корову обещает. Вы живёте?

У Даши слёзы брызнули из глаз:

— Папань, чего ты говоришь? Грех тебе. Это святые люди. Они поминают умерших снох и убиенных братьев. Моли Бога за Ивана Никитовича. Это он меня устроил. Если бы не он, не видать бы нам ничего этого. Попроси у Бога прощенья за клевету на святых людей. Они ко всем так относятся. Скажи при исповеди батюшке. Приходи на Рождество в храм, там сам всё поймёшь.

Вон Павел Фомич. Пришёл из госпиталя, а тут дом, подворье и вся живность, какая была, сгорели, жена Акулина тут же, на пепелище, упала и померла. Осталось три девочки. Он пришёл в латаных штанах и порванных сапогах. Они его к себе взяли. Одели, обули, дом с обстановкой и постелью дали, женись, живи, пока свой отстроишь.

— Доченька, прости меня, глупого.

— Бог простит, папаня. До свидания.

Даша пошла со двора. Перецеловав всех родственников, села в сани.

* * *

Муторно было на душе у Даши. Жениха ей не дождаться. Идти за другого не хочется. А жить одной, так всё время под подозрением будешь. Даже отец родной усомнился.

Даша понравилась Павлу с первого взгляда и он хотел с ней сегодня переговорить. Девушка же тоскливо вспоминала, что как раз в этом месте они с Женей любили гулять. По лугу росло много мальвы и диких гладиолусов под Макарчевой рощей, а в старице лилии и кувшинки. Красота. Но Женя уплыл на пароходе в чужие страны, а она осталась здесь.

— Даша, ты такая красивая, почему замуж не выходишь? — спросил Павел.

Даша перехватила вожжи и потянула. Кони стали. Даша соскочила с саней и заговорила:

— А скажи мне, разлюбезный Павел Фомич, за кого мне замуж выходить?

— Само собой, за казака.

— А потрудись или назвать, или пальцем показать мне этого казака.

— Вот он, Сиволобов Павел Фомич.

— Ты казак? Где твой лампас? Нету. Ты его провоевал. Где папаха с красным верхом? Казак — это защитник отечества, а ты и такие, как ты, бросили Родину под ноги немцам и трусливо разбежались по домам. А потом в красные подались. Кто вы сейчас? Вы искалеченные, обгаженные теми, за кого вы воевали. Они выгнали вас из госпиталей полураздетыми, полуобутыми, без копейки денег и без куска хлеба.

— Дали трёхдневный паёк, — возразил Павел.

— С чем ты пришёл? С пустым вещевым мешком. Что принёс детям? Вшей. Вы трусы. Вы ничего не требуете. Вашу станицу назвали волостью[12] и вы молчите. Не так давно вы сами на Дону выбирали себе власть, от хуторного атамана до атамана общевойского. Теперь вам власть сажают. А вы молчите. Вам будут мочиться на голову, а вы будете молчать. Так из вас вытравили казачий дух, казачью смелость, честь. Вашу землю казачью сделали общенародной собственностью, вы и тут ни слова.

Ваши предки завоевали волю, свободу, землю. Всё это вы потеряли. А кто будет от вас родится? Такая же сволочь, как и вы. Украинцы говорят: «совыня никогда не родит сокола». Так как же можно выходить за вас замуж? Чтобы рожать сволочь?

Даша выхватила кнут у Павла, прыгнула в сани, огрела кнутом коня, который от испуга встал на дыбки.

Девушка передёрнула вожжи и лошадь пошла полной рысью. При въезде в станицу остановила, перевела на шаг. Подъехав к воротам, Павел и Даша одновременно выпрыгнули из саней, чтобы открыть ворота. Павел тихо заговорил:

— Дашенька, прости меня ради Христа. Я сказал в шутку, а получилось вон как. Мы живём в одной семье, а в семье должен быть лад. Я боюсь, что если мы будем ссориться, то Михаил Иванович обоих нас выгонит.

— А если нас выгонят, мы выдём из их ворот в костюмах Адама и Евы. У меня же ничего своего нет.

После размолвки с Дашей Павел всячески старался ей угодить. Несёт Даша воды от колодца в стряпку, Павел тут как тут, выхватывает вёдра и несёт. А однажды вышла она из стряпки с двумя вёдрами корма для свиней. Павел ухватил вёдра и — рысью к свинарнику. Даша до свинарника и полпути не прошла, а Павел уже возвращается. Даша, не глядя на Павла, взялась за вёдра:

— Ты, Павел Фомич, никак мылиться начинаешь? Не надо, не мылься, бриться всё равно не придётся.

— Как сказать. Может и выпадет такой случай. Знаешь чего петушок думает, когда за курочкой гонится? — спросил Павел.

— Не знаю. На курином языке разговаривать не приучена. Отдай вёдра, кочет! — Девушка рванула вёдра, да так сильно, что Павел не удержал их. С тех пор они не разговаривали. Только тогда, когда Даша и Павел повезли Ивану Ананьевичу перед самым Рождеством скоромные продукты и мальчикам обновы, пошитые Дашей, Павел дорогой сказал:

— Даша, я люблю тебя. Не отдам никому, окромя Евгения. Коли он придёт, слова не скажу. Не пойдёшь, сам за руку возьму и отведу к нему, любого другого убью. И давай больше об этом не говорить. Готовь себя морально за меня выйти.

Глава одиннадцатая

Когда Павел и Иваны ездили на мельницу, а ездили они больше недели, Михаил Иванович провернул дерзкое, но чрезвычайно нужное и полезное дело.

Михаил Иванович составил план ночью, а утром докладывал его в волостном правлении. Он говорил:

— Раздачей муки по ведру на едока мы не ликвидировали опасность голода. Округ, как говорит Иван Павлович, отказался нам помочь. Спасаться нам надо самим.

— Но как? — спросил Степура.

— Надо поехать в Придубровские хутора, изловить дезертиров, провести собрание, объявить амнистию. Оружие у них не забирать для полного доверия. Сказать дезертирам: «Когда вы поймёте, что оружие вам не нужно, то сами принесёте в сельский совет и сдадите».

В пятницу Михаил Иванович, Иван Павлович, Степура и шестнадцать казаков-призывников, пешие, так как поехать было не на чем, дошли до Михеевского хутора и вошли во двор Родиона Земцова. В субботу выследили дезертиров идущих домой, задержали, уговорили собрать собрание и решили дальнейшую судьбу дезертиров вместе с жителями станицы.

На собрании дезертиры постановили выйти из Дубравы и жить дома, но оружие оставить при себе. Михаил сказал:

— Братья казаки! Раз вы теперь равноправные граждане, я обращаюсь к вам с великой просьбой. Помогите умирающим от голода жителям станицы.

Присутствующие на собрании местные женщины подтвердили, что в станице голод. Они были в станице, ночевали и видели голодных и раздетых людей. Решили: с завтрашнего дня начать собирать пшеницу и рожь, кто сколько даст, можно и просо.

— По три чувала со двора, — сказал Костя Земцов, избранный председателем сельского совета на этом собрании.

— Константин Яковлевич, никаких налогов. Ради Иисуса Христа и сколько кто может, — пояснил Михаил.

— Понял, Михаил Иванович, — ответил Костя.

Красненький известил Михаила Ивановича о том, что сегодня придёт зерно с Придубровских хуторов, и просил принять участие в развозе муки. Решено было раздавать по четыре ведра на едока.

На развоз муки поехали Михаил Иванович и Иван Семёнович на лошадях, и Павел на паре волов.

Когда Михаил Иванович подъехал к ветрякам, то одновременно из степи подошли и стали тёплые сани, запряжённые парой лошадей. Из саней поднялся мужчина в казачьем зимнем обмундировании. Когда он скинул с себя тулуп, Михаил узнал в нём Костю Земцова.

— Здрово, Костюня, твои идут подводы?

— Здорово, Михаил Иванович. Мои. Идут шестнадцать конных подвод по восемь мешков. Двенадцать бычьих подвод по восемь мешков. Всего двести девяносто шесть мешков по пять пудов в мешке. Одна тысяча четыреста восемьдесят пудов всего. Завтра прибудут обозы с Астахова и Никулина, — пояснил Костя.

— Спасибо, Костюня, советуйся с ветрячником, куда сколько сгружать, а я поеду насчёт амбаров. Друзья мои, грузите без меня. Я скоро вернусь, — сказал Михаил.

Мартына Лукича Михаил нашел во дворе. Поздоровавшись с ним за руку, Михаил попросил предоставить амбары под зерно для голодающих, которое собрали в Придубровских хуторах.

— Кто это придумал? — поинтересовался Мартын Лукич. Такая мысль могла возникнуть в умной голове. В голове Горшкова такая мысль не возникла бы по природе.

— Мартын Лукич, если Вы согласны послужить людям, то пойдите в совет и заявите об этом Ивану Павловичу.

Единственное, что Мартын Лукич спас от «саранчи» — три куля одежды, он спрятал их под Хопёрским обрывом, где непролазь крапивы и бирючины[13]. Досчитав кули, Мартын Лукич оделся в штаны с лампасами, лаковые сапоги, офицерскую шинель, папаху с красным верхом и золотым позументом. Шёл Мартын Лукич не спеша, почти строевым шагом так, как ходил на службу в Станичное Правление, когда он восемь лет подряд служил помощником станичного атамана по военным делам.

Встречных людей он приветствовал чуть заметным наклоном головы. А встречные останавливались, смотрели Мартыну Лукичу вслед с удивлением и радостью и улыбались. За последний год люди станицы привыкли видеть себя и других плохо одетыми, кособокими, безрукими, а то и на костылях, удручённых голодом и холодом.

Мартын Лукич, поручкавшись с Иваном Никитовичем в приёмной, спросил:

— Иван Павлович у себя?

Красненький, слышавший разговор через неплотно закрытую дверь, позвал:

— Заходите, Мартын Лукич.

— Здравствуйте, Иван Павлович! А дальше не знаю, что делать. Можно ли Вам подавать руку? — спросил Мартын Лукич.

— Можно, Мартын Лукич, — ответил Красненький, — если желаете.

— Желаю, — сказал Мартын Лукич.

— Тогда здравствуйте, Мартын Лукич, — руку Красненький подал первый, и тот принял его рукопожатие.

— Иван Павлович, Вы делаете святое дело, спасаете станицу от голода. Вы имеете нужду в амбарах, а у меня три прекрасных амбара имеются. Берите, пользуйтесь.

— Спасибо, Мартын Лукич. А кто Вам сказал насчёт амбаров? — спросил Красненький.

— Хороший человек, Долгов Михаил Иванович. Долговы и Поповы всегда были хорошими людьми, — заключил Мартын Лукич, — сноха Наталья всё сохранила, а Михаил не загрёб всё под себя, а раздал многое людям. Муки раздал по дворам более тысячи вёдер. Кто ещё такое сможет сделать в станице? Да никто, а Долгов сделал. Вас не было здесь. У нас тут было вавилонское столпотворение. Красная часть нас грабила. Было у меня две пары быков, пара лошадей, четыре коровы, овцы, гуси, куры. После того, как «саранча» ушла, кот Мурзик объявился. Где-то спасался от «саранчи». Вот и всё, что осталось от моего хозяйства.

Объясняю этой «саранче», что сыны мои погибли у Будённого, объясняю ихним комиссарам, так они и слышать не хотят. Три коровы съели. Осталась одна. Пришла из табуна. Вымя ей распёрло, доить надо, а её застрелили и стали рубить на куски, не снимая шкуры. Старуха упала на ступеньках крыльца и умерла. Разорвалось сердце. Говорю им: «Вряд ли Чингисхан или Мамай, или Гирей так делали».

Они мне говорят: «Молчи, атаманский прихвостень, а то и тебя на мушку возьмём. Не знаем мы не Мамаев, ни Гиреев, а вот Троцкий приказывает против казаков направить металл и огонь». А я, Иван Павлович, работал и не за чей хвост не держался. Я делал своё дело так, как его надо делать. Я был обязан подготовить казаков-новобранцев в полк так, чтобы они знали команды пешего и конного строя и умели их выполнять, умели правильно седлать коня, садиться в седло, сидеть в седле на месте, при движеньи рысью, намётом, скакать на обгонки, рубить шашкой правильно. Лучше донцов никто не рубит. Никто у меня не отвертелся от полка, но и больного я в полк не пускал. Ни одного сироту не послал в пластуны. Всем покупал коней, справу, и они служили как настоящие казаки.

Последний год я служил. На смотре казачат мне в 1916 году генерал Груднев дал благодарность в приказе по округу, седло с нагрудником, сорок рублей деньгами и почётную грамоту.

Начала собираться в дорогу «саранча» и стали жечь дома. Выжгла всю площадь. На нижней улице сожгли дом и один магазин Дугина. Один парень шестнадцатилетний из рогатки с соседнего дома пустил чугунку и попал прямо в глаз одному поджигателю. Тот заорал и побежал, а за ним и вся поджигательная команда убежала. Так была спасена нижняя улица.

А те, что жили в моём доме, начали таскать солому под крыльцо. Я лёг на солому и говорю: «Жгите вместе со мной». На наш шум зашёл во двор ихний главный комиссар и запретил поджигать. Еврей, а спас мне дом.

Ницененков двухэтажный дом два раза обливали керосином. Керосин выгорит, а дом не загорается.

Жил я. Трое детей бегало по дому, а теперь никого. Старуха-песенница не выдержала. Дети все трое в неё пошли, все песняры были. А старуха в девках на клиросе пела. Бывало, как запоёт с детьми, так дух радуется. А сейчас никого. Дочка Машенька такая была умница. Замужем в Трёх Логах. Умерла от тифа. Остались два мальчика пяти и трёх лет, отец погиб у Будённого. Круглые сироты. Кровинушка родная, надо помочь, а чем? Ох ты, жизня! Извиняй, Иван Павлович, много я тебе наговорил. Амбары забирайте. Прощайте.

— Спасибо, Мартын Лукич, за амбары. Сегодня будем занимать.

Из кабинета уходил не тот Мартын Лукич, высокий стройный, красивый казачина, а сгорбленный старик среднего роста, на полусогнутых ногах с шаркающей походкой.

— Что делает горе с человеком, — подумал Красненький, глядя Мартыну Лукичу вслед. И ещё раз подумал о бессмысленности пролитой им крови.

Вернувшись к ветрякам от Мартына Лукича, Михаил повёз по дворам муку для раздачи. Подъезжая ко двору Христины Клименко, он заметил, как колыхнулась занавеска. «Сейчас выйдет», — подумал Михаил. Получив почти полный мешок муки, Христина попросила:

— Михаил Иванович, помогите занести.

Михаил спрыгнул с арбы, взял мешок за углы:

— Берите, Христина Петровна за гузырь[14].

Когда занесли муку и Михаил пошёл к выходу, Христина шагнула наперёд Михаилу, взяла его за отвороты полушубка, толкая посадила на стул:

— Я хочу тебя отблагодарить. Давай выпьем по стаканчику.

Когда выпили и закусили солёным огурцом, Христина села к Михаилу на колени и заговорила:

— Спасибо тебе, Михаил Иванович. Ты делаешь святое дело, спасаешь станицу от голода и холода. И делаешь это просто: у кого есть — берёшь, у кого нету — даёшь. Спасибо тебе и долгих лет жизни. Но больно ты правильный человек. Как струна у балалайки — ни одного изгиба, — Христина говорила, а лицо её то краснело, то бледнело, — ты помнишь, как ты клялся мне в любви? Я не пошла за тебя и вижу, что ошиблась. А сейчас я вся твоя.

Христина впилась своими яркими и сочными, давным-давно никем не целованными губами в губы Михаила Ивановича. Он взял голову Христины в ладони и мягко отстранился, не глядя ей в глаза:

— Христина, подожди. Лошади пошли. Я сейчас привяжу, — и кинулся к двери. Христина подошла к окну и из-за занавески увидела, как только что спокойно стоящие лошади пошли, управляемые Михаилом.

— Обманул, проклятый. Как теперь встречаться? Стыдоба какая…

Христина рано узнала, что она красива. Родители её, сестра Агриппина и братишка были обыкновенными, а она, Христина хотя и была похожа на мать и на отца, но в то же время была красавицей. Она любила смотреть на себя в зеркало и любоваться своей красотой. Впрочем, она никогда ей не кичилась. Учась в школе, она все три года просидела за задней партой, но окончила школу с «Почётной грамотой». В подарок получила книги «Анну Каренину» и «Воскресение» Л. Н. Толстого. По улице не пройдёт, чтобы не поздороваться. Здороваясь, обязательно скажет: «Здравствуйте, Мария Ивановна или Пётр Иванович». Она знала всех или почти всех жителей станицы по имени и отчеству. С пятнадцати лет, когда старшие девушки приняли её в свой круг, Христина стала часто ходить в церковь и вела себя там подобающим образом: ставила свечи, знала своё постоянное место в храме, входила и выходила с крестным знамением.

Дома была послушной и работящей. Зимой в длинные вечера, на посиделках, Христина читала наизусть стихи или подаренные в школе книги. Посиделочникам Христина за одну зиму прочитала и «Анну Каренину» и «Воскресение». В ту зиму чуть ли не вся станица приходила к ним.

Домашние и соседи любили её. Ей ещё не было семнадцати, как к ней стали свататься почти со всех хопёрских станиц от Букановской до Михайловской-на-Хопре. Пересватались все парни своей станицы. Ни за кого не пошла.

Когда Христине исполнилось семнадцать с половиной лет, мать ей сказала:

— Христина, ты дофокусничаешь, что останешься в девках. Придётся выходить или за другоженца, или за инвалида, или за дурака. Или будешь жить гулящей бабой как Фроська-шарманка. Не действовали на Христину слова матери. Отец однажды сказал:

— Доченька, ты знаешь, как я тебя люблю. Но если ты откажешь следующему жениху, я оборву об тебя кнут и отвезу в монастырь. Я не позволю позорить нас с матерью. Я не позволю родить мне внуков чёрт знает от кого.

И вскоре приехали из станицы Еланской с Дона. На тройке. В кибитке. В корне запряжён серый в яблоках орловский рысак. Пристяжные — светло-гнедые, на четыре ноги белоногие — как в чулках, чистых донских кровей четырёхлетки.

В кибитке — жених. Он ещё не был в полку, но любил военную форму и одет был в китель, штаны с лампасами, лаковые сапоги. Чёрный с коричневым отливом чуб лежал на правую сторону. За кибиткой скакали десяток друзей, верховых. На пустоши, против двора Христины, поезд остановился. Жених вышел из кибитки, конные спешились, стали в круг, спели «при лужке» и жених с кучером, — двоюродным братом, пошли в дом Христины. Войдя в дом, гости увидели, что хозяева собираются обедать.

— Люди добрые, простите нас, что мы явились в неурочный час. Так получилось. Родители, мы приехали сватать вашу дочь Христину. Жених — я. Меня зовут Савелий. Я из Еланской станицы, — отец Христины глянул на жениха. Чуть продолговатое, чуть смуглое с высоким и покатым назад лбом, чёрными, разлатыми[15], густыми бровями, голубыми глазами и ямочкой на подбородке, лицо Савелия отцу Христины понравилось. Он подумал: «Уж против этого она не устоит».

— Я предлагаю Христине руку и сердце. Руку для того, чтобы она за неё держалась и знала, что никакие невзгоды ей не будут страшны со мной. Я буду ей мужем, другом, опорой и защитником. А сердце для того, что буду я её любить всю жизнь. И не изменю ей ни духом, ни телом.

Христина встала и ушла в свою комнату. Все думали, что она вышла переодеться. Младшая сестра Христины, Агриппина, смотрела на Савелия немигающими глазами с открытым ртом. Прошло минут пять. Савелий подошёл к двери, за которую ушла Христина, постучал и сказал:

— Христина Петровна, давай ответ, — ответа не последовало. Савелий открыл дверь и увидел открытое окно.

— Родители, она не в своём уме или больная? Так и скажите, не забивайте людям головы, — сердито сказал Савелий.

— Ничем она не больна. Здоровая, умная девушка, но начиталась книжек, хочет выйти замуж в двадцать лет, — виновато объяснил отец Христины.

— Ну что ж. Ехали мы долго. Поехали домой. А она пусть остаётся со своей красотой. Мы желаем ей добра, — сказал брат Савелия.

На крыльце их встретила Христина.

— Савелий, ты хороший парень. Но не судьба. Не хочу я идти за тебя. Сама не знаю почему. Прощай.

Агриппина, влюбившаяся в Савелия с первого взгляда, переодевшись, ждала незадачливого жениха у ворот. Она решила сама себе пробивать дорогу. Когда Савелий и брат подошли к воротам, Агриппина взяла их обоих за рукава и заговорила:

— Ребята, выслушайте меня.

— Ну чего тебе, мелкота? — спросил Савелий, взяв за подбородок Агриппину.

— Савелий, я не мелкота. Мне шестнадцать с половиной лет. Я полюбила тебя с первого взгляда. Бери меня в жёны. Не будет жены лучше меня во всём мире. Я буду матерью твоих детей, помощницей, советчицей.

— Выслушай её Савелий. Наш сотенный, провожая нас домой, говорил: «Жениться будете, берите в жёны не тех, кого вы любите, а тех, которые любят вас. В противном случае жена из вас будет верёвки вить. Избегайте очень красивых. «Красивую жену в чужой пир зовут. Красота до венца, а ум до конца».

Савелий обошёл вокруг Агриппины, подержал за подбородок, потом подхватил её на руки:

— Открывай, брат, ворота! — устроившись в кибитке, Савелий крикнул, — гони, брат!

Кони понеслись к кургану. Через пять километров бешенной скачки, Агриппина крикнула:

— Стой, Савелий! Я люблю тебя, но не делай так! Мы не чеченцы, а православные. Приедем к тебе домой так — обидим твоих родителей. Давай вернёмся, получим благословение, с чистой совестью к тебе приедем.

— Савелий, девочка правильно говорит, — сказал брат.

— Что ж, поворачивай, — Савелий привлёк к себе Агриппину, поцеловал её в щёку.

Когда тройка стала снова у двора Агриппины, Савелий взял её на руки и понёс в дом. Переступив порог, Савелий и Агриппина встали на колени. Заговорил Савелий:

— Папа и мама, мы с Агриппиной полюбили друг друга. Благословите нас.

— О, Господи. Час от часу не легчает. Садитесь, пообедаем, ума прибавится, — говорил отец Агриппины.

Христина хотела выйти, но дверь была занята стоящими на коленях, и Савелий насмешливо показывал глазами на открытое окно. Мать Агриппины, взяв икону Божьей Матери, благословила молодых. Провожали Агриппину мать, отец, братишка. Не было Христины. Отец Агриппины говорил:

— Савелий, сдержи слово. Послезавтра привези. А через полгода приедешь и увезёшь её вместе с сундуком.

В этот же вечер, когда Агриппина уехала с Савелием, на улицах пошли разговоры:

— Вот оно, оказывается, в чём дело, она больная, — говорила одна женщина.

— На личко — яичко, а внутри — болтыш, — говорила другая. И полетела сплетня по станицам Хопёрского округа. «Добрая слава лежит, а худая — по свету скачет». И сватов к Христине — как бабка отшептала, как кто дубиной отводил. Были случаи, когда ехали люди сватать Христину, останавливались у колодца воды попить да спросить, где невеста живёт, а местные жители рассказывали, что Христина больная, и сваты возвращались домой.

Когда Христине исполнилось девятнадцать лет, она перестала ходить в церковь, на посиделки, игрища. Кое-когда Христина, проходя мимо баб на улице или переулке, слышала себе вослед: «Какая красота, а больная!» Поэтому, когда к ней пришли свататься отец и сын Клименки, Христина сразу дала согласие. Жених, Клименко Трофим, был заславным[16] сапожником. Люди говорили: «Если Клименки сошьют сапог, то голенища порвутся, а сапог воду не пустит». Внешний вид Трофима был неважный. От постоянной сидячей работы он был сутул и ходил как-то боком, у него был несуразно большой нос, весь в оспинах, а на конце носа чёрная родинка. Но главное — он был иногородним.

Для казачки выйти замуж за иногороднего — великое бесчестье. Для иногороднего женится на казачке — великая честь.

К мужу Христина относилась уважительно, к свёкру и свекрови — почтительно. Они ей отвечали тем же. За год замужества Христина научилась всему, что должна знать и уметь неказачка, живя среди казаков: она шила и вязала, вышивала крестом и гладью, пряла коноплю и лён, ткала полотно не хуже свекрови. Ученицей Христина была прилежной и понятливой. Сперва её изделия носила продавать свекровь, а потом стала сдавать приказчику в лавку. Христина преобразила двор Клименко. Большую часть двора они с мужем осенью вскопали. Летом пригласили родных из воронежской губернии в гости, а заодно и выкопать колодец. Приехали отец с сыном, разложили вечером по усадьбе свои тарелки. Утром проверили и определили, где надо копать. Христина посадила огородные культуры, смородину, крыжовник. Весной вокруг усадьбы посеяли подсолнух, и весь двор превратился в единый букет. А между грядками дорожки обсадила астрами, настурциями, крестовником. На улице, у ворот Клименко, как и у других — скамейка. Христина с внутренней стороны во дворе посеяла «ночную фиалку». Долго люди не знали, почему со двора Клименко пахнет фиалкой. Но это ещё не всё. Плети тыкв, посаженных между крыжовником и смородиной, пустила по забору, а осенью, на удивление всем прохожим, на заборах у Клименко висели огромные белые, жёлтые и полосатые тыквы.

За усадьбой Клименко был пустырёк размером тридцать на сорок саженей. Новые жильцы на нём строиться не стали. Так он и остался ничейным. Сама Христина ходила к станичному атаману и выпросила этот пустырь, насадила там арбузов и немного дынь. Крепкая песчаная земля и достаточно дождливое лето дали невероятный урожай: по три — четыре арбуза на плети. Сами ели вдоволь, раздавали родным, меняли на молоко, сметану, масло, зерно, солили на зиму. Осенью Христина завела кур: двадцать курочек-молодушек и двух петушков. Завела поросёнка. Трофим в 1919 году был мобилизован в Красную армию и ушел на фронт, а дома Христина в том же году похоронила свекра, свекровь и сыночка Колю.

Трофим писал письма по большей части из госпиталей. А осенью 1920 года она получила письмо из Ярославля от медицинской сестры, которая писала, что Трофим прибыл к ним из санитарного поезда, у него не было левой руки по локоть и правой ноги почти по колено. Первого октября 1920 года у него случился сердечный приступ и он умер. В письме было обручальное кольцо и маленькая фотокарточка Христины.

Христине стало стыдно. Стыдно за то, что она так мало внимания уделяла мужу, когда он был жив.

На второй день развоза муки Михаил, заметил идущую по улице навстречу ему Христину. Она шла быстро, низко опустив голову. Она не хотела встречаться с Михаилом. Но он окликнул ее:

— Христина Петровна, подойдите ко мне.

Христина от неожиданности вздрогнула, и не сбавляя темпа движения, подошла и стала, не говоря ни слова.

— Христина Петровна, Вы куда идёте?

— К родителям. Наказали. Приболели, — отвечала Христина.

— А болезнь у них одна — голод, — сказал Михаил.

— Думаю, — согласилась Христина.

— Тогда делай вот что, иди к Ивану Никитовичу и скажи, чтобы он перевёл твоих родителей в станицу, в твой дом. Справку такую напишет. Ты вернёшься сюда, покажешь мне справку, а я завтра привезу и дам им муки по пять вёдер на каждого. А жить будут они, где хотят. Вопрос ясен? — спросил Михаил.

— Ясно. Спасибо, Михаил Иванович, — сказала Христина.

— Богу Святому. А Вам счастливого пути.

Глава двенадцатая

При первом развозе муки в доме Ницененковых никого не оказалось, но в этот раз Михаилу показалось, что в доме кто-то есть. Он оставил подводу и пошёл в дом. Ему навстречу вышли два молодых человека очень похожие друг на друга.

— Кто здесь живёт? — спросил Михаил.

— Ницененковы, две семьи. В каждой семье по четыре человека. Я — Николай, он — Александр.

— Где ваши родители?

— Отец уехал за границу, как нам сказали. А мама живет в Кумылге, у третьего сына. Ещё у нас брат в Москве, — ответил Николай.

— Давайте мешки и получите муку за два раза, по пять ведер на человека. Отдельный мешок дайте на мать.

— Откуда такая благодать? — спросил Николай.

— Вон оттуда, — Михаил показал пальцем в небо.

— Слава тебе, Господи, — тихо сказал Николай и пошёл за мешками.

За десять дней до Рождества Христова Михаил и Павел решили съездить в Михайловку и попытаться купить там соли и керосина. Утром, ещё до рассвета, выехали из дома. Миновав мост, поехали по летней дороге на броды. Экономия пути — шесть верст. Когда подъехали к бродам, увидели незамёрзший Старый Хопёр, а в воде брошенную новую военную бричку-тавричанку. Михаил Иванович нашёл длинную жердь, одним концом положил её на лисицу[17] брички, а вторым — на землю. Балансируя руками, перешёл с берега на бричку.

— Да тут и хомуты, — сказал Михаил, — дай мне, Павлуша, топор и конец бечевы.

Топором Михаил обрубил лёд вокруг брички, а бечеву завязал за её колесо. Второй конец бечевы завязали за арбу, на которой приехали.

— Трогай тихонько, Павел Фомич.

Телега вышла свободно.

— Много мы потеряли времени, — заметил Павел.

— Зато имеем новую бричку и два хомута, — ответил Михаил.

Оставив свою находку в крайнем дворе Пешенского хутора, Михаил и Павел поехали зимней дорогой, то есть по хуторам. Когда спустились на дно Пода, Павел заметил:

— Михаил Иванович, смотри какой белый дым.

Такой дым получается тогда, когда сухая солома горит под мокрой, и проходя по мокрой соломе, очищается от частиц сажи и выходит светлый или белый. Дым накрыл лошадей и арбу. Лошади продолжали идти.

— Стой, Павел, посмотрю, куда мы едем, — сказал Михаил. Михаил не видел Павла, не видел лошадей. Он опустился, лёг левой щекой на землю и увидел, ноги лошадей стоят на дороге. Михаил залез в арбу:

— Почему он не пахнет дымом? — спросил Павел.

— И правда. Не пахнет, — подтвердил Михаил. Они закурили. Кони всё шли.

— Павлик, останови, ещё раз дорогу посмотрю.

Вернувшись в арбу, Михаил сказал:

— Стоят на дороге, но следа на дороге нету. Пусть идут.

— Едем как в молоке, — заметил Павел.

Через час кони стали. Павел пугнул их вожжами. Кони переступили с ноги на ногу, но вперёд не пошли. Михаил Иванович заговорил громко:

— Стой, Павел Фомич, не гони лошадей. Мы куда-то попали. Я пойду на разведку. Михаил исчез. Через некоторое время Павел услышал: — Павел Фомич, мы стоим перед закрытыми воротами, обитыми жестью. Я буду стучать.

Послышались удары в ворота. Во дворе отозвался голос:

— Борис, это ты?

— Нет, я — раб Божий Михаил и со мной раб Божий Павел. Едем в Михайловку, скажите, где мы?

— Вы в хуторе Ключи, — отозвался голос со двора.

— Ого, — присвистнул Михаил.

— Заходите во двор, а если хотите и в дом. Тут этот туман реже.

Зашли, стали видны очертания лиц.

— Давайте закурим, — предложил Михаил, вынул кисет, бумагу, спички и положил их на столик. Закурили, хозяин предложил:

— Давайте знакомиться. Я — Краснов Пётр Николаевич.

— Надо же. Тройной или полный тёзка нашему последнему войсковому атаману, — сказал Михаил.

— Выходит так, — подтвердил хозяин дома.

— Пётр Николаевич, что это за дым и откуда он взялся? — спросил Михаил.

— Это не дым, это белый туман. Редкость. Посылается Богом для свершения чудес. Я за свои 87 лет вижу его второй раз. Дед у меня по матери жил сто двенадцать лет. Когда я первый раз видел белый туман, а мне было тогда двенадцать лет, ему было сто два года. Он говорил, что видит белый туман третий раз. Этот белый туман очень сильно влияет на урожай в следующем году. Вроде как яровая пшеница давала после него по четыреста мер с десятины. Арбузы были по три пуда. Тыквы вырастали до шести пудов. Животные рожали двойни и тройни.

Дед по матери был и умным, и хитрым человеком. Он мало сеял, жил выращиванием лошадей. У него было три кобылицы чистых донских кровей, на племя. Так после белого тумана, они ему ожеребили по два жеребёнка: три жеребчика и три кобылки. Кобылки так и остались двойнёвыми: каждый год жеребили по два жеребёнка. За что купил, за то и продаю. Земля после белого тумана обильно рожала один год. Посмотрим в этом году. Вернее в следующем. Вы куда путь держите? Может этот туман для вас. Вас от какой беды спасал? — спросил хозяин.

— Мы держим путь в Михайловку. Нам надо купить соли и керосина, — пояснил Михаил.

— Тогда точно, что этот туман для вас, — подтвердил Пётр Николаевич. — А мы говорим, что чудес на свете нету. Есть! Только мы их не замечаем или не хотим замечать. Пророк Исайя писал: «Слухом услышите — и не разумеете, глазами смотреть будете — и не увидите, ибо огрубело сердце людей». Люди огрубели до такой степени, что забыли о том, что можно обратиться к Богу, попросить прощение, получить прощение и жить дальше, не допускать прежних ошибок. Жить по заповедям. Вас белый туман накрыл при выезде из Пода?

— Нет, в самом Поду, — озадаченно ответил Михаил.

— Ещё лучше. Как вас остановить, чтобы вы не поехали в Михайловку? А то, что вам надо купить, есть в избытке здесь. Запоминайте на всю жизнь и передавайте детям, внукам и правнукам вашим о том, что с вами сегодня произошло. Весной приезжайте к нам, распашите с десятину и посейте арбузы, дыни, тыквы и убедитесь в увеличенном урожае. Сколько вам нужно соли и керосина?

— Заберём всё, что есть, — сказал Михаил.

— Ой ли? Пятьсот вёдер соли заберёте? Двести пятьдесят вёдер керосина заберёте? — насмешливо переспросил хозяин.

— Заберём, — подтвердил Михаил.

Пришёл хозяин, молодой человек лет тридцати. Познакомились, поговорили и решили пойти посмотреть товар. Соли оказалось три с половиной ларя, то есть триста пятьдесят вёдер. Керосина оказалось три с половиной бочки, а это значит семьдесят вёдер керосина. Михаил посмотрел на Петра Николаевича: «Где, мол, твои пятьсот вёдер соли?» Пётр Николаевич молчаливый насмешливый намёк понял и отозвался вслух:

— Хотел напугать тебя, кто ж знал, что ты не из трусова десятка?

Когда Михаил устанавливал сани под погрузку, то под полозья подложил три жерди, найденные в этом складе. Пётр Николаевич заметил:

— Умно. Ничего не скажешь.

Вместе с солью и керосином Михаил купил и кое-что другое: двадцать листов фанеры, двадцать четыре стекла к лампам разных размеров, шесть стёкол к фонарю «Летучая мышь» и, что самое ценное, в одном ящике с топорами лежал свёрток в промасленной бумаге. Михаил развернул его и не поверил своим глазам: в свёртке было двадцать четыре подпилка[18] точить пилы. Всё это Михаил уложил в воз.

За ужином Михаил выставил три бутылки самогона, еды всякой и постной, и скоромной. Когда все разошлись, а Павел ушёл напоить лошадей и задать им овса и сена, Пётр Николаевич пригласил Михаила сесть и задал вопрос:

— Михаил Иванович, ты много знаешь, как я погляжу. Как дальше жить будем?

— Дальше жить будем ещё хуже.

— Это ты, Михаил Иванович, по Библии?

— Библия, Пётр Николаевич, закон нашей жизни.

— Что надо ждать? спросил Пётр Николаевич.

— Голод и голодомор, — ответил Михаил.

— Сельское хозяйство разрушено гражданской войной до основания. Тягловую силу поели, орудия труда никто не выпускает. Семена поели и рассыпали. Мужчины здоровые все пока под ружьём, а дома — калеки, старики. Они не могут ни пахать, ни сеять. А там, где здоровая женщина или старик ещё крепкий посеяли, так правительство Ленина с помощью продразвёрстки забирают у них весь урожай, весь приплод животных бесплатно. Правительство Ленина знает, что русский крестьянин живёт с запасом, как научился жить при Столыпине. Ленин организовал военизированные продовольственные отряды, чтобы изъять у крестьянина его запасы.

— Михаил Иванович, я не пойму, правительство Ленина или дураки, или злодеи какие? Надо поощрять развитие сельского хозяйства как источника жизни человека и государства, а они уничтожают.

И то и другое, Пётр Николаевич. Ленин и его соратники большую часть своей жизни провели в тюрьмах и ссылках, нигде не работали, жили за чужой счёт. Научились вредить, пакостить, врать, а Столыпина между ними нету. Среди сторонников Троцкого появилась идея: превратить Россию в военный лагерь. Прихопёрскую волость именовать: Прихопёрский полк, Астаховский взвод, Ключевское отделение. И всё как в армии: подъём, физзарядка, завтрак, работа, ужин, отбой. Самоволка, отлучка карается смертью. Невыполнение плана — лишение обеда, то есть морить будут голодом. Прибери всё, что я тебе дал. Скоро к нам пожалуют продовольственные отряды.

На третий день, утром, сметая снег с порога, ещё по тёмному, Даша увидела как кто-то открывает въездные ворота. Она бросила веник и кинулась в дом:

— Екатерина Ивановна, кто-то открывает наши ворота!

Екатерина Ивановна — платок в охапку и на крыльцо, с крыльца — к воротам. Ей наперёд шли большие лошади, а за калиткой — Михаил.

— Миша, что случилось? Почему вернулись?

Михаил привлёк Катю к себе, поцеловал в щёчку:

— Иди домой, а то остынешь. Всё мы купили, что надо. За завтраком расскажу всё.

Глава тринадцатая

В день возвращения Михаила и Павла с солью и керосином вечером к Долговым пришёл Николай Ницененков. Он попросил перевезти их с братом в Кумылгу:

Я вам хорошо заплачу. Пойдемте, посмотрите чем, уговоривал он Екатерину и Михаила. Дом Ницененковых стоял на пересечении улиц. Это был самый большой дом в станице. В нём было восемь комнат наверху и восемь комнат внизу. Сейчас в нём жили две семьи по четыре человека в каждой. Когда вошли в дом, Николай заговорил:

— Мы продали дом, но продали одни стены. Так записано в купчем договоре. А всё остальное ваше: гардины на окнах и дверях, картины на стенах, мебель, ковры на полу во всех комнатах, а их восемь. Но главное — это посуда, — Николай сдвинул занавеску с посудного шкафа, стоящего почти во всю длинную стенку и открылась посуда: золоченые подстаканники, тарелки разных видов, супницы и жаровни, чайные приборы и многое другое, красивое, нужное. Михаил сказал:

— Завтра пригоню арбу, вы погрузите и тронемся в путь. Это надо сделать до Рождества Христова.

Прощаясь, Николай на веранде, указывая на ящики, сказал:

— Михаил Иванович, это книги. Книгами мы не торговали. Это личная наша библиотека, томов 400. Заберите, если надо.

Приехали в Кумылгу, Михаил Иванович заглянул в кибитку:

— Вот мы и приехали, не замёрзли?

— Что вы, Михаил Иванович! Здесь так тепло, как в Крыму. Сеном пахнет. Мы дорогой поснули. А дети и сейчас спят. Вставать не хочется, — отозвалась одна из женщин.

— Вставайте, выгружайтесь, мне надо сегодня же вернуться домой.

Братья Ницененковы стали сгружать своё, а Михаил — продукты, привезённые из дома. Павел, убрав лошадей, слонялся по двору и в дальнем углу увидел скатки проволоки и деревянные ящики, обитые полосками жести. Павел показал их Михаилу.

— Пойдём посмотрим, — предложил тот.

— Обмеднённая и оцинкованная проволока. В ящиках крючья и изоляторы, это всё для телефона. Пойдём к Николаю, — сказал Михаил.

— Давай попробуем вес скатки.

Попробовав поднять, Павел сказал:

— Вдвоём не погрузим. По глазам вижу, Михаил Иванович, что хочешь ты это всё перевезти в Прихопёрскую.

— Если отдадут, увезём обязательно. Это же телефон.

Михаил пошёл к Николаю:

— Коля, отдай мне проволоку, которая там, в углу.

— Да забери, пожалуйста. Белые бросили при отступлении. У меня поценнее есть товары, да только никто не берёт. Объявления вешал — ни одной души не откликнулось.

— А что у тебя ценного, Коля?

— Тридцать бочек двадцативедерных и тридцать бочек десятиведерных керосина. Это богатство. Но оно никому не нужно. Нас накрыл голод. Тридцать ларей соли по сто вёдер в каждом. Топоры, пилы по дереву всякие, от маховых до ножовок и лучковых. Краски всякие.

— Коля, за керосин и соль я дам тебе пятнадцать мешков муки и пятнадцать мешков зерна. Пилы, топоры, краску я сейчас погляжу и дам отдельную плату.

Подошёл Павел:

— Коля, молоток, гвозди, ножовку по дереву дай, пожалуйста.

— Сейчас дам.

Павел смастерил треногу, чтобы грузить проволоку. К треноге приделал двуплечий рычаг и при помощи его один грузил тяжеленные скатки.

Михаил, просмотрев краски и инструменты, решил дать за них ещё десять мешков муки. Уезжая, Михаил Иванович увозил сорок скаток проволоки, а оставалось её в пять раз больше.

Один ящик был не похож на остальные, он был уже и длиннее. Павел распечатал его и нашёл в нём десять телефонных аппаратов с рожками.

Провожая, Николай сказал:

— Михаил Иванович, в подвале дома бочек много, которые использовались по одному разу, а одиннадцать бочек совершенно новых. Все двадцативедерные. Они теперь ваши.

В Прихопёрской Михаил рассказывал и доказывал руководящей троице, как и когда надо перевезти соль, керосин, краску, инструменты. После споров решили:

1. Завтра каждый хутор вышлет в станицу Прихопёрскую по две подводы. Они переночуют здесь, а утром, в шесть часов, уедем всем обозом в Кумылгу, заберём соль и керосин и вернёмся домой.

2. В станице и двух прилежащих хуторах раздадим двадцать бочек керосина и сто вёдер соли бесплатно. А на прочих хуторах соль и керосин будем продавать. У хуторских людей деньги есть.

— Наша станица будет самой богатой в округе, — говорил Михаил.

В приёмной Михаила задержал Иван Никитович:

— Мы получили письмо из Урюпинской на имя Плотниковой Дарьи Ивановны. Это письмо вашей Даше. Тут на конверте есть с обратной стороны приписка: отец — Плотников Иван Ананиевич, мать — Плотникова Дарья Михайловна. Всё сходится. Возьми письмо, Михаил Иванович, передай.

— Возьму, Иван Никитович, и передам, — согласился Михаил.

Дома Михаил показал Даше письмо и заставил её поплясать на крылечке. Даша выхватила письмо и убежала в дом. Через две минуты она вышла на крылечко с недовольным лицом.

— Что сказало письмо? — спросил Михаил.

— Зовут в Урюпинскую досдать экзамены за гимназию и получить работу.

— А не забыла материал?

— Нет, Михаил Иванович, не забыла. Мне осталось сдать один предмет — русский язык. В языке больше надо запоминать, а на память я никогда не обижалась. Сдам обязательно. Но сто двадцать вёрст идти… Пойду за пять дней до экзамена, если отпустите.

— Даша, а что лошади у нас попередохли?

— Да вроде как нет, — ответила Даша.

— Если все наши казаки околеют, то повезу тебя сам на тугих вожжах, и всю дорогу будем петь песни: «Эх вы, кони, наши кони, эх ты зимушка-зима». Повезу в Урюпинскую Дашу, помощницу Екатерины Ивановны, а привезу Дарью Ивановну Плотникову — учительницу сельской школы станицы Прихопёрской. И через малое время из ворот Долгова Михаила Ивановича выйдет красивая, прилично одетая, с портфелью в руке женщина и направится к школе. Встречные люди все: и мужчины, и женщины будут останавливаться и говорить: «Здрасте, Дарь Ванна», и будут провожать её взглядом, и будут любоваться её красотой и её красивой походкой. Даша замотала головой и засмеялась:

— Спасибо, Михаил Иванович, на добром слове. Вашими устами да мёд бы пить.

— Когда быть в Урюпинской? — спросил Михаил.

— Восемнадцатого января в девять часов утра.

— Готовься. Шестнадцатого поедем. Подбери себе тулуп в амбарах, выбей, вычисти, продуктов сготовь на неделю. Лишнего сала возьми, сахара. Там теперь не очень сладко. Я скажу Екатерине Ивановне и Марии Фоминичне, чтобы помогли.

В ночь под Рождество Христово к всенощной пошли: Михаил, Павел, Иван Ананьевич, которого Павел ещё накануне привёз к Долговым со всей семьёй. Остальные, все без исключения, пришли в церковь утром. Детей привели Даша и Ольга. Отстояли обедню, исповедовались, причастились Святых Тайн.

Даша была одета во всё праздничное. Ольга Петровна свою красоту скрывала чёрным кружевным платком.

Разговлялись в доме Василия и Натальи. В доме перегородка разбиралась и получалась одна большая комната. За столом было много народа: своя семья, помощники и помощницы с супругами, и другие. Фёдор Иванович холостой. Иван Красненький без жены. Его супруга в церковь ходила, закрывая лицо платком. В компаниях не бывала, стыдясь своего, изуродованного оспой лица. Степура был с женой. Илья Иванович принёс скрипку, Филипп Васильевич — гармонь. Когда все уселись, Михаил встал:

— Братья и сёстры, мы недавно совершили великий грех братоубийственной войны. Давайте помолимся: «Господи, прости нам этот грех великий и вразуми нас, наших детей, наших внуков и правнуков, и дальнейших потомков, чтобы ни мы, ни они никогда, вовеки веков, не допустили такого греха. Аминь». Я приветствую и поздравляю вас с праздником Рождества Христова и желаю всем крепкого здоровья и удачи, чтобы дождаться следующего Рождества. Прошу за это выпить.

Выпили и с аппетитом принялись за еду. Двухведерная кастрюля холодца была опорожнена в считанные минуты. Когда у этой кастрюли показалось дно, Мария Фоминична шепнула Павлу:

— Сходите с Михаилом Ивановичем в стряпку и принесите такую же кастрюлю щей.

Сходили и принесли. Ещё принесли кастрюлю лапши с птичьими потрохами, мясо трёх сортов, блинцы, вареники. Когда все насытились, Павел сказал:

— Михаил Иванович, дозволь выйти покурить.

— Братья и сёстры, я ещё раз благодарю вас, что вы почтили нас с супругой своим вниманием, посетив нас и разделив с нами праздничную трапезу в нашем скромном жилище. Я предлагаю выпить за то, чтобы нам никогда не забывать Бога, вспоминать о нём не только в праздники, но и в будни, всегда. Уходя от нас к Отцу своему небесному, Иисус Христос говорил: «Я буду вам помогать, но если вы меня об этом будете просить». Будем, братья и сёстры, просить Бога и Спасителя нашего, чтобы он помог нам пережить всякие невзгоды, и он — поможет. «Стучитесь и вам отверзется». А теперь пойдёмте, покурим.

Тем временем Илья Иванович достал скрипку и заиграл «краковяк». Но у него не особенно получалось. Плясать никто не пошёл. Он попытался заиграть «Барыню», но Даша попросила его:

— Дядя Илья, дозволь мне посмотреть твою скрипку.

— Посмотри, да не балуйся.

Даша взяла скрипку, коснулась струн смычком и стала настраивать. Возилась Даша со скрипкой минуты три, и вдруг дом наполнился торжественно-печальными звуками вальса «На сопках Манчжурии». Скрипка в руках Даши плакала и рыдала. Потом Даша заиграла и запела: «По Муромской дорожке стояли три сосны», потом «Коробейники», потом «Краковяк». Все, кто умел танцевать, вышли в круг. Павел пригласил Ольгу Петровну:

— Не надо, Павел Фомич. Я не умею танцевать, — отговаривалась та.

— Пойдём, Ольга Петровна, я научу, — упрашивал Павел.

А скрипка всё звала и звала в круг. Вышла и Ольга Петровна. Сперва робко, потом смелее и смелее. И прекратили они танец последними. Даша вернула скрипку:

— Спасибо, Илья Иванович, за скрипку. Филипп Васильевич, дайте вашу гармошку, пожалуйста, — попросила Даша.

— Возьми, — сказал Филипп Васильевич. Даша заиграла «Казачка». Первым в круг вышел Иван Красненький. Выкинув несколько коленец, Иван Павлович стал. Он ждал напарника или напарницу. Саня, Дашина сестра, глянула на Ивана Ананьевича, отца своего. Тот чуть заметно качнул головой. Саня, войдя в круг, топнула ногой, выкинула два коленца и тоже встала. Иван Павлович пошёл на неё. Они плясали красиво и долго. «Казачок» закончился. Даша с гармошкой подошла к отцу и запела:

«Зачем казачку, дочь родную,

В чужие люди ты отдал…»

После окончания песни Даша сказала:

— Не подумай, папань, что это я про нас пою. Просто из песни слова не выбрасываются. Мне здесь хорошо. Здесь почитание Бога и царство всеобщего уважения.

Даша обняла отца, крепко прижалась к нему и поцеловала. Потом Даша запела:

«Ночь светла. Над рекой

Тихо светит луна,

И блестит серебром голубая волна…»

Когда Даша пела последние слова этой песни, голос её дрогнул и по щекам скатились две слезинки.

Гости расходились по домам, Екатерина Ивановна раздавала всем гостинцы в пакетах из оберточной бумаги — полбуханки хлеба, куски варёного и сырого мяса, сало и сахар. Уходящие благодарили хозяев.

Плотниковых Долговы провожали всей семьёй. В сани положили два мешка муки, мешок пшена, кусок фунтов на пятнадцать свиного сала, полтушки барана, два мешка картошки, солки[19], в особой посудине два солёных арбуза. На возу поместились Павел Фомич и Иван Ананиевич. Все остальные пошли пешие.

Глава четырнадцатая

Наступил 1921 год. Такого года не помнили столетние старики. Природа и власти как будто сговорились свести с лица земли всех казаков и крестьян. Зима пришла с морозами и ветром, который сдувал с полей снег и гнал его в балки и овраги, оголяя посевы озимых, предвещая их гибель и голод людей. А правительство с бычьей настойчивостью посылало и посылало военизированные продовольственные отряды в зерносеющие районы. Продотряды под метёлку выметали зерно из сусеков крестьян. Начался голод. Станица Прихопёрская, далёкая от начальства, жила своей жизнью.

Вновь назначенные учителя сельской школы, по примеру Михаила Долгова, обратились к жителям Придубровских хуторов с просьбой помочь одеждой детям станицы собрать недоношенную одежду и обувь. Собрать овчины, кожи, шерсть, изготовить из них одежду и обувь. Одели и обули будущих учеников и предложили в 1921 году открыть четвёртый класс. Перевезли из Кумылги соль и керосин, продали по всем хуторам. В волостной кассе оказалась денег — двадцать одна тысяча рублей. Таких денег не было ни в одной волости.

Восьмого января, вечером, в кабинет председателя волостного совета станицы Прихопёрской, где находились трое руководителей и их верный советчик, а фактически руководитель Михаил Долгов, не вошёл, а втиснулся человек большого роста, широкий в плечах, в матросском бушлате и заговорил:

— Я вижу вы руководители волости. Меня не интересует, кто из вас кто. Я представитель сто тридцатого продовольственного полка. Прибыл изъять излишки зерна и муки у ваших бывших казаков. Казаков больше нет. Начинаем работу завтра в девять утра, от моста. Приходите без опозданий, не думайте мне мешать. Кто мне мешает, я стреляю без предупреждения. Я сказал всё.

Пришелец повернулся к двери. Красненький в два прыжка оказался рядом с ним. Он выхватил наган и упёр его в живот незнакомца:

— Предъявите документы, уважаемый, иначе застрелю.

— Уйди с дороги, клоп, а то раздавлю, — пригрозил пришелец.

Иван Павлович отнял наган от живота гостя, выстрелил в потолок и снова упёр пистолет в живот пришельца:

— Руки вверх. Иди задом к столу, иначе застрелю.

Гость сделал шаг назад. В это время Михаил лёг под гостя сзади и обхватил его ноги, обутые в валенки. Степура ухватил гостя за шапку вместе с волосами и, повалив его через Михаила, заломил одну руку. Вторую руку заломил Долгов. Краснецкий уселся на ногах пришельца. Степура снял с себя брезентовый ремешок и связал гостю руки сзади. Потом взял его за шиворот и посадил, прислонив к стене. Обыскал. Нашёл браунинг, наган и дамский пистолетик в грудном кармане.

— Где твои документы, — спросил Иван Павлович.

— В левом грудном кармане, — ответил «гость».

Проверив документы, Иван Павлович сказал:

— Документы твои хорошие. Но ночевать ты будешь под замком. Я не уверен, что ты не наделаешь ночью глупостей. У нас двести пятьдесят ребят под ружьём, — врал он, — мы вас перестреляем, как воробьёв. У нас гражданская война кончилась, а ты её начинаешь снова. Ты ведёшь себя как бандит в захваченной станице. Тебе известно, что в Михайловской и в Вёшенской восстали караульные эскадроны против продотрядов и продналогов? Может ты от них? А документы у тебя наши. Ночуешь под замком, а завтра позвоним твоему начальству и начнём работать. Всё. Степан Ефимыч, Михаил Иваныч, отведите голубя в кладовую, завяжите ему крепко руки и ноги и закройте на нутряной замок. Вон на окне ключи.

— Стойте, товарищи. Я пересолил трошки. Вы меня отпустите, а документы мои и оружие оставьте себе. Я прошу прощения.

— Это первый признак шпаны. Когда шпана на воле, то она нахальная до предела, как вы, когда зашли к нам в комнату: ни здравствуй, ни прощай, а когда её поймают за руки и держат крепко, то шпана начинает просить, унижаться. Вы — точная шпана. Пускать вас сейчас на свободу нельзя, вы наделаете беды для себя и для людей. Мы все четверо демобилизованные командиры эскадронов Первой конной, а ты с нами как с пленными разговаривал, — сказал Михаил.

— Вот так, гражданин Шумейко Симон Кузьмич, иди под арест. Мы арестовали тебя от имени Советской Власти. Иди, — сказал Иван Павлович, подталкивая «гостя» в кладовую.

В это время с северной стороны в станицу въезжали пароконные сани. На них сидели двое: двадцатилетний парень в гражданской одежде и человек в шинели с левым пустым рукавом. Они подъехали в третьему двору по правому порядку и остановились. Потом открыли ворота и заехали во двор. Приехал домой Сергей Долгов, троюродный брат Михаила Долгова, буденовец, рядовой, без левой руки из Балашовского госпиталя. Повидавшись с женой, Сергей дал ей денег и попросил купить самогонки. Жена Надя принесла три бутылки. Одну бутылку поставила на стол, а две в шкаф, за занавеску. На ужин дала три картофелины, три солёных огурца и три оладушки — весь паёк на завтрашний день. Сегодняшний уже давно был съеден.

Выпили бутылку, кучер, видя нищету хозяина, не стал задерживаться. Напоив лошадей, он уехал. В это время из дома напротив раздались музыка и стук каблуков об пол:

— Надя, это что за гульбище? — спросил Сергей.

— Вчера вечером к нам в станицу вошел продотряд. Завтра утром начнёт потрошить наши амбары. Они сейчас при мне покупали у Фроси восемь бутылок самогонки.

— Надя, а у нас зерно есть? — спросил Сергей.

— А ты сеял? Ты ушёл в феврале 1918-го, за это время ты прислал мне три письма и ни копейки денег. Где ты был эти три года, Серёжа?

— Служил в армии, — ответил Сергей.

— Служил в армии? Врёшь. Небось жил дезертиром у какой-либо бабы-сучки. У неё ты лишился руки и она тебя выгнала.

— Да ты что, Надя, вот мои документы.

— Вот твои документы: порваная шинель, порваные сапоги, штаны на заднице и коленях заплатанные и рубаха латанная на локтях. Это из какой армии так приходят? Так убегают из плена. Вы победили или вас победили и голыми пустили домой. А вы на свалке набрали брошенное и оделись, чтобы как-нибудь добраться до дома.

— Мы победили, — сказал Сергей.

— Если вы победили, то чего вы завоевали?

Сергей молчал. Он впервые услышал такой вопрос в свой адрес. Он не знал на него ответа.

— Иди сюда, Сергей. Это твой служивский сундук. С ним ты пришёл из полка. Он был набит битком. В нём столько было одежды, что хватило бы тебе на три жизни. Так? — спросила Надя.

— Так, — подтвердил Сергей.

— А теперь смотри, — Надя открыла сундук. Он был пуст, — то же самое в моём сундуке, смотри, — Надя открыла свой сундук, — я выходила за тебя с сундуком, битком набитым одеждой.

— Куда чего делось? — спросил Сергей.

— Вот чего ты завоевал за три года. Вот за что ты отдал руку. За пустые сундуки. Вас раскидали по всей армии, а вместо вас к нам пригнали вооружённых детей. Они стали питаться, одеваться, обуваться за наш счёт. Их пригнали в драных гимнастёрках и рваных ботинках с обмотками, а через неделю они стали ходить в суконных штанах, с которых они лампасы спороли, в сапогах. И всё это из наших сундуков. Они принесли тиф. Сами умирали сотнями и нас заразили. Я жила в кладовой. Все свои шелковые вещи порвала на пелёнки сыночку. Мы тифом не болели, но станица вся слегла в тифу. Выжили после тифа далеко не все. Выжившие увидели, что ни скота, ни зерна, ни одежды в сундуках — ничего нету. Вот что ты завоевал, Сергей. Ленин и Троцкий надули вас. С вашей помощью они заняли Зимний дворец в Питере и осквернили святыню — Кремль. А теперь вы им нужны как кобелю пятая нога. Вас выгоняют из госпиталей домой подыхать голодной смертью. Впереди вас посылают продовольственные отряды, которые подметают все подчистую, чтобы вы скорее подохли. Ленин составил план уничтожения казаков.

— Откуда ты, Надя, это всё знаешь? Я служил и не знаю, а ты знаешь.

— Комиссары в пьяном виде бахвалятся и рассказывают: казаков уничтожим, а на их земли переместим немцев. Ленин вас стравил. Одни — белые, другие — красные, бейтесь, а вы и рады стараться. А он с третьего этажа глядит и смеётся, закатывается. Победили красные. Так он теперь красных натравливает на красных. У нас ни одного белогвардейца нету в станице, вся станица — красная, а нас разграбили красные. Троцкий научил этих вооружённых детей: «Казаки никогда не были и не будут красными. Где-бы казак не служил, он всегда будет белым. Против казаков надо применять металл и огонь». Вот когда саранча собиралась уходить от нас, стала жечь станицу. Завтра посмотришь, все дома на площади пожгли. Ленин придумал ЧКу против вас. Это такие же опричники, как были у Ивана Грозного. Они хватают казаков, расстреливают их за то, что они — казаки. Ты, Сергей, и такие, как ты, воевали сами против себя, против казачества. Вот так, Серёжа, обстоят дела. Перед тем, как класть тебя в постель, надо бы искупать тебя, но нету белья ни у меня, ни у тебя. Завтрапослезавтра надо постирать кальсоны твои, а смены нету. Тебе придётся лезть на печку и сидеть там голым. Сейчас многие так делают. Да и на печку тебя надо подсаживать. Как жить будем?

— Я смотрю, Надя, ты недовольна, что я пришёл.

— Глупости ты, Сергей, говоришь. Я пошла за тебя замуж, бросив гимназию. За три года твоего отсутствия я не изменила тебе ни разу ни душой, ни телом. Я недовольна тем, как ты пришёл. Я недовольна тем, что муж мой, которого я любила и люблю, остался в дураках. Давай спать, утро мудренее вечера.

Утром Надя вышла во двор и увидела, что на приклети[20] амбара стоит человек и сбивает замок с амбарной двери. Бил он прикладом винтовки, но по замку попадал редко, всё больше ударял по двери. Надя подошла:

— Солдат, подожди, не бей. Дверь сломаешь. Зерна там нету. Я сейчас ключи принесу.

Солдат грязно выругался. Надя стала будить Сергея:

— Серёжа, встань. Там солдат сбивает замок с амбара. Сергей сунул босые ноги в сапоги, на голову надел буденовку, на плечи накинул шинель. Взял ключи из рук Нади и пошёл к амбару:

— Солдат, перестань бить, на ключи, — говорил Сергей.

Солдат снова выругался и продолжал бить. Сергей поднялся на приклеть амбара, взял солдата за плечо:

— Солдат, ты глухой? Тебе ключи дают.

— Уйди, — солдат ещё раз выругался, — а то плохо помрешь. На Сергея глянуло детское личико и пахнуло сивушным перегаром.

— Да ты, белогубый щенок, ещё и пьяный? Тебе воды досыта нельзя напиваться, а то будешь под себя мочиться. А ты научился водку пить, — говорил Сергей. Уцелевшей правой рукой взял солдата за шиворот и повёл к калитке. Калитка была открыта. Сергей сунул солдата за калитку со словами:

— Иди, проспись!

То ли толчок Сергея был достаточно сильным, то ли солдат нетвердо стоял на ногах, но от толчка Сергея, он побежал, споткнулся, упал лицом вниз и рассёк себе бровь о ствол винтовки. Почувствовав боль, провёл правой рукой по ушибленному месту, увидел на руке кровь, развернулся на коленях и выстрелил в Сергея. Сергей шёл к крыльцу. После выстрела он остановился, потом шагнул назад и упал лицом в снег. Надя, видевшая это всё в окно, кинулась во двор, стала на колени возле Сергея. Она увидела, как кровь потекла из его рта, а на спине по рубахе, расползался, увеличиваясь, тёмный круг. Надя, теряя сознание, неловко ткнулась лицом в спину Сергея.

Начальник продовольственного отряда, запертый в кладовой правления волостного совета, быстро освободился от пут, устроился поудобнее и уснул. Он не хотел бежать из кладовой, боялся, что его подстрелят «при попытке к бегству».

Утром, когда ему понадобилось сходить «до ветру», он толкну дверь кладовой; дверь открылась. На веранде разобрал окно и вылез на улицу. Он быстро пошел на свою квартиру. Вдруг в той стороне, где стоял его отряд, раздался винтовочный выстрел. На квартиру начальник не пошел, а пошел во двор, где стояли его продотрядники и была часть лошадей. У крыльца дома он увидел двух своих бойцов и спросил:

— Кто стрелял?

— Я стрелял. В том дворе, напротив. Он мне рассек бровь.

— Будите всех наших и без шума, тихо уезжайте в Кумылгу, иначе вас всех на мелкие куски покрошат.

Сам командир продотряда пошел во двор Сергея, подошел к лежачим и стал толкать валенком Надю в бок. Когда Надя поднялась, командир спросил:

— Что случилось?

— Продотрядник пьяный застрелил, это мой муж Сергей Долгов. Ушел в красные в феврале 1918 года, пришел вчера. А тут свои подстрелили. Кто придумал такую жизнь? Развидниет[21], пойду найду убийцу и убью его дубиной. А у меня сынок. Теперь сирота. Помогите мне, давайте занесем в дом, а то ему холодно.

— Ему уже не жарко и не холодно. Я пришлю своих людей. Вам помогут.

Из конюшни со двора, где стояли продотрядные кони, начальник вывел серого в яблоках рысака, заложил в одноместные санки и пустился к Хопру. Видели, как рысак шел рысью до моста, не меняя аллюра пошел по мосту. А миновав мост, пошел наметом. Так гоняют рысака раз за жизнь в чрезвычайных случаях. Рысак должен ходить рысью.

Не мучай, моряк, рысака. Не бойся. Некому тебя наказывать. Нету больше казаков в станице Прихопёрской. Нету их и во всей Области Войска Донского. Нету их на Кубани, Тереке, Урале, Семиречье, нету в Сибири, на Дальнем Востоке, где они жили веками, охраняя рубежи России. Убивали друг друга казаки на гражданской войне, а оставшихся в живых добивает ЧКа.

Малому числу удалось уйти в конном строю по грузинской военной дороге в Турцию, на кораблях уплыть в Болгарию, а оттуда во Францию. Лучшие люди Белого движения ушли с генералом Врангелем в Крым, чтобы в последний раз выступить на защиту поруганной и оскверненной России. Не удалось. Победила неправая грубая сила. Занять Крым через Сиваш — это идея батьки Махно, предложенная Миронову — командующему красным конным корпусом. Идея Миронову понравилась, он доложил её командующему Южным фронтом красных Фрунзе. Фрунзе идею Махно претворил в жизнь и пригласил Махно вместе брать Крым. После победы Красной Армии в Крыму, армия батьки Махно была ночью, на отдыхе, атакована Красной Армией. Из многотысячного отряда Махно спаслись только двести человек.

Еще до полного разгрома белых в Крыму, Фрунзе обратился к офицерам Армии Врангеля и предложил им не покидать Россию, сдаться в плен, а потом получить командные должности в новой Советской регулярной Армии. Две с половиной тысячи семей офицеров остались в Крыму. Узнав об этом, Ленин приказал Фрунзе расстрелять всех офицеров. Фрунзе отказался выполнять этот приказ. Ленин снял Фрунзе с поста командующего Южным фронтом и отозвал в Москву, а в Крым послал: Землячку, Бела-Куна и своего младшего братишку Митю. Они уничтожили всех офицеров и их семьи. Офицерам вешали на шею камни, стреляли и они падали в море. Женщинам и детям привязывали к ногам грузы и живыми бросали в воду.

Слава и низкий поклон Франции и французам, Турции и туркам, Болгарии и болгарам и всем государствам и народам Европы за то, что они во время «смуты и разврата» в России приняли и приютили лучших людей России. А те, что сейчас живут в станице Прихопёрская, были ранее казаками, но теперь уже не казаки. Они зовутся «товарищами, бойцами», как на скотобойне, «буденовцами». Искалеченые, оборваные, голодные. Встречаясь между собой, они шепотом, обязательно шепотом, спрашивают друг друга: «Что мы завоевали? За что мы так искалечены?» Не находя ответа, расходятся. Служа в Красной Армии, они свои политотделы, особые отделы, ЧКу, ревтребуналы боялись больше, чем поляков. И привыкли тогда разговаривать шепотом. И сейчас еще не отвыкли.

Расправился с казаками гениальный злодей, организатор гражданской войны, немецкий шпион и узурпатор. Тот, кто был до безумия рад террору над Россией, тот придет к собственному безумию и плохо помрёт. Государство, созданное им с диктатурой, террором, концлагерями станет тюрьмой народов России и будет недолговечным. Потомки буденовцев опомнятся, оглядятся и при первой возможности разрушат это государство, похоронят его без почестей и сожаления на вечные времена.

Слух о гибели Сергея Долгова быстро распространился. Михаил Долгов узнал об этом утром, когда убирал свою живность. Пришла Надина соседка, рассказала и передала просьбу Нади прийти помочь. Михаил Иванович — воткнул вилы в снег:

— Братья, доделывайте, я пошёл. Встретившись с Надей и узнав, что случилось, сказал:

— Не теряйся, Надя. Не ты первая, не ты последняя. У тебя сынок. Вся Россия осиротела. Сейчас я принесу одежду, в которую обрядим Сергея, организую могилу, закажу гроб. Помин будет в твоём доме, но моими харчами. Сделаем всё честь по чести. Михаил ушёл домой, а через час вернулся и принёс штаны с лампасами, суконную гимнастёрку, пару белья, носки из чёрной шерсти и новые чирики[22]. Катя передала одежду и для Нади: чёрную юбку, чёрную кофту, отделанную тёмно-синими рюшами, чёрный кружевной платок, чёрные туфли на невысоком каблуке. Одежду брали в этот раз из сундуков Екатерины и Михаила. Катя, поглядев свои сундуки, сказала:

— Да, нам, Миша, за две жизни не сносить.

Михаил помог убрать покойника и положить его в гроб. Друзья-руководители стояли во дворе среди людей. Степура говорил:

— Сейчас бы догнать, да в мелкое крошево, но у меня нет ни казаков, ни лошадей.

Услышав такие слова, Михаил сказал:

— Товарищи, я советую уйти в правление.

По дороге в правление Михаил отчитывал Степуру:

— Степан Ефимович, говорить такие слова сейчас опасно. Мы привыкли в нашем кругу говорить все прямо, а тут много народа, и народ разный. И не помогут ни заслуги, ни должности, ни ордена.

— Твоя, как всегда, Михаил Иванович, правда, — согласился Степура.

В кабинете Красненького долго сидели молча, глядя в пол.

— Почему молчите, друзья? Что будем делать? — поинтересовался Красненький.

— Говори ты, — высказался Степура.

— В том и дело, что не знаю, что говорить, — сказал Красненький.

— Послушайте меня, обсудите и скажите своё мнение, — высказался Михаил.

— Говори, — попросил Прошин.

— Мой план такой: Иван Павлович звонит в округ и обязательно председателю. Фёдор Иванович звонит в Кумылгу в два адреса: в милицию и в ЧКу. Оба подробным образом рассказываете о случившемся и требуете, обязательно требуете, следователей из Кумылги сегодня, а из Урюпинской завтра. Фёдор Иванович требует ареста начальника продотряда и стрелка-убийцы. А мы с Иваном Никитовичем напишем письмо и телеграмму Будённому и подпишем все пятеро.

С планом Долгова согласились все присутствующие. Через час Михаил отослал телеграмму Будённому. Адрес письма и телеграммы был простой: командарму Будённому, действующая армия. Ответная телеграмма от Будённого пришла через три дня, в день похорон. Телеграмма была прочитана у могилы Сергея. На похоронах присутствовали все, у кого было, что одеть. Будённый телеграфировал: «Скорблю по поводу нелепой и предательской смерти славного и героического бойца Долгова Сергея Петровича. Выражаю соболезнования родным, близким покойного и всем конармейцам станицы Прихопёрской. Этот случай будет тщательно расследован, виновные будут наказаны. Продотряды от вас будут отозваны, будьте спокойны. Не поддавайтесь на авантюры и провокации. Чем могу, тем помогу. Ваш командарм Будённый». А через неделю Надя получила от Будённого деньги на похороны. Прибыли следователи из Кумылги и из Урюпинской. Провели расследование и уехали. Кумылжинский следователь рассказал: начальник продотряда в Кумылге заменил рысака на пару и, не задерживаясь, ушёл в сторону Михайловки. Но не доглядел следователь, что начальник продотряда ушёл не в сторону Михайловки, а в сторону Панфилово. Взял билет до Москвы и скрылся.

Глава пятнадцатая

Восемнадцатого января 1921 года, в девять часов утра, Даша и Павел вошли в здание бывшей гимназии. На одной из дверей они увидели приколотую бумагу, на которой было написано «Экзаменационная комиссия». Павел открыл дверь и сказал:

— Иди, Даша, с Богом.

У классной доски, за столом сидели пять человек. Перед ними стояла женщина. О чём они говорили, Даша и Павел не слышали. Женщина пошла от стола к двери. Даша узнала её:

— Соня, Самойлова?

— Даша! — отозвалась Соня.

— Ну как, всё сдала? — спросила Даша.

— Всё. Буду работать учительницей у себя дома.

— Следующий! — услышала Даша.

— Прощай, Даша, — говорила Соня.

— Прощай, Соня, — сказала Даша и пошла к столу.

— Плотникова Дарья Ивановна, — сказала Даша.

— Из станицы Прихопёрской? — спросил пожилой мужчина из комиссии.

— Да, из Прихопёрской, — ответила Даша.

— Вам надо сдать, — старик посмотрел в список, — один предмет. Русский язык с чтением.

— Так точно, — ответила Даша.

— Берите билет, готовьтесь и отвечайте.

Даша взяла конверт с билетом по русскому языку, прочитала вопрос.

— Я могу отвечать, — сказала Даша севшим от волнения голосом. Старик заметил, что руки у Даши дрожали.

— Дарья Ивановна, успокойтесь, здесь за столом сидят Ваши друзья. Если, не дай Бог, Вы запнётесь, мы придём Вам на помощь. У нас с Вами одна цель — Вам надо сдать, а нам надо, чтобы Вы сдали, получили назначение, — старик глянул на правый конец стола и показал глазами молодому человеку на графин с водой. Молодой человек налил стакан воды и поднёс Даше:

— Успокойтесь, выпейте, Дарья Ивановна.

Даша выпила. Она почувствовала, будто что-то тяжёлое свалилось с её плеч. Она улыбнулась, а старик сказал:

— Вот теперь, Дарья Ивановна, я разрешаю Вам отвечать.

Даша говорила сорок пять минут. Её никто не перебивал.

Её ответ понравился. Даша остановилась и сказала:

— Я ответила на все вопросы по билету. Могу отвечать на вопросы членов комиссии.

— Проспрягайте слово «дубина».

— Это я не сделаю, а то будет обидно и мне, и вам, — сказала Даша.

Все засмеялись.

— Какие Вы секции посещали, — спросил председатель.

— Я посещала две секции: кройки и шитья, музыки и пения.

— Сядьте за ножную машинку и сделайте строчку.

Даша сделала.

— Какими музыкальными инструментами Вы овладели? — спросил председатель. Даша взяла скрипку, и звуки вальса «На сопках Маньчжурии…» наполнили аудиторию. Члены комиссии замерли. После вальса она заиграла и тихо запела:

«По Муромской дорожке стояли три сосны,

Прощался со мной миленький до будущей весны».

На душе у Даши стало легко, она решила петь для себя. Низким голосом она начала:

Что ты жадно глядишь на дорогу

В стороне от весёлых подруг.

Знать забило сердечко тревогу,

Всё лицо твоё вспыхнуло вдруг.

Даша ещё не закончила свое пение, а члены комиссии зааплодировали. Молодой человек из комиссии восхищался Дашей больше всех. Он поинтересовался:

— Дарья Ивановна, Вы какое учебное заведение кончали?

— Гимназию в станице Урюпинской.

— Я имею ввиду музыкальное учебное заведение.

— Секцию при гимназии.

— Это невероятно. Кто Вам ставил голос?

— Родители.

— Это невероятно. Вы самородок.

Даша взяла гитару, настроила и запела ласковым, нежным, чарующим голосом:

У церкви стояли кареты,

Там пышная свадьба была.

Все гости красиво одеты,

Всех краше невеста была.

На ней было белое платье,

Венок приколот был из роз.

Она на святое распятье

Смотрела сквозь радугу слёз.

Горели венчальные свечи,

Невеста стояла бледна.

Священнику клятвенной речи

Сказать не хотела она.

Когда ей священник на палец

Одел золотое кольцо,

Из глаз её горькие слёзы

Ручьём полились на лицо.

Я слышал, в толпе говорили:

«Жених неприглядный такой.

Напрасно девицу сгубили».

И вышел я вслед за толпой.

Бесхитростные слова песни, и, особенно, голос Даши окончательно покорили комиссию.

— Дарья Ивановна, я благодарю Вас за то, что Вы предоставили нам в это трудное время возможность забыть наши трудности и насладиться Вашим пением. Я предлагаю Вам должность заместителя директора театра, а через два года Вы будете директором. Зарплата, квартира, отопление, освещение бесплатное. Продуктовый паёк. Хотя Пантелеймон Кузьмич просит назначить Вас учительницей в школу вашей станицы, для Вас, Дарья Ивановна, школы — мало.

— Я прошу Вас, Фёдор Васильевич, не делать этого. Я недавно вышла замуж за солдата. У него умерла жена, и остались три девочки. Я заменила им мать. Тут уж не до театра. Я знаю основы всех наук в объёме гимназии. Я многое знаю из того, что должна знать и уметь жена и мать. Я умею кроить и шить всё — от трусиков до тулупа и донской шубы; вязать и расшивать, стирать и готовить еду, выращивать огородные культуры, домашних животных и птиц, играть на музыкальных инструментах. Этому всему я за четыре года научу своих учеников. Девочек я научу целомудрию и верности. Девочка должна знать, что у неё должен быть один мужчина. А у мужчины должна быть одна женщина. Тогда у нас в России будут появляться на свет Божий Ильи Муромцы, а не калеки. Выйдя замуж, женщина должна быть не только женой своему мужу, но и другом, и советчиком, и хозяйкой в доме, и воспитательницей детей. Мальчиков научу быть хозяевами в семье, добытчиками, опорой, надеждой, гордостью для жены, детей и родителей, заступниками и защитниками Отечества.

— Дарья Ивановна, если ваши слова написать на бумагу, то получится прощальная директорская речь на выпускном вечере гимназистов. Ладно, пусть будет по-вашему, я назначаю Вас учительницей Прихопёрской школы, с надеждой на то, что через год Вы станете заведующей школы. Подите с полчаса погуляйте, мы подготовим Вам документы.

Даша пошла к выходу. Её обогнал молодой человек из комиссии, забежав Даше наперёд, он взволнованно заговорил:

— Даша, Дашенька, зачем Вам чужие дети. Их сейчас по стране миллионы. Всех Вы не обогреете, это сделают другие женщины, менее одарённые, чем Вы. Жизнь такова, что каждый человек должен иметь своё место под солнцем, по таланту. Ваше место, Даша, в театре. Если профессор будет погонять быков в плуге, а бывший погонщик станет губернатором, то жизнь скособочится и упадёт. Дашенька, я люблю Вас, я полюбил Вас с первого взгляда. Выходите за меня замуж. У меня трехкомнатная квартира, паёк, обстановка.

— Спасибо Вам, молодой человек, но «я другому отдана и буду век ему верна», — Даша вышла в коридор.

— Как, Даша, твои дела? — спросил Павел.

— Отлично. Через час получаю документы, и можем ехать. Сбываются слова Михаила Ивановича. Пройдёт немного времени и из наших ворот выйдет женщина с портфелью, и направится к школе. А все встречные люди будут говорить: «Здрасьте, Дарь Иванна!» Вот я и учительница.

— На вот, поешь, учительница. Ты же сегодня ещё ничего не ела, — Павел вынул пирожки с картошкой и бутылку молока из корзины.

— Откуда это? — спросила Даша.

— Пирожки из дома, а молоко хозяйка налила. Я ей дал сала фунта три, а она налила молока и сказала: отнеси ученице. А пела ты как настоящая артистка. Ты дома никогда так не пела.

— Вот и ты туда же. Меня чуть не сделали сейчас артисткой.

— Ты, Даша, ешь, получай документы, а я пойду к лошадям.

Выдавая документы Даше, председатель комиссии, говорил:

— Получите, Дарья Ивановна, путёвку в жизнь. Я уверен, что Вы достойно пойдёте по жизни. Но знайте, кому много даётся, с того и спрос больше. Ваша школа у нас будет опорным пунктом на юге округа.

— Спасибо Вам, Фёдор Васильевич, за поздравления и пожелания. Я буду стараться изо всех сил оправдать ваше доверие.

— Ольгу Петровну Долгову знаете? — спросил Фёдор Васильевич.

— Знаю с детства, прекрасный человек, — отозвалась Даша.

— Пантелеймон Кузьмич просит назначить её учительницей.

— Прекрасная будет учительница, — сказала Даша.

— Вас, Дарья Ивановна, я вижу через год директором школы, — сказал Фёдор Васильевич.

— Я подумаю, Фёдор Васильевич, — пообещала Даша.

На обратном пути лошади бежали без понуканий, быстро, бодро, готовые сорваться в галоп. Павел их сдерживал. Павел и Даша, завернувшись в тулупы, удобно сидели в тёплых санях. Они разговаривали о предстоящей работе Даши.

— А мои дела совсем плохи. Я думал, что мы одинаково бедные можем соединить наши жизни в одну, но однажды ты мне сказала: «Не мылься, бриться тебе не придётся». А теперь и вовсе, ты — учительница, а я многодетный батрак-босяк. В делах забываешься, а как сядешь отдохнуть да покурить, так одна мысль: «Как жить?» И не нахожу выхода. Пока и я, и дети живём милостью и милостыней Михаила Ивановича и Екатерины Ивановны. А не дай Бог случится что. Тогда как? Куда тогда? Камень на шею — и в Тюсину яму?

— Не гневи, Павел Фомич, Бога. Пока тебе и твоим детям жить можно. Фурманку нажили на твоё имя, сарай в Ключах купили на твоё имя. Будем надеяться на лучшее, — сказала Даша и замолкла.

Замолк и Павел. Встречный ветерок завернул полу тулупа Павлу на лицо. Одним глазом он видел половину крупа правого коня, этого ему было достаточно, чтобы знать, как ведут себя кони. Через некоторое время Павел услышал:

— Гражданин Сиволобов, Вы спите?

— Нет, не сплю, но почти что.

— Слушайте, Павел Фомич, что я Вам сейчас скажу.

— Слушаю.

— Я, Плотникова Дарья Ивановна, даю своё согласие выйти за Вас, Павел Фомич, замуж.

— Чегооо, — протянул Павел.

— Чего слышал, Павел Фомич. Я сегодня на экзаменах, когда меня хотели загнать на работу в театр, так и сказала: «У меня ревнивый муж и трое детей». Вот тогда они отстали.

— Ты к чему это сказала? — спросил Павел.

— Да ты действительно, Павел Фомич, спишь?

— Я не сплю. Только не пойму, правду ты говоришь или насмешки строишь.

— Правду, Павлуша, правду, — сказала Даша.

Павел остановил лошадей, развернул тулуп Даши, чтобы видеть её лицо.

— Дарья Ивановна, скажи ещё раз, — попросил Павел.

— Уважаемый Павлик, я даю своё согласие стать твоей женой.

— Спасибо, Дашенька. Спасибо, родненькая. Я думал, что погиб, а я снова начинаю жить. Я думал конец, а мне пришло начало. Теперь мы муж и жена.

— Нет, Павлуша, пока жених и невеста.

— И долго мы будем так женихаться? — спросил Павел.

— Как все порядочные люди: сватовство, назначение свадьбы, венец, свадьба, и вот только тогда будет брачная ночь. Вот тогда мы будем муж и жена. А сейчас садись в своё логово и — в Усть-Бузулуцкую. Ночуем, а утром домой.

Утром, перевалив через бугор по дороге на «три дерева», спустились и к обеду были дома. Все члены семьи Долговых были у стряпки, они окружили Дашу.

— Как, сдала или нет?

— Удачно съездили? — посыпались вопросы.

— У Дарьи Ивановны отнялся язык, я за неё скажу. Сбываются пророческие слова Михаила Ивановича: завтра из ворот этого дома выйдет красивая женщина с портфелью в руках. И красивой походкой направится к школе. Встречные мужчины и женщины будут останавливаться и говорить: «Здрасте, Дарь Иванна!», а она на эти приветствия будет отвечать лёгким поклоном своей красивой головы, — пояснил Павел.

Первой сказала Екатерина Ивановна:

— Дашенька, поздравляем тебя, желаем успехов в работе, здоровья.

Вытирая руки о передник, сошла со ступенек стряпки Мария Фоминична и подошла к Даше:

— Господи, счастье-то какое, — Мария Фоминична обняла Дашу, поцеловала в щёчку, — поздравляю тебя, Даша, желаю удачи. Я благословляю тебя на эту святую работу. Служи детям и родителям. Пойдёмте обедать, а то щи остынут.

На следующий день, управив все дела, которые входили в её обязанности, Даша обратилась к Екатерине Ивановне:

— Екатерина Ивановна, отпустите меня часа на два. Мне надо отнести пакет Пантелеймону Кузьмичу.

— Иди хоть на четыре. Сегодня ни бани, ни стирки нету.

Сначала Даша пошла не к Пантелеймону Кузьмичу, а к Ольге Петровне. Даша рассказала ей, что она назначена учительницей. По дороге к Пантелеймону Кузьмичу они встретили женщину с нижней улицы. Та жаловалась:

— Были в совете, ничего не помогли. У меня трое детей, все болели тифом, все выжили, а сейчас ни штан, ни рубахи. Как их буду собирать в школу — не знаю.

— Успокойтесь, Клавдия Петровна. Будем думать, — сказала Даша.

Пантелеймон Кузьмич, ознакомившись с содержимым пакета, поздравил Ольгу Петровну и Дашу с началом трудовой деятельности.

— Пантелеймон Кузьмич, разрешите высказать кое-какие соображения, — попросила Даша.

— Говорите, Дарья Ивановна, — разрешил Пантелеймон Кузьмич.

— Если мы с Ольгой Петровной придём на работу пятнадцатого августа, то первого сентября мы не нужны будем школе, так как ни один ученик не придёт в школу, потому что они разуты и раздеты. А если мы с Ольгой Петровной начнём работать с первого февраля, то мы обуем и оденем всех детей.

— Как вы это себе представляете? — спросил Пантелеймон Кузьмич.

— Мы обратимся к жителям Придубровских хуторов, чтобы они отдали нам недоношенную одежду и обувь, собрали овчины и кожи, овечью шерсть. А наши станичные ремесленники переделают это всё в одежду и обувь для учеников.

— Отдадут ли бабушки свои сарафаны? — спросил Пантелеймон Кузьмич.

— А мы будем просить ради Иисуса Христа. «Стучите, и вам отверзнется», — говорила Даша.

— Дай-то Бог. Всё гениальное — просто. Я сейчас напишу Фёдору Васильевичу. А вы письмо отнесёте почтарю Суркову.

— Пантелеймон Кузьмич, разрешите нам с Ольгой Петровной поговорить от вашего имени с Иваном Павловичем, — попросила Даша.

— Говорите: и ныне, и присно, и всегда, — разрешил Пантелеймон Кузьмич.

В приёмной приветствовали Ивана Никитовича, который поздравил учительниц с началом трудовой деятельности, и попросились к Ивану Павловичу.

— Спасибо, дядя Ваня. Если бы не Вы, то я не стояла бы перед вами в таком качестве.

Зайдя в кабинет, Даша приветствовала:

— Здравствуйте, Иван Павлович! Перед вами две учительницы Прихопёрской школы. Мы посланы Пантелеймоном Кузьмичом говорить с Вами о школе. Наша школа два года не работала. Если делать всё так, как сейчас, то она, то есть наша школа, занятия не начнёт и первого сентября 1921 года, так как ученики разуты и раздеты. Голодные. Округ помощи не обещает. Что надо сделать, чтобы школа начала работать? Мы с Ольгой Петровной выскажем Вам своё мнение, а лучше запишем. Дайте мне лист бумаги и ручку с пером. Я буду говорить и писать.

Первое. Переназначить нас с Ольгой Петровной с первого февраля 1921 года. Мы займёмся сбором одежды и обуви по хуторам, сбором кож, овчин, шерсти. А умельцы наши всё это переделают в одежду и обувь для детей.

Второе. Надо прямо сейчас завезти дрова для школы и учителей на будущий год.

Третье. Надо создать фонд школы и фонд больницы из того зерна, что нам жертвуют. А мы организуем общественное питание учеников в школе один раз в день на большой перемене. Надо весной посадить школьный огород всем миром.

Четвёртое. Надо попросить округ выделить для нашей школы мануфактуру на одежду учителям. То, что Вы видите на мне, это не моё, а Михаила Ивановича. Если он заберёт своё, то кроме костюма Евы у меня ничего нету. А в костюме Евы на урок не ходят.

Пятое. Послать человека с деньгами в Москву и закупить всё необходимое для школы.

Шестое. Двадцать пятого января собрать председателей сельских советов, учителей хуторов, по одной разумной женщине от каждого хутора и местных ремесленников. Обсудить с ними вопрос сбора сырья и переделку его на одежду и обувь.

Иван Павлович, все эти пункты одинаково значимые, докладчиком на собрании могу быть я, — говорила Даша.

— Хорошо, будешь докладчиком.

После ужина Михаил позвал Павла и Дашу пойти осмотреть дом Ницененковых, который перешел к нему после отъезда прежних хозяев в Кумылгу. Осмотрели весь дом, мебель, ковры, посуду. Когда уходили, Михаил, показывая на стоящие в стороне шесть ящиков, сказал:

— Даша, а это книги. И есть ещё на чердаке. Забери их в школу.

— Послезавтра займёмся с Павлом Фомичом книгами. Если книги есть у Ницененковых, то они есть и у других купцов. Самым культурным купцом был Дугин, у него должно быть особенно много книг.

За день до собрания Даша и Павел забрали книги у Ницененковых, Дугина и Люстрина. Набрали больше тысячи томов. У Дугина и Люстрина нашли шашки и шахматы.

Когда подъехали к дому Люстрина, то в калитке столкнулись с человеком в будёновке. Он держал в руках книгу. Даша выхватила ее и прочитала на обложке: «Капитанская дочка».

— Отдай, — потребовал будёновец.

— Не отдам. Привык в армии брать всё без спроса. Вор ты и мародёр.

— Ты легче словами разбрасывайся, — огрызнулся будёновец.

Подошел Павел:

— Костя, успокойся. На тебе бумаги, — Павел оторвал полгазеты и отдал Косте.

— А как у тебя с табаком, Костя?

— Сегодня нашёл на чердаке три ёмки[23], наверное, мать подвесила. Теперь мне месяца на два хватит. Давай закурим, — предложил Костя.

Дома у Люстриных оказался мальчик Борька, сынок домработницы. Купцы были в бегах. Борька показал, где на чердаке находились книги. Павел снял четыре мешка, получился воз. Вторым рейсом поехали к другим купцам. Дегтярёвы, Муравьёвы, Проскурины распродали свои магазины и разъехались кто куда. Скупили у купцов всё имущество за бесценок крестьяне из дальних хуторов, ничего не понимающие в торговле. Даша находила и забирала книги. Новые хозяева не возражали. За день привезли в школу около двух тысяч томов. Даша зашла к Ивану Павловичу и попросила позвонить в округ, потребовать ставку библиотекаря для школы.

Народу на собрание пришло много.

Красненький, поднявшись, сказал:

— Товарищи, у нас здесь, сейчас присутствуют все те, кого приглашал совет, да не приглашённых в два раза больше. Начнём наше собрание. Слово предоставляется учительнице нашей школы Дарье Ивановне Плотниковой. Даша сняла платок, тёплую кофту, пригладила волосы. Присутствующие переглядывались, перешёптывались:

— Из работниц, да в учительницы…

— Иван Павлович, я хочу сделать замечание, — попросил Михаил Долгов.

— Говорите, Михаил Иванович, — разрешил Красненький.

— У нас нет работников и работниц. У нас есть ТОЗ, то есть товарищество по совместной обработке земли. Пусть это будет известно всем. И ещё. Золото — оно везде блестит. Дарья Ивановна — способный, талантливый человек. Её хоть куда. Она обязательно себя покажет. Ей, как учительнице выходить на работу в августе, а она начала работать в январе. Вот это собрание, на котором мы присутствуем, дело её рук и её головы. Она уже собрала по станице более двух тысяч томов книг, которые мы таскаем, воруем на курево. Кто из нас стал спасать книги от курева? Она стала.

Даша в своём выступлении напомнила, что «ученье — свет, а неученье — тьма», что школа не работает два учебных года. Причина — гражданская война и связанный с ней тиф.

— Сейчас станица в таком состоянии, что школа может не начать работу в 1921 году. У жителей станицы нет продуктов питания, нет одежды в полном смысле этого слова. Я видела женщину в нашей станице, которая носит вместо юбки козью шкуру. Я предлагаю следующие меры:

Первое — попросить у Придубровских, Прихопёрских и Пристепных хуторов одежду и обувь, недоношенную, ставшую малой, а то и хорошую. Просить будем ради Христа. Кто не забыл Бога, тот даст. Надо собрать пригодные овчины, кожи, шерсть, а наши умельцы переработают всё это в одежду и обувь для детей. Тогда детям будет что одеть к первому сентября. Второе — зданию школы нужен ремонт и нужна пристройка шести комнат. Строительный материал можно купить в Михайловке и привезти сюда, а можно найти и здесь. Дуб есть в Малёвом, да у Мартына Лукича роща, а в ней более ста стволов осокорей. Третье — дрова в школу на следующий год надо завезти сейчас. Четвертое — в школе нужна ставка библиотекаря. Пятое — весной надо организовать ловлю рыбы, чтобы заготовить двадцать-тридцать бочек солёной рыбы для школы. Шестое — надо зимой купить на хуторах двадцать овцематок и двадцать валухов[24]. Валухов будем резать и кормить детей. Овцематок пустим на племя, и в 1922 году у нас будет сорок голов своего молодняка. Седьмое — весной всем миром посадить школьный огород. Восьмое — учителям и родителям надо добиться, чтобы все дети от восьми до пятнадцати лет сели за парты. Вот всё, что я хотела сказать вам, дорогие мои братья и сёстры.

Первым выступил Костя Земцов — председатель Михеевского сельского совета:

— Я выражаю великую благодарность природе за то, что после гражданской войны и поголовного тифа у нас остались такие женщины, как Дарья Ивановна, которая блестит всеми своими гранями. А какая убеждённость в голосе? Попробуй, сверни её с того пути, который она наметила. Не берись, не получится. Я слыхом не слыхал, чтобы такое делалось, а она стоит и рассказывает, да так, как будто она всю жизнь свою ходила по дворам и просила милостыню для бедных и несчастных людей. Завтра соберу собрание, разделю хутор на участки по десять дворов. В каждом участке изберём по два человека и пойдём собирать. Сперва — одежду и обувь, и будем просить приготовить шерсть, овчины, кожи. Вот и всё. Так просто. Проще быть не может.

Нам надо одеть и обуть бывших будёновцев. Стыдно глядеть. Воевали за Советскую власть, а калеченные, оборванные, некоторые сидят дома в шинели, но без штанов и рубахи. Стыдоба.

— А что сделает Сергей Остроухов, председатель Остроуховского сельского совета? — спросил Красненький.

— Спасибо Константину Яковлевичу за науку. Так и я сделаю. Мы нарастили соломой ледяную дорогу через Хопёр, пока соберём, и дорога наша промерзнет полностью. Привезём левой стороной Хопра: и ближе в два раза, и равнина.

— А как думают ремесленники? — поинтересовался Красненький.

— Я, Николай Беседин, от своего имени и от имени братьев-пустовалов[25] заявляю: обуем в валенки всю станицу — и взрослых, и детей.

Итог подводила Даша.

— Спасибо председателям сельских советов, спасибо ремесленникам нашей станицы, что правильно поняли задачу. Я уверена, что мы сделаем всё, что задумали. Нам ещё надо послать человека в Москву, в наркомат народного образования и добыть для школы всё, что требуется. И ещё, чтобы наши планы воплотились в жизнь, школа должна иметь, как и до революции, попечителя. Лучшим попечителем школы может быть только Михаил Иванович Долгов.

— Правильно. Лучше не бывает, — раздалось из зала.

Вопрос о попечителе поставили на открытое голосование.

Все, кто был в зале, проголосовали «за».

— Как Вы, Михаил Иванович? — спросил Красненький.

— Я приемлю с удовольствием и выполнять свои обязанности буду от всей души. Я рад всегда служить людям, — ответил Долгов, вставая.

Глава шестнадцатая

Вечером Долгов управил свою живность на ночь и вышел покурить за калитку. Он присел на скамейку. Ветерок приносил из-за Хопра запах зимнего леса. К нему подошел его старый знакомый, а ныне начальник милиции Прихопёрской волости, Фёдор Прошин.

— Михаил Иванович, помоги. Больше не к кому идти. Она умирает. Фёдор Иванович провёл по глазам согнутым указательным пальцем, — она одна живёт в пустом доме, без харчей.

— Успокойся, Фёдор Иванович, давай закурим. Федор закурил, его руки заметно дрожали.

— Успокойся и рассказывай всё по порядку, — попросил Михаил Иванович.

— В станице Александровской живёт женщина, которую я люблю, она умирает от голода. Надо поехать и отвезти ей харчей, — пояснил Фёдор Иванович.

— Вот теперь всё ясно. События могут развиваться так: или она поедет с нами, или ещё будет проверять свои чувства к тебе и не поедет с нами, — сказал Михаил Иванович.

— Я заехал к ней после госпиталя, отвозил ей вещи погибшего мужа. Я полюбил её, сказал ей об этом. Пригласил замуж. Она не отвергла моё предложение совсем: «Я слишком люблю своего мужа Серёжу. Я не могу так быстро отдаться другому. Давай поживём порознь, а потом спишемся». — А вот теперь слушай, что она пишет: «Если хочешь застать меня живой, то поспеши и привези еды», — прочитал Фёдор.

— Всё понятно. В каком состоянии твой дом? — спросил Михаил.

— В нём работают три женщины уже целую неделю, — ответил Фёдор.

— Прикажи, чтобы дом был готов, побелён, помыт, всё постирано, постель выбита, трубы прочищены, печи натоплены к послезавтрему. А к шести утра завтра ко мне. Мы поедем в Александровку.

Выехали, как и собирались, рано, солнце едва поднялось над землёй.

— Ты думаешь, она поедет с нами? — спросил Фёдор.

— А куда ей, бедняжке, деваться? Расскажи всё по порядку, — попросил Михаил.

— Это было в начале 1919 года. Мой эскадрон стоял в селе. Обязанность моя состояла в охране села и батареи. И помогать, если потребуется, стоящей в соседнем селе пехотной части. Находил дождь, белые часто нападали на нас в плохую погоду. Им удавалось забирать у нас пушки, пулемёты, обозы. Я объехал сам вокруг села, определил опасные участки, усилил посты, пустил три разъезда, приказал зарядить пушки, батарейные и наши, а их у нас было три. Пристрелял пушки к определённым местам, установил дежурство. Устроив всё это, я прилёг. Просыпаюсь как от землетрясения. Вбегает ординарец и кричит: «Белые подошли. Наши все пушки бьют прямой наводкой».

Я выскочил во двор. Действительно так: белые, кто уцелел, повернули домой. Наш второй взвод без спросу кинулся вдогон. Началась рубка. Смешались. Пушки замолчали. Белые ушли. Наши санитары забрали наших: живых в лазарет, мёртвых в могилу. Утром я поехал посмотреть поле боя: не забыли ли кого своего. Посмотрел. Повернул коня уезжать, но слышу голос: «Братец подойди ко мне. Будь человеком, выполни мою последнюю просьбу». Я подъехал.

Вижу за кустом лежит раненый офицер-казак, накрытый шинелью с погонами сотника. «Говори», — сказал я. «Я, сотник Прошин Сергей Максимович, казак станицы Александровской, там проживает моя жена Елизавета Васильевна Прошина. Я прошу тебя побывать в нашей станице, передать ей эти вещи и сказать, что я её любил, люблю и буду любить пока живой. И что я её освобождаю от клятвы верности мне и разрешаю выходить замуж, за кого хочет».

Он снял с себя лёгкий шарф, расстелил его на груди и стал складывать на него вещи: полный бант георгиевских крестов и медали, золотое обручальное кольцо, двое золотых часов и фотографию, где сотник-красавец с красивейшей женщиной рядом. Он попросил: «Пожалуйста, заверни и соблюди, а потом побывай в нашей станице и передай ей. Она сейчас живёт одна в пустом доме». Я спросил: «Ты каких Прошиных?» Он рассказал: «Мой отец Максим Сергеевич, мой дед — Сергей Георгиевич, а прадед мой, Григорий Фомич, пришёл в нашу станицу из станицы Прихопёрской за мою прабабку, девицу красивую и умную, в зятья. Он ослушался своего отца. За это отец ему ничего не дал. В то время казаку жить у тестя и тещи было великим позором. Говорили так: «Если или ума не хватает, или здоровья прокормить себя, иди в зятья на чужие пышки». Не обращая внимания на позор, он пошёл в зятья. Так и появился в нашей станице род Прошиных. «А я — Прошин Фёдор Иванович, казак станицы Прихопёрской. Брат моего прадеда — Прошин Георгий Фомич, не послушав отца, ушёл в зятья, в станицу Александровскую».

«Правду говоришь, Федя? Значит мы с тобой братья в четвёртом колене» — сказал раненый.

«Выходит так, Серёжа, — ответил я. — Люди не зря называют эту войну братской. За что нам такое наказание? У нас в сабельном бою отец срубил сына. Труп сына увёз к себе. С обеда до вечера стоял возле трупа на коленях, а вечером застрелился».

«Не знаю я. Видно за 1917 год. Бросили Родину под ноги врагу и разошлись по домам. А Бог рассудил по-своему: вы не хотите умирать за Родину, так умирайте просто так. Убивайте друг друга. Мы гоняем друг за другом, а поля не засеваются».

А потом говорит: «Езжай, Федя, за мной скоро должны прийти. Как бы они тебя не подстрелили. Если есть у тебя вода — напои меня». У меня воды не было, а была водка во фляжке. Я дал ему водку. Он пил её с радостью как воду, причмокивая. Выпил всю. Откинул фляжку и сказал: «Езжай, прощай, Федя». Не успел я отъехать и десяти сажён, услышал выстрел. Оглянулся — никого нету. Я вернулся к Сергею. Он лежал с крепко зажатым револьвером в правой руке. Шинель сползла с него и я увидел разорванный живот, а рядом с ним лежали его сине-розовые кишки. Много я видел смертей, но такую — первый раз. Взял я из своей сумы чистое полотенце и накрыл лицо Сергею. Двумя камнями придавил края, чтоб не сдул ветер. Вот всё, что я мог сделать своему брату.

Вернувшись в расположение эскадрона, я узнал от ординарца, что меня требуют в штаб полка. Там мне сказали, что мы должны немедленно выступить в помощь соседнему пехотному полку. Люди не успели отдохнуть, кони не успели поесть, а машина братоубийства снова тянула нас, ненажорная, в свою ненасытную пасть. Под воздействием клятвы, данной Сергею, что я останусь в живых и навещу его жену, я возненавидел эту войну. Я стал плохо выполнять свои обязанности. Под видом болезни не ходил в бой, а посылал вместо себя Володю Тимошенко. Я искал лёгкого ранения, и выпал случай. Мы участвовали в бою, в пешем строю, саженях в шести от меня разорвался снаряд. Осколок задел мне мягкую ткань левой руки. Но я делаю вид, что сильно контужен. Меня — в лазарет. А я не слышу и плохо вижу. Отвечаю на вопросы карандашом на бумаге, вроде я не могу говорить. Две недели не разговаривал, потом стал заикаться. На комиссии показал, что обладаю пятью-десятью процентами зрения. Меня комиссовали. Из госпиталя меня отпускали на пять дней. Я ездил к ней, отдал вещи, оставил недоеденный паёк и уехал. Мы договорились переписываться. Я послал ей два письма, а она мне вот, одно. Если не успеем, то до гробовой доски не забуду её слова: «Если хочешь застать меня живой, то поспеши и привези еды».

Наконец, добрались до Александровской, подьехали к нужному дому. Михаил постучал в калитку. В дверном проёме дома появилась женщина, голова которой была небрежно укутана тёплым платком. Из-под платка выпадали пряди чёрных волос. Она тихо сказала:

— Слава Тебе, Господи, приехали. Может быть, я ещё буду жить. Хозяйствуйте как хотите, а мне надо лечь.

— Слава Тебе, Господи. Я захватил тебя живую. Ты будешь жить, — бережно подхватил Фёдор Иванович хозяйку.

— Хозяюшка, Елизавета Васильевна, Вы есть хотите? — спросил Михаил.

— Я пить хочу. Но у меня нету воды. Я пошла за водой, да упала, подползла к чужому забору, по забору поднялась и вернулась домой. Нехорошо умирать на улице. Две последние картошины я съела позавчера вечером. Вчера ничего не ела и сегодня тоже. Сегодня и воду не пила, и печь не топила.

— Фёдор Иванович, идите к лошадям, а я буду кормить хозяйку, — он налил в кружку из кувшина куриного бульона и дал хозяйке, подняв её на постели.

— Пейте, Елизавета Васильевна. Это куриный бульон.

Лиза взяла кружку обеими руками и стала пить.

— Действительно, куриный бульон.

— Пейте ещё. Этот бульон сготовлен специально для Вас моей женой Катей. Я уверен, что Вы будете подругами.

— Вы уверены в том, что я уеду с вами?

— Если Вы не только красивая, но и умная женщина, то Вы обязательно с нами уедите. Мы дорогой это обсуждали. У Фёдора Ивановича дом разделён на две половины. Если вы не поженитесь сейчас, то он выделит Вам одну половину в две комнаты. Продуктами снабжать будет он, да и мы, Долговы, живём недалёко, у нас корова, мука, пшено, мясо, рыба. У Вас, Елизавета Васильевна, где керосинка? — спросил Михаил.

— Керосинки две, а керосина нету, — сказала Лиза.

— Мы привезли своего.

Михаил заправил обе керосинки. На одну поставил чашку с куриным бульоном и кусочком куриного мяса. На вторую — кастрюлю с водой. Когда бульон нагрелся, Михаил помог Лизе сесть за стол, дал ложку, дал хлебную корочку и сказал:

— Ешьте, Елизавета Васильевна. Потом Вам надо уснуть. Ещё хотите есть? — спросил Михаил.

— Так, чуть-чуть, желудок мой не совсем отмёр.

Вошёл Фёдор.

— Лиза, как твои дела?

— Дела мои пошли на поправку. Где ты взял такого друга?

— А у нас все такие, — сказал Михаил. — Федя, я буду готовить завтрак, а ты ищи дрова и топи все печи в доме, а то заморозим хозяйку.

За столом Михаил себе и Фёдору налил самогонки в пузатые рюмки, а Лизе — в ложку. Выпили.

— Елизавета Васильевна, есть хотите? — спросил Михаил.

— Вот теперь хочу есть, — ответила Лиза.

— Ешьте, что Вам дали, но больше не просите, а после постарайтесь уснуть. Но перед тем, как уснуть, скажите, Вы поедете с нами? — спросил Михаил.

— Поеду в любом качестве, гонимая голодной смертью и одиночеством, — ответила Лиза.

— Нам можно заколачивать окна в доме?

— Можно. Нам надо взять ковры, одежду и сундуки. Их два, набитые одеждой.

Лиза улеглась спать, а мужчины занялись делом. Работая, Михаил заметил, как к воротам дома Лизы, держась за забор, подходит женщина.

— Гражданка, не ходите туда, там Лиза спит, идите сюда, — женщина повернулась на голос, но от забора оторваться не могла. Михаил поспешил ей на помощь. Он повёл её в дом. Она шла как пьяная. Михаил посадил женщину на ступеньки дома и сказал:

— Посидите тут. Я принесу еды и накормлю Вас.

Михаил принёс миску картошки с мясом и очень сладкого чая. Женщину звали Софьей.

— То, что я принёс, раздели надвое. Половину сьешь сейчас, а вторую половину на ужин. Тогда будет хорошо. Почему в вашей станице голод?

— Так первый продовольственный отряд был отправлен окружным начальством в нашу станицу. У нас тут все мироновцы. Сперва продотряд оставлял полпуда на каждого едока в семье на месяц и на семена оставлял до тех пор, пока в одном дворе не обнаружили пятнадцать мешков пшеницы, заложенные кизяками. Вот тут и началось. Продотрядники вернулись и по-новому стали изымать зерно — под метёлку. Говорили: откройте ямы, там вам хватит и на прокорм, и на посев. Но ям-то никаких не было. Кто поумнее, тот ушёл из станицы: на железную дорогу, в лесхоз, в города подались. Кто поглупее, тот остался дома умирать. А сейчас никто никуда не уйдёт — нет сил. Истощали. К весне многие перестанут жить. Того хозяина, который спрятал пшеницу в кизяках расстреляли прямо у него во дворе, а на расстрел согнали всю станицу — и малых, и старых.

— Соня, завтра придёте завтракать к нам, принесите посуду.

— Всё сделаю. А что вы за люди? — спросила Соня.

— Мы родственники Лизы, — ответил Михаил.

— А моих родственников среди вас нету? Кто бы меня забрал отсюда, я бы век ему ноги мыла, а воду пила, а то погибать мне тут одной. Некому будет предать земле. Соня ушла. Шла она уже не держась за забор.

Мужчины закончили все дела, но не ужинали, ждали, когда Лиза проснётся. Она проснулась затемно. Ей рассказали про Соню, спросили, что она за человек.

— Соня, моя подруга. Мы вместе учились, вместе кончили гимназию. Она год работала в нашей школе. Мне не пришлось. Мужья у нас офицеры, казаки местные. Её муж и погиб от продотрядников. Она — сама доброта. Но ей тут — гибель. Как ей помочь? — спросила Лиза.

Михаил и Фёдор переглянулись, пожали плечами.

— Если поставить её библиотекарем, так место библиотекаря я Вам предлагаю, Лизавета Васильевна. Вы согласны на такую должность?

— А Вы кто, Михаил Иванович?

— Меня общество избрало попечителем школы. Я имею в виду школьную библиотеку. В ней три тысячи томов.

— Я с удовольствием буду работать в библиотеке. Давайте вечерять.

Мужчины сготовили себе сами, Лизе разогрели остатки куриного бульона и курицу. Когда Лиза поела, Михаил положил ей кусочек копчённого сала.

— Кругом голод, а у вас копчености. Где брали?

— В собственной кладовой. Вставай раньше и шагай широко, и кладовая будет полной, конечно, если продотряд не заберёт.

— И мне мои родители так говорили.

— Елизавета Васильевна, — заговорил Михаил, когда все насытились, — я к Вам приехал как официальное лицо. Я друг Фёдора Ивановича Прошина. А теперь и сват. Мой друг Фёдор Иванович полюбил Вас с первой встречи, с первого взгляда и предлагает Вам свои руку и сердце, и просит, чтобы Вы, Елизавета Васильевна, свою руку вложили в его руку, а своё сердце соединили со его сердцем. Вместе пошли бы по жизни и зажили бы счастливо. Он будет Вам мужем — надеждой, опорой и защитником. А мы — друзья ваши в станице Прихопёрской будем смотреть на вас и радоваться, а в праздничные дни можно и чарку выпить, и песни попеть, и поплясать. Сразу сейчас не отвечайте «да» или «нет». Подумайте. Семь раз отмерьте, а потом — отрежьте.

— У Фёдора Ивановича есть дом? — спросила Лиза.

— Есть.

— Что умеет делать Фёдор Иванович? — спросила Лиза.

— Я окончил сельскохозяйственную школу. Могу работать в сельском и лесном хозяйствах. Сейчас начальник милиции в станице Прихопёрской.

— Вы, Фёдор Иванович, были уверены, что я стану вашей женой?

— Ты, Лиза, слишком красива, чтобы умирать в таком возрасте. Приедем, оглядишься, и пойдём в церковь, совершим обряд богослужения по убиенному рабу Божьему Сергию, погибшему за правое дело.

— Соглашайтесь, Елизавета Васильевна, — сказал Михаил.

— Казаки, дозвольте мне выйти, — попросила Лиза.

Мужчины вышли во двор покурить, а когда они вернулись в дом, то не узнали Лизу. Она была одета в тёмно-голубую кофточку с длинными рукавами и обшлагами со стоячим воротником, из-под которого тоненькой полоской выглядывал беленький подворотничок. На ней была длинная юбка из того же материала и чёрные туфли. Лиза прошла на своё место, но не села. Взглянула на мужчин, чуть заметно улыбнулась. Они стояли с открытыми ртами.

Лицо Лизы чуть продолговатое и чуть горбоносое с яркими губами, острыми от голодухи скулами, ямочкой на подбородке, было очень красиво. Гладко причёсанные волосы сзади были собраны в жгут и перевиты жемчужной ниткой.

— Гости дорогие, присаживайтесь. Я оставляла вас ненадолго, прощалась с прежней жизнью. Не думайте, что это мне легко даётся. Жизнь моя от рождения до гражданской войны проходила среди всеобщего уважения и любви. Меня все любили, и я всех любила. Я училась в школе и в гимназии отлично. Я была первой девушкой своего возраста в станице. Я вышла замуж в дом, где вы сидите. У меня был муж Сергей и сын Сергей Сергеич Прошин. Десять смертей и девять гробов на одну меня, на мои руки и плечи. А главное — на сердце.

Только постоянная молитва Господу Богу нашему и Спасителю Иисусу Христу и его матери Пречистой Деве Марии спасла меня от помешательства рассудка. От моей прежней жизни не осталось никого. Остались два пустых дома. И вот я теперь перед вами в новом качестве, в качестве невесты.

Душа моего мужа, как защитника правого дела, на небесах. Он мёртв, а жизнь продолжается. Если бы женщины не выходили второй раз замуж, то сколько людей не было бы рождено? Подумав над этими вопросами, я решила дать согласие на брак с Фёдором Ивановичем, а теперь с Федей. Федя, я не люблю тебя так, как я любила Сергея, но ты мне нравишься. Я не дождалась, когда мои чувства созреют, но дала согласие на брак. Видит Бог, я это сделала под страхом голодной смерти и одиночества, хотя мне кажется, что я скоро скажу: «Федя, я люблю тебя». Вот всё, что я хотела ответить на вопросы нашего свата, нашего свидетеля, нашего друга, нашего спасителя, Михаила Ивановича. Сейчас бы по чарке, но у меня нету.

Фёдор шагнул к Лизе.

— Ладно, Федя, сильнее клянись, а я схожу в кибитку за водкой, — весело сказал Михаил.

— Удивительные люди, всё у них есть, — сказала Лиза.

Михаил принёс бутылку водки и ведро солки: огурцы, помидоры, капусту-пелюстку[26].

— О Господи, у них и солка есть.

Следующий день пошел на погрузку имущества Лизы. Погрузили восемь персидских ковров, пять сундуков, сундучок с посудой, сундучок с инструментом. Мебель большей частью осталась в домах. Восемь перин положили во второй половине арбы, где устроились сами.

Наутро Михаил вывел лошадей с санями со двора, заколотил ворота. Он ждал Лизу, чтобы спросить: что делать с продуктами, которые они привезли ей. Может, отдать Соне?

Лиза прощалась с домом, в котором она ещё несколько минут назад была хозяйкой, и дверь которого теперь была заколочена досками крест-накрест.

Лиза, показывая Федору на дом через дорогу, говорила:

— В том доме я родилась. В нем прошли мои детство и юность. Из этого дома я пошла в школу и в гимназию. Из этого дома я вышла замуж в дом через дорогу за Сергея Прошина. В этих двух домах жило много хороших, любящих друг друга людей. А теперь я осталась одна и уезжаю. Оставляю дома сиротами, а они для меня как живые существа. Лиза заплакала «по-мёртвому» и стала обвисать на руке Фёдора.

— Михаил, быстрей воды, — крикнул Фёдор.

— Выпей, Лиза, так плакать нельзя, может сердце лопнуть, — сказал Фёдор.

— Пусть лопается, — отозвалась сквозь рыдания Лиза.

— А обо мне ты подумала? — спросил Фёдор.

— Прости, Федя, я не подумала, — согласилась Лиза.

— Пойдём, Лиза, ехать пора.

За воротами их встретил Михаил:

— Лиза, когда мы ехали сюда, мы брали продуктов на два случая: или ты едешь с нами, или не едешь. Сейчас в арбе два мешка муки, мешок пшена, два мешка картошки, сало, масло, солка. Куда это всё девать, Лиза? Эти продукты можно везти в Прихопёрскую, а можно отдать крёстной сестре твоей Софии. Решать вам с Фёдором.

— У меня продукты есть на первый случай. Давайте отдадим Софии, — сказал Фёдор.

— Поехали, — сказал Михаил.

Когда подъехали к дому Сони, она ещё не встала. Мужчины стали сносить мешки. Вышедшая Соня спросила Лизу:

— Лиза, что это значит?

— Это подарок тебе, Соня, от добрых людей, моих родственников.

— Это мне на год. Спасибо вам, добрые люди.

По пути домой Фёдор и Лиза почти всё время спали. Кумылжинская дорога шла под уклон и лошади бежали. В шесть часов вечера сани стали у ворот дома Фёдора. Их встречали две женщины, которые топили печи, Катя, Даша и Павел.

— Мы теперь тут не нужны, мы пойдём, — сказали истопницы.

Катя дала им по полбуханки хлеба, по куску сала, по два куска сахара.

— Ой, Катя, спасибо тебе большое, дети обрадуются.

За стол сели десять человек. Первой заговорила Даша:

— Глубокоуважаемая Лизавета Васильевна, Лиза, мы приветствуем тебя на Прихопёрской земле. Мы желаем тебе хорошего здоровья, семейного счастья. Мы желаем, чтобы в недалёком будущем этот большой дом огласился бы детскими голосами. В нашем лице ты получаешь верных подруг и друзей. Приходи к нам, зови к себе и мы всегда придём на помощь.

Лиза отвечала:

— Спасибо вам, люди добрые, за приют и ласку. У нас гостей встречают по одежде, а вот провожают по уму. Я очень буду стараться жить так, как вы живёте. В чужой монастырь со своим уставом не ходят. Сейчас мне с вами очень хорошо. Мне кажется, я вас давно знаю, будто уезжала и оставляла вас на время. Теперь вернулась, а вы все, родные и знакомые, пришли встречать. Пусть сбудутся слова Даши, Дарьи Ивановны.

Через два дня Лиза пришла к Долговым как к давно знакомым и родным людям. Она от калитки громко зашумела:

— Здесь живут Долговы?

— И Сиволобовы здесь живут, — в тон Лизе сказала Даша.

— Красота-то какая. Одним выстрелом двух зайцев, — говорила Лиза. Женщины уселись на скамейку у стряпки. Даша спросила:

— Лиза, какие секции ты посещала?

— Умелые руки и немецкого языка, — ответила Лиза.

— Что это за «умелые руки»? — спросила Даша.

— Шитье — от детских трусиков до тулупов, вышивание гладью и крестом и многое другое.

Через два часа Лиза уходила от Долговых с двумя тяжёлыми сумками. Ей помогала Даша. По совету Кати, они использовали для переноса сумок держак[27] от лопаты. Дорогой они разговорились. Лизе было удивительно, что Даша из батрачки стала учительницей, но продолжает оставаться батрачкой.

— Нужда законов не знает. Что есть на мне — всё хозяйское. Даша рассказала о себе и о Долговых.

— Вот и Фёдор говорит, что Долговы необыкновенные люди, — высказалась Лиза.

Через три дня Лиза вышла на работу в школьную библиотеку. Вечером за ужином Лиза сказала:

— Федя, я люблю тебя. У нас сегодня должна быть брачная ночь.

Глава семнадцатая

Кончились торжества. Настали будни. Потехе минута, а делу час. Мужчины возили сено, готовились к весеннему лову рыбы. Но жизнь всегда вносит свои изменения в планы человека. Третьего февраля, вечером, когда возы сена входили на гумно Долговых, к Михаилу Ивановичу подошёл человек лет сорока — сорока пяти, отрекомендовался:

— Плохотин Василий Алексеевич. Я уполномочен моим отцом Алексеем Ивановичем и моей матерью Дарьей Михайловной пригласить Вас с супругой посетить их сегодня после захода солнца, то есть когда вы завершите свои дневные дела.

— Какая причина побудила ваших родителей пригласить нас?

— У них сегодня торжественный день: отцу исполнилось восемьдесят пять, а маме восемьдесят три года от рождения. Они родились в один день, только мама на два года позже. Сегодня исполнилось шестьдесят пять лет ихней совместной супружеской жизни.

— Отказать при таком торжестве трудно. Мы придём, Василий Алексеевич.

Долговы взяли два отреза серой шерсти на костюмы старикам, полведра сахара и пошли. Когда Долговы вошли в дом Плохотиных, их встретили двое мужчин, одним из них был Василий. Не успели Долговы раздеться, как на пороге появилась хозяйка дома — Дарья Михайловна.

— Проходите в горницу, гости дорогие.

В торце стола стоял Алексей Иванович:

— Гости дорогие, присаживайтесь к столу.

— Мир вашему дому, — сказал Михаил.

— Добрый вечер Вам, хозяева, — сказала Екатерина Ивановна.

Она шагнула к Алексею Ивановичу:

— Уважаемый Алексей Иванович, уважаемая Дарья Михайловна, я и мой супруг поздравляем вас с двойным юбилеем. Желаем здоровья и удачи. Примите наш скромный подарок.

Перед Алексеем Ивановичем Катя положила отрезы. А перед Дарьей Михайловной — сумку из обёрточной бумаги с сахаром.

— Спасибо, гости дорогие, за внимание, которым вы нас почтили и за подарок, которым вы нас наградили. Такого подарка по настоящему времени и за деньги не купишь. Для нас с Дарьей Михайловной сегодняшний день — торжественный. Я родился восемьдесят пять лет, а она восемьдесят три года назад. Мы с ней родились в один день и для шутки решили свадьбу сыграть в День рождения. Мы прожили совместной супружеской жизнью 65 лет. Я женился, когда мне исполнилось двадцать лет. Осенью я ушел в полк, а Дашенька моя осталась с моими родителями.

У нас трое детей, и они все родились в один день — двадцать первого мая. У нас с Дарьей Михайловной по две бабушки, и все они Христины Ивановны. Я эти совпадения понимаю как знак Божий. Я прошу Бога и Спасителя нашего подержать меня на этом свете, дать возможность помолиться о спасении души своей. За это я прошу выпить.

Выпили. Василий налил еще. Встал Михаил:

— Глубокоуважаемый Алексей Иванович и глубокоуважаемая Дарья Михайловна, спасибо вам за то, что в такой торжественный для вас день, вы почтили нас своим вниманием. Прожить восемьдесят пять и восемьдесят три года и до сего дня не быть ни на чьем иждивении, прожить в супружестве шестьдесят пять лет — это знак благодарности вам за ваши дела земные. На склоне ваших лет все рожденные вами дети живы и здоровы и готовы взять полное попечение над вами. Это Господняя плата вам за ваши дела. Я нигде и никогда не слышал плохих отзывов о вашем роде. Наблюдение за природой в течение многих лет вашим родом, кроме блага, для людей ничего не сделало.

Кто слушал Плохотиных в смысле посева зерновых весной, тот всегда был в выигрыше. Я помню, был я пацаном, мы сеяли просо на Петров день. Таким урожайным просо не было ни до этого, ни после. Оно дало тогда у нас по триста мер с десятины.

Я и моя супруга Екатерина Ивановна, желаем вам хорошего здоровья, долгих лет жизни на радость детей, внуков и правнуков ваших и на пользу всем людям. Вы как колодец, как родник неиссякаемый. Умный будет черпать из него все богатства, скопившиеся за восемьдесят пять лет. За это я предлагаю выпить.

Выпили. Василий снова налил.

— Дорогие гости, я давно не слышал таких умных речей и таких добрых слов, и, наверное, долго еще не услышу. Мы пережили братоубийственную войну. В Гражданской войне гибнут люди одной нации. И люди — лучшие. К власти приходят люди второго сорта.

У нас избранный атаман Филипп Филиппович бросил насеку. К власти не избрали, а привели Горшкова Ивана Павловича. А кто такие Горшковы? Это босотва. У них никогда не было ни хороших лошадей, ни хороших быков, ни хорошей сбруи. Они ездили на нешинованных колёсах, да с таким скрипом, что у людей зубы болели и выпадали. А у Дегтяря в шалмане кто пиво и водку пьёт? Горшковы. Кто в карты сутками играет, а какая есть животина не кормлена? Горшковы! Люди весной с поля едут уже отсеявшись, а Горшковы едут сеять. Люди летом пшеницу косят, а Горшковы косят сорняки.

Говорят, что из такого племени отдельные личности, научившись на отрицательном опыте отца и деда, вырастают положительными. Я это отрицаю. За восемьдесят пять лет я ни разу не встречал такого случая.

В нашей станице ограбленной, раздетой, разутой и голодной проделана большая богоугодная работа. Все жители обеспеченны дровами, мукой. Всякий младенец в станице знает, что работа делается не совой Горшковым, а соколом Долговым Михаилом Ивановичем. Я предлагаю выпить за здоровье наших гостей, за то, чтобы нами, нашим народом, нашей Россией управляли соколы, а не совы. Такое время обязательно придёт. Бог милостив. Надо молиться. Выпьем!

Алексей Иванович выпил свою двадцатипятиграммовую рюмочку, повернул её вверх дном и, поставив на стол, сказал:

— Молодёжь, пейте сколько кому хочется, а я своё выпил. Слава Богу и за это.

Все выпили. Василий принёс арбуз, зелёный, полосатый, блестящий, как сейчас с бахчи.

— Откуда взялся такой красавец? — спросил Михаил.

— С собственной бахчи, — пояснил Алексей Иванович.

Когда расправились со свежим арбузом, Василий принёс два солёных чуть меньше свежего. Пошли разговоры. Катя поставила свою стопку вверх дном. В разговор вплёл Михаил Иванович чудеса Господни и рассказал о Белом Тумане.

— Мне ни разу не пришлось видеть такого тумана, а дедушка и родитель рассказывали, что им пришлось на себе испытать Белый Туман. После этого они ни разу не болели, прожили более чем по сто лет, и не умерли, а поснули. Вечером бодрые, весёлые легли спать, а утром оказались мёртвыми, — ответил Алексей Иванович.

— И вроде как урожай отменный бывает там, где прошел Белый туман, — сказал Михаил.

— И об этом говорили дед и родитель. Урожай был невероятный: по пятьсот мер с десятины, животные рожали по двойне. Наблюдались двойни и у людей, — подтвердил Алексей Иванович.

Помолчав, он продолжил:

— Старость и немочь, пришедшая к нам, слава Богу с опозданием, заставляют нас покидать родной дом и переходить, как сказал Михаил Иванович, на попечение детей. Приходиться резать по живому, но ход жизни неотвратим. Не сможете ли Вы, Михаил Иванович, помочь нам перебраться в Михайловку? «Так вот зачем он нас пригласил», — подумал Михаил.

— За услугу я отдаю дом, что в доме и что во дворе. Дом этот стоит на настоящем фундаменте, а не на подвалках[28], как тогда строили наши предки. Фундамент делали церковные строители, когда пристраивали что-то к нашей церкви. Стены по окна дубовые, а выше — осокорь[29]. Крыша крыта в тысяча девятьсот пятнадцатом году — цинковым листом.

— Завтра утром я пригоню арбу. Вы погрузите, что надо. А послезавтра поедем утром, часов в пять — шесть. Ночевать будем в Жукове, — сказал Михаил.

— Дай, Господи, чтобы так случилось, — закончил Алексей Иванович.

Дорогой домой Михаил говорил:

— Вот, Катя, и дом Павлу.

— Я очень рада, это очень хорошо. Но я, Миша, начинаю бояться, — сказала Катя.

— А чего ты боишься? — спросил Михаил.

— Ты, Миша, помнишь мою бабушку по матери?

— Цыганку?

— Цыганка или молдаванка, но очень она была веселой, говорливой и знающей. Умерла она на сто пятом году. Она знала много былей и небылиц и рассказывала их на посиделках. А посиделки собирались у нас ради неё. Она плохо ходила. Так вот она говорила, что жизнь наша, как полосатая дерюга: полоса белая, полоса черная. Когда жизнь удачная, это светлая полоса, надо хорошо работать и делать запасы на черную полосу. Но прибыток должен быть средним. Большой прибыток белой полосы во время черной полосы сам весь уйдет да с собой еще прихватит, — говорила Катя.

— Я это слышал, когда служил в белых.

— А что ты слышал, Миша, когда служил в красных?

— Ничего путевого. Что там можно было услышать кроме мата и вранья?

Утром Михаил сам убирал лошадей. Иван Семенович спросил:

— Я что-либо делаю не так? Так скажи.

— Брат Иван, все так и всегда так. Только предстоит поездка. Вот за завтраком все и расскажу.

За завтраком Михаил говорил:

— У нас подошли быки-третьяки. Семь штук: пару Ивану Семеновичу, пару — Ивану Павловичу, пару — мне, и один бык Павлу Фомичу. У нас подошли телки — шесть штук. Отелившаяся — наречена Даше. Сегодня — завтра отелятся — Ивану Семеновичу, Ивану Павловичу, Марии Фоминичне, Екатерине Ивановне. Марии Фоминичне пойти в овчарню, наметить себе две старых овцы. Следить за окотом и стричь. Мария Фоминична у нас работает больше всех — с рассвета и до поздней ночи. Вот ей две лишних овцы. Можете свой скот взять по домам, но я не советую этого делать до весны. Здесь у них свой дом, они свыклись, пьют теплую воду из колодцев, а там вам надо гонять на Хопер, к Тюсиной яме поить в проруби. Они не знают проруби и могут оставаться без питья. Да напившись ледяной воды, им идти целых две версты, а то и больше. Но воля ваша.

Сегодня мы отведем большую арбу Плохотиным, они погрузятся, а завтра мы с Павлом Фомичем перевезем их в Михайловку. Иваны, Екатерина Ивановна, Мария Фоминична, Даша, Иван Павлович остаются под руководством Ивана Семеновича. Тебе, Иван Семенович, надо немедленно переделать стряпку Федора под телятник: зашить печь досками, сделать ясли, коробочки для мела и соли. У нас где-то был лизунец. Установить круглосуточное дежурство у телок. Заправить пять — шесть фонарей. С фонарями обхадитесь аккуратно.

— На обратном пути заберите, пожалуйста, из Кумылги учителя, — попросила Даша.

— Заберем обязательно, — заверил Михаил.

Когда после завтрака повезли арбу ко двору Плохотиных, заехали на ветряк. Там забрали два мешка муки и два мешка пшена и завезли в дом Мартына Лукича:

— Радуйтесь. В вашем полку прибывает казак. Ему мешок муки и мешок пшена, а остальное вам, — обратился Михаил к врачам, живущим в доме Мартына Лукича.

С Христиной состоялся такой разговор:

— Христина Петровна, я знаю, что жить одной скучно и трудно, но…

Христина резко оборвала его:

— Хватит. Один раз я хотела, чтоб ты пожалел меня, но ты оказался неспособным, сбежал как трус. Если есть другие разговоры, говори, а нет — уходи.

— Есть. К нам из Кумылги переезжают два врача. Одного я предлагаю тебе в постояльцы. Алексеевский казак, одинокий. Главное состоит в том, что ты станешь с ним работать. Он лечит зубы, делает зубы и вставляет их. Через год ты будешь делать и вставлять зубы.

— Ладно, везите. Посмотрим.

В день отъезда Плохотиных в Михайловку, Михаил заехал за ними в пять часов утра, привязал лошадей и вошел в дом. Его ждали. Присели «на дорожку» и стали распологаться в кибитке.

— Там четыре тулупа, заворачивайте стариков и заворачивайтесь сами, — указывал Василию Михаил.

Дом закрывал Алексей Иванович. Воткнув ключ в скважину замка, он прислонился головой к косяку двери, плечи его дрогнули. Михаил шагнул за угол дома, чтобы дать Алексею Ивановичу проститься с домом, где родился и прожил безвыездно, за исключением службы в полку, восемьдесят пять лет. Попрощаться навсегда. Больше он никогда не услышит скрипа входной двери и половиц в чулане зимой. По скрипу половиц в чулане Алексей Иванович определял силу мороза. Не почувствует запаха своей прихожей, запаха испечённого на поду русской печи, затеянного на хмелинах[30] с добавлением тмина хлеба. Запаха взвара[31] из яблок, вишен, груш, слив, тёрна, шиповника. Запаха отвара на чай из трав: душицы, мяты, зверобоя, иван-чая, а если зимой, то и запаха тыквы, испечённой в вольном духу русской печи. Закрыв глаза, Алексей Иванович видел свой огород: на косогоре лежат полосатые арбузы, фунтов по двадцать пять, дыни жёлтые, спелые. А внизу огорода: огурцы, помидоры, сладкий перец, морковь, свёкла и неподъёмные вилки белокочанной капусты. Этого ничего и никогда у него больше не будет. Через пять — шесть минут Алексей Иванович оторвался от двери, пряча лицо в стоячем воротнике полушубка, протянул руку с ключом и сказал шёпотом:

— Бери, Михаил Иванович, владей и распоряжайся. Я доволен, что дом мой перешёл в твои руки. Он не будет обижен. Его будут ремонтировать, красить, любить.

Глава восемнадцатая

Поездка была удачной. Всю дорогу старики или спали, или разговаривали, удивляясь тому, что в кибитке так тепло.

Последнюю ночь провели в Кумылге, у Ницененковых ребят. Пришёл учитель:

— Я готов с вами ехать.

Познакомились.

— А вам, Михаил Иванович, врачи не нужны?

— Если врачи хорошие, то нужны.

— Вот именно, что очень хорошие. Хирург и зубной.

— А как на них посмотреть? — спросил Михаил.

— Да я за ними сейчас схожу, — ответил учитель.

Михаил пошёл к поварихе:

— Таня, лишних трёх человек накормишь?

— А я думала, много наварила. Накормлю.

Пришли учитель и два врача, сели за стол. После завтрака Михаил спросил:

— Товарищи врачи, что вас заставляет переезжать к нам?

— Голод.

— Какие у вас семьи? — поинтересовался Михаил.

— Мы абсолютно одинокие, — ответил зубной врач.

— Прошу сказать по одному и за себя.

— У меня жена была жидовка. Снюхалась с таким же комиссаром и сбежала, — сказал зубной врач.

— Моя жена пошла на Дон добыть съестного, а там и без неё великие толпы голодных. Её убили людоеды, обрезали груди и ягодицы, остальное закопали. Один старик-рыбак показал могилу. Я откапывал. Она. Есть мать и сын семи лет.

— Уважаемые товарищи, где ваши вещи? Несите на погрузку.

— Прошу помощи. Я не донесу бормашину, — заявил зубной врач.

— Я помогу, — отозвался Павел.

— Коля, что можно у тебя купить вообще, а для школы особенно? — спросил Михаил у Ницененкова-младшего.

— Краски, замазку, стекло, гвозди разные, есть даже ухнали[32], дёготь, олифа. Школьное надо искать по чердакам. К послезавтра проверю всё, если есть, то найду.

— Ищи рыболовецкое, Коля, — попросил Михаил.

Погрузив сорок скаток проволоки, имущество врачей и учителя и их самих, мать и сынишку врача-хирурга, выехали домой. Учитель и стоматолог рассказывали друг другу анекдоты, Михаил подумал: «Как мало надо человеку, чтобы он почувствовал себя счастливым». Голодные и хмурые ещё час назад, сытые сейчас, они смеются. Сергей Сергеевич — врач-хирург вёл с Михаилом деловой разговор.

— Михаил Иванович, я смотрю, если Вам дать волю, то Вы всю Кумылгу перевезёте к себе.

— Не только. Я бы и часть Михайловки прихватил с железной дорогой. Разве это порядок: чтобы съездить на станцию, надо затратить не меньше пяти дней. Хотя бы одноколейный путь до наших Песок через Жуков протянуть. Скольким людям была бы радость? А как быстро бы заселилась степь? На железную дорогу, как шашлыки на шампур, нанизывались бы новые хутора. Получай, матушка-Русь, зерно, мясо, масло, сало, рыбу.

— А рыбу где возьмёте? — спросил Сергей Сергеевич.

— В наших степях много балок. Каждый хутор определяет одну — две крутобережные балки, делает на них плотины, набирает воды, запускает малька и через два — три года — трёх-четырёхкилограммовые сазаны. Ешь, человек, и радуйся жизни. А вот Кумылжинское начальство я бы не взял. Лодыри они и не любят людей.

— Вы нас взяли. А мы вам много не сделаем. У меня обезболивающего на четыре укола. Хлороформа на четыре операции и всё. Если бы Вы, Михаил Иванович, дали немного денег, я поехал бы в Москву и привёз бы самое необходимое, — сказал хирург.

— Считайте, что нужные суммы на больницу да Вам на путевые расходы у Вас уже в кармане, — ответил с улыбкой Михаил.

— Давайте, Михаил Иванович, прекратим этот разговор. Так смеяться! Вы не знаете, чего я стою.

В разговор вмешался Павел, правящий лошадьми.

— Сергей Сергеевич, на что Вы обиделись? Михаил Иванович сказал очень серьёзно, — он попечитель школы и больницы. С его мнением в совете считаются. Поживёте — увидите.

— А где Вы возьмёте деньги? — спросил хирург.

— Они у нас уже есть, — ответил Павел.

— Получат деньги и стоматолог, и учитель, только ехать в Москву надо быстрее до весенней распутицы, — сказал Михаил.

— Простите, Михаил Иванович.

— Бог простит, Сергей Сергеевич. Автономную электростанцию для больниц знаете?

— Знаю, работал. Пустить могу, регулировать могу, а вот капитальным ремонтом никогда не занимался.

— Эй, хлопцы, врачи-учителя, подвигайтесь сюда. Думайте о том, чего и сколько нам надо для того, чтобы могли работать школа, больница и зубной кабинет. Денег получите столько, сколько надо.

Вернувшись, первым делом поехали в бывший двор Ницененковых, разгрузили скатки проволоки при помощи треноги Павла. Михаил отпустил Павла домой, а сам повёз: учителя к Наде Долговой, хирурга — в дом Мартына Лукича, стоматолога — к Христине. Открывая калитку у ворот её дома, Михаил говорил:

— Христина Петровна, принимайте постояльца. Я желаю вам согласия в первые дни, а потом вы сами разберётесь. До свидания!

Михаил отправился в совет рассказать, каких специалистов он привёз. С собой он взял Дашу.

В совете нашёл Ивана Красненького, отбивающегося от наседающего на него хирурга. Когда Михаил вошёл в кабинет, хирург бросился к нему:

— Вы вчера наобещали, а председатель ничего не знает.

— Правильно. Не знает. Я ещё не докладывал. А вот и зубной врач пришёл. Проходи, Владимир Георгиевич. Иван Павлович, я вчера привёз учителя, врача-хирурга и зубного врача.

В кабинет председателя вошли Степура, Прошин и Попов.

— Им надо, — продолжал Михаил Иванович, — ехать в Москву, привезти всё необходимое, чтобы работали у нас школа и больница. Врачам надо обратиться в Наркомат здравоохранения, учителю — в Наркомат образования. Там надо найти Крупскую Надежду Константиновну, она обязательно поможет. А теперь, товарищи, давайте решим кому и сколько надо денег.

Деньги есть. Они лежат мёртвым капиталом, а деньги должны работать — сказал Иван Никитович.

— Тогда пусть сегодня Иван Никитович составит документы, выдаст деньги, а завтра утром один с почтарём, а двое с Павлом на лёгких лошадях дуют в Михайловку, — сказал Михаил.

При выходе из правления Михаил столкнулся с Линьком:

— Василий Ефимович, а я хотел тебя увидеть и пригласить в рыболовецкую бригаду.

— Да я шёл к тебе, Михаил Иванович, по тому же делу.

— Вот и хорошо. Пойдём ко мне, Василий Ефимович, — пригласил Михаил.

В стряпке налил Михаил по стопке, Мария Фоминична подала закуску. Михаил рассказал Линьку, как он хочет организовать ловлю рыбы на сходе воды с лугов. На протоке делать две запруды: нижнюю — постоянную, верхнюю — опускаемую и поднимаемую.

— Вот так. Смотри, — толковал Михаил Иванович.

— Сколько раз с дедом и отцом мы закрывали эту старицу, но ни разу не додумались сделать верхнюю затворку. Набралась рыба у нижней затворки — подними верхнюю затворку, и рыба запёрта как в садке. Не спеши, не лезь в ледяную воду голым, а броди в три верёвки, ходи по сухому берегу. Ну, голова, Михаил, — восхищался Линёк.

— Приходи, Василий Ефимович, после вечерней уборки скота сюда, будем мять конопи[33]. Мешок конопей наберёшь и раздашь женщинам на вашем краю. Пусть прядут. Начнём вязать дели и вентери[34].

— Не приду, Михаил Иванович. У меня своих конопей много и две мялки. Приглашу соседей и будем мять, а завтра разнесу по бабам.

— Вязать дель и вентери не гуще четырёх пальцев, — говорил Михаил Иванович.

— А не редко? — спросил Линёк.

— Нет. Мы не последний день живём. У нас есть дети. Крупную рыбу будем ловить, а мелкая пусть идёт в Хопёр и в Дон подрастать, а мы её потом поймаем. Таким образом, у нас два штаба — у тебя и у меня, — закончил Михаил.

Глава девятнадцатая

В назначенный день врачи с Павлом, а учитель с почтарём Сурком выехали в Михайловку, на станцию. Когда они садились в вагон, из него вышел человек с палкой в правой руке и пустым солдатским мешком в левой. На голове старенькая будёновка. На плечах старая шинель с порванным низом, на ногах ботинки без обмоток. Человек пошёл к зданию вокзала. Павел наблюдал за ним. Проводив врачей и учителя, он подошёл к приехавшему.

— Здравствуй, Гаврила Иванович.

— Здравствуй, Павел Фомич. Какими судьбами тут? — спросил приезжий.

— Приехал за тобой, — ответил Павел.

— Шутишь. Я не писал. Мне как Михаил Долгов описал жизнь в станице, так я решил пешим добираться до дому.

— Как раз при твоей справе идти пешком. На второй версте замёрзнешь. Пойдём на квартиру.

Часа через два они выехали домой, в восемь вечера были в Кумылге, у Ницененковых. Павел сдал харчи женщинам, а сам стал кормить лошадей. Гаврила помогал ему и расспрашивал: дорогой они почти не разговаривали. Закутанный Павлом в два тулупа, Гаврила проспал всю дорогу.

— Павел, скажи, куда я еду? — спросил Гавриил.

— В разоренную станицу. Станица живет на полуголодном пайке, раздетая совершенно. А ты, Гаврила, из тюрьмы или из плена? — поинтересовался Павел.

— Из госпиталя. Кормить стали плохо, в палатах холод, обмундирования не хватает. Давай в станицу въезжать ночью, — попросил Гавриил.

Павел знал с детства закон: «Последний кусочек хлеба не доедай, последний глоток воды не допивай». Он приберег последнюю бутылку самогона, и вот теперь она пригодилась. Выпив свою чарку, Николай Нециненков заговорил:

— Я спрошу прямо: откуда и кто этот так бедно одетый человек?

— Будёновец. Демобилизованный из госпиталя, — ответил Павел.

— Не будет ли угодно будёновцу принять в подарок одежду и обувь, только гражданскую.

— Покажи, — встал с места Павел.

— Мы уезжаем. Остается брат Федя. Мы оставляем много одежды, много обуви, постель. А у Феди своего много. Наше все пойдет на свалку.

— Давайте нам. Мы раздадим в станице нуждающимся, — сказал Павел.

— Пожалуйста. Ваша станица выручила нас хлебом. Мы дадим ей одежду.

Николай повел приезжих в смежную комнату, там на койках и диванах лежали стопы одежды. Павел увидел мужские костюмы, женские платья, купеческие пальто и папахи.

— У них есть мальчик Коля восьми лет, — сказал Павел.

— Ого-го! У нас четверо мальчиков десяти — двенадцати лет. Мы закидаем Колю одеждой и обувью.

— А как я повезу это все в санях? — спросил Павел.

— И тут выход найдем. Дадим подсанки. Привяжем к твоим, на них увяжем мешки и люли-малина! Одеяла, простыни, подушки, перины класть? — спросил Николай.

— И перины можно, если дадите подсанки.

Тринадцать мешков одежды и обуви, шесть перин, шесть подушек, простыни и пододеяльники с одеялами легли на подсанки.

Ночью Павел и Гавриил сортировали одежду, подбирая Гавриилу и его семье. Утром Гавриил оделся во все купеческое и стал совершенно неузнаваем. К дому Гавриила подъехали днем. На улице людей не было. Встречать никто не вышел, но лица жены и Коли были видны через стекло. Павел подумал: «Или не угадывает, или одеть нечего». Всего Павел дал Гавриилу и его жене по три комплекта одежды и обуви. Кроме того, — три перины, все подушки, простыни и одеяла. Коле полный мешок одежды и обуви. Восемь мешков одежды Павел привёз домой и передал Даше. Даша с Ольгой Петровной разобрали всю одежду и разнесли по нуждающимся.

Сороковой день после гибели Сергея Долгова отмечали в его доме. Были родные, знакомые и настоятель церкви во имя иконы Божьей Матери «Знамение» отец Алексий. Говорил Михаил Долгов:

«Брат наш по крови и во Христе Сергий умер нелепой смертью. Попросим Бога нашего, Спасителя и сына Божьего Иисуса Христа простить все его вольные и невольные прегрешения и беззакония земные, и даровать ему своё царство небесное. Своей смертью Сергий спас нашу станицу от окончательного разграбления продотрядом. В амбарах нашей станицы еще есть зерно и мука, и если бы не смерть Сергея, то весь этот запас был бы увезён.

Упокой, Господи, душу раба Твоего Сергия».

Глава двадцатая

В конце февраля 1921 года в кабинет Ивана Павловича Горшкова вошли три нерусских мужчины и заявили:

— Нам нужна большая чистая комната. В Прихопёрской волости будет постоянный отдел ЧК.

— Сперва предъявите ваши документы, — потребовал Горшков.

— Давайте комнату, а там я всё предъявлю.

Горшков, с помощью Сенчукова и Прошина, освободил большую комнату в конце коридора.

— Комната готова, идите, смотрите, — пригласил Горшков приезжих.

— Годится, а теперь идите и работайте, — сказал один из прибывших с сильным кавказским акцентом.

— Ваши документы, — потребовал Горшков.

— Вот мой документ, — старший из приехавших сложил пальцы правой руки в дулю. — Я — Хасан. Так ко мне обращайся. Сам ко мне не ходи, а ходи, когда вызову. В друзья не набивайся. Я с такими не дружу.

— Мы не знаем друг друга. Чем я тебе не показался?

— Это ты меня не знаешь. А я тебя знаю, как облупленного. Ты завёл дружбу с дезертирами. Ты им — амнистию, а они тебе — зерно.

— Мы спасаем людей от голодной смерти.

— Кого спасаешь? Здесь казаки, а они всё равно будут уничтожены. Казаков больше нету. Вы всё провоевали. Почему ты без лампас? Почему не станица, а волость? Усёк, донской казак? Пройдёт год — два и земли донских, кубанских и терских казаков будут заселены народами Северного Кавказа.

— Это вы забрали Мартына Лукича и диакона отца Семиона? — спросил Горшков.

— Мы, а что?

— Почему с нами не согласовываете?

— Зачем? Мы и так знаем, что вы против, — с усмешкой ответил Хасан.

— Почему ночью?

— Потому что не хватает времени сгребать с земли человеческую нечисть.

— Кто решил судьбу этих стариков? Им более чем по семьдесят лет, а вы их боитесь.

— Я боюсь? Ты безобразничаешь, а я буду тебя бояться? И не сам ты безобразничаешь. У вас есть полубандит — полубудёновец, он вами вертит, как хочет. У вас не собака вертит хвостом, а хвост вертит собакой. Ладно, иди, недолго вам осталось…

Станица Прихопёрская

— Хасан, зря ты так говоришь. У нас одна задача с тобой, — примирительно сказал Горшков.

— Ладно, уходи, нам работать надо.

В кабинете Горшкова Прошин зло сказал:

— Ни одного русского. Хасан и ещё один — чеченцы, а третий — калмык. Уже делят наши земли и открыто заявляют, что казаков больше нету. Глядит, сволочь, в глаза и смеётся: «Вы всё провоевали». И, действительно, мы провоевали. Негодяи мы. Нету нам прощения. Вот Хасаны нас и накажут за все наши художества. Давайте решим, что нам делать.

Первым заговорил Степура:

— Моё мнение, надо убирать. И немедленно. Войдём, попросим прикурить. Я беру на себя Хасана. Когда буду прикуривать, ухвачу его за глотку и наганом по башке. Как вы? Я принесу с обеда три куля.

Согласен, — сказал Прошин, — беру на себя калмыка.

— Не знаю, — засомневался Горшков, — справлюсь ли я с чеченцем?

— Возьми калмыка, — ответил Прошин, — а я возьму чеченца.

Степура посадил Прошина на стул и показал, как он будет душить Хасана и бить его наганом. Постояли.

— Ну, с Богом, ребята. На узкой дорожке сошлись двое, кто кого.

Вышли в коридор. Степура закрыл входную дверь на крючок и вошёл в комнату приезжих. Остальные — следом за ним.

— Ребята, огоньку дайте, — Степура шагнул к сидящему за столом Хасану. Тот достал спички, и подавая их Степуре, глянул на него снизу вверх, оголив кадык. Степура левой рукой схватил Хасана за горло так, что в нем что-то хрустнуло, а правой, с зажатым в ней наганом, сильно ударил его по голове. Прошин то же самое проделал со вторым чеченцем, а Горшкову пришлось сперва бить калмыка револьвером по голове, а потом душить, потому что шея у того оказалась короткой и толстой и была обёрнута шарфом.

Все было кончено в течение минуты.

— Давайте перенесём трупы в соседнюю комнату, а здесь наведём порядок, — Горшков собрал бумаги Хасана и унёс к себе.

Прошин сходил во двор и в бумажке принёс горсть пыли. Легко дуя на пыль, он осыпал все столы, стулья, подоконники. Уходя, дунул на оставшуюся пыль и она разлетелась по всей комнате.

С крыльца Правления Горшков увидел большую арбу, стоявшую у дома Михаила Долгова. Горшков поспешил к нему. Он коротко рассказал о происшедшем и попросил, как стемнеет подъехать к дверям Правления.

На Тюсиной Яме все три мешка были отправлены под лёд. Отдельно — чёрная папка Хасана с привязанным к ней тонкой медной проволокой кирпичом.

Через пять дней из Кумылги в Прихопёрскую позвонили из ЧК, просили узнать, почему комната ЧК не отвечает на телефонные звонки. Иван Павлович положил телефонную трубку на стол и пошёл в коридор. Ступал он твёрдо, чтобы шаги его были слышны в трубке. Вернувшись, он доложил:

— На комнате ЧК висит замок.

— Вы когда последний раз видели Хасана? — спросили из Кумылги.

— Дней пять назад, а то и больше. Назаров Хасан со мной не контачит. Я пытался. Он отвергает наши контакты. Он самовольно действует на нашей территории. Ещё в середине февраля он ночью забрал у нас двоих стариков и не говорит, куда дел. А им обоим далеко за семьдесят. Он ведёт себя как абрек, взявший станицу в заложники. У нас люди волнуются. Хасана надо от нас немедленно забрать, — говорил Горшков.

— Как найдём — так заберём, — ответили из Кумылги. Ещё через три дня в Прихопёрскую приехали прокурор, Фёдор Иванович Сидоров, и заместитель председателя ЧК Кирим Суеркулов. Они зашли в Совет, поздоровались, честь по чести, познакомились. Первым заговорил прокурор:

— Кто из вас, товарищи, и когда видел Хасана Назарова?

— Я, Горшков Иван Павлович, председатель волостного Совета, видел Хасана восемь дней назад.

— Я, Сенчуков Степан Ефимович, военком, видел Хасана последний раз восемь дней назад.

— Я, Прошин Фёдор Иванович, начальник милиции, видел Хасана в последний раз восемь дней назад.

— Я думаю, товарищ Суеркулов, что Хасан и его команда разбежались по домам. Чеченцы — в Чечню, калмык — в Калмыкию. А там горы и степи. Их там никто и никогда не найдёт. Другие документы, другие фамилии. Надо списать и прекратить поиски, бесполезно тратить время, — сказал прокурор.

— Видимо, испугались суда. Некоторые наши товарищи требовали команду Хасана отдать под трибунал, — ответил Суеркулов.

— Вот теперь Вы, товарищ Суеркулов, рассуждаете правильно. Зачем Хасан из своей комнаты забрал все свои документы до единой бумажки? А чтобы не оставить следов. Надо закрывать дело, — подъитожил прокурор.

Глава двадцать первая

Жизнь продолжалась. В начале марта пришло извещение о том, что на станцию Себряково прибудет вагон соли для волостного Совета.

— Пошлём Степуру, он наймёт ломовых. Расставим их от Хопра до Сурка, будем разгружать соль в три руки. Управимся за день, — предложил Михаил Долгов.

Еще перевозили соль, а Степура собщил Прошину, что можно получить бесплатно целую цистерну керосина, за счёт округа. Степура договорился с железной дорогой насчет тары — бочек. Прошин, подумав, решил:

— Забирай, Степан Ефимович, весь керосин. Обеспечим своих людей на два года.

Не успели получить керосин, как пришла телеграмма из Москвы от врачей: шестнадцатого марта прибудет вагон с купленным оборудованием. Степура остался в Михайловке встречать и получать. Ломовые в Михайловке подъезжали к железнодорожным складам, грузили бочки под керосин, потом — в тупик, где стояла цистерна с керосином. Заполняли бочки керосином и шли по квартирам: лошадям и людям надо было отдохнуть. Восемнадцатого марта выехали из Михайловки, двадцатого прибыли в Прихопёрскую, разгрузились и, не мешкая, выехали обратно. На следующий день в Прихопёрской пошёл дождь, Хопёр взломало, станица оказалась отрезанной от мира. Начался повторяющийся из года в год, из века в век, процесс воскресения природы. Зазеленели бугры, вылез самый живучий из растений — типец[35]. Выкинул кое-где жёлтые маленькие звёздочки ранний подснежник. А вот, всем на удивление, сбочь бугорка, где кажется уже давно нет влаги, разложил по земле свои жёлто-зелёные мясистые листья и выкинул целый букет светло-оранжевых блестящих, как будто маслом постным смазанных цветов, первоцвет. Радуйся, прохожий. Невзрачный цветок выкинет вездесущая пастушья сумка. Потом зацветут тюльпаны разных расцветок: от жёлтого до голубого, но большинство — тёмно-красные.

Врачи и учитель достали в Москве больше того, что хотели. Мелочёвкой обеспечили себя на годы, но и крупные вещи привезли: три автономных электростанции, три рентгеновских установки, три прибора ЭКГ[36]. Всё это закупили за границей ещё при царе, лежало оно на складе и было найдено Сергеем Сергеевичем с помощью своих друзей. Надежда Константиновна Крупская от наших посланцев не отходила ни на шаг. Перед ней открывались все двери. Она предлагала нашим посланцам помочь деньгами Наркомата Здравоохранения. Сергей Сергеевич попросил оплатить автономные электростанции и ЭКГ. И оплатили.

Врач-стоматолог привёз новую бормашину, к ней много запчастей и автономную электростанцию. Учитель — учебники для всех школ волости и для всех классов, двадцать тысяч тетрадей, две тысячи альбомов для рисования, но главная покупка — это четыре тысячи метров полотна на одежду на следующий год ученикам и учителям. И ещё — подарок Надежды Константиновны Крупской — библиотеку в тысячу томов. Учитель возражал и говорил, что есть в школе библиотека в три тысячи томов. Крупская и слушать не хотела:

— Какая библиотека в отдалённой станице? Берите без разговоров.

Прощаясь, Крупская говорила:

— Вы у нас первые. Обращайтесь, когда вам надо — всегда поможем.

Двадцать седьмого марта, вечером, Михаилу Долгову позвонил из Михайловки Василий Плохотин. От имени отца передал: «Весной 1921 года можно сажать кукурузу, фасоль, горох, картошку и огородные культуры. Но всё сажать близко к воде. Придётся поливать. Летом будет очень жарко. Злаковые: пшеницу, ячмень, овёс, просо сеять не нужно». Михаил записал это очень подробно. За завтраком рассказал всё своей семье, попросил совета. Долго все молчали. Первой заговорила Даша:

— Для нашей семьи это хорошо, — мужчины отдохнут. Посадим, что советует Плохотин, и будем летом купаться и поливать. Хлеба у нас на четыре — пять лет, сена ещё на два года. Но мы одна такая семья. А остальные как? Царство Небесное рабам Божьим Наталье и Полине, крепкого здоровья рабе Божьей Екатерине, счастья и долгих лет жизни ей на радость окружающим её людям. Это они сберегли хозяйство, вокруг которого мы ютимся и ютимся неплохо. Но как быть остальным жителям станицы и хуторов? Если бы была моя воля, я бы сделала следующее: первое — закупила бы тридцать — сорок лошадей и с пятнадцатого апреля начала бы пахать общественное поле. Осенью посеять озимую рожь как можно больше. Весной посеять как можно больше яровых культур. Летом и осенью обмолотим и раздадим по дворам. Второе — организовала бы закуп зерна в хуторах нашей станицы. Вот так мы переживём всей станицей. В газетах пишут, что надо ликвидировать продовольственные отряды. Третье — я обратилась бы к жителям хуторов, где не было войны с просьбой: весной завести лишнюю наседку и пожертвовать каждой семье в станице десять курочек и петушка. К ним ещё раннюю ярку или старую овцу. Четвёртое — заготовить как можно больше крапивы. Она полезна и для животных, и для человека. Пятое — не оставить ни одного жёлудя, ни одного гриба, ни одного яблока в лесу, ни одной тернины. Собрать дикую мяту, душицу, чобор, зверобой для чая. Шестое — ловить рыбу вёршами, закидушками, удочками всем: и детям, и женщинам, и старикам. Солить и сушить в русских печах. Я сказала всё, — заявила Даша. Михаил Иванович зааплодировал.

— Единственное, что я могу добавить, так это: написать письма и разослать по окружающим нас хуторам и станицам, а может быть и в округ.

После завтрака Михаил Иванович пошёл в Совет и рассказал о звонке Плохотина.

В день отправки врачей и учителя в Москву, Долгов спросил стоматолога:

— Как идут личные дела?

— Спасибо, Михаил Иванович, вернусь из Москвы и буду официально жениться.

— Я очень рад. Это прекрасная женщина.

После проводов, в приемной Правления к Михаилу подошёл молодой человек, по виду купец:

— Вы, Михаил Иванович Долгов?

— Я.

— Купите дом.

— Какой дом? — спросил Михаил.

— Мой.

— Вы же его недавно купили?

— Правильно. Но условия жизни изменились. Я хочу занять дальние хутора станицы от Калинина до Нового. А там ещё Ежовка и Андрияновка, про которые все забыли. У меня центр будет в Белогорском, мне до Вёшек двадцать пять километров, а до Прихопёрской — шестьдесят. А до Себряково — сто шестьдесят.

— Сколько надо заплатить за дом, — спросил Михаил.

— Сговоримся, я покупал его дешево. Хозяевам надо было срочно продать, они уезжали.

— Побудьте здесь. Я Вас позову, — попросил Долгов. Михаил зашёл в кабинет.

— Друзья, я купил дом под больницу.

— Какой дом? — спросил Прошин.

— Восемь комнат наверху, восемь — внизу. Пока врачи с покупками приедут, у них будет новая больница.

Когда была оформлена купчая, а купец получил деньги и ушёл, Михаил сказал:

— Я иду к братьям Левченко и братьям Лазаренко. Нанимаю их, и они с завтрашнего дня начинают ремонт больницы.

Тридцатого марта Михаил Долгов въехал на базарную площадь хутора Рябовского. Через час с Воронежской дороги из-за садов подъехали трое саней, за каждыми из которых были привязаны по пять лошадей. Михаил и приехавшие с ним коновал и помошники подошли к лошадям. Коновал стал их осматривать, а Михаил — прицениваться. Просмотрев лошадей, коновал шепнул Михаилу:

— Лошади все здоровые, можно смело покупать.

Вернулись домой второго апреля. Тридцать лошадей и тридцать комплектов одноконной и пароконной сбруи передали Красненькому, который нашёл места для лошадей в купеческих конюшнях. Прощаясь, перед уходом домой, Михаил говорил:

— Надо собрать пятнадцать — двадцать плугов. Будем пахать ранние пары.

Четырнадцатого апреля, когда, по сложившейся традиции, казаки Прихопёрской станицы выезжали на весенний сев, Михаил поехал в поле посмотреть свою озимую рожь. Найдя свою полосу, Михаил спешился, нагнулся, стал сгребать озимку. И она сгребалась… Михаил понял, что озимка пропала полностью. Поглядев кругом, он увидел в стороне двух человек и лошадь, запряжённую в телегу. Михаил поспешил туда. Подъехал, спешился, поручкался:

— Ну, что, Егор Кузьмич и Кузьма Лукич, решили посеять?

— Решил, Михаил. Страшно не сеять. Не посею — а семена поем. А на что надеяться? А семья? От семерых детей осталось четверо. Да мы с женой. Да мать пришла, внучка привела. Сестра жинки, а её дочь в тифу умерла, зять у Будённого погиб. Я не участвовал в гражданской войне. Я — инвалид Первой мировой войны. Скажи мне, что это за Будённый? Где не послышишь: «погиб у Будённого», «погиб у Будённого».

— Егор Кузмич, тебе учительницы ничего не дали?

— Учительницы дали детям одежду и обувь. А Елизавета Васильевна дала мне: сапоги новые, штаны суконные с лампасами, но лампасы я спорол, китель офицерский, гимнастёрку, три смены белья, офицерский полушубок, папаху с красным верхом. Просила поминать раба Божьего Сергея.

— Поминаешь? — спросил Михаил.

— Поминаю утром и вечером.

— Поедемте, Егор Кузмич и Фома Кузмич, домой. Приберите и сберегите семена до следующего года. Сгрузите семена, берите два чистых мешка и езжайте к ветрякам. А я поеду к ветрячнику, возьму ключ от ветряка и выдам тебе муку и пшено на мать и на её внучка. Они — не нахлебники, они — равноправные члены семьи. В Библии сказано: «почитай отца и мать своих и будешь долговечным». Егор Кузмич, я принял четверых девочек. Прими ты одного. И забудь, что он тебе не родной.

— Приму, Михаил. Приму и забуду.

Получив муку и пшено, Егор Кузмич подвёз их к крыльцу, вызвал мать, её внучка и сказал:

— Мама и ты, Вася, знайте, что эта мука и это пшено — ваши. На вас получены. Куда поставить?

— Если можно, то в общий котел, — сказала мать.

Глава двадцать вторая

Первый раз были на рыбалке десятого мая и не видели ни одной рыбы. К вечеру на рыболовецкий стан к Михаилу пришли Сенчуков, Прошин и Горшков:

— Михаил, мы хотим побыть у тебя, посмотреть, как ты ловишь рыбу. Завтра воскресенье.

— Милости просим.

Михаил отозвал Павла:

— Езжай домой, попроси женщин убрать всё, а сам привези две буханки хлеба, сала, яиц полведра, ведро картошки варёной, солки всякой и три бутылки самогонки.

Павел вернулся до заката солнца. Сумки — в арбу, лошадям — овса и сена. Дул сильный ветер.

— Я думал ужинать на травке, но такой ветродуй, что и стакан вырвет из рук. Давайте устраиваться в арбе.

Михаил полез в арбу первым, зажег свечу, стал распределять: Павлик — крайний, он сегодня дежурный. Завтра дежурный я. Со мной рядом кто-либо из вас. И двое по правой стороне.

— Екатерина Ивановна прислала клеенку, — сказал Павел.

— Хорошо, расстелим. Свечку на середину. Все, что есть в печи, все на стол мечи, — балагурил Михаил.

Выложив съестное из сумок, он дал резать хлеб Федору Ивановичу, а сало — Степуре. Сам Михаил стал разливать спиртное. Раздав стаканы, призвал:

— Запасайтесь закуской, братцы.

— Для меня лучшая закуска — соленый огурец, — отозвался Степура.

— За наше здоровье. За службу людям. За рыбалку, — призвал Михаил.

Выпив, налегли на закуску.

— Пламя свечи не шелохнется, а за кибиткой — ветер такой, что чуть арбу не переворачивает, — сказал Горшков.

— Слушайте, — прервал его Павел и откинул брезент. Все услышали звуки, которые издаёт стадо скота, идущее по мелководью.

— Откуда тут взялся скот? — удивился Прошин.

— Это не скот, это рыба, — ответил Михаил.

Павел быстро побежал к верхней затворке. Он видел, как белые пятна в воде двигались в садок, через некоторое время крупное белое пятно пошло в старицу, за ним второе. Павел поднял сеть верхней затворки и кинул её на сучок кола, вбитого рядом. Вода словно кипела по всему садку. Рыбы собралось много.

— Фёдор Иванович — со мной, остальные — заводите бредень.

Михаил и Прошин поплыли на лодке ко второй старице. Еще издали они увидели, как кипит вода у нижней затворки.

Выловив пять чувалов рыбы и сложив два чувала в лодку, они вернулись на стан. За тремя чувалами Михаил сплавал отдельно.

Выбрали всю рыбу, её оказалось двадцать шесть кулей.

— Я предлагаю взять каждому по четыре рыбины, а остальную развезти по дворам. Сегодня Вербное воскресенье. Пусть люди порадуются, — предложил Михаил, — а к вечеру у нас будет ещё столько же рыбы.

Идя домой и неся в каждой руке по два сазана, нанизанных на проволоку, Горшков, Прошин и Степура беседовали.

— Не пойму я Михаила. Двадцать шесть кулей рыбы раздал, кучу муки развёз бесплатно по дворам. Я бы никогда так не сделал. Да на меня тогда жена пошла бы с колом, — говорил Степура.

— Это он делает потому, что он верующий человек. Легко ему жить, — ответил Прошин.

Одиннадцать дней продолжалась рыбалка. На двенадцатое утро верхняя затворка обсохла, но рыба еще подходила к этому месту. Это заметил Семён, молодой парень, которого Михаил взял в свою рыболовецкую бригаду. Семён предложил:

— Михаил Иванович, давайте лопатами прокопаем канаву в два — три штыка, рыба снова пойдёт к нам в садок.

— Молодец, Сеня! Давай!

Еще до заката солнца канава была готова.

— Михаил Иванович, езжайте домой, я раскопаю перемычку и буду дежурить. Пока Вы приедете, у меня чувал сазанов будет, — предложил Семён.

— Оставайся с Богом, Сеня, — ответил Михаил.

Семён улёгся в гнездо, укрылся тулупом и смотрел на разрушенную перемычку. Покуривая, он стал вспоминать рыбалку, как на его глазах из садка ушёл сазан не меньше метра в длину. Где он теперь? В старице? А зимой может погибнуть. Как глубокой осенью или зимой ловить рыбу в старице, и в самом Хопре. Рыба становится на ямах. Запустить бредень, захватить рыбу. А куда её девать? Дома восемь двадцативедёрных бочек солёной рыбы. Шесть мешков вяленой. Три ящика копчённой. Конечно, если продать в Михайловке, это деньги. Но как туда добраться? Восемьдесят вёрст. Денег надо много, одежды почти нету. Койки пустые, спим на голых досках. Просить надо Михаила Ивановича. У него две пары лошадей и две пары быков. А там, на толчке можно купить, чего хочешь. Закуривая в третий раз, Семён отвлёкся и вдруг услышал всплеск. Глянул на канаву и увидел, как сазаны косяком, толкаясь, шли в садок. У Семёна хватило выдержки не шевельнуться. Он лежал и смотрел. А сазаны шли и шли по канаве.

Подошёл Михаил:

— Что будем делать с рыбой, Сеня?

— Ловить будем, солить будем, на базар повезём.

— Правильно говоришь, Сеня, — одобрил Михаил.

Тринадцатого июня выехали на Рябовский базар. Везли по четыре бочки солёной рыбы, на лошадях и быках Михаила Долгова. Семён, кроме рыбы, вез сорок вёдер картошки. Четырнадцатого июня в середине дня, на торговой площади хутора Рябовского стали четыре подводы: две конных, две бычьих. Всю рыбу и картошку продали на подторжках четырнадцатого июня. Солнце ещё не село, а рыба была продана.

— Михаил Иванович, помогите мне купить пару лошадей.

— Ты, Сеня, хочешь купить пару лошадей? — с изумлением спросил Михаил.

— Хочу, дядя Миша, — ответил Семён.

— Молодец, Сеня. Павел Фомич, поди сюда. Послушай, что говорит Семён. Он хочет купить лошадей.

— И правильно.

— Вы помогите мне выбрать их. Я не очень разбираюсь, — попросил Семён.

— Пойдём, Сеня. Павел Фомич, оставайся на стану.

У продавцов они увидели пару светло-гнедых, белоногих, сытых, чистых коней, запряженных в рессорный тарантас. В тарантасе сидели двое мужиков. К тарантасу была привязана бричка-тавричанка. И тавричанка, и тарантас были почти новые. Михаил и Семён подошли к тарантасу.

— Что продаёте, мужики? — спросил Михаил Иванович.

— Всё продаём. И лошадей, и тарантас, и тавричанку.

— Сторговались.

Возвратившись с базара, Павел поехал домой, а Михаил заехал к Семену, помочь снять рыбные кадки. Семен подъехал к крыльцу своего дома и громко свистнул. На крыльцо вышли две женщины и мальчик лет пяти — шести.

— Уважаемые мои мамаши. Лошади, которых вы видите, со вчерашнего дня принадлежат нашей семье. И тарантас, и тавричанка тоже. Я продал рыбу и картошку, а купил коней, тарантас, тавричанку и кое-что из одежды. Женщина и мальчик ушли в дом. Михаил обратился к матери Семена:

— Акулина Гавриловна, это что за женщина?

— Это моя сестра, крестная Сени. Её сын, Федя, мой крестник.

— Давно она живет у вас?

— Пришли еще в Филиппов пост. Они жили на Долгом. Хата разваливается, муж погиб у Будённого. Мы дали им две комнаты.

— А когда я развозил муку, они где жили?

— Здесь жили, — сказала Акулина Гавриловна.

— Муку получали?

— Нет. Они не стояли на учете.

— А почему мне не сказали?

— Михаил Иванович, мы люди бедные, но совесть еще не потеряли.

— Совесть надо вспоминать тогда, когда хотим сделать дурное дело. Семен, возьми метрики крестной и братика и сходи к Ивану Никитовичу, поставь их на учет. Потом запряги своих коней в тавричанку, возьми три куля, поедем на ветряк, получим на них муку и пшено.

Команда Михаила Долгова принялась за подготовку к посадке луговых огородов и степному покосу.

Пахать огороды собирались тремя плугами. Большие лошади, Семеновы лошади и две пары быков. Решили начать с огорода Ивана Ананьевича. Но если ему сажать, то надо сажать огороды всему хутору. Михаил Иванович накануне на легких лошадях побывал у Ивана Ананьевича, прикинул, где и как будут пахать завтра. Попросил Катю сготовить харчей человек на пятьдесят. Картошки взять семенной ведер двадцать, мешок картошки на еду, мешок муки и мешок пшена. Иван Ананьевич оповестил весь хутор. Пахали и сажали над берегом старицы, поближе к воде. От самой воды двадцать метров оставили под овощи. А дальше под картошку, кукурузу, горох, фасоль, чечевицу и подсолнух. Работали в трех местах, а обедать собрались на огород Ивана Ананьевича. Обедало пятьдесят человек. Досталось по яйцу, по две картофелины, по куску хлеба и по куску сала. Запивали взваром.

После обеда, Даша подошла к Михаилу:

— Михаил Иванович, на покос повара нужны будут?

— Обязательно. А кто был в прошлом году?

— Не знаю. Я рекомендую своих сестричек, чистоплотные, хлопотные девчата. Уже два сезона работали в соседнем хуторе у Буданова.

— Позови, Даша. Познакомимся.

Вместе с девчатами пришел парень, встал в сторонке. Смуглый, черноволосый, среднего роста. Когда разговор Михаила с Саней и Тоней закончился, парень подошел к нему. Заметно заикаясь, заговорил:

— Я Поляков Иван, примите меня на работу.

— А что ты умеешь делать? — спросил Михаил.

— Все, что требуется на покосе травы. Косить ручной косой, сгребать, копнить, класть стога и скирды. Два сезона работал на травокоске и конных граблях.

— Да ты, оказывается, мастер на все руки!

— Выходит так, — согласился Иван.

— Ладно. Через неделю, то есть в следующий понедельник, придёшь утром. За эту неделю ты должен управиться с огородом и сделать, на паях с соседом, шалаш.

В этот день случилась беда. Скоропостижно, прямо в постели, умерла жена Ивана Павловича Горшкова — Мисаила. Врач, Сергей Сергеевич, определил инфаркт. Иван Павлович, бывший будёновец и командир эскадрона, когда гроб с телом Мисаилы опустили в могилу, заплакал навзрыд. По совету Елизаветы Васильевны, Иван Павлович написал письмо в Александровскую Софии. От себя Елизавета Васильевна писала Соне, что находится «родственник» и для неё, и попросила прислать фотографию. Соня прислала и стала ждать. Продукты у неё ещё тянулись, но были уже на исходе. По окончанию траура за Соней поехали в Александровскую на больших лошадях Михаил и Горшков. Разговор с Соней был коротким. Она согласилась переехать в Прихопёрскую и стать женой Ивана Павловича. На следующий день погрузили Сонино имущество: три сундука. Встречать в Прихопёрской Соню пришли Сиволобовы, Прошины, Екатерина Ивановна, Мария Фоминична. Лиза и Соня бросились друг другу навстречу. Долго стояли обнявшись. Многое связывало их: детство, юность, замужество, потеря мужей, голод, потеря всех близких. Разгрузку оставили до завтра. Сели ужинать тем, что приготовили Лиза и Даша. За ужином Павел говорил:

— Многоуважаемая София Михайловна, мы, твои друзья, приветствуем тебя среди нас. Мы тебя не знали. Но со слов Лизы, Елизаветы Васильевны, мы тебя полюбили. Лиза у нас прижилась с первого дня. Приживись и ты, Соня. Моя судьба схожа с твоей и Лизиной. Я знаю, как тяжело лишаться того, кого любил. Мы с Лизой это пережили. Переживёшь и ты, Соня.

Сегодня мы вручили тебе друга нашего, Ивана Павловича. Это хороший человек, верный товарищ. С ним можно идти в разведку. Он не предаст и не продаст. Я желаю вам быстрее преодолеть всё и строить новую жизнь, а мы — ваши друзья — будем смотреть на вас и радоваться. Долгих вам, Софья Михайловна и Иван Павлович, лет жизни, крепкого здоровья, семейного счастья, многоголосого детского крика в вашем доме и всяческой удачи. Выпьем за это.

Глава двадцать третья

Первые подводы с овчинами, кожами, одеждой и обувью пришли к школе десятого февраля с хуторов Михеевского и Астаховского. Их было шесть. Ездовые сказали, что это только начало. Завтра — послезавтра из этих хуторов ещё придут подводы. А там ещё хутор Никулин, хутор Реутский; хутора по речке: Калинин, Краснополов, Панкрашинский; степные хутора: Новый, Есенёв, Еланский, Белогоровский, Любишкин, Андриянов, Ежовка. Да по берегу Хопра двенадцать хуторов. Так что одежды будет много. Встречали подводы женщины, назначенные Дашей. Мешки с одеждой и обувью сгружали в школе. Шерсть, кожи и овчины Даша сама развозила по ремесленникам. В школу Даша вернулась на паре лошадей, управлял которыми Павел. Она привезла ведро щей, ведро пшённой каши, заправленной постным маслом и сахаром, ведро взвара. Одна из помошниц сказала, что ей обязательно надо сходить домой и покормить детей: у неё двое ребят десяти и восьми лет. После обеда Даша обвязала ведро с остатками щей чистой тряпкой, ведро с остатками каши накрыла крышкой и с куском хлеба отдала ей.

— А теперь иди и корми своих сынов, — сказала Даша.

— Спасибо, Дарья Ивановна, — проговорила женщина сквозь слёзы севшим от волнения голосом.

Даша вышла на крыльцо. К ней подошёл мужчина.

— Вы Дарья Ивановна?

— Я.

— Примите шесть мешков с одеждой и обувью, двадцать овчин и пять кож. Это только на моей подводе.

— Мешки с одеждой заносите в школу, а овчины, кожы, шерсть повезём по мастерам.

На других пяти подводах было по четыре мешка с одеждой, по четыре мешка с шерстью, кожы, овчины.

— В нашем хуторе Астаховском пыль стоит коромыслом. Бабы вытрясают нафталин, табачную пыль, отдают вещи с радостью и хвалятся одна перед другой, кто больше даст, — сказал один из возчиков.

Когда Даша вернулась в школу, женщины показали ей узел с женскими вещами: две юбки тёмно синего сукна и такие же кофты, отделанные чёрными рюшами, два головных платка под кофты, две пары чёрных ботинок, совсем новых; четыре шёлковых сорочки, две пары новых глубоких галош. Среди вещей нашли бумагу с надписью: «Поминайте Любу и Веру за упокоение». Даша сказала:

— Давайте этот помин отдадим дочкам Климановны. У них ничего нету, живут в чужой полуразвалившейся заброшенной хате.

— Климановне — не грех. Отец её, диакон, помер от разрыва сердца. Когда «саранча» сожгла его дом со старухой матерью, а ему не дали её спасти, — сказала одна из женщин.

— Дарья Ивановна, если мы им это отдадим, они всё равно будут раздетыми. Не пойдут они в ботинках на высоком подборе по снегу за водой. Мы тут им ещё подобрали четыре халата, четыре кофты с юбками расхожими, две тёплые зимние кофты на вате, мужской на вате пиджак, совсем новый. Трое валенок: двое новые, а одни подшитые; и одни на всех сапоги. Как пойдём домой, так занесём. Бумагу покажем. Пусть положат за иконы и не забывают поминать Веру и Любу.

— Я согласна, — сказала Дарья Ивановна.

— А вот ещё узел, да побольше. Батюшки, да тут целая справа: штаны с лампасами. Нет, двое штанов, суконные. Нет, трое. Одни нанковые. Две гимнастёрки шерстяные, сапоги яловые новые, а в них портянки армейские, бельё два комплекта, чулки шерстяные. И вот бумага. Читайте, Дарья Ивановна.

— Поминайте раба Божьего Семёна, — прочитала Даша. — Вчера за ужином Михаил Иванович говорил, что он видел такую картину: жена сидит, латает штаны мужа, а тот сидит на печке без штан.

— Это он про моего Родиона говорил.

— Правда, Михаил Иванович называл Родиона, — подтвердила Даша.

— Михаил Иванович дал Родиону полкисета табака, бумаги и коробок спичек, — сказала женщина.

— Ну что же, Мария Сергеевна, забирайте. Может ещё что добавите? — разрешила Дарья Ивановна, — Будем делать так: разбирая и сортируя одежду, приоденьтесь сами, приоденьте своих близких, не забудьте о родителях, а потом будем одевать всех по очереди. Только не забывайте говорить мне о том, что вы взяли. Одежды, как мне видится, будет много.

К Даше подошла женщина. На голове её была курпяйчатая[37] папаха с красным верхом, а на плечи накинут офицерский полушубок. Она сказала:

— Может отдадим Марии Сергеевне для Родиона?

— Я не возражаю, — согласилась Даша.

— А там в куле к этому полушубку ничего не было? — спросила одна из женщин.

— Я не особенно приглядывалась, — сказала первая женщина.

— Давай проверим, — предложила Даша, — в каком куле был полушубок?

— Да вот в новом бязевом.

Даша стала вынимать содержимое куля: двое штанов с лампасами, две гимнастёрки шерстяные, видимо офицерские, два комплекта белья, сапоги.

— Да вот ещё полушубок и папаха, — сказала первая женщина.

— Родиону будет много, — высказалась Даша.

От третьего стола подошла женщина, закрыла лицо руками и заплакала.

— Господи, как же тяжело просить! Лучше тысячу раз отдать. Дарья Ивановна, бабочки, отдайте это всё моему Петру. Он ещё голее, чем Родион, — сквозь рыдания говорила Клавдия Петровна, жена того Петра, который не хотел крестить лба, в Михайловке, — у него всё своё было. Я вышла за него с сундуком, набитым коленом, а теперь осталось лишь то, что на мне.

— Клавдия Петровна, успокойтесь, не вводите нас в слёзы. Если мы все заревём, то крыша со школы слетит. Забери это всё своему Петру и себе подбери, что надо. Смотрите, ещё подводы подошли. Пойдёмте, бабочки, встречать, — позвала Даша.

На крыльце Даша спросила у подошедших трёх женщин:

— Откуда, бабоньки? Много ль привезли?

— С Никулина, — ответила румяная круглолицая, лет тридцати, казачка, — всего двадцать один мешок. По семь на подводе. Это с половины хутора. Завтра ещё столько будет.

— У вас что казаки перевелись? — спросила Даша.

— Нет. Они валенки подшивают. Не пробитые, чтобы они не пробились.

— Помогите снести, — попросила Даша.

Глава двадцать четвертая

К пятнадцатому августа 1921 года все ученики Прихопёрской станицы от восьми до пятнадцати лет записались в школу. Все они были обеспечены школьной формой и двумя комплектами одежды. Списки учеников по классам были вывешены на дверях классов.

Ещё в начале марта 1921 года заведующий школой Пантелеймон Кузьмич уехал из станицы Прихопёрской. Его увезли сыны. Он не бросил школу на произвол судьбы: сообщил в округ, что уезжает, а Дашу уговорил написать заявление на должность заведующей школой.

Десятого августа Даша получила распоряжение прибыть самой и обеспечить явку учителей Прихопёрской школы в Кумылгу двадцатого августа к десяти утра. Повёз учителей на малой арбе и на лёгких лошадях Павел.

Совещание проводил и делал доклад инспектор ОкрОНО Игорь Григорьевич Ненашев.

В докладе ставились задачи:

1. Как можно больше детей привлечь в школы.

2. Дать глубокие знания учащимся.

Первым выступил учитель Кумылженской школы, он заявил:

— Если округ не поможет с питанием учеников, с одеждой, обувью, учебниками и школьными принадлежностями, то Кумылженская школа работу не начнёт. А если начнёт первого сентября, то третьего сентября школа закроется: учителя и ученики уйдут искать еду. А основной едой для людей Кумылги является трава и мясо ракушки — беззубки.

Вторым выступающим был бывший учитель Кумылженской, а теперь учитель Прихопёрской школы, Николай Степанович Кругляков. Он сказал:

— Уважаемые присутствующие, я бывший учитель станицы Кумылженской, где проработал сорок два года. Сейчас мне — шестьдесят два. В Прихопёрской школе могли обойтись и без меня. Но их, а теперь наш, попечитель школы и больницы, Долгов Михаил Иванович, пожалел меня, спас от голодной смерти, увёз к себе в станицу. Видели ли это руководители Кумылженской волости? Нет, не видели. Они при закрытых от жары и от людских глаз ставнях окон жевали паёк, который им присылали из округа. Они не видели, как этот попечитель Долгов увёз из Кумылги лучшего врача-хирурга Сомова Сергея Сергеевича и врача-стоматолога Корнеева Владимира Григорьевича.

Руководители Кумылги не видели, как этот попечитель обеспечил свою станицу солью и керосином, школьными принадлежностями и рыболовецкими снастями. Сейчас во многих дворах станицы Прихопёрской есть солёная, вяленая, сушёная и копчёная рыба. Станица с голоду не умрёт.

Волостной Совет и попечитель Долгов нашли хуторишки, хуторцы, где амбары ломились от хлеба. Они у тех хуторян просили ради Христа, им давали, они мололи и развозили по дворам, спасали людей от смерти и спасли. А сейчас у них запас зерна двухгодичный.

Человек до пятидесяти лет работает на авторитет, а с пяти-десяти авторитет работает на человека. Вы вынудили меня в самом конце жизни оставить Кумылгу — мою вторую Родину. Здесь я первый раз вошёл в класс. Здесь я в первый раз сказал: «Здравствуйте, дети!» Здесь я показал, как пишется буква «А». Здесь я думал и сложить свои кости. Нет. Вы выгнали меня. От стыда уйдите в отставку, пока вам не ширяют люди пальцами в глаза. А в Прихопёрской на третий день после переезда дали мне деньги и я поехал в Москву к Крупской. Она не отходила от меня ни на шаг до тех пор, пока мы не купили всё, что нам надо было для школы. Но главное — это подарок Надежды Константиновны — библиотека в тысячу томов. Я объяснял, что у нас своя библиотека в три тысячи, но она не поверила и настояла, чтобы я взял книги и это не всё. Крупская помогла мне достать четыре тысячи аршин мануфактуры на одежду учащимся и учителям на будущий год. Я рассказал Крупской, как живёт и работает Прихопёрская станица и Кумылга. Она обещала вызвать кумылженских руководителей в Совнарком и спросить, как они докатились до такой жизни.

Ваша школа не начнёт работу первого сентября. Хватит. Доскажет Дарья Ивановна.

Даша в своём выступлении сообщила о том, что Прихопёрская начальная четырёхклассная школа полностью готова к началу учебного года и снабжена всем необходимым на три года вперёд. Она рассказала, что наделала «саранча» в станице, и как собирали хлеб, одежду, обувь, шерсть, кожи, овчины. Как их переделывали в одежду и обувь для школьников. Об организации питания в школе, о медицинском осмотре учащихся перед началом учебного года.

После окончания совещания инспектор ОкрРОНО подозвал к себе Дашу:

— Дарья Ивановна, я завтра к вам приеду, хочу посмотреть на вашу школу.

— Я хочу Вам предложить другой вариант. Сейчас Вы пойдёте со мной, мы пообедаем и поедем к нам в станицу. Приедем к вечеру, поужинаем, хорошо выспимся. Утром позавтракаем, Вы посмотрите школу, библиотеку и пойдём по станице смотреть «чудо».

Послезавтра у нас родительское собрание в десять часов утра. После него пообедаем и отвезём Вас в Кумылгу.

— Годится. Подождите меня. Я соберу свои вещи.

Обед был богатым. Жены ницененковых ребят сварили борщ на мясном бульоне, крутую пшенную кашу заправили топлёным коровьим маслом, мясо отварное, сало, варёные яйца, картошка варёная в мундирах, свежие огурцы и помидоры.

Из Кумылги вернулись ещё до заката солнца. Екатерина Ивановна дала гостю умыться, помыть ноги, показала комнату. Пришли жёны Иванов на дойку. Стала доить корову и Даша. С полива огородов вернулся Михаил со всеми девочками. На ужин: борщ, мясо, вареники с творогом в сметане и на запивку стакан молока.

Утром инспектор, Даша и Михаил пошли в школу. Там их ждали Ольга Петровна, Елизавета Васильевна, София Михайловна и Николай Степанович.

Поздоровавшись, инспектор поинтересовался: «Кого какие проблемы волнуют?»

— Как вы поможете школам Прихопёрским, где была «саранча», одеждой, продуктами, обувью? — спросил Николай Степанович.

— На нынешний день никак не поможем. Ничего у нас нет. Москва ничего не даёт.

— Начало учебного года будет сорвано?

— Может не везде. У вас, в Букановской, в Урюпинской, Глазуновской и ещё кое-где начнут работать, в Шкурихе.

Осмотрев школу и библиотеку, пошли по станице. Заглянули в один из дворов.

— Здравствуйте, хозяюшка. Что Вы делаете для школы? — спросил инспектор.

— Уже ничего. То, что мне поручалось, я сделала. Сшила двенадцать штанов, двенадцать рубах, шесть платьев форменных для девочек. Изделия мои Дарья Ивановна и Ольга Петровна унесли по назначению. Мой муж сшил десять пар чириков на стельках, на хороших подошвах, на шпильках в три ряда, с каблучком, с железными набойками на носках и каблуке.

— Посмотреть можно?

— Нет. Изделия уже отданы. Да вот в соседнем дворе мальчик получил наши двое штанов, три рубахи, чирики. Можно поглядеть. Сергеевна, вынеси чирики, люди посмотреть хотят! — закричала хозяйка соседке.

— До свиданья, хозяюшка, спасибо, — сказал инспектор.

На улице к ним подошла женщина с чириками в руках.

Инспектор взял чирики рассмотрел их со всех сторон:

— Не сразу отличишь от фабричных. Кто работал?

— Сергей Петрович. Мастер!

— А Ваш муж что делал? — спросил инспектор.

— Помогал выделывать товар из кожи вот на эти чирики и сапоги.

— Его можно видеть?

— Нет. Он поливает огород пожарным насосом. Наша очередь сегодня.

— Как это, пожарным насосом? — спросил инспектор.

— Очень просто. Завози насос в Хопёр, расстилай шланг до огорода и качай насос. Вода по шлангу придёт на огород. Распределяй по огороду. Вам лучше всего заглянуть к Коваленко. Он ещё не закончил свой оброк. Болел целый месяц. Сергей Петрович ходил к Коваленко взять товар, чтобы помочь выполнить задание. Он не дал и сказал: «Возьмёшь, когда помру, а живой не дам. Ты хочешь лишить меня возможности участвовать в святом деле? Лучше уходи, Сергей Петрович, не вводи меня во грех». Я сегодня у них была, он жив и здоров, и работает.

— Спасибо, хозяйка. Где живёт Коваленко?

— А вот через дорогу. Голубые створки и голубая калитка.

Коваленко встретил гостей радушно. Дашу посадил на диван, а инспектору предложил табуретку:

— Садитесь, гости дорогие, в ногах правды нет, — говорил Коваленко, показывая свои изделия: чирики и сапоги.

— Всю обувь делаю на номер, а то и на два больше, т. е. на вырост. Мне осталось пару сапог сшить и пару чириков.

Сапоги сошью сам, а чирики — мой ученик. Он уже сдал экзамен, он теперь мастер. Я посылал его на экзамен к Кириллу Клименко, мастеру высшей пробы. Мой ученик получил у него лучшую оценку.

— Кто вас снабжает товаром? — спросил инспектор.

— Скорняк Котов, мастер-золотые руки.

Коваленко достал из тумбочки свёрнутый в трубку клочок выделанной и покрашенной в тёмно-коричневый цвет кожи:

— Смотрите. Возьмите в руки. Это фабричная юфть, не отличишь. Ей износу не будет.

— Скажите, Алексей Фёдорович, почему вся станица работает на школу, на учеников? — спросил инспектор.

— Во-первых, станица работает на детей, а значит на себя. Станицы без детей нет. Сегодня она есть, а завтра старики вымерли, а детей нету — конец. Этому делу надо было сделать закваску. А потом, когда это дело поднимется, надо его замесить. Потом можно печь. Вот мы и печём. Я пеку сапоги. Закваску сделала Даша. Живя в работницах, она умудрилась досдать экзамены в гимназии и стать учительницей. Один человек сказал: «Золото везде блестит. Брось кусок золота в грязь, оно и там заблестит». Даша встала и вышла во двор.

— Видите, товарищ инспектор. Стесняется похвалы. Замес делать, то есть собрать сырьё и переделать его на вещи, помог ей Михаил Иванович Долгов, у него она живёт в работницах. Он размолол собственную пшеницу и сам развёз по дворам и раздал по ведру муки на едока. Потом нашёл зерно в хуторишках, размолол и развёз уже два раза по четыре ведра муки на едока. Готовится ещё развозить по пять вёдер на члена семьи. Развозит без пропусков всем живущим в станице. После этого Дарья Ивановна обращается к нам и просит переделать сырьё и пошить вещи. Кто откажется? Нету такого! Вот ответ на Ваш вопрос.

У меня нет детей школьного возраста, а я хожу на собрания, где учительствует Дарья Ивановна. Вы слышали, как она говорит? Буква к букве, слово к слову, всё сказано и ничего лишнего. А Вы слышали, как она поёт? Как она играет на скрипке и на гармошке? Не видели, как она пляшет?

— Алексей Фёдорович, разрешите мне угостить Вас папиросой, — предложил инспектор.

— С великим удовольствием закурю.

Инспектор взял себе папиросу, закурил, а пачку, в которой оставалось пять — шесть папирос, и коробку спичек дал Коваленко, говоря:

— Это Вам, Алексей Фёдорович, подарок.

— Спасибо, скажите, есть ещё в округе подобные примеры подготовки к возобновлению работ школ?

— Нет, ничего подобного нет. Идея ваших дел могла родиться только в очень светлой голове. Если повнимательнее посмотреть на ваши дела, то ничего удивительного нет, кроме добровольного труда на общее благо. Это какой-то первобытный коммунизм. А остальное: у одного взять, а другому дать — простое дело. Но до этого простого дела надо было додуматься. Нужен гений. Всё гениальное — просто. Таких гениев не нашлось нигде, а у вас нашёлся, — высказался инспектор.

— Да не один, а два: Михаил Иванович и Дарья Ивановна, — добавил Алексей Фёдорович.

Попрощались Алексей Фёдорович и инспектор очень тепло: они жали друг другу руки, желали здоровья, удачи, счастья.

Игорь Григорьевич, выйдя от Коваленко, нашёл Дарью Ивановну за воротами.

— Вы ушли, Дарья Ивановна. Я Вас хорошо понимаю. Слава — тяжёлая штука. Но человек ко всему привыкает. Самое главное в этом деле — устоять, не погибнуть при развенчании славы. Найдётся человек, который раскритикует дела другого человека и преподнесёт их как вредные. Окружающие ему поверят. Человек с развенчанной славой должен быть сильной воли. Слабый человек может впасть в уныние, которое может довести его до самоуничтожения. Человек должен быть сильным. Пойдёмте, Дарья Ивановна, к начальству.

В кабинете Ивана Павловича инспектор сказал:

— Ваша школа является лучшей в округе. Ваш учительский коллектив — лучший коллектив в округе. Берегите его, помогайте ему. В следующем году вы будете открывать пятый класс. Но у вас для него нет помещения. Вам придётся заниматься в две смены.

— Этого допустить нельзя. Начальные классы не смогут собраться после занятий. Надо строить.

— Стройте. Кто вам запрещает?

— А какая обязанность у ОкрОНО? — спросил Иван Павлович.

— Наблюдать.

— Наблюдать, как мы бездельничаем?

— Да нет, но нам на сегодня ничего не дала Москва.

— Школу Вы, Игорь Григорьевич, нашу видели. Покорнейше прошу пройти с нами и посмотреть нашу больницу, — пригласил Иван Павлович.

— Пойдёмте, я не возражаю.

Иван Павлович позвонил в больницу и предупредил Сергея Сергеевича о том, что к нему идёт комиссия из округа. Врач встретил их у крыльца. Подавая руку инспектору он представился:

— Врач-хирург, завбольницей, Сомов Сергей Сергеевич.

— Игорь Григорьевич, инспектор ОкрОНО.

— А при чём здесь ОНО?

— Иван Павлович предложил, а я согласился посмотреть и в округе рассказать.

— Пожалуйста, поднимайтесь на второй этаж. Я сейчас.

Сергей Сергеевич зашёл в амбар и запустил автономную электростанцию. Не успели посетители одеть халаты в ординаторской, как загорелся свет.

— У вас в станице электросвет? — изумился инспектор.

— Только в больнице, автономная электростанция, — пояснил Иван Павлович.

— У вас есть то, чего нету и в округе, где взяли?

— Ездили в Москву и привезли, — пояснил Сергей Сергеевич, — прошу посмотреть нашу больницу. В женском отделении: девочка после аппендицита, женщина — удаление кисты. В мужском отделении: мальчик — вскрытие чирья, мужчина — резекция желудка.

— Приеду в округ и расскажу о ваших чудесах.

— Вы не видели рентгеновскую установку, Вы не видели ЭКГ.

— А что такое ЭКГ?

— Прибор, который показывает работу сердца.

— Вы и в медицине обогнали всех в округе. Желаю Вам и всем работникам медицины успехов.

— Я ещё не сказал, что мы имеем карету скорой помощи, — дополнил Сергей Сергеевич.

Глава двадцать пятая

На родительское собрание, посвящённое началу учебного года, собралась вся станица: пришли родители, пришли дедушки и бабушки, пришли и станичники, у которых не было детей школьного возраста, порадоваться вместе со всеми.

Собрание решили проводить во дворе. Мужчины раскатали дубовые стволы, привезённые в школу на дрова и уложили их буквой «П».

Собрание открыла Даша. Она пригласила к столу Ивана Павловича, Фёдора Ивановича, Степана Ефимовича и продолжала говорить:

— Гражданская война, организованная злыми силами, нанесла нам полусмертельный удар. Мы остались без куска хлеба, без копейки денег, без одежды и обуви, без хозяйства. Осталось то, что выросло в 1919 и 1920 годах на огородах без нашей помощи, так как мы лежали в тифу.

Нас ждала голодная смерть. Она, безносая, с косой, стояла у каждого порога. И вот в этот критический момент для нас, в том числе и для меня, я попала к Екатерине Ивановне Долговой. Первым делом она меня накормила, потом одела и обула, и мы стали жить. Я рассказала Екатерине Ивановне, что делается по хуторам. На второй день Михаил Иванович отвёз свою пшеницу на ветряки, размолол, и сам развёз муку в каждый дом по ведру на едока. Люди сварили спасительные галушки и вот мы сейчас сидим здесь, живые и здоровые. Я прошу вас, братья и сёстры, встать и сказать Михаилу Ивановичу и Екатерине Ивановне спасибо за спасение станицы и двух прилегающих к ней хуторов от голодной смерти.

Все встали и послышалось: «Спасибо. Спасибо. Спасибо».

— А теперь, братья и сёстры, мы полностью готовы к началу учебного года. На будущий год мы будем шить форменную одежду из полотна, которое привёз новый учитель из Москвы.

Уважаемые родители. Наша школа не работала два года. В этом году в нашей школе, как и в других школах округа, будут заниматься дети на два года старше. Пусть это не смущает ни родителей, ни учеников. «Ученье — свет, а неученье — тьма».

Ваши дети в школе будут находиться четыре часа, а дома двадцать часов. Вы обязаны полностью отвечать за обучение и воспитание своих детей. Следите, чтобы ваши дети выполняли домашние задания.

В воспитании главное: почтительное и уважительное отношение, в первую очередь к вам, родителям, а потом и ко всем старшим. В Библии написано: «Почитай отца и мать своих и будешь долговечным».

Далее Даша назвала классы и зачитала фамилии учеников.

После неё во весь свой громадный рост встал Степан Ефимович:

— Уважаемые станичники, у меня в этом году пойдёт в школу мой единственный сын Серёжа, моя радость, моя надежда и опора в старости. Я уверен, что наши учителя научат его читать, писать и считать, научат любить людей так, как они нас всех любят. И научат тому, чтобы он и такие, как он, никогда не затевали братоубийственной войны. Война по защите Родины — священная война. Гражданская война — преступная война.

За лето моему Серёже Ольга Петровна натаскала: двое штан рабочих и штаны праздничные, четыре рубахи, двое трусов, две пары нижнего белья, чирики, сапоги, валенки, фуражку восьмиклинку и говорит, что ещё полушубок будет и треух. Мне было и радостно, и стыдно, и горько, и обидно за самого себя. Я — отец не сделал столько, сколько она, посторонний человек, призванный учить детей, а не заботиться о их материальном положении. И делает она это, не помня зла. Совсем недавно мы с её мужем Костей дрались. Я победил, но она не затаила зла на меня. У нас с ней гражданская война закончилась. И победила она без единого выстрела. Её оружие оказалось сильнее моих двух шашек, винтовки и гранат. Её оружие — человеческая доброта, человеколюбие. Оказывается, жизнью правит человеколюбие, а не смерть, которую я сеял своими двумя шашками и винтовкой. Нету мне прощенья.

Глубокоуважаемые Ольга Петровна и Дарья Ивановна, когда вы стали разносить детям предметы одежды, я другими глазами глянул на жизнь. Я понял, что для улучшения жизни людей не шашкой надо махать, сея смерть, а надо любить людей и повседневно и повсечасно делать для них добро.

Спасибо Вам, Ольга Петровна и Дарья Ивановна. Я вам низко кланяюсь. Я желаю вам крепкого здоровья и успехов в работе. Я желаю вам, чтобы ваши нынешние первочки, став столетними старухами, рассказывали своим правнукам и праправнукам: «вот когда я была девчонкой и ходила в школу, то у нас были замечательные учительницы Ольга Петровна и Дарья Ивановна. Они нас любили больше, чем себя».

Присутствующие захлопали в ладоши. Слово попросил Михаил Долгов:

— Уважаемые братья и сёстры, я расскажу вам две притчи.

Однажды, к одной нерадивой хозяйке в кастрюлю со сметаной попали две лягушки. Они плавали и видели, что у кастрюли края гладкие и высокие. Одна лягушка сложила лапки, пошла на дно и утонула. Вторая продолжала изо всех сил плавать, шлёпать лапками и сбила сметану в масло. Забралась на кусок масла, отдохнула, прыгнула и ушла из кастрюли. Эта притча о том, что не надо сдаваться, надо бороться и побеждать все невзгоды.

А вот вторая: жили два медведя. Однажды они увидели, как двое парней идут от речки с рыбой. Они забежали наперёд:

— Давайте рыбу, а то мы вас…

Один парень отдал медведю всю рыбу, а сам убежал с удочкой домой.

Другой парень завёл с медведем разговор:

— Михайло Иванович, вот тебе одна рыба и вот тебе удочка. Лови сколько хочешь.

Через неделю парней с рыбой встречает только один медведь и опять отбирает улов. Парни спрашивают:

— А где твой приятель?

Медведь отвечает:

— А он, глупый медведь, сидит с удочкой, мучается, рыбу ловит.

Наступила уборка урожая. Парни перестали ходить на рыбалку. Два месяца не ходили, потом пошли. Их встречает один медведь.

Парни спрашивают:

— А где же второй?

— Помер мой друг и сосед — отвечает медведь.

— Болел? — спрашивают парни.

— Нет, от голода.

— А ты почему не умер?

— Так у меня удочка есть.

— Что же ты не дал ему удочку?

— Давал. Но он не взял. Говорил, что он и на халяву проживёт. А вот не прожил — помер. Родственники в его смерти винят, ребята, вас и хотят подавать на вас в суд. Вы приучили его бездельничать, а кормить не стали.

Так вот: мы, станичники, бездельничать не должны.

Скоро, в начале сентября, будем развозить цыплят и ярок. Если я увижу в курятнике хотя бы одну маленькую дырочку или щель, цыплята пролетят мимо. Если не увижу сена и копны крапивы, то ярка пойдет мимо. После прошедших дождей отрастает крапива. Заготавливайте её как можно больше. С первого сентября по старому стилю — заготовка жёлудей.

Последним выступил инспектор ОкрОНО. Он благодарил станичную власть, попечителя Михаила Ивановича и учителей за то, что они сделали. Пожелал успехов в труде.

После собрания инспектор ОкрОНО ещё беседовал с учителями Прихопёрской школы, а вечером он был уже в Кумылге. С ним были две большие сумки с рыбой, и третья, поменьше, с продуктами.

Двадцать седьмого августа Даша собрала учителей на совещание. Они распределяли классы: Даша взяла себе первый класс, Ольге Петровне поручила второй класс.

За третий и четвёртый классы разгорелся спор между Софией Михайловной и Николаем Степановичем. Каждый из них считал, что справится с четвёртым классом лучше, чем другой.

Спор решила Елизавета Васильевна:

— Пусть вас Господь рассудит, — она оторвала два одинаковых листка, на одном из них написала цифру «4», свернула в трубочки и бросила в шапку Николая Степановича.

Взяли трубочки София Михайловна и Николай Степанович и сидят — не разворачивают.

— Разворачивайте, — сказала Елизавета Васильевна.

— Боюсь, — призналась София Михайловна.

— А Вы, Николай Степанович, казак Алексеевский, тоже боитесь? — докучала Елизавета Васильевна.

— Не то, что боюсь, а оторопь берёт, — пояснил Николай Степанович, — давайте одновременно раз — два — три.

София Михайловна развернула свою трубочку и захлопала в ладошки.

— Господи, слава Тебе. Услышал молитву мою.

— А я, как всегда, несчастливый. Таков суд Божий, — сказал Николай Степанович.

— Прошу садиться, — пригласила Даша, — мы распределили классы. Теперь надо составить план работы. А я сама не знаю, как его составлять, как же я могу советовать вам?

— Не расстраивайтесь, Дарья Ивановна. Мы с Софией Михайловной поможем. Давайте перейдём в класс и там будем рассказывать, чертить на доске.

В классе Даша спросила:

— Кто будет рассказывать?

— Николай Степанович, у Софии Михайловны от радости и руки, и губы трясутся. Она ни слова не скажет и мелок не удержит, — сказала с улыбкой Елизавета Васильевна.

Николай Степанович начал:

— Учитель должен иметь три плана: календарный план, план поурочный на каждый день по каждому предмету и план воспитательной работы в классе.

Николай Степанович начертил на доске форму календарного плана и объяснил, как его составлять, подробно рассказал о планах поурочном и воспитательной работы.

— Вот о каких планах говорил инспектор в беседе с нами. Вот так они составляются, — закончил он.

— Спасибо, Николай Степанович, — поблагодарила его Даша.

— И ещё: мы в школе зовём друг друга только по имени и отчеству. Предупреждаем об этом родителей. Мы должны быть примером для учеников во всём. У наших дворов и во дворах должны быть чистота и цветы. Мы должны знать, что можно повесить сушиться на бельевую верёвку, а что нет. Был у нас такой случай: два дня ученик пропускал занятия. Учительница его спрашивает: «Почему ты не был в школе?» Он отвечает: «Первый день я не пошёл в школу потому, что вечером катался на коньках и провалился под лёд, а штаны за ночь не высохли, и я не пошёл в школу. На второй день я пошёл в школу, но вернулся домой». «Почему?» — спрашивает учительница.

«Я шёл в школу мимо вашего двора, увидел на верёвке ваши штаны, подумал, что Вы тоже провалились под лёд и занятий не будет, и вернулся домой».

Первой прыснула в кулачок Елизавета Васильевна, потом засмеялись все.

— Про школу тьма анекдотов. Про хитрого Ивана-второгодника ещё больше. В каждой школе, наверное, есть свой Иван-второгодник. Он умудряется в каждом классе учиться по два года, четыре класса окончить за восемь лет. Надо следить с первого класса, чтобы не оказался такой затюканный учениками и учителем. За восемь лет хождения в школу Ванька мало приобретает знаний, но много обретает хитрости. Он сообразит, что не наделает ошибок в сочинениях или изложениях, если будет писать короткими предложениями. После зимних каникул учительница четвёртого класса даёт задание: на уроке написать сочинение на тему «Как я провёл зимние каникулы». Иван-второгодник пишет: «Была зима. Был сильный мороз. Летел воробышек. Сел на ветку. Замёрз. Упал на землю. Шла на водопой корова. На воробушку накакала. Воробушек согрелся, зачирикал. Бегла кошка. Воробушку съела». Сдал сочинение на проверку. Учительница дома проверила. На втором уроке раздала всем сочинения, а Ванькино стала комментировать. Она сказала: «Ваня, ты не допустил ни одной ошибки, надо ставить оценку “5”, но не могу. У тебя нет в сочинении идеи». И прочитала перед классом сочинение Ивана. Ученики смеялись до слёз. Улыбалась и учительница, глядя на учеников. Иван краснел, бледнел и не выдержал насмешек. Вскочил и заорал: «Дураки вы все! (значит и учительница). У меня там две идеи!»

Все умолкли, а учительница спрашивает: «Какие?» — «Первая идея. Не всякий враг тебе тот, кто на тебя накакает. Человек ругает другого человека, а он ведь ему добра желает. Вторая идея. Если вылез из дерьма, не чирикай, а то может быть худо. Бывает человек из ничего вылезет в начальники и пошёл всех крестить, ругать, издеваться как вы сейчас надо мной, а потом поймёт, что он глупый, ничего не понимает и будет идти сегодня из школы, а завтра в школу с опущенной головой».

Класс молчал. Молчала и учительница. Выручил звонок на перемену. Учительница шла домой с опущенной головой, она была недовольна собой. Наверное, правильнее было бы сказать: «Извини меня, Ваня, я не заметила идеи в твоем сочинении, а оказывается, они там есть. Я ставлю тебе за это пятерку и дело конец». Иван был бы рад и от души простил бы учительницу, и ученики хвалили бы учительницу за справедливость. А в детском возрасте чувство справедливости у человека обострённое. Так нет. Учительница подумала: «Буду я перед каждым дураком унижаться». А он не дурак — это мы его дураком сделали.

А теперь о серьёзном. Что делает учитель в школе? Ольга Петровна, как по-вашему?

— Учитель? Учит учеников, — ответила Ольга Петровна.

— Если мы будем делать так, то сделаем только полдела.

— Надо ещё воспитывать, — сказала Ольга Петровна.

— Я говорю сейчас об учебном процессе. В первом классе надо учить. Может и во втором. А с третьего класса надо учить и помогать учиться. И чем старше класс, тем больше помогать. Я училась в гимназии в группе с педагогическим уклоном и посещала педагогическую секцию. Нам много читали лекций по педагогике, по истории педагогики, по психологии. Каждый учитель должен вырабатывать свой метод обучения и помощи ученикам в самообразовании.

Нам рассказывали про де Карта — француза, преподавателя математики и физики в гимназии. Он на первом уроке, в начале учебного года, говорил своим ученикам:

«В процессе преподавания я буду вам много врать, много недосказывать. Делать я это буду сознательно, для вашей пользы. Вы во время моего объяснения, то есть сообщения нового материала должны строго следить за мной и постараться уличить меня во вранье. А дома вы должны провести полную ревизию моего выступления, уличить меня во вранье или указать на то, что я не досказал. А я вам за это поставлю оценку «отл». Эта шестая оценка означает «отличительно от всех». Трижды получивший в четверти «отличительно», а в году двенадцать раз, в конце года получает премию и почётную грамоту. В противном случае вы будете мешками, а я — мусорщиком. Я приду на урок со всякой рухлядью. Кину по горсти этой рухляди в вас, как в мешки с открытыми гузырями, и уйду. Всё, что мы с вами будем изучать — рухлядь. Закон Архимеда, законы Ньютона и большинство законов физики и химии — это рухлядь, без которой человек в жизни не может обойтись. Поэтому мы их изучаем. Знать про них мы должны всё. Чтобы уличить меня во лжи, надо кое-что читать. Литературу я укажу». Здесь присутствует элемент игры, а дети любят играть, взрослые, впрочем, тоже.

Что получилось у де Карта. Он преподавал в трёх классах физику и математику. У него было шестьдесят три ученика. На экзаменах сорок учеников получили пятерки, двадцать учеников — четверки, три ученика — тройки.

Когда городской отдел народного образования получил отчёт об экзаменах, то назначил переэкзаменовку ученикам де Карта.

Перед переэкзаменовкой де Карт собрал всех своих учеников и сказал: «У вас на экзаменах я присутствовать не буду. Я прошу вас собрать всю волю в один кулак, все знания в другой и показать, что вы серьёзные граждане любимой Франции в серьёзном деле шутить не будете.

Соблюдайте все правила каллиграфии, пунктуации, пишите, не спеша, правильно с математической точки зрения, выбирайте самый рациональный способ решения задач. При устных ответах используйте самые краткие выражения, но если надо, то расскажите до молекулярного уровня. Да здравствует Франция!»

Комиссия была независимая — преподаватели университета. Количество пятёрок по математике увеличилось на две, троек уменьшилось на две. Каждому ученику были даны отдельные задания, а не по вариантам.

Когда результаты экзаменов сообщались ученикам и работы с оценками раздавались им на руки, университетский преподаватель математики сказал:

«Господа учащиеся, если вы захотите поступить к нам в университет, мы вас примем без экзаменов. Вашей визиткой карточкой будет эта работа с нашими подписями».

Хорошо это или плохо? И хорошо, и плохо. Хорошо то, что ученики де Карта получали глубокие и прочные знания по математике и физике. Но эти же ученики по остальным предметам имели посредственные знания. Им не хватало времени дома закреплять знания по другим предметам.

Можно обучать детей на классических уроках, которые рекомендовали Ян Амос Коменский и Константин Дмитриевич Ушинский. Эти уроки проводятся по плану: проверка домашнего задания, изучение нового материала, закрепления материала, домашнее задание.

При изучении нового материала на классических уроках можно пользоваться приёмом де Карта. У меня все, — сказала София Михайловна.

— Разрешите мне сказать, — попросила Елизавета Васильевна.

— Пожалуйста, Елизавета Васильевна, — разрешила Даша.

— Я думаю, что первая неделя сентября пойдёт на организацию учебного процесса, а на второй неделе я хочу затеять с четвёртым классом игру в немецкий язык.

— А в чём будет заключаться ваша игра? — поинтересовалась София Михайловна.

— Я напишу немецкую азбуку, покажу произношение. Начнём читать, писать, считать, учить стихи. Раз в неделю будет работать кружок немецкого языка. Домашние работы — в виде сочинений. Я думаю, что это поможет ученикам в пятом классе. Это даст хорошие результаты, если кружок будут посещать все ученики четвёртого класса.

— Как вы думаете? — спросила Елизавета Васильевна.

— Это очень хорошее дело, — ответила София Михайловна.

— Организуя учебный процесс, не забудьте привести учеников в библиотеку и сами запишитесь, берите книги и читайте, — добавила Елизавета.

— Кто ещё хочет высказаться? — спросила Даша.

Больше никто не хотел.

— Тогда скажу я, — Даша встала:

— Я сейчас поняла, что на должность заведущей я не гожусь. Я не могу, а значит не имею права занимать эту должность. Николай Степанович и София Михайловна, решайте, кому стать директором. Я завтра позвоню в Урюпинскую, пусть меняют, — сказала Дарья Ивановна.

С шумом встал Николай Степанович. Вставая, он повалил стул, который с грохотом упал на пол.

— Дарья Ивановна, зачем и почему Вы так сказали? Вы подумали, что Николай Степанович негодяй? Знайте, я не был негодяем в первой половине своей жизни, а уж во второй половине жизни и подавно не буду. Кто Вам сказал, что Кругляков Николай Степанович не будет Вам помогать ежедневно и ежечасно, если понадобится? Если Вы, Дарья Ивановна, не возьмёте свои слова обратно, не скажете: «Коллеги, извините меня за минутную слабость. Забудьте то, что я сейчас сказала. Всё остаётся по-старому. Дружба наша нерушима», а будете настаивать на своём, я сейчас же подам заявление на расчёт, завтра на работу в Прихопёрскую школу не выхожу, звоню в округ. Мне дадут назначение в другую школу и я уйду от вас, — заявил Николай Степанович.

— Я подписываюсь под каждым словом Николая Степановича, — сказала Софья Михайловна.

В классе повисла тишина.

Нарушила её Даша.

— Друзья, простите мне минутную слабость. Забудьте те слова, которые я говорила. Да будет вечная дружба между нами до скончания нашего века, — взволнованно произнесла она.

Первого сентября около школы собралась вся станица Прихопёрская.

Мужчины и женщины были одеты, по возможности, празднично. Они привели в школу своих детей и внуков.

Подслеповатые старики и старухи подходили поближе к ученикам, смотрели, улыбались, крестились и отходили. Прозвенел звонок. Первыми вошли в школу — первоклассники. Две трети из них были переростками. Это и огорчало, и радовало Дашу. «Все переростки, — думала она, — должны учиться хорошо».

Занятия начались.

После уроков Даша собрала учителей и поинтересовалась:

— У кого какие есть замечания или пожелания?

— Мне нужна белая бумага и краски для плакатов, — сказал Николай Степанович.

— Пойдёмте ко мне домой, там найдём всё, что надо. Ещё кому-нибудь чего-нибудь надо?

Настроение у учителей было приподнятое. Ученики радовались хорошим отметкам, а родители радовались тому, что дети одетые и обутые ходят в школу, учатся, любят своих учителей, берут книги в библиотеке, читают.

В конце декабря в Прихопёрскую школу прибыли два инспектора ОкрОНО: русичка — Татьяна Ивановна и математичка — Мария Сергеевна.

Они приехали на проверочные работы во втором и четвёртом классах по русскому языку и по арифметике. Даша привела их обедать к Долговым.

Проверочные работы прошли двадцать четвёртого декабря.

Вечером за ужином Михаил Иванович спросил: — Мария Сергеевна, как отчитался наш четвёртый класс?

— Даже страшно говорить, из тридцати учащихся написали на «5» двадцать семь человек, на «4» — три ученика. Троек и двоек нет. Это явление ненормальное — так быть не может. В нашем округе не все школы приступили к занятиям первого сентября. Ваша соседка, Федосеевская школа, не работает. Кумылженская работает, но на пять учеников — один учебник. Одеты дети кое-как. А у вас дети одеты одинаково, имеют полный набор учебников на каждого ученика, а библиотека какая? Такой библиотеки в Урюпинской нет. Более четырёх тысяч томов, из них больше пятисот книг детские, а остальные — классика.

— А как справился с заданием наш второй класс?

— Писали диктант тридцать учеников. На «5» написало двадцать шесть, на «4» — четверо. Завтра проведём работы по русскому языку в четвёртом классе, по математике во втором. Если получим такой же результат, то это феномен.

На следующий день за ужином Михаил Иванович поинтересовался итогами испытаний.

— Диктант в четвёртом классе писали тридцать учеников. На «5» написало двадцать семь учеников, на «4» — три ученика, — ответила Мария Сергеевна.

На январском совещании в Кумылге, в 1922 году, в своём докладе «Об итогах работы системы народного образования Хопёрского округа» начальник отдела народного образования Фёдор Васильевич Ямпольский докладывал:

— Проверочные работы в декабре месяце показали в Прихопёрской школе результаты невероятные. По любому предмету во всех классах результаты одинаковые: из тридцати учащихся в классе на «5» написало двадцать шесть человек, на «4» — четверо, троек и двоек — нет. По всем классам, по всем предметам ни одной работы, выполненной на оценку «2». Я прошу Дарью Ивановну объяснить нам это чудо.

— Уважаемые коллеги, не ищите в итогах успеваемости учащихся нашей школы какого-либо подвоха, — начала свою речь Даша. — Всё правильно. Но вы хотите, чтобы я рассказала, как мы достигли таких успехов. Во-первых, «не было бы счастья, да несчастье помогло». Восемнадцатого января 1921 года я и Ольга Петровна Попова были назначены на должности учителей Прихопёрской школы с выходом на работу пятнадцатого августа 1921 года. Тут же к нам пошли родители с сообщениями, что дети в школу не пойдут, так как совершенно голые и босые сидят на печи, и взять одежду негде, кроме того, дети голодают и вряд ли доживут до сентября. Мы пошли по домам и увидели, что дети голые и взрослые голые. Тогда мы обратились к докладчику, Фёдору Васильевичу, с просьбой переназначить нас на работу с первого февраля, чтобы начать исправлять положение. Он нас переназначил, и мы приступили к работе.

Далее Даша подробно рассказала о том, как Михаил Долгов с помошниками спасал станицу от голода, как обеспечил раздетых и разутых одеждой и обувью, как помог со школой, книгами и инвентарем. Рассказала она и о принятой у них в школе методике обучения и об отношениях между учителями и учениками.

Рассказ был долгим, но слушали её, не прерывая.

Не успела Даша закончить своё выступление, как в зале поднялся мужчина и громко сказал:

— Можно вопрос?

— Пожалуйста, — ответила Даша.

— Вы, Дарья Ивановна, дозволите в вашей школе, в конце января, провести повторные проверки знаний ваших учащихся учителями других школ?

— Я уверена в знаниях наших учеников, а поэтому разрешу провести повторные проверки не только в январе, но и в любой месяц с сентября по май включительно, только при одном условии: когда вы проведёте у нас проверочные работы, на следующий день наши учителя поедут в вашу школу и проведут там свои контрольные работы.

Без этого не разрешу никому играть с нашей школой. Назовите школу и фамилии контролёров, чтобы нам знать, куда ехать, как одеваться, на сколько дней брать харчей.

Даша достала из кармана небольшой блокнот и карандаш:

— Товарищ контролёр, пожалуйста, назовитесь, — попросила Даша. Но «контролёр» молчал.

— Обеднел Дон настоящими казаками. Остались одни трусы, — Даша под аплодисменты пошла на своё место.

Глава двадцать шестая

На луговой покос в ендовы выехали в середине июня. На покосе работали три травокоски и трое конных граблей. Травокоски таскали большие кони, кони Семёна и пара волов. На быках таскал травокоску Иван Семёнович, а быков гонял Иван, друг Сани. Саня и Тоня работали поварами.

Копнить и класть стога наняли четырёх станичных ребят. Михаил Иванович пригласил и они пошли с радостью.

В ендовы приехали в середине дня. Саня с интересом смотрела на камышовое «ущелье», по которому она ехала на арбе.

В арбе была и Тоня. Камыши прошлогодние и зелёные плотной стеной вперемешку стояли с обеих сторон дороги. Они были такие высокие, что, волнуемые ветром, смыкались наверху, закрывая солнце, и становилось совсем темно. Когда Саня и Тоня выехали на поляну и сошли с арбы, трава оказалась им по пояс. Защищённая от ветра стеной камыша, трава стояла спокойно. Но через сорок — пятьдесят метров от камыша по участку шли волны, как на лугу во время разлива Хопра.

— Красиво? — спросил Михаил.

— Очень. Только не понятно, чьи это руки делают, — сказал Саня.

— Абсолютно понятно: знаешь молитву «Верую во единого Бога Отца Вседержителя, и Творца видимых же всех и невидимых»? Вот чьих рук это дело.

— Родитель наш так говорит, — неуверенно сказала Саня.

— И ты не уверовала в его слова? А зря. Если я скажу, что сегодня взойдёт луна, а завтра взойдёт солнце, ты мне не поверишь?

— Поверю, — ответила Саня.

— Вот так в единого Бога Вседержителя и Творца, уверуй. Жить будет осмысленно и лучше. У верующего всегда есть надежда — Бог. В самых трудных обстоятельствах верующему легче, чем неверующему.

— Ладно, когда-либо пойму, — сказала Саня.

— Нет, Саня, ты не права. На своих ошибках только дурак учится. Если будем учиться на своих ошибках, то движения вперёд не будет. Поэтому люди изучают науки, узнают, что было до них, и не допускают тех ошибок, которые допускали люди, жившие раньше.

Мужчины, приехавшие на покос, с ходу включились в работу. Павел и Семён приехали на травокосках. Они опустили косы и пошли косить в одной загонке. Выкосив первую загонку, они обчали[38] по загонке отдельно. Иван Семёнович приехал косить на быках, но у него не было погонщика. Он попросил Михаила дать ему погонщика Ивана.

— Ваня, помоги Ивану Семёновичу, — приказал Михаил. Иван подошёл к Ивану Семёновичу:

— Чем могу помочь?

— Надо гонять быков.

— А зачем их гонять? Они сами хорошо ходят.

— Ты мне не говори, а делай то, что тебе велят.

— Ладно. Буду дурака валять.

— Поехали, — скомандовал Иван Семёнович.

Ваня взял быков за налыгач[39] и повёл:

— Цоб, быкушки, — потом бросил налыгач.

Увидев, что Иван не управляет быками, Иван Семёнович закричал:

— Ты чего делаешь, сукин сын? Хочешь быков загубить и меня без ножа зарезать? А ну бери налыгач в руки!

Ваня взял налыгач в руки, прошёл с быками три — четыре сажени, закинул налыгач на ярмо и отстал.

— Ты чего делаешь, змей ползучий?

Быки остановились.

— Ты, Иван, оказывается лодырь. Лентяй. Приедем на стан, расскажу Михаилу Ивановичу, выгоним тебя и ужинать не дадим.

— Михаил Иванович на нас ни разу так не орал, как Вы на меня.

Иван Семёнович сошёл с травокоски, сел на траву и снял чирик. Он хотел рукой залезть в чирик, но рука была слишком большая.

— Дайте мне ваш чирик, дядя Ваня.

— На, посмотри.

Ваня полез своей рукой в чирик Ивана Семёновича.

— Дядя Ваня, дайте ножик.

Получив нож, Иван извлёк из чирика комок грязи, вернул нож и чирик Ивану Семёновичу, а сам сел на травокоску:

— Цоб, бынюшки, — быки пошли над стенкой нескошенной травы. Обойдя круг, быки остановились точно на том месте, с которого они начали движение.

— Вот видите, дядя Ваня, быки — они народ умный, всё понимают. Сиди, отдыхай, а я буду работать.

Когда Иван закончил круг, быки сами остановились.

— Дядя Ваня, иди на стан и проси другую работу, а косить буду я. Завтра пойдут конные грабли, вот Вам работа, там вожжи есть. Иван Семёнович действительно ушёл на стан.

— Михаил Иванович, этот заика — смышленый парень. Он на быках работает один. Мне там делать нечего.

— Запряги одноконку, поезжай к нам домой. Привези обливное ведро мочёного терна, кусок сала и три буханки хлеба.

За ужином первым заговорил Ваня:

— Михаил Иванович, я сегодня ничего не делал. Ходил за быками. Снимите или меня, или Ивана Семёновича, и ещё: я работал в прошлом году тридцать дней на быках, на травокоске у Буданова. Он потом сеном торговал. Мы работали ночами, днём овод засекает быков, но особенно лошадей. Есть овод-крючок, если он укусит лошадь за храп, то лошадь начинает носом копать землю или биться, рвать упряжь. Для быков и лошадей поделали шалаши и в жару они стояли в шалашах и вволю ели сено. Смотрите, это ваше дело, но я решил сказать. И стога лучше класть утром или вечером, а ещё лучше ночью. Прохладно и ветер не такой. Я и стога научился там класть.

— Ваня, трудно класть стог? — спросил Михаил.

— Ничего там трудного нету. Только надо постоянно помнить, что под ногами у укладчика сена должно быть твёрдо как на дороге. Тогда любой дождь сену нипочём.

— Надо подумать, — сказал Михаил.

Сложив сто пятьдесят шесть стогов по четыре зимних воза в каждом, косари переехали в тот угол, за продажу которого филинским казакам за два ведра самогонки, секли на сходе станичного атамана палкой-розгой. Получил атаман тогда по приговору схода шестнадцать ударов. Атаман не крикнул, не издал ни звука. Его оставили на должности атамана станицы по закону «терпи казак, атаманом будешь». А он, одев штаны, поклонился старикам и сказал:

— Спасибо, господа старики, за науку.

Из угла развозили по домам сено из копен. Всем досталось по три воза. Не забыли об Иване Белом, который пас скот, и о Марии Фоминичне. Мария Фоминична попросила возить её сено на гумна Михаила Ивановича, так как она не думает отделяться. Тоня своё сено завезла отцу. Иван завёз во двор крёстной, которая пригласила его жить у неё навсегда. Саня один воз отвезла отцу, а два воза крёстной Ивана, так как Иван посватался к ней и она почти согласилась. Вся бригада съехалась с луга не по домам, а к Михаилу Ивановичу. Отпущены домой были после бани и ужина станичные ребята. Через три дня бригада Долгова должна была выехать к Криуше и выкосить всю осоку, которая обсохла по её берегам.

Как только приехали к Долговым, так сразу: баня, стрижка, бритьё.

Саня и Таня обратились к Даше:

— Даша, вот баня, а у нас белья нет.

— Есть у вас бельё. Я вам натаскала. Пойдёмте, возьмёте его к себе, — Даша открыла дом Тимофея и показала на два узла.

Девчата развязали узлы, там была женская одежда, бельё.

— Так тут целая справа, — сказала Саня.

— За сапоги надо поминать некую Надежду, — предупредила Даша.

— Ты, Саня, пойдёшь за Ивана? — спросила она.

— А ты почём знаешь?

— Я случайно подслухала ваш разговор. Когда вы разговаривали на приклети амбара, я была в амбаре.

— Придется идти, лучшего я не дождусь.

— Парень он хороший, как я замечаю, вот только заикание, — сказала Даша.

— Тоня, иди в баню и подложи дров. Скажи Ивану, пусть натаскает полный котёл, — попросила Саня.

После ухода Тони Саня сказала:

— Семён сватается за Тоню.

— О! Тоне везёт. Семён очень хороший парень, — заметила Даша.

За ужином Саня спросила:

— Михаил Иванович, нам можно завтра сходить на огород?

Даю вам три дня, полейте и окучте.

Утром Екатерина Ивановна позвала Саню, Ивана и Тоню в стряпку, посадила за стол завтракать, дала сумку и сказала:

— Саня, ты старшая. Вот сумка с харчами. Это на три дня, на троих. А вот жбан с квасом. Постарайтесь сделать как можно больше. В самую жару не работайте.

Ночевали все втроём у тётки Ивана, которая была им рада. Тетка жила одна — и вдруг молодежь, громкий говор, шутки, смех. Она не знала, чем их угостить.

Утром тётка спросила:

— Саня, ты живёшь с Иваном?

— Да Вы что, разве я похожа на шлюху? — возмутилась Саня.

— Да, нет. Я спросила к тому, что может, вы поженитесь? Ты девушка, я гляжу, хорошая. Я хочу пригласить Ивана ко мне жить, он мой крестник. Я — сестра его матери. У меня никого не осталось. Всех забрала гражданская война: и родителей, и детей, и мужа. Есть двоюродная сестра и всё. Если бы вы поженились да перешли ко мне жить, я сразу отписала бы вам и дом, и корову, и всё, что у меня есть. Вот поэтому я так и спросила, ты прости меня. Так что ты, Саня, скажешь?

— Я не знаю, что сказать. Он пока за меня не сватался, ответила Саня.

— Он умный хороший парень. Выходи за него, Саня.

— Но не буду же я сама за него свататься, — сказала Саня.

— Да уж, конечно, — подтвердила крёстная Ивана.

Оставшись один на один с Иваном, крёстная взялась за него:

— Ваня, ты жениться думаешь?

— Не знаю.

— Надо знать. Ты уже большой. Я хочу пригласить тебя, Ваня, жить ко мне навсегда. Ты меня и упокоишь. А я тебе всё отпишу: и дом, и корову и всё, что есть.

— Я согласен, крёстная. А жениться хоть сейчас. А кто невеста?

— Лучше Сани не найдёшь, — сказала крёстная.

— Саня хорошая девушка. А как отец? — спросил Иван.

Отдохнув три дня и наведя порядок на огородах, бригада Долгова выехала на луг косить осоку кругом Криуши. Криуша — это старое русло Хопра, которое обоими концами соединяется с ним, но рано отсыхает от основного русла. Поэтому всегда в Криуше после весеннего паводка оставалось много рыбы и не только домоседов карасей и линей, но и язей, лещей, сазанов.

Собираясь на покос, Михаил Иванович прихватил рыболовные снасти: сети и бредень. Вчера они ездили верхи[40] с Павлом к Криуше, смотрели, где поставить арбы, откуда начать косить. Павел залезал на разбитую молнией ветлу, глядел сверху в Криушу и видел много рыбы. Составили план ловли, решив начать с участка, заросшего кувшинками и лилиями.

Начали до восхода солнца. Соблюдая тишину, отбили сетками намеченный участок.

— Теперь можно начинать косить, — сказал Михаил.

Как только Павел и Семён погнали травокоски, от берегов пошли волны.

Михаил подозвал Ивана:

— Видишь, Ваня?

— Вижу. Это рыба? — спросил Иван.

— Рыба, Ваня, рыба. Залезь на ветлу и понаблюдай. Только тихо.

Спустившись с дерева, Иван собщил Михаилу:

— Рыба из этого конца, — Иван указал в сторону, куда ушли травокоски, — идёт к сеткам и становится. А из того конца рыбы нет.

— Подойдут травокоски и из того конца пойдёт рыба, — ответил Михаил.

Когда травокоски на той стороне поравнялись со станом, Иван побежал к ветле и залез на неё. Вскоре он стал размахивать руками и показывать на воду.

Михаил понял, что Иван видит рыбу. Иван сидел на ветле до тех пор, пока травокоски не обошли вокруг Криуши, и вернулись на стан. Пришедший Иван рассказал, что видел много рыбы, и в том конце больше, чем в этом. Быстро позавтракав тем, что привезли с собой, косари включились в работу, а остальные взялись за бредень. Они сделали один заход. Поймали трех сазанов и восьмерых язей.

Отдохнув три дня и наведя порядок на огородах, бригада Долгова выехала на луг…

— Вот нам и обед, — сказал Михаил.

— Язей и сазаньи головы сварю, а сазанов пожарю. Так можно, Михаил Иванович? — спросила Саня.

— Будет правильно. Внутренность вымывай хорошо, чтобы крови там не оставалось. Она даёт неприятный вкус и неприятный запах. Чистить рыбу отходи как можно дальше, чисть как можно быстрее. Иначе соберёшь мух со всей округи, — наказывал Михаил.

К обеду мужчины сделали шалаши для лошадей, после обеда легли спать. Спали с часу дня до шести вечера. Пополдневали и пошли в работу: Павел и Семён — косить, Иван Семенович — грести конными граблями, а Михаил и Иван стали копнить. Иван работал вилами умело, навильник в копну клал правильно, переворачивал.

— Где научился, Ваня? — спросил Михаил.

— Работал у людей. Люди учили. В прошлом году работал у Буданова Платона. Он строгий и шумоватый, но накормит и напоит, и с собой даст. И научит. В прошлом году я у него научился на травокоске работать, копнить, стог класть. Отец меня ничему не научил.

— А где сейчас твой отец, Ваня? — спросил Михаил.

— На Божьей кулижке[41] с Макаром телят пасёт. Среди баб живёт. Приехал с Грушева хутора. Он там зимовал у одной бабы. Переночевал у меня, помог посадить огород за один день. С огорода ко мне не пришёл, а пропал. И по сию пору ни разу не объявлялся. Может, его и в живых нету. Меня, Михаил Иванович, приглашает жить насовсем моя крёстная. Пока она может, то она будет командовать. За это время я всему научусь, как Вы думаете, Михаил Иванович?

— Это было бы очень хорошо, — ответил Михаил.

— Михаил Иванович, а что Вы скажете о Сане? Я на ней жениться хочу.

— Саня — девушка со всех сторон хорошая, — высказал своё мнение Михаил.

На следующий день Семён и Павел стали на копнение с семи часов вечера, а день проспали, хоронясь от жары. В первую ночь рыбы поймали шесть мешков. Тоне и Сане рыбы не досталось, но на следующий день рыбу им отвезли в первую очередь.

Девушки отдали рыбу отцу. Привез её Семен, помог засолить. Когда управились, тот пригласил Семёна пообедать.

— Скажи, Сеня, ты какого рода-племени? — спросил Иван Ананьевич.

— Отец мой Рогачёв Афанасий Потапович, дед — Рогачёв Потап Петрович. Отец мой погиб первым с хутора на германском фронте. Дед помер от тифа в девятнадцатом году. Остался я один. Надо восстанавливать род.

— Ваш род грех не восстанавливать. Я знал твоего деда и твоего отца. Славные были люди. А чьи у тебя кони?

— Коней я недавно купил. Продал рыбу, продал картошку и купил лошадей, тарантас, фурманку, рабочую и выходную сбрую, две ломовых дуги. Лошади очень сильные. С двухлемешным плугом идут свободно. А как у вас картошка, кукуруза?

— Дай Бог здоровья Михаилу Ивановичу. Приехал с пожаркой, улил огород так, что вода стояла. А вода речная, мягкая, тёплая. Чуть прочахло — начали окучивать. Кукуруза пустила дополнительные корни и пошла в рост быстро. Сейчас по два, а то и по три початка. Картошка хорошая по нынешнему году.

— Готовьте кадки — рыба ещё будет. Осенью продадите бочку рыбы, картошки вёдер сорок, кукурузы мешков десять. Вот вам и пара лошадей.

У Даши и Павла два дома. Они хотят отдать дом Плахотиных старушке Федоре Фоминичне, а он ей нужен как Бобику пятая нога. Ей надо маленькую боковушку подальше от шума, а у вас трое детей, да ещё будут. Лучше бы они вам дом Плахотиных отдали. Хотите, я поговорю с Павлом?

— Поговори, — согласился Иван Ананьевич.

— Огород разработаете. Там такая земля, что арбузы родятся здоровенные. Не только видел, но и ел. Лес, луг, вода — всё рядом. Рыбу не ловит только ленивый. Имей только три закидушки по три крючка. И вы будете иметь девять рыб не менее двух килограммов каждая, — это восемнадцать кило. Восемь сами съедите, а десять засолите. Десять дней и кадка рыбы в сто килограммов. А можно и зимой рыбу ловить, для интереса, и польза будет.

— Семён Афанасьевич, сколько Вам лет?

— Мне идёт вот уже как месяц двадцатый год.

— А рассуждаете как сорокалетний.

— Не обижаюсь. Господь меня умом не обделил. Ой, Господи, прости меня грешного и недостойного раба Твоего Семёна. Я уже полез за борозду, хвалиться начал. Грех-то какой! Прости меня, грешного, — Семён встал и трижды перекрестился.

Второй раз приехали к Ивану Ананьевичу уже затемно. Вечером класть стог стали Михаил, Павел, Иван Семёнович. На стогу была Даша.

Семёна и Тоню отпустили отдыхать. Они, набрав по охапке сена и постелив его во дворе, упали и сразу уснули.

Утром Семён проснулся и огляделся. Солнце давно встало. Тоня сидела на дышлине, закрыв лицо руками.

— Спишь, Антонина Ивановна?

— Не до сна мне, когда мне было пятнадцать — шестнадцать лет, я бегала, делала, что отец скажет, пела, плясала и горюшка не знала. А теперь мне исполнилось семнадцать лет. Женихи пошли один другого хуже. Одного ты вчера видел — Костя Иванов, умный работящий, всё умеет делать, уважительный, но заячья губа… Как с ним жить?

И другие не лучше. А отец сегодня мне сказал: «Если за две недели не найдешь другого, то пойдёшь за Костю. Он тебя не обидит. А я не хочу. Не хочу до смерти. Как мне быть? Тоня заплакала.

— Подожди, не реви. Что-нибудь придумаем, — сказал Семён, — помоги мне умыться.

Тоня принесла воды, мыло, полотенце тонкого отбеленного холста, вышитого по краям.

Семён умылся, утёрся, причесал волосы, взял Тоню за руку и пошёл в дом. У ступенек остановился и сказал:

— Ты за меня пойдёшь? Выходи, Тоня, в обиде не будешь. Я верующий. От Михаила Ивановича перенял.

— Нет, Семён Афанасьевич, не пойду…, — она сделала паузу, — а побегу с великой радостью. Хоть на край света. Я давно тебя люблю, а сказать стеснялась.

— Пойдём к твоему отцу, — сказал Семён. Он оставил Тоню в сенях, а сам вошел в комнату перекрестился на иконы и заговорил:

— Здравствуйте, люди добрые. Иван Ананьевич, дозвольте слово сказать.

— Говори, Семён Афанасьевич.

— Люди добрые, простите мне мой грех. Я перебил вашу беседу. Но у меня много дел. Мне надо сложить в стог три воза сена, а я проспал. Иван Ананьевич, вашей дочери Антонине сравнялось семнадцать лет. Вам надо выдать её замуж. Это естественное и правомерное желание отца. Хотя сейчас идёт Петров пост, свадьбы не играют, а договариваться можно. Я прошу руки вашей дочери Антонины.

— Семён Афанасьевич, я хорошо знал твоего отца и деда. Это были уважаемые люди в станице. Я видел тебя в работе и в обращении с людьми. Я отдам тебе в жёны дочь Антонину. Но тебе жить не со мной. Пусть она скажет. Саня, позови Тоню. Саня ещё не встала из-за стола, а Тоня уже оказалась возле Семёна.

— Тоня, вот Семён Афанасьевич просит твоей руки. Что ты скажешь?

— Я люблю Сеню и буду его любить всегда. Я пойду за ним, куда он поведёт, — сказала Тоня.

— Пусть будет так. Готовься, Семён Афанасьевич, к свадьбе.

— Спасибо, Иван Ананьевич. Разрешите, Иван Ананьевич, Тоне поехать со мной и помочь мне сложить сено.

— Я не возражаю, — сказал Иван Ананьевич.

— Поехали, Тоня, — позвал Семён.

Семён быстро запряг лошадей и они поехали луговой дорогой: и ближе, и без ухабин. Перед огородом Ивана Ананиевича Семён заехал в старицу напоить лошадей. Дно старицы пологое, песчаное, твёрдое. Тоня в это время сходила на огород и принесла пять дынь.

— Ты где взяла? — спросил Семён.

— На огороде, там ещё есть спелые и забурелые, и зелёных много. Арбузов штук двадцать, но ещё светлые. С голову.

Первым делом, как приехали домой, Семён познакомил Тоню с матерями: родительницей и крёстной:

— Мамаши, это Тоня, моя невеста. Я только что её усватал. Она дала согласие стать моей женой. Надо готовиться к свадьбе, но это будет осенью, а сейчас мы хотим есть.

После завтрака хотели складывать сено, но не дал ветер. На завтрак была рыба.

— Мама, ты где взяла свежей рыбы? — спросил Семён.

— Я ходила на Хопёр. Проверила закидушку, что на стану. Сняла две щуки и сомёнка фунтов на двенадцать.

— Остальные не проверяла?

— Нет, я не знаю, где они стоят.

Пришли на стан. А стан — это большой сухой куст. Семён вырубил середину, сделал топчан и столик. Вверху ветки связал, накидал на них травы и получилось: от ветра — затишек, от солнца — холодок. Посидев немного в шалаше, Семён стал ловить мелкую рыбу на наживку. Он забрёл в воду чуть ниже колен и одной ногой стал мутить воду. На муть пришла мелкая рыба и стала брать червя, насаженного на крючок. Когда Семён поймал трёх ребешек, Тоня попросила:

— Сеня, дай я попробую.

— На. Смотри на поплавок, а ногой воду мути.

Остальных девять рыбок поймала Тоня. Они снарядила закидушку, которую проверяла мать Семёна. Семён показал Тоне, как надо насаживать наживку, чтобы её не унесла хитрая щука. Проверили остальные три закидушки, сняли с них девять рыбин: три щуки по четыре — пять кило и шесть сомят по пять — восемь килограммов, больше мешка.

— Как понесём, Антонина Ивановна?

— Ты за углы, а я за гузырь, — сказала Тоня.

Взяли и понесли. Через сто метров стали отдыхать.

— «Бери жену не только под горшки, но и под мешки» — так говорил мой дед. А я себе думал: «Я свою жену никогда не допущу до мешков, я её жалеть буду». А вот, пожалуйста — уже запряг, сразу после сватовства, не дождался и свадьбы, — пенял себя Семён.

В крайнем дворе из ворот вышел мужчина:

— Семён, возьми тачку.

— Здравствуйте, дядя Иван. Где взять?

— А вон под сараем стоит, ступай, возьми.

Семён привёз тачку. Вдвоём взвалили на неё мешок. Семён развязал мешок, достал сомёнка килограммов на пять и дал хозяину.

— Ой, Семён, спасибо тебе. Сам я никак ловить не начну. Раны мои в боках не дают мне удочкой ловить, ни закидушку закидывать нельзя.

— А Вы, дядя Иван, жену приучите. Вы будете указывать, а она делать и будете с рыбой. Надо будет за день закидушки проверять по три — четыре раза. Вы наловите и наготовите себе столько рыбы, что никакой вам голод не будет страшен, — наставлял Семён.

— Да у меня ни удочки, ни закидушек нету.

— Я помогу тебе, дядя Иван. Тачку привезём сейчас.

— Заходи и бери, когда надо, — предложил хозяин.

Пришили домой и сразу — за рыбу.

— А я как знала, вчера помыла и запарила новую кадку. Я подумала, если на этой есть рыба, то и на остальных будет. Я полезу в погреб, Тоня будет подносить.

— Не забудь поставить кадку на лёд. Она у меня пойдёт на базар, — сказал Семён.

Закончив с рыбой, увидели, что ветер стихает.

Семён быстро вскочил во двор и стал делать подстилку под стог. Вышла Тоня и стала помогать. Ветер был, но сено с вил не срывал. Стали класть стог, Семён смотрел, как правильно Тоня кладёт навильники.

Вскоре подошли помогать Михаил и Павел.

Михаил взял вилы с длинным держаком, и за дело. Работа пошла быстрее, веселее.

— Двое подают, один отдыхает, — сказал Семён.

— Правильно, — одобрил Михаил.

— Тоня, как устанешь, так говори. Мы перестанем подавать, — предупредил Тоню Павел.

Ещё не совсем стемнело, а стог был сложен и упритужен. Сели покурить. Покурили.

— Пойдёмте в дом. Там свет, — сказал Семён.

— Там теперь душно, — возразил Михаил.

Устроились у окна, за которым горела лампа, кто на чём.

Потом Семён принёс две скамейки. Уселись все: и мать, и крёстная, и все работавшие. Когда женщины готовили закуску, а мужчины курили, Михаил спросил:

— Семён, жениться не думаешь?

— Да нет ещё, Михаил Иванович.

— Напрасно. Иван вон женился.

— Так он старше.

— Всего на один год. Надо жениться, Сеня. А то ребята расхватают всех девчат.

— Ладно, Михаил Иванович, ищите невесту, — смеясь, сказал Семён. — Если бы мне кто-либо сказал о женитьбе, я его послал бы куда подальше. А Вас, Михаил Иванович, не могу. Вы плохого не посоветуете.

— А я нашёл тебе, Сеня, невесту, — сказал Михаил Иванович.

— Кто же она?

— Наша новая повариха, а ныне укладчица стога, — пояснил Михаил, — смотри Семён, Даша — талант, Саня на всё способная. Тоня не может быть плохой.

— Михаил Иванович, а Вы знаете побаску о трёх сынах: «Старший умный был детина, средний сын — и так и сяк, третий начисто — дурак»?

— Было бы три работящих семьи. Работали бы вместе. Вместе выгоднее и легче работать.

— А Вы куда хотите уходить, Михаил Иванович?

— Никуда. Я не собираюсь уходить. Но я не вечный.

— Ох и плохо нам будет без Вас, Михаил Иванович.

— Вы что, не живые? — спросил Михаил Иванович.

— Живые. Но я день думаю, ночь думаю над вопросом, а ответа не придумаю. Приду утром к Вам, задам вопрос и Вы спокойно, подробно ответите. Как будто Вы весь день и всю ночь готовились отвечать на мой вопрос.

— Это потому, что я больше пожил, больше видел, больше читал.

— Насчёт Тони Вы, Михаил Иванович, угадали. Тоню я сегодня усватал, и она дала согласие стать моей женой.

— Это ты когда успел?

— Сегодня утром. Я у них дома ночевал, утром сватался и получил согласие.

— Молодец, Сеня. Дай Бог тебе, вернее, вам здоровья, удачи, счастья, — сказал Михаил Иванович.

Михаил угостил всех самогоном, налили по маленькой рюмочке. После второй Михаил запел:

Нас тёмные тучи покрывали,

Где с милой сидели мы вдвоём…

Эту песню знали все и пели все, дишканила[42] Тоня. После окончания песни Павел сказал:

— Тоня, прекрасный у тебя голос, схожий с Дашиным. От третьей рюмки женщины отказались.

Михаил запел:

Уходил партизан на войну

И с родными навечно прощался.

Тоня знала и эту песню, она отвернулась чуть-чуть закинула вверх голову и задишканила во весь голос.

— Где училась петь, Тоня? — спросил Михаил.

— Зимой на сиделках учились. Там всегда бывают взрослые женщины, они подсказывают и показывают, как надо правильно петь. А весной на игрищах закрепляем, — пояснила Тоня.

— Самый сильный куплет в этой песне, — сказала Тоня.

— Я бы и сам, сынок, пошёл,

Но нету другого коня,

Но нету другого коня,

Да и кровь уж не греет меня.

Михаил запел ещё одну песню, которую он играл, служа у белых:

Не для меня пришла весна,

Не для меня Дон разольётся.

Когда спели эту песню, то Михаил спросил:

— Иван Семёнович, а ты почему не поёшь?

— Это казачьи песни, а я не казак.

— А кто же ты, Иван Семёнович? — спросил Семён.

— Как и ты, и как все, кто есть здесь, и все, кто спит и не спит в станице «ни Богу — свечка, ни чёрту — кочерга». Давайте расходиться, а то мы допоёмся до Царствия Небесного. Чекисты знают, какие и чьи песни. Все встали.

— Павел Фомич, возьми Тоню к себе ночевать, непристойно невесте ночевать в доме жениха. Будем отдыхать неделю, займёмся огородами. Узнаю, где пожарка. Если нам удастся полить огороды, то будет не хорошо, а отлично, — сказал Михаил.

Шли к Долговым: Михаил, Павел и Тоня, шли молча. Михаил Иванович думал: «злодейский гений» прав в том, что в людей можно вогнать страх, и они будут бояться. Но для того, чтобы вогнать в людей страх, сколько же надо на их глазах убить других людей. Иван Семёнович и то испугался. А будёновцы? Пришли с фронта голые, босые, голодные. И ни один не спросил: «Почему?» Будёновцев ещё в армии запугали: политотделы, ревтрибуналы. И Иван Семёнович боится, надо спросить, почему.

Рано утром Михаил и Павел ушли поливать огороды возле Хопра. Не успело взойти солнце, как к Долговым постучали. Открыла Катя, она увидела существа, отдалённо похожие на людей. Головы у них были не покрыты, волосы спутаны, что шерсть на овце весной, лица белые с синим оттенком, глаза неестественно большие, рты открыты. Губ не хватало, чтобы закрыть рот. Зубы оскалены.

Катя качнулась в сторону, вскрикнула и упала. На крик из стряпки вышла Мария Фоминична. Увидев Катю, Мария Фоминична кинулась к ней, помогла встать и повела к стряпке.

— Приведение видела? — спросила Екатерина Ивановна.

— Видела. Вон у нас под сараем лежит.

Катя хотела встать с лавки, но Мария Фоминична удержала:

— Сиди. Я схожу, посмотрю.

— Живые они там? — спросила Катя.

— Живые. Их шестеро женщин и шестеро детей. Просят пить.

— Давай, Мария Фоминична, пресное молоко нагреем и накормим.

Пока Мария Фоминична грела молоко, Катю послала в больницу и попросила Сергея Сергеевича срочно придти.

Сергей Сергеевич в буквальном смысле слова прибежал:

— Екатерина Ивановна, в чем дело?

— Пойдёмте со мной, посмотрите, — Катя повела Сергея Сергеевича к сараю.

Посмотрев на лежащих Сергей Сергеевич сказал:

— Пойдёмте, Екатерина Ивановна, отсюда. А не то в обморок упадёте.

— Я уже падала. Мы хотим напоить их тёплым молоком.

— Я сейчас вызову Марию Сергеевну. Она лучше разбирается в таких делах.

До прихода Марии Сергеевны, Катя зарубила двух петухов и сварила их. Под наблюдением Марии Сергеевны Катя напоила всех голодающих куриным бульоном. Ещё через некоторое время, каждому из них дали по кружечке молока и по кусочку хлеба. Потом пришлые заснули.

Глава двадцать седьмая

В 1922 году Елизавета Васильевна родила сыночка и по обоюдному согласию с Фёдором Ивановичем назвала его Станиславом. В этом же году родились мальчики у Софьи Михайловны, Сани, Тони. Михаил припомнил за ужином:

— Когда-то люди говорили: «Если в году родятся большинство мальчиков, то через двадцать лет будет война.

Рыбалка в этом году была необыкновенной. Рыба валила валом, на нижней старице поймали сома весом в сорок килограммов.

Сена заготовили на два года. Уборка зерновых прошла тяжко, но успешно. Никто из крестьян раньше Долговых не подмёл ток.

К концу года купцы: два брата Дугиных, отец и два сына Дегтярёвых, Люстрин, Муравьёв — полностью развернули торговлю.

Волостной совет передал помещение своей конторы, бывшее Станичное Правление, школе. В нем было десять комнат.

Семь заняли под классы, одну — под учительскую, одну — под кабинет директора, одну — под жильё сторожа.

В 1923 году разрешили открыть пятый класс. Было открыто два пятых. В том же году распался ТОЗ. Все члены ТОЗа захотели ощутить себя хозяевами. Михаил предупреждал, что будет трудно. Тяжелее в одиночку. Не послушали и разошлись.

Тяжело было Семёну без привычки. Он первый подумал: «Рано мы разошлись». Всех тяжелее оказалось Михаилу: имеющееся хозяйство уменьшать было нельзя, ведь оно было не его, он был опекуном и должен был его сохранять для племянниц.

Весеннюю путину проводили вместе и торговали рыбой вместе. Полевые работы проводили отдельно, но помогали друг другу.

В 1924 году в Прихопёрской школе открыли шестой класс, а в 1925 году открыли седьмой. Сама школа была преобразована в ШКМ (школа крестьянской молодёжи). К этому времени и Даша, и Оля, и Лиза, и Соня окончили Саратовский учительский институт, учась заочно. И все с отличием.

В 1926 году по всем областям и округам проводились выставки достижений народного хозяйства, в том числе и сельского.

Долгов Михаил Иванович на межрайонной выставке в Кумылге выставил: кобылу-тяжеловозку с жеребёнком, кукурузные початки длиной 46–48 см, подсолнечные шляпки чуть не аршин диаметром.

В награду получил удостоверение «Культурный хозяин» и премию.

В 1927 году власть ужесточила репрессии.

Арестовывались участники Фоминского[43] движения, офицеры, временно служившие в белых, церковные служители и простые казаки.

Михаил Иванович позвонил Косте Земцову, чтобы тот прислал Егора. При встрече с Егором, Михаил Иванович попросил его передать всем «зелёным», что им надо изменить место жительства, уехать в Донбасс или куда-либо ещё. А потом, когда устроятся, заберут семьи. Наступают злые времена.

— Я этого и предположить не мог. Допустить в своей стране такое? Это невероятно, — говорил Долгов.

— О чём Вы, Михаил Иванович? Я не понимаю, — спросил Егор.

— Началась волна репрессий. Кому она нужна? Зачем надо добивать людей? Видимо, нас ожидает какой-либо антинародный эксперимент коммунистов, которому люди не будут рады. Возможно сопротивление народа. Вот и выбирают тех, кто может сопротивляться. В эту категорию можете попасть и Вы, потому схоронитесь. Сила не на нашей стороне. Костя Вам даст справку с места жительства, будьте умными. Не будьте баранами, которых гонят на бойню.

— Спасибо, Михаил Иванович, за науку, — благодарил Егор.

В декабре 1927 года состоялся XV съезд партии большевиков, который постановил: «Начать коллективизацию сельского хозяйства и ликвидацию кулачества как класса».

Михаил Долгов верно понял, к чему идёт дело. Он ещё раз проверил, как расписано хозяйство. На девочек Наташи записали в декабре 1927 года, при новом переучёте хозяйств Советом: корову, десять овец, одну голову молодняка крупного рогатого скота и одну свиноматку с приплодом. Тоже самое записали и на девочек Полины. Ещё по совету Ивана Никитовича на девочек записали и по паре лошадей.

Часть вторая

«Завидуем внукам и правнукам нашим, которым суждено видеть Россию в 1940 году, стоящую во главе образованного мира, дающую законы и науке, и искусству и принимающую благоговейную дань всего прогрессивного человечества»

В. Г. Белинский

«В середине 21 века в России будут проживать пятьсот миллионов человек»

Д. И. Менделеев

Глава первая

Настал 1928 год.

Зима была настоящей, с морозами и обильным снегом. Потом были оттепели, потом опять морозы, потом снова валил снег, и были Крещенские морозы, и были святочные оттепели. Потом снежный и буранный февраль. Из станицы Прихопёрской перестали ездить не только в Михайловку, но и в Кумылгу. На пойме Хопра, а она восемь вёрст в ширину лежал ровный слой снега глубиной около метра. Почтарь Сурков возил почту верхом на коне, предварительно надевая на все четыре конские ноги брезентовые чулки.

Озимка перезимовала отлично. Хопёр разлился от горы до горы. Глубина воды на лугу была две сажени. Рыбы из Дона пришла уйма.

Но главным в 1928 году было то, что привезла Даша с январского кустового совещания учителей из Кумылги.

Сиволобовы пришли во двор к Долговым и — в стряпку, там была Катя. Поздоровались расцеловались.

— Забыли вы нас совсем, позабросили. Я разве когда-либо думала, что две недели вы не будете глаза казать. А у меня семеро по лавкам бегают. Семеро детей. Это по-старинному.

Зашёл Михаил:

— А-а-а, блудные дети, наконец-то.

Когда все расположились за столом, Даша сказала:

— Михаил Иванович, мне сегодня говорить придется много. В конце нашего совещания к нам пришёл еврей лет шестидесяти и прочитал лекцию «О внутренней и внешней политике Советского Государства». О внешней политике нашего государства я говорить не буду. А вот о работе нашего правительства внутри страны расскажу.

Главной работой правительства внутри страны будет и есть: перевод сельского хозяйства с единоличных хозяйств в крупные коллективные хозяйства. Они будут называться «колхозы».

— Они будут так называться потому, что загоняться в них люди будут колом, — пошутил Михаил.

— Крестьяне, добровольно вступающие в колхоз, передают в общее хозяйство свой земельный надел, тягловую силу, орудия труда, семена. Крестьянин, вступивший в колхоз, зовется колхозником. Колхозник обязан ежедневно работать в колхозе. Как будет производиться оплата труда, лектор не знает.

Колхознику разрешается иметь в личной собственности: корову с телятами прошлого года и этого года, десять голов овец и коз, свинью с приплодом. Земли можно занимать под огороды до полгектара, где сажать картошку и овощи. Зерновые на этой земле сеять запрещается. То, что у колхозника будет дома, то есть корова, овцы, огород, называется подсобным хозяйством. Колхозник может выйти из колхоза, но имущество его, которое он добровольно сдал в колхоз может быть возвращено, а может и нет. Это решает или правление колхоза, или общее собрание колхозников. Колхоз является единственным и полноправным хозяином той продукции, которую он произведет. Высшим органом власти в колхозе является общее колхозное собрание. Между общими собраниями колхозом руководит Правление колхоза и Председатель колхоза, которого избирает общее собрание колхозников.

Рядом с колхозом будут строиться совхозы — советские хозяйства, они будут создаваться на «лишних», как выразился лектор, землях. Люди родятся. Вот от этих земель и участок новорожденному. А совхозы заберут все выростковые земли. Новорожденный пая земли получать не будет. Это будет безземельный человек. Совхоз целиком строится за счёт государства: и жилье, и все постройки. Человек, работающий в совхозе, выращивает зерно, сдает мясо, молоко, но крестьянином не является, а является сельскохозяйственным рабочим, он не хозяин выращенной продукции. Рабочий совхоза получает зарплату каждый месяц или два раза в месяц, получает квартиру. Это для жизни. А для работы получает землю, орудия труда. Рабочий совхоза работает, а хозяином средств производства не является. Хозяином всего в совхозе является государство. Рабочий совхоза в руководстве совхозом участия не принимает. Совхозы — высшая форма ведения сельского хозяйства, а колхозы — низшая. В будущем все колхозы будут заменены совхозами.

Наши учителя спросили лектора:

«Зачем две формы ведения сельского хозяйства? Управлялись ведь одной формой собственности, сами ели и Европу кормили».

«Основное количество сельскохозяйственной продукции будут давать совхозы. В колхозах будут лишние свободные рабочие руки, безработица, а безработица является самым страшным врагом трудящегося человека. Лишние люди из колхозов будут переходить в совхозы», — ответил он.

«Вы хотите надеть на крестьянина два хомута как при крепостном праве. Александр Второй отменил крепостное право, а теперь возрождают».

«По этому вопросу я с вами полемизировать не буду. Вопрос ваш контрреволюционный».

«А Юрьев День у нас будет?»

«Этот вопрос антисоветский, — заявил лектор и продолжил, — всех сопротивляющихся колхозному строительству будут арестовывать и судить как врагов Советской власти. В каждом селе будут раскулачены пять процентов семей. В первую очередь это те семьи, которые будут против колхозов и самые богатые семьи».

— Раскулачить — это значит отнять у семьи землю, тягловую силу, орудия труда, семена, дом, а семью отправить в дальнюю местность и пусть она там живёт.

Мы с вами являемся самыми богатыми людьми в станице. С нас и начнут кулачить, Михаил Иванович, думайте как нам быть. Спасайтесь сами и спасайте нас.

— Во-первых, этот разговор оставить между нами. Не поднимать панику в станице. Пусть люди узнают из газет, а не от нас. Во-вторых, надо всё продать, деньги положить в банк сиротам. Продать лишнее зерно, скот и свиней. Оставить две пары лошадей, три коровы, пятнадцать овец. Быков, коров лишних, молодняк продать. Вам, Сиволобовы — один дом подарить Ивану Ананьевичу. В новом доме записать по комнате на девочек. Оставить пару лошадей и корову. Сеять ни осенью, ни весной не будем. Зерно у нас есть. Я скажу Иванам и Семёну.

— В ТОЗе было в сто раз лучше, чем как мы сейчас живём сами по себе. Может, в колхозе будет жить тоже хорошо, как в ТОЗе? И не надо ничего продавать. Как объявят о колхозе, так входить, вносить, чего скажут и жить, высказался Павел.

— Нет, Паша, в колхозе не будет так хорошо, как в ТОЗе. В колхозах будет такая жизнь, чтобы колхозники уходили в совхоз. Надо избежать поступления в колхоз. Коллективный труд выгоднее во всех отношениях. Но можно ходить на работу втроём, когда с этой работой может справиться один человек, тогда падает производительность труда. Руководителями колхозов должны быть умные люди, — выразил своё мнение Долгов.

— Для руководства колхозами партия выделяет двадцать пять тысяч лучших своих членов из рабочих, так говорил лектор, — добавила Даша.

— Вот это самое плохое. Приставили бы ко мне Коваленко, чтобы он учил меня сеять хлеб, а меня к нему учить его тачать сапоги, мы были бы и голодными, и разутыми. Это ошибка Сталина, — закончил Михаил.

В первый день после зимних каникул Даша пришла в школу раньше всех учителей. В коридоре она встретила уборщицу, поздоровалась и поинтересовалась:

— Как у нас дела, Акулина Михайловна?

— Всё хорошо. Все уборщицы были, растопили, дров натаскали, моя очередь дежурить. А в учительской мужчина с мальчиком Вас дожидаются.

— Пойди, Акулина Михайловна, пожалуйста, и скажи, пусть заходит ко мне в кабинет.

В кабинет вошёл рослый мужчина, смуглый лицом, с волнистыми волосами и раздвоенной бородой.

— Здравствуйте, товарищ директор школы. Мы пришли поступать в четвёртый класс вашей школы. Меня зовут Георгием Петровичем, а сына Колей.

— Покажи, Коля, дневник.

Коля положил портфель на стол, открыл, достал дневник, обёрнутый в непрозрачную бумагу и подал Даше. Она полистала его:

— Ой, ты отличник!

— Да. Я отличник.

— И у нас будешь отличником. Забирай дневник. Георгий Петрович, я отведу Колю к учительнице, а с Вами мы ещё поговорим.

— Можно мне с Вами, и я познакомлюсь с учительницей? — спросил Георгий Петрович.

— Можно. Пойдёмте, — согласилась Даша.

В учительской Даша, поздоровавшись, позвала:

— Тамара Сергеевна, подойдите, пожалуйста, к нам. Вот Вам новый ученик Коля, он отличник. Будьте знакомы. А это Георгий Петрович, отец Коли.

Когда вернулись в кабинет, Даша пригласила Георгия Петровича присесть и спросила:

— Вы к нам на постоянное место жительства?

— Да. Прислали организовывать лесхоз.

— Какие кадры Вам нужны?

— От заместителя до секретаря-машинистки и уборщицы.

— Георгий Петрович, хотите, я у Вас буду зав. отделом кадров, без оплаты, по совместительству?

— Я не знаю, как это делается, — ответил Георгий Петрович.

— Я пошутила. Я пришлю Вам двух казаков. Чёрнявого и немного горбоносого, и русого среднего роста. Чёрнявого — на должность заместителя. Его зовут Михаил Иванович Долгов — это человек, который все знает и все умеет. Я думаю, что Вы охраняете, ухаживаете и торгуете лесом, а изделия из дерева Вы делаете?

— Так точно. Вы работали в системе лесного хозяйства?

— Нет, не работала. Это по логике. Так вот, этот чернявый разовьёт такую деятельность, что Вы придёте в изумление. Извините, — Даша позвонила Долговым, — Екатерина Ивановна, Михаил Иванович дома? Пусть скорее идет в школу и Павла с собой захватит. До свидания. Этот чернявый человек является попечителем школы и больницы, — продолжила она и спросила:

— У Вас еще дети есть?

— Нет. Коля — у меня единственный.

— А мама Коли? — спросила Дарья Ивановна.

— Мама Коли нас оставила. Ушла в мир иной.

— Простите меня.

— Всё нормально. Естественный процесс. Только рановато. Ему мать ещё нужна.

— Разрешите мне, Георгий Петрович, задать не совсем скромный вопрос.

— Пожалуйста, Дарья Ивановна.

— Вы жениться будете?

— Надо. Но второй раз жениться труднее, чем первый. Там девушка. Бери, лепи из неё, чего тебе надо. А здесь — тигры. Зубы мудрости давно выросли. А какая и сама себя перехитрит.

— Я Вам рекомендую заглянуть в хирургическое отделение нашей больницы. Там есть операционная сестра. Браки заключаются на небесах. Она не выходила замуж, ждала Вас. А вон и ваши будущие работники идут: пониже — мой муж; повыше — отец названный.

— Как это? — спросил Георгий Петрович.

— Всего за один раз не расскажешь. Поживите, узнаете. Если женитесь, то будем дружить семьями. Заходите, — громко сказала Даша, когда в дверь постучали. Она встала навстречу вошедшим, подошла к ним, взяла обоих под руки, подвела к директору лесхоза и отрекомендовала:

— Михаил Иванович Долгов и Сиволобов Павел Фомич. Какие вопросы с обеих сторон? Вопросов нет. Я вас больше не задерживаю. У меня урок через пятнадцать минут.

На улице Георгий Петрович спросил:

— Кто идёт моим заместителем?

— Я, а чем будет заниматься лесхоз? — в свою очередь поинтересовался Михаил.

— Охраной леса от воровской порубки, защитой леса от насекомых вредителей, санитарной и плановой вырубкой, торговлей лесом и дровами. Летом построим производственное помещение, станки поставим и в следующую зиму начнём производить изделия, нужные людям.

— Можно мне сказать? — спросил Долгов.

— Говорите, пожалуйста, Михаил Иванович.

— У нас в станице есть ремесленники: плотники, которые будут строить все, что нам нужно, столяры, которые делают мебель на заказ, колёсники — шесть человек, отцы с сынами, бочары — три семьи, которые делают свои изделия на продажу. Они работают в своих мастерских. Им наше производственное помещение пока не надобно. Мы обеспечиваем их лесом, они делают колёса, бочки. Мы у них покупаем, делаем наценки, продаем, имеем прибыль. А когда поделаем цеха, тогда наши ремесленники превратятся в рабочий класс.

— Михаил Иванович, Вы какое образование имеете? — спросил Георгий Петрович.

— Сельскую приходскую школу и ремесленное военное училище в Урюпинской, плюс жизненный опыт. Я могу сделать седло, хомут, седёлку и всю сбрую. Могу построить дом, ошиновать колесо, подковать коня, сделать шайку, кадку, бочку. Умею сеять хлеб и убирать его. Могу косить траву, класть стога, скирды.

— Михаил Иванович, прошу написать заявление на моё имя о том, что Вы даёте согласие работать заместителем директора Прихопёрского лесхоза с первого января 1929 года.

Павел Фомич, пишите заявление на моё имя с просьбой принять Вас лесником-объездчиком с первого января 1929 года. Михаила Ивановича прошу написать списки нужных нам сотрудников от уборщицы до счетовода.

— Сделаю, — пообещал Михаил.

В час дня Михаил был в кабинете директора, который сменил свои бурки на валенки с галошами, принесённые Долговым.

У саней Георгий Петрович завернулся в долговский же тулуп. Они посетили Остредину, Молёв и Осиновую Рощу. Лес директору понравился.

Дорогой решили, сколько лошадей закупать. Остановились на десяти головах. Конюх — один, кучер, положенный директору, — один. Пара хозяйственных, стало быть, и для них ездовой. Список сотрудников и мастеров Михаил Иванович составил после ужина.

Через день состоялось собрание работников лесхоза. Георгий Петрович вычитывал фамилию, должность и коротко объяснял обязанности. По прочтении списка сказал:

— Уважаемые товарищи, вы теперь являетесь членами трудового коллектива Прихопёрского лесхоза. Я думал на организацию уйдет месяц, а с помощью Михаила Ивановича эта работа сделана за сутки. Во время моего отсутствия Михаил Иванович — директор.

Фёдор Левченко, любитель пошутить, сказал:

— Георгий Петрович, Вам можно уезжать на Минеральные Воды на два — три месяца.

— Это почему? — спросил директор.

— Вы, Георгий Петрович, разжились таким заместителем, что лучше не бывает. Вам будет легко работать, и мы, рабочие, в обиде не останемся.

— Спасибо на добром слове. Поживём — увидим. Уважаемые товарищи, сегодня разойдитесь по домам, а завтра — на лесозаготовки.

— Георгий Петрович, можно сказать? — спросил Михаил Иванович.

— Говорите же, — разрешил директор.

— Георгий Петрович, вчера вечером и ночью я обошёл всех, здесь присутствующих, предложил работу. Тех, кто согласился записал в список, предложил наточить пилы, топоры и быть готовыми к рубке леса уже сегодня. У нас стоят шестнадцать запряжённых пар лошадей. Мы вчера взломали наст одной парой. Десять подвод пойдут в Остредину, а шесть в Молёв. Мы привезём пятьдесят кубов дуба. И второе. Я думаю, Вы разрешите складывать лес не во дворе лесхоза, где мы сейчас стоим, а у Хопра. Рядом с усадьбой нашего героя войны с Наполеоном, полковника Петра Михайловича Краснова и его сына полковника Митрофана Петровича. Там удобное место для устройства наших лесопилен. Место, где я хочу складывать наш лес, за мою жизнь ни разу не заливалось Хопром.

— Михаил Иванович, делайте так, как Вы считаете нужным для пользы дела.

— Спасибо, Георгий Петрович. Братья, поехали. Сегодня сделаем по два рейса.

Так работали четыре дня. На пятый день начали делать лесопильни. Лес стали возить двенадцать пар лошадей, за рейс они брали двадцать четыре кубических метра. Так работали двадцать два дня.

Пурга и ветры не дали более возить лес. Если за день дорогу проминали, то за ночь её снова забивало снегом и примораживало. Но и так успели заготовить более тысячи кубометров дуба.

С распиловкой дуба началось производство колёс, бочек, мебели.

Свободное время после окончания завоза леса, Михаил Иванович потратил на подготовку к весенней путине: связали новый бредень, десять вентерей. Когда перестали возить лес, директор лесхоза дал тем, кто был связан с заготовкой леса, отдых — шесть дней.

Все заготовители леса были довольны. Отдых этот был оплаченным.

На пятый день отдыха Михаил Иванович пришёл в контору лесхоза. Через несколько минут туда же пришёл счетовод Трофим Васильевич, а следом за ним и директор. Он спросил:

— Михаил Иванович, Вы зачем пришли? Отдых ведь.

— Пацаны и во время отдыха балуются, — ответил Михаил Иванович.

— А Вы, Трофим Васильевич?

— Я хочу поработать. У меня все наши дела в черновиках. Вот мне друг прислал из Кумылги две амбарные книги. Хочу всё переписать набело, разбористо. А то, как приедет ревизор и заподозрит меня в жульничестве? А мы раньше работали по принципу: «Береги одежду снова, а честь смолоду».

Потом присели на дубовые кряжи, завезённые в первый день заготовки леса, разговорились:

— Георгий Петрович, мы не можем развернуть полностью производство. У нас нет необходимого материала. Бочары, колёсники работают на своём сырье. У бочаров осталось обручёвого железа на одну кадку, у колёсников — втулок, ободков на одно колесо. Давайте составим заявку в управление, и вам бы надо поехать и поискать самим по складам старых купцов. Купцы разъехались, склады замкнуты. «Стучите и вам откроется». И на ломовых привезёте. Вот это будет серьёзное отношение к делу.

— Я могу уехать завтра с почтарём. Давайте вашу заявку.

После обеда Михаил Иванович принёс тулуп, валенки и сумку с харчами. В это же время в квартиру Георгия Петровича вошёл монтёр и спросил:

— Где ставить телефон?

Георгий Петрович посмотрел на Михаила Ивановича:

— Ваших рук дело?

— Каюсь, моих.

— Спасибо, Михаил Иванович.

— Богу Святому. Вот тулуп, валенки и ватные штаны. И харчей немного. Несколько рыб дайте своему начальнику. Может они захотят кушать нашу рыбу, так мы будем им присылать. Счастливый путь Вам, Георгий Петрович!

— Михаил Иванович, я познакомился с врачами. Они про Вас чудеса рассказывают.

Один говорит: «Лёг я на пол, чтобы больше не встать. Жену людоеды съели. И вдруг в квартиру заходит человек, ставит на стол сумку и говорит: встань и ешь, завтра я за тобой приеду, а сейчас забираю твою мать и сына. И привез их к себе домой, и жили они у Долгова две недели». Было так?

— Было, — подтвердил Михаил.

— Другая рассказывает: «Приехали мы в станицу к отцу Алексею, спасаясь от голода, а у него нету ничего уже сутки. Попили мы тёплой водицы и легли спать. Утром стук в дверь: получите муку по ведру на едока». Они сварили спасительные галушки и сейчас живы.

Третий поведал, как он умирал голодной смертью. Вы перевезли его к себе и подобрали жилье с красивейшей женщиной. А теперь у них растёт сынок Костя, умница, с матерью песни поёт, букварь прочитал весь.

А как хутора дали хлеб и одежду станице? Ваша школа имеет притягательную силу. Почему, Михаил Иванович?

— Произошло совпадение интересов учителей, учеников, родителей. Ученики хотят учиться, родители хотят учить своих детей, учителя хотят учить учеников и, главное, они знают, как это делать и делают. Работают на полную отдачу.

Ровно две недели не было Георгия Петровича в лесхозе, а когда вернулся, привёз на двух парах ломовых всё, что значилось в заявке. Привёз и штатное расписание. Привез деньги на покупку лошадей, збруи, повозок. Привёз два токарных станка по дереву с ножным приводом.

Михаил Иванович, как только бураны прекратились и пошли февральские «окна», то есть оттепели в конце месяца, решил промять дорогу в Молёв и возить лес.

В самом конце месяца колёсники пригласили Михаила Ивановича к себе домой и показали готовые ободья, ступицы и спросили:

— Если мы потратим свои запасы на изготовление колёс, то вы нам дадите лес вместо нашего истраченного?

— Истратили свою ступицу, берите леса на четыре ступицы. Истратили свой обод — берите на четыре обода. А дальше посмотрим.

Первого марта в лесхозе был праздник: Трофим Васильевич выдавал зарплату всем штатным и временным рабочим. Уходчики за лошадьми получили по пятнадцать рублей, участвующие в заготовке леса — по двадцать рублей. Недовольных не было.

На другой день, идя от мастеров, Михаил Иванович думал: рохля наш Красненький. Кумылга по всем показателям хуже нас, а уже получили и радио и свет.

Вместо конторы лесхоза Михаил Иванович зашёл в контору Совета. Поздоровавшись с Долговым, Красненький указал ему жестом сесть, он ждал звонка.

Телефон зазвонил. Красненький с проворностью матёрого кота ухватил трубку.

— Горшков на проводе. Так. Беру. Записываю.

Михаил Иванович вплотную подошёл к Красненькому и подал знак, что он хочет говорить с Урюпинской. Красненький продолжал:

— Всё понятно, Тимофей Лукич. С Вами хочет поговорить гражданин нашей станицы, награждённый Будённым именной шашкой и именными часами, попечитель наших школы и больницы. Нужный и полезный человек. Он спас станицу от голодной смерти, а потом одел её и обул. Передаю трубку.

— Алло, Тимофей Лукич, я, Долгов Михаил Иванович, избран людьми станицы, чуть не оговорился казаками станицы, попечителем школы и больницы.

Наша школа лучшая в округе. Наша больница лучшая в округе. Наш хирург делает великолепно все операции. К нему едут люди их других станиц. Но делает он операции при свете керосиновых ламп. А свет от лампы колебящийся и неверный, можно запросто загубить жизнь. А мы на это не имеем права. Можно подумать, что награждение идёт не по заслугам. Кумылженский район по всем показателям хуже нашего, а радио получил и купается в лучах электросвета. Недавно, то есть в январе, у нас организован лесхоз. Он уже начал выпускать продукцию, но всё делается вручную. Я прошу Вас выделить нам электростанцию и радиостанцию до половодья, а оно начнётся двадцать пятого марта и закончится пятнадцатого июля.

— Михаил Иванович, самая большая задержка может быть в столбах, мы их получаем в Нижнем Новгороде. А сплавляем по Волге, когда лёд пройдёт.

— Тимофей Лукич, не нужны нам Нижегородские столбы. У нас есть чудесные свои дубовые столбы в неограниченном количестве. Я прошу Вас сейчас позвонить в Кумылженскую контору связи, чтобы оттуда специалист по столбам выехал сегодня же к нам. Мы его свозим в лес, он посмотрит, оценит столбы и в конце дня от нас позвонит Вам. Вопрос будет решён за полдня. Завтра Вы можете заниматься отгрузкой нам электростанции и радиостанции.

— Михаил Иванович, до свиданья. Кладите трубку, я буду звонить в Кумылгу.

— До свиданья, Тимофей Лукич, я надеюсь, что Вы выполните мою просьбу, исправите ошибку.

Тимофей Лукич позвонил не только в Кумылгу, он позвонил и в Михайловскую контору связи, которая должна была отправить сегодня электростанцию в Даниловку и узнав, что они ещё не отправлены, приказал отправить их в Прихопёрскую.

— Сколько подвод занято под электро- и радиостанциями? — спросил Тимофей Лукич.

— Всего десять пароконных ломовых подвод. Всё уложено, всё упаковано брезентами, увязано бечевами, — ответил начальник Михайловской конторы связи.

— Завтра утром, в четыре часа, не позже, Вы, Виктор Петрович, отправляете их, но не в Даниловку, а в Прихопёрскую. Переделывайте документы и с Богом. Ночуют ваши люди в Кумылге, а послезавтра в Прихопёрской, я позвоню, вас встретят.

В середине дня Кумылженский связист явился. Его повёз показывать столбы Михаил Иванович.

Столбы были приняты по высшему классу. Кумылженский связист позвонил лично Тимофею Лукичу и сообщил, что столбы превзошли все его ожидания.

Тимофей Лукич, выслушав доклад о столбах, поблагодарил связиста и попросил к телефону Ивана Павловича Горшкова. Он передал ему, что послезавтра, во второй половине дня, радиостанция и электростанция будут в Прихопёрской. Десять подвод.

— Ждите, Иван Павлович, инженеров, техников-связистов и электриков, я на днях пришлю. А Вы подберите толковых людей, человек шесть — восемь, поставьте к инженерам, они ваших людей научат чему надо. К отъезду специалистов ваши люди будут знать всё и будут иметь допуск к работе. До свидания.

— До свидания. И спасибо великое, Тимофей Лукич.

Глава вторая

Весна 1929 года вступала в свои права. Это была весна последнего года, когда российский крестьянин жил более или менее спокойно и сытно. Урожай наметился хороший, мора ни на людей, ни на скотину не было.

Крестьяне поправляли обветшавшие жилища, кое-где строились новые дома, выделяясь от соседских свежей краской.

Пройдёт совсем немного времени и сеятель, и хранитель земли русской, русский крестьянин прольёт море слёз и реки крови. Снова жизнями миллионов российских крестьян завладеет беспощадный царь — Голод. Снова начнёт собирать свой обильный урожай безносая старуха с косой, очередной экспериментатор ввергнет Россию в строительство коммунизма в одной отдельно взятой стране, а потом и во всём мире под лозунгом: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!»

В начале августа, проснувшись утром, Ольга Петровна увидела между окном и ставнями, бумажный сверток. Она оделась, вышла во двор, открыла ставни, под которыми был свёрток, взяла его и зашла в дом. В свертке были деньги — тысяча рублей и записка: «Я, твой Костя, приду сегодня ночью к Павлу Фомичу в два часа».

Ольга видела подпись Кости, но её брало сомнение. Она решила пойти к Сиволобовым немедленно. А может это ЧКа? Она в последнее время совсем распоясалась. Приходят в дом, забирают хозяина, уводят, а жене не говорят за что и куда. Могут подкинуть деньги, арестовать, Соню — в детдом, дадут ей там новое имя и новую фамилию, и дело с концом.

У ворот Ольгу встретила Даша. Присели на скамейку. Ольга рассказала о деньгах и записке. Даша все поняла и сказала:

— Если Костя придет, то примем как желанного гостя, если ЧКа, то мы перейдём в наступление.

Сиволобовы устроились в спальне, в первой комнате осталась Ольга.

В два часа ночи на крыльце дома Сиволобовых появился человек. Он быстро прошёл в коридор через незакрытую дверь. Открылась дверь в комнату, и на пороге появился Костя. Он оглядел комнату, увидел Ольгу и шагнул к ней.

Ольга бросилась к нему и они замерли.

Первой заговорила Ольга.

— Костя, давай умоемся. А то ты как огурец солёный из бочки.

— Давай. А ты ещё солонее.

Когда умылись, Ольга подала заранее приготовленный ужин.

Из спальни вышли Сиволобовы:

— И мы есть хотим, — сказала Даша. Перецеловавшись и переобнимавшись, все уселись за стол. Павел налил всем и встал:

— С прибытием Вас, Константин Дмитриевич, с прибытием в родные края. Живите у нас в этом доме, сколько Вам надо.

В одиннадцать часов Даша вошла в первую комнату:

— Молодые люди, вставайте, я завтрак принесла. Силы, считай, кончились?

— Нет, ещё есть чуть-чуть.

— Всё равно вставайте, а не то остынет всё. Я ухожу, будьте как дома.

За завтраком Павел сказал:

— Константин Дмитриевич, я к обеду приведу Долговых. Что Вы на это скажете?

— Долгов Михаил из станицы, у белых он был в дивизионной разведке. Видел я его в последний раз при погрузке на корабль, а потом увидел у Будённого в полковой разведке. Он там чудеса творил, хорошо было бы встретиться.

Павел отправился приглашать Долговых.

— А что так? — спросил Михаил Иванович.

— Заговение на Успенский пост, а ещё Даша хочет показать вам картину. Если её не увидеть сегодня, то она исчезнет, и вы её больше никогда не увидите, а поэтому прошу вас прибыть к нам в четырнадцать часов без опозданий.

За стол сели Павел с Дашей, Михаил Иванович с Катей и Ольга.

В дверь постучали.

— Войдите, — пригласила Даша.

Развернув портьеру на входной двери, в комнату вошёл человек с гладко зачёсанными чёрными с отливом волосами, короткой бородкой, с усами на украинский лад, круглым лицом. Вошедший был в белой расшитой по воротнику, обшлагам и подолу рубахе, взятой под ремешок, в тёмно-синих брюках и домашних тапочках:

— Здравствуйте, люди добрые! Приятного вам аппетита, — приветствовал он сидящих за столом.

— Садитесь с нами, — пригласила Даша.

Вошедший присел на стулец, на самый краешек, словно готовый в любую минуту вскочить и убежать. К столу он сел боком, давая понять, что пить и есть он не будет, а только посидит за компанию. Павел стоял с рюмкой в руках, молчал. Молчали все, лица были серьёзными, и только Ольга вела себя необычно. Она улыбалась, закрывала лицо ладонями, открывала, порывалась встать. Улыбка счастливая и лукавая не сходила с её лица.

Катя, с 1918 года зная Ольгу, не видела её такой. Были торжественные минуты: свадьба Даши, дни рождения Сони, но Ольга тогда так не улыбалась, никогда не выглядела она по-настоящему счастливой. А теперь цветёт да и только. Катя взглянула на гостя. Его профиль показался ей знакомым, она присмотрелась и всплеснув руками, громко воскликнула:

— Миша, люди добрые, так это же Костя!

Ольга вскочила с места и захлопала в ладоши. Михаил Иванович, тряхнув головой, стал наваливаться всем корпусом на стол, вглядываясь в гостя, потом медленно встал:

— Костя, жив. Слава Тебе, Господи!

— Я рад, Миша, видеть тебя живым и здоровым.

Они, по старому обычаю, трижды обнялись и трижды поцеловались.

— Я много, Миша, знаю о твоих делах. У меня тут есть друзья. Ребята по пятнадцать — шестнадцать лет. Я им привожу подарки. Они приходят и рассказывают все новости. С 1925 года я провожу отпуск здесь, на Хопре. У меня большой, тёплый непромокаемый шалаш, в нём два топчана и стол. Ребята снабжают меня всем необходимым за мои деньги.

После обеда Катя с девочками ушла домой и, по просьбе Ольги, забрала с собой Соню.

Михаил Иванович и Костя перебрались в дровник, устроили для себя удобные сиденья и продолжили разговор, начатый в доме.

— В феврале этого года я стал членом партии. Работаю инженером на трикотажной фабрике.

— Не показываешься, потому что боишься разоблачения?

— Так точно, товарищ разведчик, — сказал Костя.

— Костя, как ты попал к Будённому.

— Когда я вас оставил на пристани и пошёл попрощаться с теми казаками из полка, что в конном строю уходили в Турцию, я на одной из улиц увидел лошадей, привязанных к забору, голов десять. Я выбрал себе гнедого, сел и поехал. Конь был добрячий. Приехал в полк. Там идёт работа. Готовятся к походу: перековывают лошадей, перешиновывают колёса бричек. Казаки стали пенять, выговаривать, вот, мол, покинул нас и все офицеры покинули. Мне стало их жаль, я решил остаться с ними и уйти в Турцию. Потом я хватился: «А где у меня мой золотой портсигар?» Туда-сюда, по карманам, нету.

Вспомнил, я его клал на квартире за икону. Я на коня — и на квартиру. Вбегаю в комнату, рукой за икону. Цел портсигар. В карман. Во дворе попалась хозяйка. А в соседнем дворе какой-то гвалт. Я спрашиваю хозяйку: «Что это такое?» Она говорит: «Идёт запись белых к Будённому».

Я тебе, Миша, кое-что не сказал. Когда я отвязывал коня, то недалёко под забором лежал красный боец и просил пить. Я вошёл во двор, набрал из колонки в ведро воды, взял кружку, напоил бойца. Он выпил две кружки. Я набрал в рот воды и брызнул ему в лицо. Он открыл глаза, улыбнулся и умер. Я решил взять его документы и сообщить родным о его смерти. Нашёл метрики. Оказалось, что этот боец — Попов Константин Данилович. Место рождения неизвестно, родители неизвестны. В детский приют города Архангельска поступил в возрасте четырёх месяцев в марте 1892 года. Я с этими документами и записался к Будённому. На фильтрации я показал себя дураком. Меня определили в обоз. С тобой, Миша, мы встречались на ступенях дома вашего комполка, но ты меня не признал, у меня был идиотский вид. Это в то время, когда ты менял польских офицеров на картошку.

— Не на одну картошку. Поляки дали и муки, и крупы, и соли.

— В обозе меня поставили последним. Последний при отступлении гибнет. На одной ночёвке я у своих артиллеристов украл станковый пулемёт и патроны, а через неделю они мне сгодились. Пошёл за нашим обозом взвод неприятеля. Я вижу: наши уходят, а меня бросают. Неприятеля девять человек гонятся за нами. Одного я осадил из винтовки. Остальные отстали, кроме двух. Эти настырные догоняют меня, уже метрах в двадцати. Наши ушли, меня бросили. Я пустил очередь сверх лошадей. Седоки попадали головами на конские гривы. Я соскочил со своей фурманки, ухватил польских лошадей, солдат ихних сдёрнул с сёдел. Своих лошадей выпряг, польских запряг и поскакал как Илья пророк на своей колеснице.

Начальник нашего обоза, калмык, удирал первым. Я догнал наш обоз. Ездовые секут кнутами лошадей, а лошади падают от усталости и голода. Я посоветовал остановить лошадей, дать им отдохнуть, а сам поехал догонять калмыка. Калмыка не нашёл, зато увидел слева от дороги пруд и по балке, на которой пруд, зелёная трава. Я посоветовал съехать к пруду, пустить лошадей на попас, а на дорогу поставить охрану с винтовками и пулемётом. Слышу шёпот у них между собой: «Глупый, а хитрый! У нас нету пулемётов, а у него есть», «Никакой он не глупый, а простецкий, деревенский парень!» Ну, думаю, сработала моя затея. В мою тавричанку ничего не стали грузить, она стала пулемётной тачанкой.

— Костя, а Павла Петровича Калинина не приходилось видеть?

— Приходилось. За два дня до того, как мы стобой виделись на пристани. Я приходил туда узнавать, что да как, там я и увидел Калинина. Садился он на пароход. Полковник Калинин уехал, а Степура остался. И Иван Красненький остался.

— Костя, если посмотреть на наши события с религиозной точки зрения, — спросил Михаил Иванович.

— То, что у нас произошло, должно было произойти. Почему белое движение потерпело поражение? Почему Деникин, Алексеев, Врангель, Колчак потерпели поражение от Будённого — старшего урядника, Ворошилова — слесаря, Котовского — бандита, проходимца Троцкого? Руководителям Белого движения Господь помрачил умы. Ни Деникин, ни Краснов, ни Колчак не хотели создавать единое командование. Они действовали против красных растопыренными пальцами, а красные действовали под единым командованием, а это значит единым кулаком. А это всё нам за 1917 год, когда мы бросили Родину на растерзание врагу. Батька Махно, анархист, бился с немцами, а мы сидели дома. Деникин наступает, Краснов стоит. Колчак пошёл в наступление, а Деникин и Краснов стоят. Вот тактика бездарей. А можно ли назвать Деникина, Краснова, Колчака бездарями? Нет. Нельзя. А действовали как бездарные личности. Я считаю, Миша, так должно быть. Мы должны быть наказаны. Такое преступление, как отказ защищать Родину, должно быть наказано Высшей Силой, которая управляет миром и нами тоже.

— Дорогой мой друг, Костя! Я согласен с каждым твоим словом.

— Михаил Иванович, ты какое звание имел у Белых?

— Когда я был в Донской Армии, в девятнадцатом полку, я был рядовым разведчиком. Бумаги подписывал: «Разведчик Долгов». Когда мы ушли в Добровольческую Армию, я там несколько бумаг подписал: «Подполковник Долгов». Однажды, когда Миронов стал нам наносить удар за ударом, я решил эти бумаги выкрасть и уничтожить. Мне повезло. Однажды вечером начальник штаба дивизии в конце дня приказал мне взять под охрану штаб, а сам пошёл к врачам. Я расставил своих разведчиков, а сам решил ночевать в штабе.

Я хотел найти те бумаги, которые я подписывал как подполковник. Мне опять повезло. Я нашёл их, четыре бумаги, вырвал из дела, написал новые, подписал «разведчик Долгов» и аккуратно подклеил обратно. Но пятой бумаги не нашёл. И что ты думаешь? Год назад, в 1927 году, летом вызывают меня в совет. Незнакомый человек спрашивает: «Какое у Белых имели звание?» Я отвечаю, что рядовой.

— А кто такой подполковник Долгов? — спрашивает незнакомец.

— Я отвечаю, что слышал, будто в нашей армии был разведчик однофамилец, но я его ни разу не видел.

— Командовать подразделениями приходилось? — спросил Костя.

— Иногда. Был такой случай. Против нашей дивизии стояла дивизия красных под командованием Мишки Блинова. Мишка Блинов большой выдумщик и наших командиров вводил в заблуждение и разбивал наголову. Однажды перед нашим наступлением моя разведка узнала, что Миронов тоже собирается в это время наступать. Границей между нами была речка. С нашей стороны в неё впадали две балки: глубокая и мелкая. Через речку был мост, а кроме моста, переправы никакой, речка топкая. Я сам, как разведчик, исследовал и попросил командира дивизии поручить мне охрану моста, дать мне две сотни кавалерии, батарею в девять пушек, и десять пулемётов. Одну сотню, восемь пушек и восемь пулеметов я спрятал в глубокой балке. Наша разведка знала дату наступления Миронова. За два дня до него я все сделал. В мелкой балке устроил два пулемётных гнезда и поставил две пушки на расстоянии версты от моста, чтобы противнику было ясно, что оборона наша слабая.

Вечером этого дня два эскадрона красных галопом примчались к мосту. Я просил ещё днём начальника штаба переехать в другое село, вглубь нашей территории. Красные галопом пошли через мост. Проникли на нашу территорию, чтобы захватить штаб дивизии. Не найдя штаба, они повернули домой, но были встречены сотней наших казаков у моста, батареей и пулемётами. Много было уничтожено, ранено, а остальные рассеялись.

Раненных подобрали, перевязали, накормили, напоили. Я поехал в верхнюю балку проверить посты. Только чуть-чуть занялся рассвет, как новые два эскадрона красных помчались по направлению к мосту. Заработала наша батарея, эскадроны смешались. Наши пушки дали по пяти снарядов и замолчали. Когда дым и пыль рассеялись, мы увидели на земле, на стороне красных белую папаху.

Наши зашумели: «Мишка Блинов убит». Оказалось потом, Мишка не убит, а папаху потерял, и один ихний смельчак, прячась за трупами людей и лошадей подобрал и унёс её. Больше месяца не было видно на фронте белой папахи. Способных ходить красных раненных двадцать человек мы отпустили и вручили им письмо к Миронову, в котором наше командование предлагало объявить перемирие, а потом заключить мир, организовать выборы постоянного Правительства России и прекратить братоубийственную войну, так как уже некого убивать на Дону.

Ответа мы на наше письмо не получили. Но Миронов в назначенный день не наступал, видимо ждал ответа от Ленина, — пояснил Михаил Иванович.

— Миронова и Думенко Бориса Макеевича подло убили. Они были организаторами казаков на борьбу против казачества же, Господь покарал их. Миша, я не знаю твоих дел в лесхозе. Чем ты занимаешься?

— Охраняем лес от воров и насекомых. Своевременно вырубаем деревья, которые склоняются над Хопром, не даём деревьям падать в Хопёр, будем сажать дуб желудями. Ловим рыбу, которая остаётся после половодья в озёрах. Организовали выпуск бочек, шаек, кадок, колёс, табуреток, стульев, шифоньеров[44].

Глава третья

Проводив Костю с Павлом в Михайловку, Михаил Иванович вернулся к лесхозовским делам. В кабинете директора он говорил:

— Лес, данный нам во временное пользование, находится в хорошем состоянии. Обошлось без пожаров, воровства, насекомых, много накосили сена, наловили около ста бочек рыбы. Сеять зерновые для себя не будем, лесники свободные. Жёлуди собирать рано. Можно заняться рыбой.

— Опять рыбой? Сколько можно? — спросил директор.

— Рыба — это деньги. А денег нам много надо. Нам надо организовать выпуск кирпичей. Людям печку сложить не из чего. Мы начинаем строить производственное помещение. Стены сделаем деревянные. Будут работать станки: вибрация, резонанс, и стены наши пойдут вкось и вкривь. Людям весело будет жить, есть над чем посмеяться. А я очень не хочу, чтобы надо мной при старости лет смеялись. Надо нам строить свой кирпичный заводик, я уже и место подыскал под него, — настаивал Долгов.

Границей между нами была речка…

— Михаил Иванович, в этом году — кирпичный завод, на будующий год — доменную печь, потом — золотоплавильную печь. Потом — цех по штамповке золотых червонцев, а в следующем году нас с тобой погонят в Сибирь добывать золото для этих червонцев. Остановись, пожалуйста, Михаил Иванович. Наше дело лес: охрана, уход, разведение. Хватит, — резко возразил директор.

— Построим цехи. Нужны печи. Из чего будем класть печи? — спросил Михаил.

Директор, вздохнув, согласился:

— Ты, Михаил Иванович, как всегда прав. Планируй кирпичный завод.

— Георгий Петрович, я с лесниками еду посмотреть озёра. Не хотите с нами?

— А что ж, поеду, — согласился директор.

— Лесники запрягут своих, а мы — ваших, — предложил Михаил.

— Нам надо послать людей на курсы мастеров кирпичных дел, — сказал директор.

— Вот теперь Вы всё правильно понимаете. Я позвоню на кирпичный завод в Михайловку: могут ли они принять от нас человека четыре и обучить мастерству кирпичных дел, а Вы — в лесничество. Может нам пришлют готовых мастеров. И ещё, Георгий Петрович, — Михаил засмеялся.

— Что еще?

— Егор Воротников просится к нам на работу.

— У нас все должности заняты, — сказал директор.

— А он не на должность. Он на работу по выпуску гончарных изделий: горшков, корчаг, кувшинов, чашек, кружек. Борщ, сваренный в горшке, каша пшённая, сваренная в горшке, молоко, вскипячённое в горшке, вкуснее, чем в чугунке.

— А может, свистульки будем выпускать? — директор, заложив два пальца в рот, так громко свистнул, что лошади, вольготно бежавшие, рванулись вперед в обеих парах так, что сидящие в бричках качнулись назад.

Когда лошади успокоились, Михаил продолжил:

— Свистулька — это игрушка. А без игрушки ребёнок развивается плохо. Играя с игрушками, ребёнок развивает воображение, невольно учится мыслить, находить какие-то решения.

Подъехали к Кривой Музге[45], стали под дубами. Белый остался с лошадьми, а остальные пошли к берегу. В это время по всей Музге — и у берегов, и в концах — заволновалась вода.

— Георгий Петрович, как думаете, почему вода волнуется? — спросил Михаил Иванович.

— Неужели это рыба? — спросил директор.

— Да ещё какая, — подтвердил Михаил Иванович, — сейчас посмотрим.

Михаил и Павел разобрались, расстелили бредень в конце Музги и прошли с ним метров сто. Когда подходили с бреднем к противоположному концу Музги, из бредня вышел большой сазан, развернулся, пошёл сверх воды, минуя бредень, и ушёл в Музгу.

— Вторым ходом его поймаем.

Вышли из воды, выбрали рыбу из бредня и развернули бредень в обратную сторону.

— Михаил Иванович, сколько в том, что ушёл?

— Килограмм десять — пятнадцать.

— Зимой Музга промёрзнет и он погибнет?

— А я Вам что говорю?

— Ну что же, до желудей занимайтесь рыбой, — разрешил директор.

Помыв бредень и расстелив его на осоке для просушки, Михаил и Павел забрели по грудь в воду обмыться. Они чувствовали, как в них тычется рыбная мелочь; по всей Музге стояли пузырьки будто во время дождя. Михаил подставил под один пузырёк сложенные вместе ладони, соединил пальцы, в ладонях оказался сеголеток сазана.

— Павел Фомич, ты ещё маленького сазанёнка не ловил? — спросил Михаил.

— Ловил. Завтра ловить и возить в Старый Хопёр буду. Соберу всех детей своих с черпалами и пару лошадей с тавричанкой. Они ловить будут — я возить. Половим если не всех, то почти всех.

— Передай Иванам! Они тут, а мы с тобой и Семён поедем в твои озёра.

Обловили Круглое Озеро. Рыбы было много. Сазаны досталось всем: директору, счетоводу и прочим. На второй день обловили протоку, на третий — Ильмень[46].

На следующий день все — на Криушу. Приехали средь дня, отбили участок с кувшинками и лилиями сетками и начали бродить по обе стороны от отгороженного. Директор сам вызвался поехать и взял с собой сына. Три дня облавливали Криушу. Поймали много рыбы, но много и осталось.

На начало учебного года, первого сентября 1929 года, в школу собралась вся станица, приехали с хуторов родители детей, которые учились в Прихопёрской средней школе. Те первые учительницы: Дарья Ивановна, Софья Михайловна, Елизавета Васильевна из весёлых, жизнерадостных девчонок превратились в солидных дам, но красота и ум у них остались. Был митинг, были выступления.

В шеренгах с первоклассниками и второклассниками стояли красивые девушки и парни восемнадцати — двадцати лет, те самые переростки, что пришли в школу в 1921 году, а дошли до десятого класса в 1929 году.

Михаил Иванович со своей бригадой поехали собирать желуди. На обратном пути заехали на Степной Бугор, разметили план их посадки. Поставили вешки для пяти рядов.

Дома настроили двухлемешный (двухкорпусной) плуг. Перед каждым корпусом поставили черёсла[47]. Между корпусами поставили конусообразный бункер, который оканчивался отверстием в дне равным по размерам одному жёлудю. Открывала и закрывала это отверстие массивная пластинка с пружиной, прикреплённой одним концом к пластинке, а другим к стенке конуса. Второй конец пластинки был прикреплён к рычагу, выведенному наружу и касающемуся другим концом спицы бороздного колеса. Поставив лошадей в ряд, проверив ещё раз крепления своего приспособления, Михаил Иванович, сняв шапку, перекрестился и сказал:

— Господи, благослови! Трогай, Семён. Но, пошли! Пройдя один ряд, примерно с версту, они развернулись и повели борозду в свал[48] к первой борозде. Дойдя до начала борозды, они развернулись и стали пахать в три прохода двухкорпусного плуга. Две последние борозды были без посева жёлудей.

— Михаил Иванович, где учились сеять жёлуди?

— Первый раз в жизни занимаюсь этим делом, Георгий Петрович, — ответил Михаил Иванович.

— А мне показалось, что Вы всю жизнь тем и занимались, что сеяли жёлуди.

— У нас один брат как-то раз блоху подковал.

— Да. Это так, — сказал директор.

Жёлуди сеяли пять дней.

Можно было бы отдохнуть Михаилу Ивановичу, но не таким он был, он не мог сидеть без дела. Когда Совет сообщил ему, что округ даёт денег на строительство моста через Хопёр, вернее может дать денег на строительство моста, если их освоим, так как Усть-Бузулукская станица сначала просила денег на мост, а теперь отказывается от них, Михаил Иванович немедленно взялся за это дело.

Заключив договор с советом на строительство моста за восемьдесят четыре с половиной тысячи рублей, Михаил Иванович на следующий день весь свой народ поставил на работы, связанные со строительством моста: одни поехали за щебёнкой, другие — в Молев, рубить дубы на сваи и перекладины. Третьи, наточив штыковые лопаты — корить бревна.

Новый мост Долгов стал строить рядом, впритирку со старым. Движение не прекращалось, весь материал для строительства моста: сваи, нагонки, скобы, цепи, наковальни возились не по воде, а по мосту, что было удобно. Из старого моста в новый мост не взяли ни одной доски, новый мост был построен из нового материала. Учёл Михаил Иванович одно предложение: построил мост выше существующего на восемьдесят сантиметров. Это для того, чтобы весной можно было колоть лёд под мостом и проводить его по течению. Мост построили к первому ноября 1929 года и по нему было открыто движение. Старый мост разобрали и перевезли на склад в лесхоз.

Глава четвертая

В начале ноября 1929 года по новому мосту в станицу Прихопёрскую прибыли двое представителей из района, которые уже приезжали в сентябре и читали лекцию о колхозах. Они потребовали собрать на следующий день жителей станицы для разговора о создании колхоза.

Михаил Иванович шёл к Сиволобовым, у Муравьёва Колодца он был задержан женщинами, пришедшими по воду.

— Михаил Иванович, старики Дегтярёвы вот уже несколько дней не выходят из дома. Может что случилось? Пойдёмте с нами, посмотрим.

— Пойдёмте, — согласился Михаил Иванович.

Дверь на первом этаже была закрыта на замок. Поднялись на второй этаж. Дверь была на цепочке. Михаил Иванович снял цепочку и вошёл внутрь дома. В комнате на столе он увидел бумагу, на которой было написано: «Я, Дегтярёв Митрофан Петрович, находясь в здравом уме и хорошей памяти, дарую мой двенадцатикомнатный дом по улице Нижней № 21 Прихопёрскому Совету на вечные времена и безвозмездно. Не поминайте же лихом. М. Дегтярёв 1 ноября 1929 года». Рядом с бумагой лежал амбарный замок и два ключа.

— Уважаемые женщины, всё ясно. Старики Дегтярёвы уехали, а дом подарили Совету. Пойдёмте с лёгкой душой домой.

Михаил Иванович пошёл не к Сиволобовым, а к молодым купцам. Лучше всех он знал купца Костю Князева, сына Петра Князева, друга детства Михаила Ивановича. Костю он нашёл дома. Поздоровавшись, Михаил Иванович спросил:

— Как едут дела, Костя?

— Дела идут в обратном направлении. Выручки никакой, а расход огромен. Снизил цены на товары, а покупателя ни одного. Гоняли лошадей в Рябовский. Никто и цену не спросил. Там огромные табуны скота и лошадей, а покупателей нету. Если я своих лошадей, двадцать голов, пригоню в Ясенов отцу, то они их сожрут за месяц. Остаётся бросить всё и бежать, куда глаза глядят.

— На вот, Костя, прочитай, — сказал Михаил Иванович и подал ему бумагу, написанную Дегтярёвым.

— Он мне говорил, но я думал, выкручусь, — сказал Костя. Что нам делать, Михаил Иванович, посоветуйте.

— Советовать сейчас очень трудно. Время окаянное. А в газетах пишут, что надо частную торговлю преобразовывать в государственную путём конфискации товаров и репрессии купцов, как самых отъявленных эксплуататоров трудового народа. Я боюсь, Костя, как бы вас следом за церковными служителями не погнали на Соловки. Мы в детстве с твоим отцом были друзьями и не предупредить тебя я не могу. Подумай над бумагой Дегтярёва, а я пойду сейчас в совет и поговорю о вашей судьбе. У вас среди купцов кто старший?

— Был Митрофан Петрович, а теперь никого.

— Собери всех купцов к себе, к трём часам дня, и почитайте бумагу Дегтярёва. Окна в доме, где будете сидеть и читать, надо плотно занавесить. Я пошёл, к трём часам придём.

У Красненького в кабинете не было никого. Михаил Иванович пожал руку Красненькому и спросил:

— Где все наши?

— У себя в кабинетах, а что? — спросил Иван Павлович.

— Собери их сюда, хочу сделать важное сообщение, а я пока покурю в коридоре.

Когда все собрались в кабинете у Красненького, Михаил Иванович заговорил:

— Я вам сейчас сделаю сообщение, а вы не падайте. Первое: к нам в станицу приехали посторонние люди создавать колхоз.

— Это и есть сообщение? — спросил Красненький.

— А разве этого мало? Посторонние нас будут собирать и создавать колхоз. Мы должны сами создать колхоз такой, какой будет лучше для людей. А это значит, что завтра на собрании надо поступить так: после перерыва люди разбегаются по домам.

— Это ещё зачем? — спросил Прошин.

— Приезжие уедут ни с чем, а мы на второй день соберёмся, создадим колхоз сами и дадим ему имя Будённого. Дадим телеграмму Семёну Михайловичу с просьбой дать согласие быть почётным колхозником нашего колхоза.

— Вот это да! — восхищённо сказал Степура.

Старики Дегтярёвы уехали, а дом подарили Совету…

— Всё сообщение? — спросил Красненький.

— Нет, ещё есть небольшое: купец Дегтярёв дарит Прихопёрскому Совету свой двухэтажный дом в двенадцать комнат и магазин скобяных и смазочных материалов.

— Вот главное сообщение, — подытожил Прошин.

— Этот дом надо отдать под интернат. На первом этаже кухня, столовая, душ, прачечная, квартира в две комнаты. На втором этаже комнаты для девочек, — сказал Михаил Иванович.

— Сделаем. Можем сейчас, а можем с нового учебного года, — сказал Иван Павлович, — это всё, Михаил Иванович?

— Есть ещё небольшое сообщение. У нас сейчас есть десять купцов и все молодые. Они все обанкрочены. Товары никто не покупает, лошадей никто не берёт. Гоняли в Рябовский. Там табуны скота и лошадей и ни одного покупателя. Выход один — магазины поджечь, лошадей пострелять. Если нам, сидящим здесь повернуться, как надо, то можем получить в подарок: десять домов, сто восемьдесят голов лошадей со сбруей, повозками, годичным запасом кормов, с конюшнями, магазины с остатками товаров.

А купцов снять с учёта задним числом, октябрём месяцем. За лошадей, корма можно немного заплатить, если они попросят. Вот теперь всё. Осталось нам договориться о деталях. Сегодня, в три часа дня, мы все идём к купцу Князеву. Там будут они все.

Иван Павлович расскажет, что у него есть указание конфисковать товары и всё имущество, а сопротивляющихся — арестовать. Фёдор Иванович подтвердит. Купцов с учёта не снимать. Это скажет Иван Павлович. Он зайдет домой, возмет большой крест, он должен был у него остаться после первой жены. Перед тем, как начать беседу, Иван Павлович предложит поклясться в неразглашении тайны. Клятва будет сопровождаться целованием креста.

Все купцы будут сняты с учёта октябрем месяцем. Конюхи, продавцы, уборщицы, сторожа получат в Совете зарплату за октябрь. Это деньги малые, но дело верное. Купцы пишут дарственные тем числом, когда снимаются с учёта. А когда у нас будет создан колхоз, то Иван Павлович от имени Совета подарит колхозу: сперва лошадей, потом дома, потом магазины.

С первых дней колхоза начнем заготовку леса. С наступлением весны начнем строительство животноводческих помещений. Вот теперь все, — закончил Михаил, — теперь идите во двор, покурите. Мне надо с Иваном Павловичем погововорить.

Через некоторое время из здания Совета вышел Краненький и сказал курившим:

— Пошли к Князеву. Я только что звонил. Там все в сборе.

В доме Князева все было без изменений: на полу лежали ковры с высоким ворсом, на окнах — красивые гардины, на стенах — репродукции картин. Всё было как при Дугине, купце, прежнем хозяине этого дома.

Красненький начал сразу:

— Уважаемые товарищи! Беседа наша будет тайной и очень ответственной. Я прошу поклясться в том, что никто из нас никогда, никому, ни при каких обстоятельствах не расскажет о ней. Я, Иван Горшков — клянусь.

Он вынул из потайного кармана чёрную тряпку, развернул и в руках его засверкал золотой крест. Иван Павлович поцеловал крест и передал Михаилу Ивановичу. Тот принял, сказал «клянусь», поцеловал и передал хозяину. Крест пошёл по рукам купцов, которые говорили «клянусь», целовали крест и предавали следующему. Когда крест вернулся в руки Ивана Павловича, он бережно завернул его в тряпицу и убрал в карман пиджака.

Потом заговорил:

— Уважаемые купцы, я получил распоряжение конфисковать ваше имущество. Если вы словом или делом окажете сопротивление, я должен буду вас арестовать и отправить в Михайловку. Но я был, есть и буду всегда противником репрессий. Поэтому я предлагаю вам помощь в вашем безвыходном положении. Мы купим у вас лошадей с фуражом, упряжью по тридцать рублей за голову. Снимем вас с учёта задним числом. И вы — вольные казаки. За октябрь и ноябрь зарплату конюхи и работники магазинов получат у нас. Ваша задача — написать дарственные на дома и магазины, получить деньги за лошадей, сняться с учёта и завтра утром, чтобы и духа вашего в станице не было. В справках с места жительства вы будете числиться не купцы, а крестьянами…

Вернувшись в Совет Красненький, смеясь, спросил:

— Михаил Иванович, ещё чего-либо придумал?

— Придумал. Бери, Иван Никитович, карандаш и записывай. Первое: надо опередить начальство и полностью дооформить колхоз. Дать ему имя Семёна Михайловича Будённого. Избрать его почётным членом колхоза, он при желании нам очень хорошо может помогать. Избрать членов правления и председателя. Попросить у директора лесхоза ссуду в семь тысяч рублей и поставить их на счёт колхоза. В данном случае Михаил Иванович думал и о лесхозе. Деньги у лесхоза на первое января не пропадут. Линькова Василия Ефимовича обязать готовиться к весенней ловле рыбы. Второе: начнётся массовое вступление в колхоз, когда люди узнают, что у нас уже есть сто восемьдесят голов лошадей и магазины, полные товаров. Товары будут уценены на пятьдесят процентов и продаваться будут только колхозникам.

Люди будут сдавать имущество в колхоз, а нам его деть некуда. Не надо собирать ни животных, ни орудия труда, ни семена. Пройти по дворам, посмотреть, что есть у людей. Узнать, что хозяин сдаёт в колхоз, и на это он пусть даёт сохранную расписку. За зимовку скота, сданного в колхоз, за ремонт посевной техники, обработку семян колхоз заплатит. Сколько? Сколько вы сами определите на колхозном собрании. Третье: весной надо строить животноводческие помещения, а лес заготавливать надо сейчас и как можно больше. Четвёртое: завтра на собрании попросить колхозников, кто имеет свободные места на одну — две лошади и корма, взять на зимовку их и весной получить деньги за содержание и уход. Проверить купеческие конюшни: может есть свободное место для лошадей, а может потеснить кого можно. И когда подсчитаем количество свободных мест, тогда на следующий базар надо поехать и купить лошадей по их количеству. Какая будет на базаре сбруя, всю надо купить. Надо поговорить с воронежскими мужиками о том, что нам надо много упряжи. Пусть на следующий базар привозят и мы подъедем. Иван Никитович, записал? — спросил Долгов.

— Записал, Михаил Иванович, — ответил Иван Никитович.

— Пятое: завтра, в одиннадцать часов утра, общее собрание граждан станицы Прихопёрской по вопросу создания колхоза, выборы председателя колхоза и членов правления колхоза. Шестое: завтра же на собрании избранный председатель даёт наряд на послезавтра, кому ехать на лесоразработку в Остредину — двадцать подвод, в Молёв — двадцать подвод и в Осиновую Рощу — десять подвод. Лошадей берём купеческих, а сани, если у купцов нету, берём во дворах у колхозников.

Глава пятая

На следующий день на собрании народу собралось — яблоку негде упасть.

Собрание открыл Иван Павлович, объявил повестку дня, избрал в президиум своего секретаря Ивана Никитовича. Далее Красненький напомнил, что в существующем колхозе шестнадцать дворов, шестьдесят восемь человек и два десятка трудоспособных. Как они будут справляться с лошадьми, которые сейчас, сию минуту Совет дарит колхозу? Сто восемьдесят голов лошадей. Колхозу нужны рабочие руки. Кто желает вступить в колхоз? Поднимите руки. Рук поднялось много.

— Я предлагаю сделать перекур, но не расходиться. Мы с Иваном Никитовичем будем записывать в две руки, а вы курите, только во дворе. Но сперва нам надо досоздать колхоз. Я предлагаю наш колхоз назвать колхозом имени Будённого. Зал зааплодировал.

— Надо избрать председателя колхоза, — сказал Красненький. Встал пожилой человек:

— Желательно председателем колхоза иметь Михаила Ивановича Долгова, но хорошие люди везде нужны. Его забрали в лесхоз, а мы трошки опоздали. Я предлагаю избрать председателем колхоза Сенчукова Степана Ефимовича.

Зал зааплодировал. За Сенчукова проголосовали все, сидящие в зале. Было также избрано правление колхоза из пяти человек. Члену правления Линькову Василию Ефимовичу поручили создать рыболовецкую бригаду и готовиться к весенней рыбалке. Счетоводом избрали Пономарёва Тимофея Лукича, бывшего гражданского писаря при атамане, он встал, снял папаху и сказал:

— С благодарностью и радостью приемлю назначение и с честью выполню обязанности.

Зачитал Иван Павлович письмо Будённому, написанное Иваном Никитовичем. Письмо приняли.

— Вот теперь идите курить, — сказал Иван Павлович. Записывали желающих в колхоз в три руки: Иван Никитович, Иван Павлович и Степан Ефимович.

Записывали по форме: 1) ф. и.о. хозяина семьи; 2) количество членов семьи; 3) количество рабочих рук в семье; 4) количество детей; 5) количество стариков.

Когда иссяк поток желающих вступить в колхоз, Иван Павлович пригласил всех в зал, но собрание стал вести избранный председатель колхоза Сенчуков.

Он доложил:

— Вступило в колхоз имени Будённого девяносто два двора. Это основное население нашей станицы. В них: а) рабочих рук — сто двадцать два человека; б) детей — сто двадцать один человек; в) стариков — тридцать шесть человек от шестидесяти лет и старше. Сдали в колхоз: волов — тридцать пар; лошадей — пятьдесят пар. Теперь у нас в колхозе двести восемьдесят голов лошадей, да купим голов двадцать. Вопросы на повестке дня закончились. Теперь слушайте наряд на завтра. У нас начинается лесозаготовка для весеннего строительства. Сейчас самое время заготавливать лес до начала сокодвижения.

Завтра в работу идут лошади купцов. А сани берите у колхозников. Двадцать подвод — в Остредину, двадцать подвод — в Молёв, десять подвод — в Осиновую Рощу. Это пятьдесят пар лошадей. Василию Ефимовичу взять у любого купца пару лошадей, доехать до Василия Макаровича и купить у него Рощу, если он у себя там не вступил в колхоз. Покупай за муку.

К самому концу собрания пришёл Михаил Иванович и попросил слово:

— Уважаемые друзья, станичники, я приветствую вас и поздравляю с вступлением на новый путь жизни сельского хозяйства. Этот путь нам неизвестен. Будем жить, посмотрим. Лесхоз дарит вам три тысячи рублей на мелкие расходы. Завтра колхозники поедут на лесозаготовки. Им надо платить. Лесхоз может дать вам ссуду, то есть взаймы без процентов. Весной рыбу будете продавать, молоко, шерсть. Тогда отдадите. И ещё, то, что вы будете сдавать в колхоз, не сгоняйте в кучу: погубите, поморозите. Сено развезёте — растеряете, и вам хватит на ползимы. Пусть скот зимует на подворьях. За зимовку общее собрание вам заплатит. Вы сбережёте животных, каждую голову. Хозяин оставляет у себя на подворье всё, что сдаёт в колхоз и даёт правлению колхоза сохранную расписку.

После собрания председатель колхоза Сенчуков и счетовод колхоза Пономарёв, посоветовавшись, решили: Пономарёв Тимофей Лукич подбирает команды грамотных, делает переучёт товаров в магазинах и одновременно переоценку товаров на половину стоимости. Как только закончит переучет в одном магазине, — там открывается торговля. Выручку — в банк.

Через десять дней после колхозного собрания, когда колхоз уже сложился, когда была уже заготовлена без малого тысяча кубометров древесины, когда во всех магазинах были сделаны переучёт и переоценка товаров, и в них шла бойкая торговля, когда правление колхоза собрало сохранные расписки на каждую голову животных, каждую единицу техники, каждый пуд семян, в станицу приехали те двое, что приезжали создавать колхоз. С ними были работник райкома и представитель ЧКа Розенберг, который буркнул себе под нос что-то вместо приветствия и сразу перешел на повышенный тон.

— Мы приехали доделать то, что не доделали тот раз, товарищи. Завтра в одиннадцать собрание, постарайтесь собрать всех жителей. Запишите повестку дня, — Розенберг стал диктовать.

Иван Павлович не писал. Он смотрел в окно, постукивая донышком карандаша по столу.

— В чем дело, Горшков? Почему не пишите?

— Потому что завтра никакого собрания не будет.

— Это почему? — спросил Розенберг, повышая голос.

— Нужды в собрании нет — ответил Иван Павлович.

— Как это нет? А колхоз кто создавать будет?

— Колхоз у нас уже создан. Несет имя Будённого, Семён Михайлович является почётным членом нашего колхоза. Председатель избран, счёт в банке открыт. На счету восемь тысяч рублей. Колхоз занимается заготовкой леса из поймы Хопра для весеннего строительства животноводческих помещений.

— А сколько душ в вашем колхозе? — заорал Розенберг.

— Я официальное лицо. Это председатель колхоза Сенчуков, это начальник милиции Прошин, а ты орёшь на нас как ломовой извозчик. Если не перестанешь орать, я могу оскорбить тебя действием. Если сейчас не извинишься, не изменишь тон разговора, я вынужден буду просить ваше начальство не посылать тебя больше к нам в колхоз. Есть другие сёла, где тебя боятся, вот там и ори, а нам не мешай строить новую жизнь.

— Я спросил: сколько народа в твоём колхозе?

— Ты должен извиниться. В противном случае я с тобой не разговариваю.

Розенберг потянулся к телефону.

— Я сейчас спрошу нашего начальника Максима Петровича, что мне с тобой делать. За время существования ЧКа первый раз требуют от неё извинения. Он строгий и справедливый. Он с тобой рассчитается в два счёта.

— Фамилия Максима Петровича? — спросил Иван Павлович, накрыв рукой телефон.

— Петухов, — ответил Розенберг.

— На левой руке нет мизинца? — спросил Иван Павлович, поднимая телефонную трубку.

— Это правда, мизинца нету.

Горшков попросил связать его с начальником ЧКа в Кумылге, потом он опустил телефонную трубку на рычажки, а сам стал смотреть в окно, прищурив глаза. Ему вспомнилась картина: один из его товарищей падает вместе с конём, когда полк выходил из окружения. Вот, товарищ вскочил и, хромая, бежит и что-то кричит. Все ускакали. Товарищу смерть: мадьяры казаков в плен не брали. Иван Горшков остановил коня, повернул и поскакал в сторону наступающего врага, посадил товарища к себе на лошадь и ускакал. Тот, кого в 1915 году Иван Горшков спас от неминуемой гибели и был Максим Петрович Петухов. Звонок. Иван Павлович взял трубку.

— Я хочу говорить с начальником ЧКа Петуховым Максимом Петровичем.

— Говорите. Я Вас слушаю, — послышалось в трубке.

— Максим Петрович, Вам ничего не говорит фамилия Горшков Иван Павлович?

— Ваня, братик, живой! — так громко крикнул Петухов на том конце провода, что все находящиеся в кабинете отчётливо это услышали, — а мне говорили, что ты погиб при выходе из окружения.

— Нет, братик Максимушка, выжил я. Пулевых ранений у меня не было. Пули все достались коню. А я сломал два ребра, руку выше локтя, ногу ниже колена. Лежал до ночи. Пришли похоронщики, а я живой. Вот так. В госпитале меня комиссовали. Будённый демобилизовал. Сейчас председатель Совета в станице Прихопёрской. Мы десять дней назад создали колхоз, да такой, какого нету во всей стране. Людей — четыреста человек. Лошадей — триста голов. Вывозим древесину из поймы Хопра. Кто не вывезет, тот до июля месяца не влезет в займище. А летом лес на строительство не рубят. И ещё: мы собирать скот в общие базы пока не будем, оставляем у хозяина под сохранные расписки. В таком случае мы сохраним животных всех до одной головы. Максимушка, если есть у тебя возможность, то советуй, а то и приказывай не собирать скот в зиму. Погубим вначале корма, а потом скот и лошадей.

— Братик Ваня. Я бесконечно рад, что ты жив. При первой возможности я к тебе приеду.

Этот телефонный разговор поверг Розенберга в смятение. Он побледнел.

Иван Павлович снова стал смотреть в окно. Приехавшие с Розенбергом и сам Розенберг смотрели в пол.

— Одним словом говоря, я пересолил. Не разобравшись с делом, я стал орать на вас, товарищи, за то, что вы без меня создали колхоз, что вы ничего не умеете. Я прошу Вас, Иван Павлович, Степан Ефимович, Фёдор Иванович простить мне моё хамство, — заговорил Розенберг, — я к вам больше не приеду. У вас нечего делать. У вас надо учиться. У нас есть колхозы над Хопром, созданные три недели назад. Но никто не заготавливает древесину. Ни у одного колхоза нету денег на счету в банке, а у вас есть. Ещё раз прошу вас простить мне моё хамство.

— Ладно, простили, — сказал Иван Павлович.

— Вам можно посмотреть наш колхоз изнутри. Желаете? Я вас спрашиваю, приезжие!

— Желаем, — ответил Розенберг.

— Я возьму сохранные расписки, — сказал Сенчуков.

Вышли на улицу. А по улице, сколько видно до самого займища, идёт обоз с лесом.

— Видите обоз? Это наши колхозники везут лес. Есть ещё в районе колхоз, который завозит лес сейчас, Розенберг? — спросил Сенчуков.

Розенберг понял, что местные руководители взяли над ним верх, даже в разговоре не называют его «товарищ». Если бы не разговор Ивана Павловича с Петуховым, то Розенберг за такое так отчитал бы виновного, что он запомнил бы это на всю жизнь. А то и увёз бы его с собой в Кумылженскую кутузку, да подержал бы его там дней пять, да допросил бы с пристрастием, а потом бы выпустил, и он пеший в свою Прихопёрскую бегом, собрал бы чемодан и в Донбасс.

«А теперь вот приходится терпеть», — думал Розенберг.

— А как посмотреть скот колхозный на подворьях колхозников? — спросил Розенберг.

— Пожалуйста. Показывайте рукой на любой двор, и мы пойдём туда.

— Да ладно, ведите сами, — сказал Розенберг.

— Если мы, то пойдёмте в общественные конюшни.

Они направились прямо в усадьбу купца Князева. Подошли к конюшне. На пороге стоял с метлой уходчик или конюх…

Розенберг зашёл в конюшню без разрешения:

— Кому принадлежат эти кони? — спросил он.

— Колхозу имени Будённого.

— Можно вывести одного коня во двор?

— Хоть троих.

Конюх вывел белого в яблоках коня. Он сразу встал «свечкой».

— Это он с голодухи, — сказал конюх.

— Чем кормите лошадей? — спросил Розенберг.

— Пойдёмте, посмотрим.

Под большим и высоким навесом были сложены под самый «князёк» кипы сена. В амбаре, в закромах — овёс.

— Где взяли? — спросил Розенберг.

— Я не знаю. Мне дали, а я кормлю. Кормить меня учили дед и отец.

— Таких конюшен у нас десять, — сказал Сенчуков.

— Покажите ещё хотя бы одну, — попросил Розенберг.

— Пожалуйста, — ответил Сенчуков.

Во второй конюшне Розенберг конюху задавал те же вопросы:

— Кому принадлежат кони? Чем занимаются кони?

— Кони принадлежат колхозу имени Будённого. Вчера вывозили лес из поймы Хопра. Сегодня отдыхают. Завтра снова пойдут в работу. Пока есть возможность работать в таком режиме, будет так. А во время весеннего сева кони будут работать ежедневно.

— Сколько тебе платят за работу?

— Пока нисколько. На следующем колхозном собрании будем решать, сколько и кому платить.

Не сказав «до свидания», Розенберг вышел из конюшни и пошёл со двора, за ним пошли его «друзья». Сенчуков, Горшков и Прошин поблагодарили конюха за работу, попрощались и вышли во двор. Во дворе никого не было. Приезжие стояли за воротами.

— Почему вы убежали? — спросил Сенчуков.

— Вопросы кончились, вот мы и ушли. Мы не убежали. Покажите, как зимует колхозный скот на подворьях колхозников.

— Выбирайте двор.

— Вон во дворе мужик стоит. Держи к нему.

Пошли через улицу наискосок. Мужчина понял, что идут к нему, и вышел за калитку.

Розенберг пошёл первым. Он одновременно и руку хозяину подал, и вопрос задал:

— Говорят, что Вы зимуете колхозный скот?

— Так точно. Правду говорят. Зимую пару лошадей, корову, телку-двухлетку и три овцы. Одна овца уже оягнилась. Принесла два ягнёнка. Значит, уже пять голов.

— Терентий Павлович, покажите лошадей, — попросил Сенчуков.

Хозяин вывел одного коня, потом другого, привязал к колоде, всыпал овса.

— Как лошади? — спросил хозяин.

— Лошади справные, — сказал Розенберг, — а как Вы, Терентий Павлович, считаете? Правильно, что колхозный скот по дворам зимует? А если ночью корову на базар?

— Как Вы, гражданин приезжий, про нас погано думаете? А может, на свой аршин меряете? Да я расписку дал. Да плевать я хотел на расписку… Я слово дал.

— Извините, Терентий Павлович, — уходя со двора, сказал Розенберг. Побывали ещё в трёх дворах. Везде одинаково.

Вернувшись в кабинет, Иван Павлович предложил написать докладную записку о создании колхоза в станице Прихопёрской.

— Вы завтра поедете раньше меня, а пока я приеду, Максим Петрович ознакомится с докладной и меньше будет задавать вопросов.

Докладную писали Степан Ефимович и Иван Никитович. Иван Павлович и Фёдор Иванович вели разговоры с приезжими.

— Всё у вас на первый взгляд хорошо, но как мы объясним, что не раскулачили ни одной семьи? ЦК партии и лично товарищ Сталин требуют пятипроцентного уровня раскулачивания.

— Нету у нас кулаков. У нас все будёновцы. Пришли из госпиталей калеками. В период НЭПа никто не разжился. Все в поле работают в складчину.

— Как бы ты не попал в помощники к Бухарину.

— Не знаю я Бухарина.

Глава шестая

Иван Павлович и Максим Петрович встретились в кабинете Петухова, обнялись и долго стояли так, обнявшись, вспоминая случай, который сделал их побратимами. Опоздай тогда Горшков на полминуты и Максима Петровича не было бы на земле уже четырнадцать лет. Иван тогда влетел между Максимом с поднятыми руками и венгром с обнажённой саблей. Венгру, через голову коня, рубить было неудобно, а Ивану рубить было удобно. Но он не рубил, а, сделав выпад в сторону, уколол его шашкой в бок. Венгру было больно или он испугался, но он выронил саблю, повернул коня и поскакал к своим.

Иван, посадил Максима сзади седла на спину коню.

За ними была погоня, но Максим, стреляя, ранил венгерцам одного коня. Второй не посмел преследовать. От нашего отступающего полка отделились три всадника и поскакали коротким намётом навстречу отставшим. Один наш казак скакал с заводным конём.

Постояв, обнявшись, расцеловались и сели на диван.

— Иван Павлович, это всё правда, что написано в докладной? — спросил Максим Петрович.

— Дай мне докладную, я посмотрю, если Розенберг ничего не изменил, то сущая правда.

Максим Петрович встал, подал докладную. Иван Павлович просмотрел содержание, подписи и отдал назад:

— Вроде как не тронута. Но всё равно этого Розенберга убери. Это такой человек, с которым я не пойду в разведку. До нашего разговора по телефону, он на меня орал так, как ломовой извозчик на захудалого старого мерина. После телефонного разговора он готов был на руках меня носить. Он будет тебе вредить, убери этого человека от себя.

— Что самое, самое главное в деле построения колхоза? — спросил Максим Петрович.

— Всё главное. Но самое главное — это доверие к руководителям со стороны рядовых людей. И со стороны руководителей повседневная и повсечасная работа по поддержанию этого доверия. А точнее, так: забота о материальном положении наших людей. Мы действительно создали колхоз, но меня гложет одна мысль: не обманул ли я людей?

Во-первых: зачем колхознику подсобное хозяйство? Выходит так, что мы с самого начала знаем, что колхоз колхозников кормить не будет. Колхозник будет работать в колхозе даром. Питаться будет за счёт подсобного хозяйства. Так это возвращение к крепостному праву, да ещё хуже. При крепостном праве крестьянин три дня работал на помещика, а три дня на себя. А седьмой день — Богу своему, то есть отдых.

В колхозе — семь дней в неделю, а у себя в подсобном хозяйстве — только ночью. Крепостному крестьянину разрешалось иметь тягловую силу, сколько он хочет. У Салтыкова-Щедрина есть рассказ. Помещик спрашивает своего крестьянина:

«Сколько у тебя лошадей?»

«Да троек пять наберётся да жеребята».

А нашему крестьянину, кроме лопатки и мотыги, иметь ничего не разрешается. Но так же жить нельзя. И колхозники где-либо защучат меня и убьют этими самыми мотыгами. Во-вторых: рядом с колхозами строят совхозы. Зачем две формы собственности в сельском хозяйстве? А затем, чтобы колхозы уничтожить в младенческом возрасте, а колхозники перетекут в совхозы. А в совхозах работает не крестьянин, а сельскохозяйственный рабочий. Вот тебе, класса крестьян нету — да здравствует коммунизм. А коммунизм — это вторая стадия бесклассового общества. А сначала надо построить первую, то есть социализм. А социализм надо строить после построения империализма. А это длительный процесс с движением вперёд и с откатами назад, то есть с экономическими кризисами. Выходит, брат Максимушка, я мягко постелил нашим людям, а спать придётся им жестоко. И они проклянут меня. Это хитрая, но не умная политика. Умно было бы продлить Нэп (новую экономическую политику) на неопределённое время, может лет на пятьдесят. Крестьяне сами создавали бы ТОЗы и кооперативы. Товарищества по совместной обработке земли создавались бы возле тракторов, комбайнов, грузовых автомобилей, молотильных машин, аппаратов неручной дойки коров. Кооперативы создавались бы закупочно-сбытовые. Это для того, чтобы не попасть в лохматые лапы перекупщиков. Сельское хозяйство обогатило бы страну. Вот тогда надо было бы начинать индустриализацию страны. Да начинать с лёгкой промышленности. Так мы улучшали бы жизненный уровень народа. А остальные народы мира пошли бы по нашему пути. Что и требовалось доказать.

— Ты, брат Ваня, целиком против генеральной линии Партии?

— Точно не знаю. Видимо так. А почему я не могу быть против той линии, если она против интересов народа. Если она, эта линия хитрая, но не умная?

— Братик Ваня, поклянись мне, что ты никогда и никому не скажешь таких слов, какие ты говорил мне сейчас. В противном случае я, по долгу службы, должен тебя арестовывать.

— За что? За то, что я имею другой взгляд на вещи? Меня не арестовывать надо, а меня учить надо. Курсы там краткосрочные. Надо растолковывать, организовывать словесные состязания, диспуты. Вот путь, по которому мы должны идти. А арестовывать мы научились так, что скоро арестовывать будет некого. Останется одна ваша организация. И то говорят, что в ЧКа перед тем, как отправить сотрудника на пенсию, его сперва расстреливают. Да и берут в ЧКа на работу зверей типа Лёвы Задова. Это махновский палач. Его сам Махно бил палкой за зверства.

Говорить, кроме тебя, я никому не говорил, даже жене, и говорить не буду во веки веков. А тебе, Максимушка, как старший брат даю наказ: старайся меньше арестовывать. Старайся найти причину для оправдания человека и выпустить из-под ареста. Россия обезлюдела. Русская нация перебила друг друга. Её, как создателя России, может оказаться меньше, чем других народов, населяющих Россию. Тогда конец нашей стране. Я сам был участником этой бойни. А до сих пор точно не знаю, кто является зачинщиком гражданской войны в России.

— Пойдём, братик Ваня, на обед. Поедим. Ума прибавится. И тогда вспомним, кто первым сказал: «Превратим войну империалистическую в войну гражданскую».

— А мы не пойдём, а поедем, — сказал Иван Павлович.

Подошли к лошадям.

— Это твои кони? — спросил Максим Петрович.

— Колхозные.

Максим Петрович перехватил вожжи у Линька, сам стал править. Он лихо заехал во двор. Дав лошадям сена, все зашли в дом. Линьку Максим Петрович дал рубль и отослал в столовую. Сели за стол, выпили за встречу. Жена Максима Петровича, Софья Петровна, вглядевшись внимательно в лицо Ивана Павловича, сказала:

— Я Вас знаю, Вы — Горшков. Я Вас перевязывала, накладывала шины на переломы, когда Вас сразили во время прорыва фронта. Почему Вас тогда послали с шашками на девять пушек и десять пулемётов? Какая глупость! Сколько там полегло. А сколько бы могло полечь, если бы не тот разведчик? Максим, ты называл его фамилию.

— Долгов, — отозвался Максим.

— Долгов Михаил Иванович, — сказал Иван Павлович.

— А Вы его помните, Иван Павлович, — спросила Софья Петровна.

— А чего его помнить? Он жив, здоров, работает.

— Неужели? А я, глупая баба, поминаю его за упокой. Передайте ему, Иван Павлович, большой привет. Нет — земной поклон. Это он спас нас всех от погибели. Если бы не он, не было бы сейчас Максима, а я к этому времени уже его любила, была в положении. У нас сын Александр Максимович.

— У нас в станице в 1920–1923 годы рождались только мальчики. Старики говорят, что когда они в лета войдут, т. е. через двадцать лет, будет страшная война, — сказал Иван Павлович.

— Не дай, Господи, не приведи, Царица Небесная. Мы перебили лучших людей нации, а они добьют. Конец России. Когда я Вас перевязывала, то Вы мне говорили: «Вам, девушка, дома надо сидеть, чашки-ложки мыть, детей рожать. А купаться в чужой крови дело мужчин. Мы, шутя, затеяли эту игру, а она вылилась в такую бойню!» Помните, что я Вам тогда ещё сказала?

— Нет, не помню, — ответил Иван Павлович.

— Я не буду рожать детей. Зачем? Чтобы они убивали друг друга? И вот — я здоровая, закалённая женщина не могу родить. А оставлять одного сына на земле не хочу. Будет один сын на свете, не к кому приклонить головы ни в горе, ни в радости. И ещё. Я не понимаю, зачем надо кулачить людей, то есть грабить их. Они недосыпали, недоедали, лишнее работали, преждевременно старились, а их теперь грабят, да не бандиты какие-либо, а власть, которую нам втихаря подсунули. Мы её не избирали. Она сама явилась, как Мартын с балалайкой на чужую свадьбу. Уселась за стол и безобразничает.

— Они будут мешать колхозному строительству, — сказал Максим Петрович.

— А кто сказал, что они будут мешать колхозному строительству? — спросила Софья Петровна.

— Да, действительно, кто сказал, что они будут мешать? — поддержал вопрос Иван Павлович, — и почему пять процентов раскулаченных должно быть, а не четыре с половиной или шесть?

— Автором этих слов является Сталин, — пояснил Максим Петрович.

При расставании Иван Павлович, будучи в хорошем подпитии, говорил:

— Братик мой Максимушка, не губи людей, защищай их, спасай. Пришлю тебе лошадей, приезжай на них наш колхоз имени Будённого посмотреть, а об увиденном Семёну Михайловичу напиши.

Линёк привёз Петухова, а Иван Павлович и Степан Ефимович встречали его у моста. Максим Петрович пересел со своим тулупом в сани встречающих и они помчались к лесу. Не доезжая до Макаричевой рощи метров двести, Степура остановил лошадей:

— Работа идёт. Не будем мешать людям, да и участок этот не главный. Поспешим в Остредину, там дубы-великаны, там основной распиловочный лес.

— Давайте знакомиться. Я — Петухов Максим Петрович.

— Сенчуков Степан Ефимович, председатель колхоза имени Будённого.

— Правда, что Вы в бой ходили с двумя шашками?

— Правда. Когда ожидался жестокий бой.

— Показывайте, Степан Ефимович, работу, — попросил Петухов.

— Это Макаричева Роща. Здесь осина, ольха, хворост на дранку. Поедем на Остредину, там дуб на распиловку.

Подъехали к краю делянки. Степура стал под оставшимся неспиленным дубом, где стояли кони, возившие лес. Там оставалась сено. Степан Ефимович кнутиком собрал сено и поставил к нему лошадей, а сам стал наблюдать как дуб, который пилили двое стоящих на коленях пилильщиков, тряс вершиной и ветвями как человек, не желающий что-либо делать, трясёт головой и машет руками. Потом дуб перестал дрожать и стал медленно отклоняться от вертикального положения. Он сдался. Сила сломила силу. Могучее дерево, отделённое от корней пилой, не имея поддержки, стало падать на землю-мать, из которой сто лет назад оно вылезло маленьким побегом в два листочка с зубчиками по краям.

Падение его убыстрялось, и дуб со всего размаха, всем стволом ударился о землю, отскочил от неё на целый метр, потом ещё раз ударился, ещё раз подпрыгнул и затих. Смерть.

Так и кавалерист, попавший с конём под пулемётную очередь, падает вместе с ним и бьётся о землю. Если конь не придавит седока, то он, ударившись о землю, отскочит от неё, ещё ударится, ещё отскочит и затихнет. Пришла безносая старуха с косой собирать свой урожай. А может юзом проползёт, сдирая кожу и мясо с рук и лица или, перевернувшись через голову, упадёт на спину, раскинет руки и ноги так, как дуб раскидывает свои ветви, ударившись последний раз о землю и затихнет. Смерть. Конец жизни.

А может случиться и так: очнётся человек, не покинет его жизнь. И, подобранный санитарами или похоронной командой, будет он долго валяться по госпиталям, залечивая свои раны и переломы, учиться заново ходить и говорить.

Стоял Сенчуков возле лошадей, жующих сено, задумавшись и вспоминая пережитое.

Максим Петрович с Иваном Павловичем ходили по Остредине и радовались, видя, как идёт работа. Иван Павлович строго следил, чтобы Максим Петрович не попал под падающее дерево.

— Да не надо туда ходить, Максимушка, упадёт дуб на голову и без привычки, без тренировки, не устоишь. Оба рассмеялись.

Вернулись к лошадям.

— Иван, ты хорошо представляешь обстановку прорыва Польского фронта, где ты был ранен? — спросил Максим Петрович, закуривая.

— Рассказывали мне, а сам я ничего не видел.

— Где тот разведчик, который, видя, как ты с конём пошел через голову, принял командование на себя и обеспечил выход четвёртой и пятой дивизии из окружения. Когда мы вышли из окружения, я и некий Сеймов Гавриил принимали у него эскадрон. Сперва Сеймов принимал, но он заболел. Принимать стал я. Это был не эскадрон, а непонятно что: двести бойцов, двести свободных лошадей, три батареи, то есть двадцать семь пушек. Два обоза первого разряда. Когда он увлёк два эскадрона в балку и выскочил из балки там, где стояли польские пушки и пулемёты — это военная смекалка и героизм. А когда ещё забрал две батареи и два обоза, и плюс две кухни с готовой пищей, то это было везение и помощь потусторонней силы, не иначе. Он сам мне рассказывал.

— А ты хотел бы увидеться с Долговым? — спросил Иван Павлович.

— Желательно, — ответил Максим Петрович.

— Устроим.

Заехали в лесхоз. Все ввалились в кабинет Долгова.

— Михаил Иванович, Вы у нас взяли много белого леса в буераках. Надо вернуть дубами, — не здороваясь, сказал Степура.

— Это можно сделать завтра, — согласился Долгов.

— А я хочу у вас купить дров, — сказал Максим Петрович.

Михаил Иванович внимательно посмотрел на незнакомца и стал медленно вставать:

— Максим Петрович, какими путями? — спросил он.

— Работаю в Кумылге в ЧКа. Приехал посмотреть ваш колхоз. Того, что у вас есть, нет ни в одной станице округа. Я ещё завтра погляжу и напишу Семёну Михайловичу Будённому, и буду просить помощи. В чём вам нужна помощь?

— Нам нужна помощь в распиловке леса, то есть надо две пилорамы и нужна электростанция. Имеющаяся электростанция лесхоз не тянет. Всё это завезти надо до весеннего паводка. В противном случае мы не сможем к следующей зиме построить необходимое количество животноводческих помещений, — придётся скот и лошадей зимовать под открытым небом.

— Я обязательно напишу Семёну Михайловичу. Лучше будет, если мы напишем совместное письмо, — предложил Максим Петрович.

— Нет, — возразил Михаил Иванович, — лучше подействует на Семёна Михайловича, если мы пошлём отдельные письма.

— У меня есть личная просьба, — заявил Максим Петрович. — Я прошу продать мне пару лошадей и сани. Я могу купить и в других колхозах, но там их мало. Если в колхозе пятьдесят лошадей, то они считают себя богатыми. Если я возьму две, то останется сорок восемь. Да и лошади не такие, как у вас, а беспородные, малосильные. Если вы продадите мне пару лошадей, то утрата у вас будет незаметная, — говорил Петухов.

— Я это сделать самостоятельно не могу. Надо решение или правления колхоза, или общего собрания. Иначе-то колхоз останется без лошадей, а я с одним кнутом, — ответил Степан Ефимович.

— Я сижу и радуюсь, глядючи на Степана Ефимовича. Какой он у нас демократ и как он бережёт колхозное достояние. Но здесь нас четверо руководителей, неужели мы не сможем на следующем собрании объяснить колхозникам, что продать лошадей Максиму Петровичу было надо. Сегодня и ночью конюх кормит и поит лошадей, а завтра утром дадим Максиму Петровичу с собой два мешка овса, и поедет он как хозяин в Кумылженскую, а завтра переведёт на счёт колхоза в банке пятьсот рублей. Счетовод колхоза выпишет счёт. И дело с концом, — заявил Долгов.

Глава седьмая

Колхозное собрание было назначено на четвёртое марта. Третьего марта Михаил Иванович пригласил к себе в лесхоз Степуру.

При встрече Долгов усадил Степуру на диван и заговорил:

— Я, Степан Ефимович, буду говорить, а ты слушай. В последнее время колхозники при встрече стали говорить: «Губится наш Степан Ефимович. Кричать стал, даже материться». Ты устал. Тебе надо заиметь помощников. Как твои кумылженские друзья?

— Готовы переехать к нам, — ответил Степура.

— Я предлагаю первым вопросом на повестку дня колхозного собрания поставить следующее. Во-первых: наём специалистов сельского хозяйства на работу в колхоз: инженера-электрика, агронома, ветврача, зоотехника, прораба, техника-механика, — диктовал Михаил Иванович.

— Люди все подобраны. Агроном — Иванов Пётр Иванович из Кумылги. Ветврач — Кудинов Николай Сергеевич из Кумылги. Прораб — Лазаренко Егор Семёнович, местный. Зоотехник — Сергеев Егор Иванович из Кумылги. Техникмеханик — Земцов Семён Семёнович из Кумылги. Шелестов Артём Петрович — инженер-электрик из Кумылги.

— Какую зарплату установил им? — спросил Михаил Иванович.

— Секретарь райкома получает сто двадцать рублей месяц. Председатель райсовета — сто десять рублей. Своим специалистам я думаю платить сто рублей в месяц.

— Правильно понимаешь, Степан Ефимович. Во-вторых: нужно довыбрать правление колхоза. В-третьих: подготовка к весеннее-летней работе. Довыбрать правление — это значит внести на рассмотрение собрания кандидатуры всех специалистов. По третьему вопросу: обязать агронома составить план весеннее-полевых работ, учесть семена по дворам колхозников. Обязать прораба и зоотехника составить план строительства животноводческих помещений. Обязать техника определить кузницы, которые будут работать, стянуть к ним плуги, бороны, ралки, сеялки и организовать их ремонт.

Зачитали письмо Семёну Михайловичу Будённому, в котором просили помочь приобрести мощную электростанцию, которая обеспечит электричеством все животноводческие помещения, дома колхозников, мастерские по ремонту техники и две пилорамы.

В 1930 году лесхоз засеял десять гектаров овса для лошадей и пять гектаров ячменя для подсобных хозяйств работников лесхоза, по десятине яровой пшеницы на семью, подсолнуха — две десятины на всех. Среди подсолнуха полдесятины арбузов. Всё зародилось на славу.

Первого июля Михаил Иванович Долгов был назначен директором Прихопёрского лесхоза. Георгия Петровича перевели в Тамбов начальником управления лесного хозяйства. Бочары и колёсники остались в лесхозе, а плотники и столяры ушли в колхоз.

Больше всего Михаил Иванович возмущался тем, что по существующим законам деньги на счёте лесхоза тридцать первого декабря исчезали. Оставались только на зарплату за январь и февраль будущего года. Михаил Иванович вспоминал слова комиссаров-будёновцев: «Будем жить все одинаково». Вот и дожили: «У меня пятьдесят тысяч на счёте, а у другого — ни копейки. А в январе следующего года мы одинаково голые. Глупая бесталанная политика. Взялись править страной, а сами не умеют, не могут сознаться сами себе в этом и уйти в отставку. Но на всякого мудреца довольно простоты, буду хоронить деньги от изъятия».

Михаил Иванович написал докладную в Михайловское управление лесного хозяйства с просьбой премировать работников Прихопёрского лесхоза по итогам 1929 и 1930 годов: директору — пятьсот рублей, замдиректора — четыреста пятьдесят рублей, главбуху — четыреста пятьдесят рублей, кассиру, лесникам, мастерам — по четыреста рублей.

В Михайловском управлении лесного хозяйства покрутили бумагу в руках, погрызли конец карандаша, почесали за ухом, мол, «крупная сумма премии». Отправили докладную в Москву без изменений. Москва ответила: «Премировать по итогам 1929–1930 годов за счёт средств Прихопёрского лесхоза».

В 1930 году колхозники колхоза имени Будённого зарабатывали и получали по пуду зерна в месяц на каждого члена семьи, в том числе и на неработающих, кроме того, ежемесячно получали денежную зарплату. Многие говорили: «Так жить можно».

Колхоз имени Будённого перед весенним севом выдал всем зимовщикам скота и заготовщикам леса зарплату. По решению общего собрания колхозников, за зимовку крупной рогатой головы — восемь рублей в месяц.

Лошади — десять рублей в месяц, овцы — три рубля, телят — три рубля.

Заготовщикам леса — по три рубля в день.

Весь скот, лошадей и овец собрали до единой головы согласно сохранным распискам.

За зиму колхоз приобрёл два двадцатилитровых электрических сепаратора и два десятилитровых, ручных, кое-какую посуду. Пустовал Николай Беседин в колхоз не пошёл. Он уехал в Царицын и поступил там в артель пустовалов. Дом свой на северном краю станицы подарил колхозу, а колхоз организовал в нём молочный пункт.

Будённый прислал две электростанции (одна стала действующей, другая осталась в запасе), установки для бурения водяных скважин, пять тысяч метров труб, две башни, четыре глубинных насоса. В конце марта приехали специалисты.

Статья Сталина «Головокружения от успехов» на колхоз имени Будённого никак не повлияла. Из колхоза имени Будённого никто и не собирался выходить.

Прихопёрские и Придубровские хутора копировали действия колхоза имени Будённого. Они платили зарплату колхозникам, а деньги выручали за мясо, которое продавали в Вешенской. Там же узнавали, что в самой Вешенской и в хуторах вокруг неё много скота пало во время зимовки. Оставшийся скот из зимовки вышел захудалым. С весенним севом не справились. Часть колхозников вышла из колхоза, это разрешалось по статье Сталина «Головокружение от успехов». Но была совершенно секретная директива ЦК Партии, в которой говорилось: «Выходцам из колхоза возвращать участки земли, а семена и тягловую силу не возвращать». Люди, помыкавшись, снова шли в колхоз.

Весенний сев в колхозе имени Будённого прошёл вовремя и качественно. Только овёс был посеян, по настоянию стариков, вручную. Старики говорили: «Сей овёс в грязь, будешь — князь». Овса было посеяно двести гектаров. Остальное — две с половиной тысячи гектаров засеяли в лучшие сроки. Работало шестьдесят плугов, которые давали по три гектара на плуг, а всего по сто восемьдесят гектаров в день. Следом за плугами шли бороны, следом за боронами шли ралки[49], а потом конные сеялки. За каждой сеялкой шёл полукруг цепи, который выравнивал пашню после сеялки.

Агроном огорчался:

— Нашей земле не хватает катков. Если бы сейчас наши посевы вслед за сеялками прикатать тяжёлыми катками, то, при одном дожде в мае и одном дожде в июне, получили бы ломовой урожай.

Весной посеяли: овёс, ячмень, яровую пшеницу, просо, подсолнух. Среди проса и подсолнуха оставляли по гектару земли незасеянной. Потом приходили женщины с мотыгами и сажали арбузы и дыни, а по краям тыквы. После окончания весеннего сева, участники сева получили оплачиваемый недельный отпуск и стали пахать пары и зябь.

Работать на сепараторном пункте взялась добровольно Акулина Михайловна Березнёва-Тибирькова. Она в средине марта пришла в контору колхоза, дождалась, пока все разошлись и председатель колхоза Сенчуков остался один, вошла к нему и сразу за дело:

— Я Акулина Михайловна Березнёва знаю, что вы купили сепараторы, а человека, который бы управляться с молоком — нет. Я добровольно берусь за эту работу, я её знаю, работала на молочном заводе в Камышине. Потом меня постигла беда; на сплаве муж утонул. Мать умерла в тифу в 1919 году. В начале 1921 года завод закрылся. Люди поели коров, начался голодомор. Мать ещё при жизни говорила: «Если будет ещё хуже, то иди в деревню, да в такую, что стоит на речке. Там у тебя будет огород, а нужда заставит тебя научиться ловить рыбу, собирать ракушки и всякие корни. Я и пошла. Прибилась к Кумылге, а там — голод. Меня направили в вашу станицу. Тут я познакомилась с Константином Петровичем Тибирьковым…

— Извините, Акулина Михайловна, — сказал Степура, прервав её, встал и стал стучать в окно, увидав завхоза. Когда тот вошёл, Степура сказал:

— Вот тебе, Фёдор Фёдорович, Акулина Михайловна. Она начальник над сепараторным пунктом. Она знает, что и как надо там делать. Выполняй её просьбы-указания точно.

Подготавливая сепараторный пункт к работе, Акулина Михайловна вспоминала минувшее.

Когда она с дочкой подошла к станице Прихопёрской со стороны Кумылги, путь им преградила река Хопёр, через неё был кинут мост. Умывшись на левом берегу Хопра, и съев по сухарику с хопёрской водой, Акулина Михайловна и её шестилетняя доченька Ксюша, вышли на мост, толкая впереди себя двухколёсную тачку.

Пройдя мост и войдя на станичную улицу, они присели отдохнуть на широкую дощатую скамейку у плотных, обитых жестью ворот. Через минуту калитка рядом с ними открылась, и в ней показался мужчина с левой рукой на перевязи.

— Кого Господь прислал? — спросил он.

— Странники мы. Идём, сами не знаем куда. Гонит нас голод.

— Есть хотите? — спросил мужчина.

— Очень хотим, — ответила Акулина Михайловна.

— Пойдёмте, — пригласил хозяин. Он помог завести тачку во двор, пригласил в стряпку. Положил в чашку галушек, дал две ложки, подвинул солонку, — поминайте Акулину.

— Не буду. Я ещё жива, — Акулина Михайловна бросила ложку.

— Вас Акулиной зовут? — спросил хозяин.

— Да. Акулина Михайловна.

— Поминайте другую Акулину… Ивановну. Она год как умерла.

— Господи, помяни во Царствии Твоём душу рабы Твоей Акулины. Помилуй её. Прости ей все её вольные и невольные прегрешения и беззакония земные и даруй ей вечный покой во Царствии Твоём. Акулина Михайловна трижды перекрестилась. Перекрестилась и Ксюша.

— Ешьте, — сказал хозяин, а сам вышел.

Акулина видела в окно, как хозяин что-то носил в амбар. Когда хозяин вошёл в амбар, и за ним закрылась дверь, Акулина Михайловна взяла чашку с галушками и подлила полный половник галушек, чуть подсолила и они с Ксюшей снова принялись есть.

Хозяин несколько раз прошёл из дома в амбар, а потом вошёл в стряпку со стаканом молока:

— У нас своей коровы нету, а к соседу пришла мать доживать и привела корову. Они носят нам ежедневно бутылку молока. Мамаша узнала, кто вы и прислала вам.

Акулина Михайловна отпила один глоток и отдала Ксюше.

— Пойдёмте, я покажу вам, где вы отдохнёте.

Хозяин подвёл их к амбару:

— Заходите. Там всё готово. Там корчага с водой и кружка, если захотите пить. Давайте знакомиться. Я — Константин Петрович.

— Не может быть, — отступив на шаг, сказала Акулина.

— Почему не может быть? — спросил хозяин.

— Мужа моего покойного звали Константином Петровичем.

— Бывают совпадения, — сказал хозяин, — отдыхайте. Сам же он пошёл к Ивану Красненькому и рассказал ему следующее:

— У меня живёт как жена женщина с девочкой, но я её не показывал людям, и от Михаила Ивановича скрыл, когда он развозил муку. У нас получилось шесть ведер на пятерых. Сегодня сравнялся год со дня смерти моей законной супруги Акулины Ивановны. Мы сварили последние галушки, помянули, а в обед нечего есть. Не сможешь ли ты, Иван Павлович, покрыть мой грех.

— Я понял. Я напишу ветрячнику, и он выдаст тебе на двоих. Как зовут женщину?

— Акулиной Михайловной.

— Так твою жену звали Акулиной.

— Та была Акулина Ивановна. Да это не всё. Её первого мужа звали Костей и Петровичем, как и меня.

— Сплошная романтика. Хоть садись и роман пиши.

— Писать придётся тебе, Иван Павлович. У меня левая рука болит, а правая писать не умеет. Я одну зиму в школу ходил. Читаю с трудом, а писать совсем разучился.

— На вот, Константин Петрович, иди к ветрячнику.

Костя поблагодарил Красненького, пришёл домой, взял два чистых мешка, свою двухколёсную тачку и — на ветряк.

Ветрячник, прочитав бумагу, от нечего делать стал расспрашивать Костю. Костя рассказывал. В другом случае он послал бы ветрячника куда подальше, а ныне не мог, так как обедать было нечем. Из двух мешков, что Костя захватил с собой, один оказался на четыре пуда, и второй — на восемь пудов. Ветрячник взял куль, повесил на зажимы у ларя и стал насыпать ведром муку. Насыпал полный, снял с зажимов, встряхнул, досыпал ещё три раза по полведра, собрал гузырь и сказал:

— Держи, Костя, гузырь, я завяжу, и понесём.

Они положили куль в тележку:

— Здесь двенадцать вёдер. Молодая жена и прочее. Мой дед говорил: «Хороша любовь с хлебцем». Сейчас ещё пшена дам.

Ветрячник принёс полный мешок пшена:

— Костя, не хвались никому. А то мыши поедят пшено. Не смущай людей, не вводи во искушение. Пусть твои девочки каждый день ходят к нам за молоком. У нас две коровы отелились. Пусть не стесняются.

— Спасибо. Сегодня вечером я с ними приду сам, а потом они одни будут ходить.

— С Богом, Костя, езжай!

Привез Костя муку и пшено домой, завёз во двор. Сам вышел на улицу, сел на скамейку, закурил и задумался: «Где-то умер муж, где-то умерла жена. Шла Акулина на Хопёр. Весь резон ей идти на Дундуков — и ближе, и рыбы там, и ракушек больше. Так нет, пошла дальней дорогой. Пришла в Прихопёрскую. Пошла по улице. Села отдохнуть. Почему села на вторую скамейку, а не на первую или третью? Зачем я вышел на улицу? Сам не знаю. А вот теперь муку и пшено получил. К чему это. Если я ей предложу остаться, то гонимая голодом, она останется. Но этого для жизни совместной мало.

Акулина Михайловна сама подобрала помошников: сепараторщицу, уборщицу, творожницу, продавщицу готовой продукции, свинарку. Степану Ефимовичу Акулина Михайловна сказала:

— Поросят штук пятнадцать — двадцать давайте с первого дня, отходы сразу появятся. Погреба, а их два, надо забить снегом и льдом. Установите цену на все виды продукции. Изготовление сливочного масла Акулина Михайловна взяла в свои руки.

Загородку для поросят сделали за сараем, чтобы запах не доходил до молокопункта. Завхоз ходил по дворам, где были поросята, и покупал их; деньги хозяева получали в конторе. Набралось двадцать поросят. Загородку сделали на двадцать клеток. Свинья — чистоплотная животина, она не нагадит там, где спит. Если за ней ежедневно убирать, то свинья всегда будет чистой. А вот в жаркую погоду, для охлаждения тела она ищет воду, а для снятия жировых выделений с кожи ищет грязь. Кормили поросят три раза в сутки пареной ячменной дроблёнкой, замешанной на молочных отходах. Поросята росли как на дрожжах. За апрель, когда колхозники от колхозных коров сдавали молоко на сепараторный пункт, Акулина Михайловна наторговала четыреста шестьдесят рублей. За май, когда коровы были собраны и помещены в загородку сверх Долгого Буерака и там доились, а молоко оттуда перевозилось во флягах, Акулина Михайловна сдала в кассу колхоза шестьсот пятьдесят рублей.

У меня живет как жена женщина с девочкой…

Бригада Линькова в январе 1931 года отдыхала две недели, пока на озерах и Хопре не окреп лёд. Еще осенью, по совету Михаила Ивановича, Линёк со своей бригадой исследовал все ямы на Криуше, на старом Хопре и на новом Хопре на предмет коряг, чтобы не портить бредень. Нашли: на Криуше четыре ямы, и все чистые. На старом Хопре — четыре чистых ямы, на новом Хопре нашли две: Гардынную яму и яму Орловскую, если тянуть бредень на Орловскую Косу.

Зимой рыболовецкая бригада ловила рыбы не меньше, чем летом. Да какой рыбы! Попадались сазаны по 15–18 килограммов, щуку поймали в двадцать килограммов. А в марте в Гардынной яме поймали двух сомов по сто пятьдесят килограммов в каждом да с ними вместе сазанов, лещей, язей, а всего за раз вытянули одну тонну шестьсот килограммов рыбы. Бери, человек, пользуйся. Пускай на пользу себе и людям. Не дай, человек, погибнуть дарам природы без пользы для себя.

Весной посеялись качественно. После окончания сева ранних прошел дождь. Он не лил, как из ведра, не гудели от воды овраги, а все взмокло, трава пошла в рост. Посеяли поздние культуры: подсолнух, просо, гречку, кукурузу.

Урожай был прекрасный: озимая рожь дала по сорок центнеров с гектара. Посев был проведен своими природными семенами, взятыми из общественных амбаров. Яровая пшеница, ячмень, просо посеяны семенами, пожертвованными Придубровскими хуторами.

Думали колхозники, что хватит зерна и по пуду на едока, и засыпать семена, и на корм скоту, и продать государству, и продать на колхозном рынке на колхозные нужды, а вышло иначе. В начале года ввели единицу измерения рабочего времени, точнее единицу затраченного труда — «Трудодень». Оплату труда колхозников вели по количеству трудодней.

Колхозы получили указания из РайЗО: «Выдать колхозникам по два килограмма зерна (рожь и пшеницу) на трудодень» и по одному рублю на трудодень. Больше всех пострадали те колхозники, которые работали на постоянной работе и пользовались общественным питанием. РайЗО, по указанию Райкома партии, а Райком, по указанию Обкома партии, обязал Правления колхозов списывать колхозные продукты на общественное питание колхозников по рыночным ценам. В результате люди проедали больше, чем зарабатывали.

В особо трудное положение попала Аксинья Кудинова, у неё было четверо детей. Она пошла поваром в полеводческую бригаду на постоянную работу. Начала работать с 12 апреля и закончила работу, съехала с поля первого октября.

Она рассчитала так: «Я сохраню прошлогоднее зерно по пуду на каждого из пяти человек, да за пять с половиной месяцев 27,5 пуда, да в 1931 году получу шестьдесят пудов. Это будет восемьдесят семь с половиной пудов зерна, да деньгами что-то получу. Тридцать пудов продам. Оденусь, обуюсь, картошки куплю». За стол садилась кушать Аксинья и четверо детей, а работала одна Аксинья. При расчете же получилось, что Аксинья осталась должна колхозу сто шестьдесят рублей. Заработок у нее был один трудодень. Всего получила хлеба — 342 килограмма. Помог Аксинье Михаил Иванович: он пригласил её работать в рыболовецкую бригаду лесхоза. Бригада работала пять дней на лесхоз, шестой день на себя, а седьмой день недели — выходной. Но в выходной они работали на себя. За два эти дня, они зарабатывали не меньше двухсот рублей каждый. Аксинья поднялась за три года работы в рыболовецкой бригаде. Она перекрыла дом железом, переложила русскую печь, пригрубок, перестелила полы, заново сделала веранду и крыльцо, заменила все наружные рамы, наружную и коридорную двери.

Все зерно было вывезено и сдано государству за бесценок, на рынке не было продано ни килограмма. Колхоз от полеводства получил прибыли меньше, чем от рыболовства.

Это возмущало колхозников; местами начался выход колхозников из колхозов.

Егор Семенович Лазаренко, колхозный прораб, со своей строительной бригадой из сорока шести постоянных рабочих и тридцатью нанятыми тамбовскими, построил два коровника, три конюшни, овчарню на пятьсот голов, отделение для отела коров, свинарник-маточник на 50 свиноматок и откормочник на пятьсот голов, омшанник[50] и два телятника.

Молочная ферма работала успешно. Кроме молока и прочего, она каждые десять месяцев передавала Правлению колхоза по двадцать кабанов, выращенных на сепараторном пункте, мясо которых шло на общественное питание и на продажу колхозникам, которые не имели в своих подсобных хозяйствах свиней.

К успехам колхоза имени Будённого пытались примазаться секретарь Райкома и зав. РайЗО. Но председатель колхоза Сенчуков пресекал эти поползновения. В ответ на это они старались, при случае, «укусить» Сенчукова.

Глава восьмая

На партийной конференции в начале февраля 1932 года представитель Крайкома, член Крайкома Борис Львович Суздальский, директор фабрики безалкогольных напитков, науськанный секретарем Райкома, все свое выступление посвятил колхозу имени Будённого и его председателю Сенчукову. Суздальский сперва говорил об успехах и достижениях колхоза имени Будённого, а потом стал говорить о недостатках.

— Товарищи, делегаты, я сказал вам о достижениях колхоза имени Будённого, но каким путем это достигнуто?

Купцы их станицы подарили колхозу сто восемьдесят голов лошадей со сбруей, транспортными средствами зимними и летними, с годичным запасом кормов, с благоустроенными конюшнями. Еще подарили десять магазинов с товарами, которые были проданы, а деньги Сенчуков тратил, как хотел и куда хотел. Ни один колхоз, ни один председатель колхоза столько не транжирит денег, как Сенчуков.

Купцов Сенчукову надо было арестовать, а их отпустили с миром. Надо было еще кое-кого арестовать, выполнить директиву партии о пятипроцентном раскулачивании, а Сенчуков и Горшков не стали этого делать. Они скатились на платформу Бухарина.

Кроме всего прочего, колхоз имени Будённого торгует рыбой. Какой это колхоз. Зерносеющий или рыболовецкий?

Вновь избранному Райкому надо разобраться с колхозом имени Будённого и с его председателем Сенчуковым. Сенчукова надо переместить на другую работу, пока он нас не завел, чёрт знает куда.

А колхозы с достижениями типа колхоза имени Будённого нам не нужны.

Следом выступал зав. РайЗО. Он почти слово в слово повторил выступление Суздальского. За ним выступил Сенчуков. В своем выступлении он сказал:

— Уважаемые делегаты, представитель Крайкома, не побывав в колхозе имени Будённого ни разу, не зная туда дорогу, дерзнул раскрыть тайны жизни этого колхоза. Борис Львович, говоря о достижениях колхоза, был близок к истине, но все-таки о главных наших достижениях он не сказал: мы будем иметь свою электростанцию, свой водопровод для колхозников и автопоение для животных.

Во второй части своего выступления Борис Львович нес, мягко выражаясь, сплошную несуразицу. А попросту говоря, гнал околесицу, плохо плясал под чужую дудку и сплошь врал.

Во-первых, купцы старые, настоящие, распродали все свое имущество по дешевке и разъехались весной, до разлива Хопра, кто куда. Была НЭП[51]. Купили магазины, дома и лошадей молодые ребята, сыны разбогатевших на Столыпинских землях крестьян, сами в торговле ничего не понимающие, и обанкротились. Подарили имущество Совету нашему тогда, когда о колхозах ещё никто ничего не знал. А Совет, когда был создан наш колхоз, подарил лошадей и все остальное колхозу. Лошадей, кстати, наш Совет купил у новых купцов.

Во-вторых: я не арестовал купцов. За что и как? Вот вы попробуйте меня сейчас арестуйте. Вы можете стать мне врагом номер один и инвалидом первой группы. Так и я. Какое я имел право, кого арестовывать? Это же чепуха, бред!

В-третьих: я не кулачил людей. А где взять кулаков? Их у нас нету. Наша станица тогда только встала со смертного одра после тифа и голода.

После статьи Сталина «Головокружение от успехов» из нашего колхоза никто и не думал выходить, а в районе было столпотворение. Наши колхозники удивлялись: как это мы ухитрились сделать так, как думал Сталин? Весенний сев везде был сорван, а мы провели его в сжатые сроки. Зерна получили столько, что хватило колхозникам дать на год на члена семьи по пуду, все фонды засыпать, продать государству больше, чем все колхозы района вместе взятые. Районное начальство тогда ещё благодарность получило.

Выступающий, не проверив ни одного документа, облыжно говорит, что я транжирю колхозные деньги. Если бы это было при старом режиме, то я вас оскорбил бы действием, но сейчас этого делать нельзя. Я на вас подаю в суд за клевету. После конференции не уезжайте домой, дождитесь встречи в суде.

Я прошу Райком, вновь избранный на этой партконференции, защитить меня от клеветы, в противном случае я вынужден буду обратиться за защитой к Семену Михайловичу Будённому. Он меня уже один раз защищал от наскоков такого же Розенберга.

Где сейчас Розенберг? Мухи съели. Вот и вы там будете за клевету. Вас из округа прислали порядок наводить, а вы что делаете? Но знайте, в районе нас 99 % будёновцев и мы крепко держимся в седле.

А вот других случаев у нас в районе сколько хотите. Выписывает руководитель квитанцию в магазине на сто килограммов гвоздей, а берет ящик водки. Вот о чём надо говорить. Далее, Борис Львович говорил, что не знает, как назвать наш колхоз: зерновым или рыболовецким. Если не знаете, то спросите у людей, и люди вам скажут. Четырнадцатого апреля начинаются весенне-полевые работы. Двадцать пятого апреля их заканчивают и съезжают с поля. Часть остаются пахать пары и зябь. А тот, кто не пашет пары, до 13 июля отдыхает, т. е. 89 дней. А наши колхозники отдохнут пять дней и берутся за рыбную ловлю, и потечет ручеёк денег в колхозную кассу. Такой ручеёк может течь в любую колхозную кассу. Любой колхоз может выбрать место на Хопре, сделать шалаш человек на пятнадцать. Пять рыбаков, один с лошадьми на обслуге. У каждого десять закидушек по три крючка на шнуру. На каждого тридцать крючков, а всего сто пятьдесят крючков. Вместе триста рыб. Проверяем два раза в день. К вечеру получается триста рыб в день. Самое малое в каждой рыбе два килограмма, а всего шестьсот килограммов.

Продаем по самой низкой цене. По два рубля за килограмм. Получим одну тысячу двести рублей в день. А за триста дней придет в кассу колхоза триста шестьдесят тысяч рублей. Триста тысяч чистая прибыль. Такую прибыль не даст ни полеводство, ни животноводство. Так почему мы траву косим на сено, ежевику, землянику, грибы собираем, а рыбу собирать — ловить, по-вашему, грешно или постыдно? Так может говорить только лодырь и халявщик.

В своем выступлении начальник ОГПУ Максим Петрович Петухов говорил:

— Уважаемые делегаты, колхоз имени Будённого создавался тремя командирами-краснознаменцами Первой Конной армии: Сенчуковым, Горшковым, Прошиным и полковым разведчиком Долговым Михаилом Ивановичем, награжденным именной шашкой и именными часами самим Будённым.

Когда предстоял особо тяжелый бой, комэск Сенчуков вешал на себя две шашки. Он не хоронился за спины бойцов, а защищал бойцов своей грудью. Колхоз Будённого — лучший колхоз в районе, а может быть, и в крае. Во время первой зимовки колхоз имени Будённого не потерял ни одной головы скота и скот у них был в хорошом теле, а остальные колхозы потеряли много скота, и рабочий скот вышел из зимовки у них истощенным. С весенним севом район не справился. Зерна получил мало. Но план по зерну район выполнил за счет колхоза имени Будённого, который сдал много зерна, благодаря высокой урожайности и грамотной работе.

Сенчуков заботится о материальном положении колхозников, а колхозники отвечают высокой трудовой дисциплиной и добросовестным отношением к порученному делу. Каждый старается сделать больше и лучше, чем ему поручили.

Всем колхозам нашего района надо взять за основу своей работы опыт колхоза имени Будённого и плюс своя инициатива. А таким товарищам, как зав. РайЗО надо знать, что нас, будёновцев, много и стоять мы друг за друга будем нерушимо.

После перерыва приступили к выдвижению кандидатов в члены Райкома.

Решили иметь в составе Райкома двадцать девять членов.

Когда зачитали список кандидатов, фамилии Сенчукова там не оказалось.

В президиуме встал Петухов:

— Смотрите, товарищи, фамилии Сенчукова в списке нет. Кто писал этот список, и кто диктовал этот список? Есть предложение: «Внести в списки тайного голосования по выборам членов Райкома Сенчукова Степана Ефимовича».

— Так делать нельзя. В списке есть 29 человек.

— Вы, заворг, или не понимаете, или жулик. Пусть будет хоть тридцать пять, а мы, по большинству голосов, выберем двадцать девять кандидатур.

Ведущий конференцию секретарь Райкома, поставил фамилию Сенчукова на голосование в члены Райкома.

За Сенчукова проголосовало девяносто делегатов, против шесть. Зав. орготделом не унимался:

— Тогда давайте внесем ещё одну кандидатуру, чтобы была тридцать одна.

По предложению Петухова и Стручалина, тридцать первой кандидатурой стал Иван Павлович Горшков.

На время голосования и подсчета голосов был объявлен перерыв.

Во время перерыва Петухов подозвал к себе делегатов-будёновцев и попросил голосовать против Спирина — секретаря Райкома и Фокина — зав. РайЗО.

Заслушали доклад председателя счётной комиссии, который доложил, что Райком избран в количестве двадцати девяти человек. Не избраны Спирин и Фокин.

Представитель Крайкома растерялся. Он стал звонить в Крайком и в Москву, но телефонистка сказала, что линия где-то оборвана и связи нет.

Он собрал в кабинете секретаря Райкома всех членов и кандидатов в члены Райкома:

— Товарищи, у нас сложилась патовая ситуация: секретаря Райкома не избрали, в округ и в Москву не могу позвонить — линия оборвана. Придется ждать, пока не исправят линию.

— Никуда, не надо звонить, будем действовать по уставу, — сказал Петухов и внес предложение:

— Первым секретарем Райкома избрать второго секретаря Стручалина Геннадия Петровича, а вторым секретарем — бывшего третьего, Потапова Павла Петровича.

— Ставьте на голосование, — сказал Петухов. Суздальский, нехотя, согласился. Первый и второй секретари были избраны единогласно.

Глава девятая

В 1932 году в колхозе имени Будённого урожайность зерновых превзошла все ожидания: озимая рожь дала 45, озимая пшеница — 35, а яровая пшеница — 24 центнера с гектара. План сдачи зерна государству был выполнен на 168 %. Кормовой фонд, имевшийся в колхозе имени Будённого, в районе, т. е. в других колхозах, не существовал. Его и в колхозе имени Будённого велели не засыпать, семена все вывезли, якобы для обмена на новые сорта.

Колхозникам дали по килограмму зерна на трудодень за 1931 год.

Через неделю после выезда из Кумылги Суздальского, туда приехало пять человек в гражданском и с ними двадцать человек в кожаной одежде с револьверами на боку.

На второй день приезжие гражданские собрали бюро Райкома, вывели из состава бюро Райкома первого секретаря Стручалина и начальника ОГПУ Петухова, сняли их с работы и отправили в распоряжение Окружкома.

В округе их приняли ласково. Стручалина, как горного инженера по образованию, по указанию Москвы направили директором шахты на Колыму. Петухова послали директором овцеводческого совхоза в Казахстан.

Приезжие собрали членов Райкома в Кумылгу и держали их три дня, без права покинуть клуб, с 8 часов утра до 19 часов вечера. Вопросы решались следующим образом:

1) Стручалина отзывают в округ, а может и в ЦК. Его надо освободить от занимаемой должности. Кто против? Против нет. Вопрос решен.

2) Петухов по своей линии отзывается в округ. Его надо вывести из состава членов бюро райкома. Кто против? Против нет. Стручалин и Петухов, идите домой, а завтра утром к поезду и в округ.

3) Семена всех колхозов заменить на элитные. Кто против? Против нет.

4) Провести зимовку скота без затрат зерна. Кто против? Против нет.

И пошли обозы с хлебом на станцию.

Петухов позвонил в колхоз имени Будённого, главному агроному, рассказал ему все и посоветовал срочно хоронить зерно, но только не дома, а в лесу на деревьях, да не в займище, а в буераках. Люди брали лошадей в колхозе и увозили зерно.

Имеющие родственников в Прихопёрских и Придубровских хуторах сообщали туда.

Последний вопрос, который рассматривался на бюро звучал так: «О добровольном взносе шестидесяти килограммов зерна каждой семьёй в фонд государства». Рассмотрение вопроса было таким же: «Кто за то, чтобы сдать в фонд государства по шестьдесят килограммов зерна с каждой семьи. Кто против? Против нет. Вопрос решен. Вопросы решены все. Расходитесь и разъезжайтесь по домам, — сказал старший из приезжих по фамилии Эйфман и в полголоса добавил, — хамы».

Степура услышал это.

— Уважаемый товарищ, давайте знакомиться, — обратился он приезжему.

— Ты что, баба? — спросил тот.

— Нет. Я не баба.

— Тогда на хрена мне нужно с тобой знакомиться?

— Что-то у нас не так делается, — сказал Степура.

— Прикуси язык, а то не посмотрю на то, что ты, дурак здоровый, вымахал, вырву язык и отдам кобелю или арестую и забуду, дня на три. Через три дня приду, ты будешь ползать на полу и пытаться лизать носки моих туфель.

— Что Вы говорите? Опомнитесь, мы с вами являемся членами одной партии.

— Я с тобой в одной партии? Какая чушь! — заявил Эйфман.

Степура крутнулся и пошел крупным шагом на выход, потом зашел в Райком, где попросил помощника секретаря Райкома написать фамилии прибывших на бумаге и дать этот список ему.

Дома Степура собрал в кабинете Ивана Павловича всех своих и рассказал о бюро Райкома и разговоре с Эйфманом, и предложил написать письмо Будённому. Напишу я сам, а завтра утром соберёмся, прочитаю. Добавим, исправим и отошлём. На утро заслушали письмо. Первым после паузы заговорил Михаил Иванович.

— Письмо такое, что лучше не напишешь. Надо нам всем подписать и отослать, но и добавить можно: «Просим доложить товарищу Сталину от нашего имени». Степура подписал своей рукой и сказал:

— Подписывайте.

Все подписали.

Семен Михайлович Будённый, трижды прочитав письмо, подумал о том, что он может лично сделать и, не найдя способа помочь авторам письма, зная, что Сталин не сильно жалует евреев, решил пойти к нему и попросить помочь.

Сталин, на удивление внимательно, как писал потом Будённый, выслушал письмо из станицы Прихопёрской, попросил перечитать то место, где Эйфман говорит, что он не состоит со Степурой в одной партии: «Я с вами в одной партии? Какая чушь!» и что-то записал.

— Напиши, товарищ Будённый, своим командирам, что все будет исправлено в ближайшее время.

Двадцать пятого марта Стручалин и Петухов вернулись в Кумылгу.

Сопровождал их работник ЦК партии. Он собрал бюро Райкома, на котором объяснил все, восстановил Стручалина на посту первого секретаря Райкома, а Петухова его начальство восстановило в его прежней должности.

А по зерну Сталин ничего не сделал. Люди станицы дали мало зерна. Они его спрятали.

Станица жила единой семьей. А жители станицы Кумылженской и Кумылженских хуторов не успели принять никаких мер для спасения зерна. У них выгребли всё. Вот и голод.

Пришло время выполнять план сдачи мяса государству. Еще в первой половине мая, по совету Михаила Ивановича, колхоз имени Будённого на Рябовском базаре и на Придубровских хуторах купил и поставил на откорм семьдесят голов крупного рогатого скота.

Правление колхоза решило сдать государству десять бугаёв и двух рабочих волов. Каждый бугай весил более тонны, а волы около тонны. Бугаи и волы были хорошо упитанны. Они на весах в Михайловском мясокомбинате, после скидки трех процентов, показали 18600 килограммов.

Приёмщик скота пригласил директора, зоотехника и ветврача мясокомбината посмотреть скот, все согласились, что такого откормленного скота они никогда не видели.

В «Михайловской правде», а через неделю и в областной газете появились статьи и фотографии скота. Читали газеты и в колхозе имени Будённого. Остальной откормленный скот продали мясом на рынке.

Ничего не смогли сделать Стручалин и Петухов против надвигающегося голода. Правая сторона Хопра до весеннего разлива получила триста центнеров пшеницы. Как делить их на все колхозы правобережья? Решили отдать семена колхозу имени Будённого. А он, высевая по центнеру на гектар, засеял триста гектаров.

Лесхоз дал колхозу по двести центнеров овса и ячменя, и на общественное питание шестьдесят центнеров пшеницы. У станичного совета был запас зерна ещё с двадцатых годов, да ежегодно засевалось общественное поле до 1925 года включительно.

Ежегодно доходы от зерна превышали расходы. Ежегодно создавались запасы. Давал совет ссуду крестьянам на посев, но с возвратом.

Снова, как и в двадцатые годы, станица Прихопёрская и прилегающие хутора явились островком, где не было голода. Недоедание было, но голода не было. А кругом был. Там же, где был голод в 1921–22 годах: на Украине, на Дону, на Кубани, нижнем и среднем Поволжье, Урале, т. е. в тех местах, где сеяли злаковые культуры, и они давали хорошие урожаи.

План весеннего сева повсеместно был сорван. Придубровские и Прихопёрские хутора не сеяли. Сеяла одна станица и то десятую часть того, что она должна была посеять. Кумылженские хутора сеяли мало: у них и семян было мало, и тягловая сила вышла из зимовки тощей. Быки и лошади падали в борозде. Бабы — погоняли, били их палками, но они не вставали. Бабы ревом ревели над ними, утирая глаза и носы концами платков.

Приезжие вооружённые люди не только изымали хлеб у колхозников; в станице Прихопёрской они сняли с работы председателя колхоза Сенчукова и назначили председателем двадцатипятитысячника — волжского бурлака[52] и сына бурлака, но члена партии, который понятия не имел о сельском хозяйстве. После весеннего сева пахать пары не стали. Люди отдыхали, а новый председатель и «в уст не дул».

На бюро Райкома, проходившем в апреле месяце, и на котором Сенчуков и Горшков не были из-за разлива Хопра, Ивана Павловича Горшкова отстранили от обязанностей секретаря первичной парторганизации и поставили приезжего. Степана Ефимовича Сенчукова поставили зав. овцефермой, где было всего двести голов овец. Колхозники говорили:

— Потерпи, Степан Ефимович, через год на отчетно-выборном колхозном собрании изберем председателем колхоза тебя. Мы немного растерялись перед наглостью приезжих. Мы подберем нюни и всех приезжих прогоним.

С колхозниками бурлак был очень груб. Когда счетовод первый раз при новом председателе, заполняя бланки платежных поручений, сказал:

— Вторая подпись тут Сенчукова, — председатель заорал:

— Ты делай свое дело, атаманский холуй, если хочешь жить!

Через неделю счетовода колхоза, бывшего военного писаря станицы Прихопёрской Скурлатова Трофима Васильевича хоронили.

Врач местной больницы, дал справку: «Смерть наступила в результате разрыва сердца». А ещё через неделю Трофим Васильевич Скурлатов, живой и здоровый, на четырехместном баркасе отплыл от пристани возле дома полковника царской службы Митрофана Петровича Краснова. На пятый день путешествия Трофим Васильевич взял на станции Арчеда железнодорожный билет до Нижнего Новгорода через Москву. Там в Нижнегородской губерни, в лесу, на кордоне жила его дочь с мужем и двумя детьми. Встречал его на станции зять, которому было сказано, что он теперь не Трофим Васильевич Скурлатов, а Корней Григорьевич Поляков.

Сняли с работы и начальника станичной милиции Федора Ивановича Прошина. По совету жены, Федор Иванович не стал искать правду, добиваться восстановления на работе.

«Не мечи бисер перед свиньями», — сказала Лиза. — Езжай в Александровскую, приводи дом в порядок, мы переедем туда жить. Сегодня я напишу письмо директору Александровской школы, в котором дам согласие стать преподавателем иностранного языка у них с первого сентября 1933 года. Лесхозом заведует брат Кирей, Кирюша, Кирей Петрович Михайлов. Он поможет. С нашими руками и головами не стоит унижаться. Я прошу у Господа Бога нашего здоровья, а остальное я сама сделаю. Я не калека и не лодырь.

Увозили Федора Ивановича в Александровскую на двух подводах Михаил Иванович и Павел.

Приехали. Оглядели надворные постройки, погреба, выложеные красным кирпичом, со сводами. Федор Иванович стал обживать дом, в котором Лиза родилась.

— Братья мои, покурите, я сбегаю к Кирею. Узнаю чего по чём.

Вернувшись, Федор Иванович рассказал, что на работу объездчика-обходчика можно выходить завтра, но свободна должность заместителя директора лесхоза. Надо позвонить в Михайловку. Сегодня вечером или завтра Кирей Петрович скажет результат. Двое суток жили Михаил Иванович и Павел у Федора Ивановича, помогая ему обустроиться.

На работу, на должность заместителя директора лесхоза, Федор Иванович вышел через неделю.

Вечером, накануне отъезда Михаила Ивановича и Павла, Федор Иванович попросил:

— Михаил Иванович, дай мне инструктаж, чем должен заниматься лесхоз вообще, зам директора и директор в частности. Я запишу.

— Бери бумагу и карандаш. Они сидели больше трех часов. Михаил Иванович очень подробно рассказывал о работе лесхоза, директора и заместителя.

Самым трудным делом для Федора Ивановича оказалось печь хлеб. Добровольно взялась печь хлеб для Федора Ивановича жена Кирея Петровича Ксения Ивановна. Она сказала:

— Если желаете, то давайте муку, и я буду вместе со своим хлебом печь вам.

Федор Иванович привёз на тачке мешок пшеничной муки.

— А у нас ржаная мука. Буду вам печь отдельно.

— Никаких отдельно. Мешайте муку и пеките вместе. А лучше всего Вы, Ксения Ивановна, пеките хлеб и для себя и для меня из одной пшеничной муки. Я привёз сюда пять мешков муки. Если её не расходовать, она прогоркнет. У меня есть зерно. Мельница у вас есть?

— Мельница есть. Только молоть нечего. Вы приехали как с другого света. У вас все есть. У нас в декабре — феврале всё выгребли. Оставляли муку по два ведра на члена семьи, зерно забирали всё.

— Ксения Ивановна, Вы работаете?

— Да, преподаю математику. Потом пусть историки угадывают: им надо объяснить «Великий перелом» в сельском хозяйстве. Грабеж крестьян, раскулачивание объяснить издержками, притом мелкими издержками, роста. Подумаешь какие-то там пять или семь процентов семей изъять из каждой деревни. Остальные останутся и будут работать, и подчиняться новой власти и славить новую власть, не доедая, не допивая, не досыпая, работая в двух хомутах. Один хомут — это колхозная работа, а второй хомут — это свое подсобное хозяйство. За счет колхозной работы колхозник не может жить: колхоз платит колхознику ничтожно мало.

Один раз или два раза в год колхозник получает по килограмму зерна на трудодень, 153 раб. дня — 153 кг зерна. Хочешь — сам ешь, а хочешь — кур держи. К нам вернулось крепостное право в его худшем варианте.

— Моя жена тоже недовольна нынешними порядками. Она преподает немецкий язык. Переедем, будем дружить семьями. Жена у меня хороший человек. Вот увидите.

— Жену Вашу я знаю раньше Вас и лучше Вас. Мы с ней да с Соней учились с первого класса.

— Простите, пожалуйста, Ксения Ивановна, я забыл, что нахожусь в Александровской.

Михаил Иванович, встретив на улице Линька, поздоровался и сказал:

— Зверь, Василий Ефимович, бежит на охотника. Три дня хотел тебя увидеть и не получалось. А вот сам пришел. К рыбалке, Василий Ефимович, готов?

— Не готовился и готовиться не буду. Такому дураку рыбу ловить не буду. Пусть сам ловит. Они все против ловли рыбы.

— Василий Ефимович, опомнись. Лови себе да людям. Подвалы Мартына Лукича свободны, забиты льдом. Пользуйся.

— Тут я, Михаил Иванович, сглупил. У меня фактически готовы все снасти, сейчас обойду ребят, а завтра будем делать затворы. Михаил Иванович, я займу вашу, верхнюю старицу, а ты нашу, нижнюю, чтобы меньше видели.

— Поступай, как знаешь, как считаешь лучше. А ехать на рыбалку есть с чем? Хлеб есть?

— Осталось полведра муки дома.

— Это не мука, это горючие слезы. На закате приди ко мне домой. До свидания.

К концу вечерней уборки к Михаилу Ивановичу пришли Иван Семенович, Иван Павлович Белый, Павел и Семен. Они вышли за ворота на скамейку покурить. Подошёл Линек.

Разом закурили, разом и бросили окурки.

— Павел Фомич, будь добрый, пойди с Василием Ефимовичем, запрягите пару лошадей в малую арбу, накладите сена, в сено положите два мешка ржаной муки, мешок пшеничной и мешок пшена. Василий Ефимович отвезёт домой, а мы, оставшиеся, покурим. Василий Ефимович пригонит лошадей, мы их примем и еще раз покурим за долгое свидание, и разойдемся.

После отъезда Линька Михаил Иванович заговорил:

— Друзья, я пригласил вас, чтобы обсудить рыбалку. Решили рыбу ловить, как всегда ловили. Распределились: Михаил Иванович, Павел и Иван Семенович — на нижней затворке. Семен и Иван Павлович Белый — на Поду.

— Вам, Сеня, надо пригласить кого-нибудь, — сказал Михаил Иванович.

— Я знаю, кого пригласить. Я приглашу Ивана, — сказал Семен.

— Правильно. Иван добрый парень. Завтра с Иваном Павловичем на большой лодке смотайтесь, посмотрите гнездо. Возьмите с собой чувала четыре, а то и пять, соломы на подстилку. Продумайте и сделайте крышу, да такую, чтобы дождь ни с какой стороны к вам не подобрался.

Первый раз весной 1933 года рыба зашла в садок на нижней старице двадцать второго апреля. В этом году воды было больше, чем в прошлом. В первый день лова на пристань пришёл Михаил Афиногенович по прозвищу Адам.

Он пояснил, что к нему пришла двоюродная сестра с девочкой, а кормить особенно нечем.

— Если можешь, дай немного рыбы, — попросил Адам.

— Сходи за сестрой, возьмите по два ведра и приходите, наберёте рыбы.

Когда Михаил Иванович и Павел ехали утром домой и везли утренний улов, у двора Адама навстречу им вышли несколько женщин и стали просить:

— Добрый человек, дай немного рыбы.

Михаил Иванович остановил лошадей и позвал Адама.

— Михаил Афиногенович, я буду давать рыбы на всех. Сколько сейчас у тебя людей пришлых?

— Пришлых у меня двадцать восемь человек, — сказал Адам.

— Я буду давать тебе для них рыбы. Ты будешь давать готовить. Я привезу немного картошки, пшена. У вас будет получаться рыбий суп. Если сумею, то найду немного печёного хлеба.

Утром Михаил Иванович привёз четыре круглых хлеба из пшеничной муки, мешок пшена, мешок картошки, мешок соли. Все это отдал Адаму в присутствии женщин.

— Михаил Афиногенович, я привез не из колодца, а из сусека, а у сусека бывает дно. Вместе с женщинами определите, как надо расходовать, чтобы не умереть с голода.

Буду ехать с рыбалки, дам чувал рыбы. До свидания.

И действительно, увозя с утренней рыбалки шестнадцать чувалов, Павел, по распоряжению Михаила Ивановича, завез им целый чувал рыбы и приказал:

— Рыбу немедленно почистить, присолить и на лед. Мешок вывернуть, помыть и повесить сушить вот, на забор. Я на обратном пути возьму.

На пути Павел встретил трёх женщин. Лошади остановились, женщины подошли к Павлу:

— Добрый человек. Мы все трое из Кузнецов. Мы хотим сегодня ночью сходить домой. Мы эти дни ели без хлеба и насушили по десять сухариков. Вот хотим понести. Дай нам вечером по одной или по две рыбы, мы их отнесем. Павел пообещал. Возвращаясь обратно, Павел привёз три сумки, в каждой из которых было по буханке хлеба, по ведру пшена, по куску сала, и сказал:

— Как увидите, что мы днем будем бродить, так приходите, наберёте рыбы.

Днем женщины пришли на пристань. Отдыхая и перекуривая, рыбаки расспрашивали женщин о жизни в Кузнецах.

— Наш хутор особый. И вроде и не степной, но и от Хопра далеко. Живущие у Хопра Хопром спасаются, а наши люди спасаются только огородами. А тут ещё чёрт придумал колхозы. Если бы не колхозы, да не выгребали бы хлеб, то два года можно было бы не сеять, и никто не умер бы с голода. А так люди мрут, мрут семьями. Председатель колхоза, бригадиры, учетчики, кладовщики подкармливаются властью, а остальные мрут. Наш казак, хотя и придет к Хопру, ну и что? Руками рыбу не поймаешь. Нужны снасти, нужны нитки, нужны конопли. А где их взять? Вот и мрут люди. В каждом саду кладбище. От двадцатых годов три — четыре, а то и пять-шесть крестов, да новых по три — четыре. А семья Тимошки Солдатова вся умерла. Но люди, которые ходят, хоронят умерших. Тимошка ходил куда-то, но ничего не принес. Пришел домой, а тут жена дочь Дашу похоронила, а двое ребят, двойнята по пять лет, к нему: «Батя, есть хотим». Тимошка похватал их, отнес и бросил в погреб. Жена ходила на луг в это время. Там появился чувей и скорода[53]. Немного нашла. Пришла. Сама еле живая. Поискала детей и не нашла.

Утром полезла в погреб. Там у нее на черной день ведерный чугун солки спасался под опрокинутой кадушкой пустой. Она слезла, подошла к кадушке, а за кадушкой дети сидят в обнимку. Она их подняла по одному, положила на койку, а сама обратно в погреб. Съела там огурец соленый и горсть квашенной капусты. Взяла три огурца и капусты. Вылезла. Сопку на стол. Рушником закрыла еду, так как пришла сестра. Но она принесла немного мяса ракушек. Она все рассказала сестре. А сестра — крёстная мать этих двойнят. Она подошла посмотреть на крестников и сказала:

— Мотя, да они мертвые.

Мать подошла к детям, постояла и во двор:

— Тимошка, иди сюда. Из амбара вылез Тимофей, она отдала солку и мясо ракушек ему, а сама стала у детей. Постояла, да как крикнет и во двор. Во дворе кричала всякую несуразицу. Потом пошла со двора в сторону Филинского. На второй день ее поймали на Ермаковом хуторе. Трое мужчин насилу связали. Повезли домой. Она дорогой стала просить:

— Развяжите меня. Болезнь моя прошла.

Но ее развязали только дома. Она вошла в дом. Дети лежали в мешке. В одном двое. Она их поцеловала, вышла во двор, крикнула, упала, умерла. Тимошка повесился. Вот такая история.

Тимошка он и в хорошее время сгальным[54], грубым был.

— А ваши как пережили?

— Пережили. Слава Тебе, Господи. У нас оставались матери. Мы им принесли. Теперь они потянут.

— Вы вот что, бабы. Когда мы бродим, то вы приходите к нам. Будете брать по две рыбы, чистить, солить и вялить, — наставлял Павел. — А можете брать больше.

— А остальные увидят? — спросила женщина.

— Пусть и остальные приходят, всем дадим.

— Это хорошо. Сейчас мы возьмем на еду, а вечером на засолку.

— Делайте, как вам удобнее, — напутствовал Павел.

Михаил Иванович курил, в разговоре участия не принимал, но все слышал и слова Павла одобрял.

Когда женщины, взяв по две рыбы, ушли, Михаил Иванович обратился к Павлу:

— Молодец, Павел Фомич, всё правильно сделал. Пусть берут и вялят. Рыбалка закончится, а у них будет запас.

Глава десятая

Удар колхозу имени Будённого был нанесён первого декабря 1932 года. Станица была наводнена пришлым вооруженным народом. этот народ сам себя расквартировывал. Жители станицы перепугались, им вспомнился 1919 год. Первым делом пришлые собрали колхозников и разъяснили:

1. Произошло разукрупление районов. Ваша станица и правобережные хутора Придубровские и Прихопёрские выделяются в самостоятельный район. Председателем Райсовета назначен товарищ Яковлев Николай Петрович.

2. Лошади, подаренные волостным советом колхозу имени Будённого, передаются в собственность Райсовета.

3. Деньги, вырученные от продажи товара купеческих магазинов, внести в Госбанк на счет Райсовета.

4. Волостной совет упраздняется. Секретарь волостного совета Иван Никитович Попов переводится на должность секретаря Райсовета. Все работники волостного совета становятся работниками Райсовета: уборщики, истопники, машинистка, кучеры, конюхи. Желающие у нас работать, зайдите в комнату № 3.

Председатель колхоза имени Будённого Сенчуков Степан Ефимович с работы снимается и переводится на должность заведующим овцеводческой фермой. Председателем колхоза имени Будённого становится Селюта Пётр Устинович (бурлак).

Слетелись стервятники и каждый старался оторвать кусок для себя.

Военкомат затаврил сорок лошадей и приказал не употреблять их в работе.

Райком, Райсовет, а по их примеру, и другие приходили, ловили лошадей, запрягали и уезжали. Милиция своих беспородных, забитых до предела лошаденок заменила на холеных серых в яблоках и стала гонять на них по улицам, пугая людей, а своих оставила в колхозе, взяв с конюха сохранную расписку. На колхозных лошадей накинулись: Райпотребсоюз, головное сельпо, Райфо, банк Райзо взял сразу три пары. Но у взявших лошадей, не было и былки сена. Утром все они ехали на колхозное гумно, накладывали и везли к себе сено, устилая им улицы станицы. Новый председатель колхоза ничему не противился, он не знал, как правильно поступить. С колхозниками обращались грубо. В ответ на бесхозяйственность и грубость председателя колхозники перестали ходить на работу. Имеющие постоянную работу, бросали её под любым предлогом. Колхозники стали уходить из колхоза. Снялся с учета и переехал жить в Кумылгу Алешка Сурков, почтарь, там он стал работать почтарем, но в Кумылженский колхоз не вступил.

Пришлые люди кулачили тех жителей станицы Прихопёрской, которые не вошли в колхоз.

Раскулачен был старик Штеменко, заславый портной. Он был не казак, но во время НЭПа научился крестьянствовать: получил надел земли, сам на нём не работал, а сдавал в аренду, получая ежегодно с 1923–1929 г. за девять десятин пять мешков муки и четыре мешка зерна пшеницы. Завел овечек, кур, но делать, кроме как шить одежду, он ничего не мог, не умел.

Раскулачили Матрену Фоминичну, сестру Павла Фомича. У неё трое детей и восьмидесятипятилетняя старуха-мать. Они имеют по корове на душу, научили их ходить в ярме. Коровы были у них тягловой силой. Во время НЭПа они жили хорошо. Они имели два пая земли, которую отдавали в аренду. По законам тогдашнего времени можно было сдавать пай земли в аренду. Землю свою Матрена сдавала соседу Спиридону. Он с сыном и с зятем брали все восемнадцать гектаров, а Матрене отдавали пшеницу с четырех гектаров. Молотила сама Матрена. Во время НЭПа получали по 60–80 пудов с десятины. Этого было достаточно, чтобы питаться самим и водить кур и гусей.

Старики Штеменко жили вдвоем; сын погиб у Будённого, внучек умер в тифу, сноха Зоя вышла замуж за другожёнца с двумя детьми, но стариков Штеменко не забывала: воды и дров натаскает, белье постирает и погладит рубелем. Блинцов напечет, варенников запарит в глиняных чашках и принесет.

Забрали деда Штеменко и Матрену и отправили в Урюпинскую на Красный двор, на перевоспитание. Это всем было на смех. Но надо было выполнять указания товарища Сталина «о пяти процентах кулаков». Со временем Сталин добавил еще два процента. Стало в деревнях по семь процентов кулаков, вот и гнали, кого попало. Через два месяца Матрена Фоминична и старик Штеменко явились домой и рассказывали дикие вещи.

Ночевать в помещения загоняли столько, что они там могли только стоять. Утром живые выползали и тут же на снегу засыпали. Мертвяков складывали и увозили куда-то. На третий день Матрене так ночевать не пришлось. На первом допросе начальник попросил ее убрать помещение. Указал, где взять ведро, тряпку, швабру и откуда брать воду. Контора эта нагревалась водой. Она стала убирать и делала все так, как привыкла делать — добротно. Протёрла пыль, потом пошла во двор, нашла красный кирпич. Пол мыла с кирпичом.

Утром пришел начальник, а полы пахнут сосной, он похвалил Матрену дал ей бумажку и сказал:

— Иди в столовую и подай в окошко повару, а сама отойди и сядь за любой стол. Ей принесли полную миску домашних щей с бараниной и кусок баранины. Хлеба четыреста граммов. Еще дали каши с бараниной и два стакана компота. Когда Матрена уходила в столовую, начальник сказал:

— После столовой приходи сюда.

Матрена вернулась, начальник дал ей ключ и сказал:

— Открывай и иди отдыхай до обеда.

После обеда Матрена снова в эту комнату. Зашел начальник к Матрене и предложил ей сожительство. Предварительно объяснил, что он отослал список женщин, арестованных, имеющих детей малолетних. Попала и Матрена в этот список на освобождение. Но ответ будет месяца через два — три. А за это время Матрена на общих харчах может помереть.

Матрена согласилась. Началась у нее жизнь лучше, чем дома. Питание прекрасное, дел никаких и мужик под боком. Когда Матрена освободилась, начальник подарил ей: две кофты с юбками, два халата, туфли на низком каблуке и двести рублей денег. А Матрена таких денег никогда и в руках не держала. И собрал ей сумку харчей на десять дней.

Когда у Матрены началась хорошая жизнь, она вспомнила о старике Штеменко и стала его подкармливать: хлеба ежедневно триста граммов или половину борща, или половину каши откладывала в банку и относила старику. Освободили их в один день. Вместе они припожаловали домой.

В постели Матрена спрашивала сожителя:

— Зачем меня сюда пригнали. Кому я мешала?

— Ты проходишь по статье «Раскулачивание». А это продолжение плана «Расказачивания». На Дону не должно быть казаков.

— А куда их денут? — спрашивала Матрена.

— Они будут уничтожены. Казаки не поддаются перевоспитанию, это еще Ленин сказал. А раз так, то казаки должны быть уничтожены.

— У нас в станице казаки поголовно служили у Будённого. Пришли калеками. Некоторые пришли с орденами. И они будут уничтожены?

— «Независимо от старых заслуг». Эту фразу добавил к словам Ленина о казаках товарищ Сталин.

Раскулачивание в районе продолжалось. В Михеевском раскулачили Яшку Корноухого, Якова Емельяновича Земцова, отца Кости безрукого и Родиона — героя германской и гражданской войн.

Костя руку потерял у Будённого, дома он был председателем сельсовета. Отец с одним глазом и с одним ухом. В 1905-м в Манчжурии японец отрубил Якову Емельяновичу ухо. Зажило. Обратно в строй. Осколок японского снаряда выбил Якову глаз. Таким он явился домой в начале 1906 года. Еще до службы вышел в зятья к богатому старику не за красавицу, а за умницу. Стал жить, трудиться, не покладая рук. Через полгода тесть как-то за обедом сказал:

— За время совместной жизни я понял, что Яков хозяин, у него ничего не пропадет. Я передаю хозяйство тебе, Яков. На вот, ключи от амбаров, вот кошелек с деньгами. Денег восемьдесят шесть рублей с копейками. Живность в табуне. Просмотри каждое животное на предмет ранения. Деньги я собирал на покупку машин: травокоски, конных граблей, лобогрейки или сноповязалки, а в будущем молотильной машины. Не учись на своих ошибках, Яков. Приходи, советуйся. Я много прожил, много знаю, во многом могу дать совет. На своих ошибках только дураки учатся. Не забывайте родителей. Костя заступился за отца, его арестовали и отправили в Урюпинскую.

Когда пришли к Якову Емельяновичу забирать имущество, он заявил:

— Я вступаю в колхоз.

Ему ответили:

— Поздно ты, Яков Емельянович, всхомянулся[55]. Выходи из дома.

Родион, женатый сын, имеющий трех девочек, но больной — контуженный, не отделился от отца и подлежал высылке со всей семьей. Дуня достала из сундука гимнастерку с двумя орденами «Красного Знамени».

Ничто не действовало на бригаду раскулачивателей. Четверо мужчин из приезжих скрутили Родиона, который взял ручную косу и стал сгонять пришлых с база. Его, связанного, положили в сани. Дуня успела бросить ему тулуп. Себе в мешок бросила весь печеный хлеб, с ведро сухарей и несколько кусков сала, сахар кусками, который был в сахарнице, положила себе в карман кофты.

Земцовых увозили на трех подводах: на первой — старики, на второй — Родион, а на третьей — Дуня с девочками.

Так случилось, что ночью семью Земцовых провезли через станицу Прихопёрскую, а в девять часов утра Михаил Иванович и Павел выехали по этой же дороге в Михайловку на совещание.

Они догнали Земцовых, не доезжая Левина. Обоз свернул в хутор Левин, Павел свернул за ними и стал у колодца, не доезжая метров 20–30 до обоза. Приехавшие с обозом, вошли в дом.

Михаил Иванович узнал Дуню и обратился к Павлу:

— Павел Фомич, у тебя есть деньги?

— Есть, — ответил Павел.

— Сколько?

— Не знаю.

— Подсчитай.

Павел подсчитал:

— Девяносто рублей.

— Дай мне шестьдесят.

— Зачем?

— Потом расскажу.

Михаил Иванович вошёл в дом. Дуня раздевала детей. Увидя Михаила Ивановича, Дуня открыла рот, она хотела что-то сказать, но Михаил Иванович положил палец к губам. Он подошел к Родиону, кутавшемуся в тулуп, нашел руку Родиона, крепко пожал и сказал:

— Крепись, Родион, я все понял. Постараюсь помочь. Постараюсь помочь, — сказал Михаил и Якову Емельяновичу. Передав Дуне деньги, Михаил Иванович попрощался:

— Оставайтесь с Богом, а я поспешу к телеграфу.

Перекусив чуть-чуть у саней, пока лошади дожевали овёс, Долгов и Павел тронулись в путь.

Въехав в Михайловку, Павел поехал к Плохотиным, а Долгов пошел к железнодорожным телеграфистам.

— Сережа, надо телеграмму дать, — сказал Михаил Иванович.

— А разве я возражаю? Давай текст и адрес, и дело с концом.

Михаил Иванович писал:

— Семен Михайлович, ваши бойцы и командиры Первой конной в станице Прихопёрской доведены до крайности. Нам, т. е. Горшкову, Сенчукову, Прошину, Долгову, с большим трудом удается удержать будёновцев от взрыва. Дело в том, что нашу станицу наводнили военные в количестве более ста человек под руководством Запруцкого и творят преступления:

Волостной совет разогнан и вместо него не избран, а назначен Райсовет.

Колхоз имени Будённого разгромлен: председатель, бывший комэск Сенчуков снят с работы не колхозниками, а этими людьми. Лошадей в количестве ста восьмидесяти голов растянули грабежом в Райком, Райисполком, милицию, Райсоюз, РайЗО, доротдел и т. д. и т. п. Сено тянут с колхозного гумна. Мы не дозимуем, животные подохнут, хлеб не посеем.

У нас не вступил в колхоз портной Штеменко, ему семьдесят пять лет, так его забрали и угнали в Урюпинскую на Красный двор.

Раскулачили одноглазого, одноухого, 78-летнего Земцова Якова Емельяновича, отца комэска Родиона Земцова и конармейца однорукого Кости. Они вступились за отца. Однорукого Костю связали и отвезли на Красный Двор в Урюпинскую. Комэска Родиона Яковлевича дважды орденоносца-краснознаменца связали, а он больной, контуженный, бросили в сани и ночью увезли в сторону станции Себряково. Следом увезли семью — жену и трех девочек девяти, семи и пяти лет, и стариков родителей.

Ели бы комэска Родиона везли бы через станицу днем, будёновцы кинулись бы отбивать, и нам их было бы не удержать.

Просим вернуть Земцова Константина Яковлевича с Красного Двора станицы Урюпинской. Земцова Родиона Яковлевича и его родителей, жену и троих малолетних девочек. Вернуть им все имущество, вернуть все имущество колхозу имени Будённого. Удалить из станицы Прихопёрской военных людей. Мы сами защитим советскую власть.

В связи с тем, что эти военные ограбили наших людей, у нас назревает голод. Колхозные амбары пустые. Нету семян на весенний сев.

Просим Вас, Семен Михайлович, если не хотите взрыва будёновцев в станице Прихопёрской и хотите помочь колхозу имени Будённого, то берите это дело в свои руки. Доложите товарищу Сталину.

* * *

На четвертый день в станицу Прихопёрскую приехали представитель Будённого Семен Семенович Столетов и представитель ЦК Павел Устинович Кириленко. Они пригласили на беседу Горшкова, Сенчукова, Долгова. Прошин, бывший начальник милиции выехал из района. Не хотел дорывать последние нервы. Беседа проходила в присутствии приезжих — Яковлева и Запруцкого. Представители Будённого и ЦКа задавали вопросы:

1. Почему вы, Яковлев и Запруцкий, вступили в должность с помощью винтовок, а не выборов?

Ответ: А какая разницы? Результат будет один.

2. Почему вы выгребли все зерно из района. Как будем сеять?

Ответ: нам дадут семена. Когда нас сюда посылали, то сказали: надо дать зерна. В стране зерна не хватает. Мы и давали.

3. Почему вы разгромили такую конеферму? Ответ: купцы подарили лошадей совету, а совет отдал колхозу. Мы посчитали, что кони в количестве сто восемьдесят голов принадлежат совету.

4. Почему племенную группу лошадей — подарок Будённого вы передали другому колхозу? Ответ: в колхозе имени Будённого две племенных группы, а в других хозяйствах ни одной нету.

5. Вы согласны с тем, что вы ошиблись в своих действиях? Вы желаете исправить свои ошибки?

Яковлев: — Я считаю, что я допустил ошибку и не думал своим умом, и не пытался получить консультации у вышестоящих товарищей. У меня возникали мысли, что мы не так делаем, когда вывозили зерно из района и когда мы изымали зерно у колхозников. Да и лошадей тянули, кто хотел и куда хотел. Я согласен завтра все исправить. Все поставить на свои места. Колхоз имени Будённого создан в 1930 году, а в 1932 году дал зерна государству больше, чем все тридцать с лишком хозяйств района вместе взятые, а мяса сдал государству четыре годовых плана всего района. Правда, планирование у нас идет от слабого хозяйства.

На следующий день Яковлев вернул колхозу деньги, которые колхоз перечислил Райсовету. Прозвонил всем учреждениям и приказал вернуть лошадей, сбрую, повозки.

Позвонил в Кумылгу, в колхоз имени Крупской, чтобы вернули племенных кобылиц и племенного жеребца.

— А как у вас арестованные в пути следования восстали, перебили и разоружили конвоиров, и разошлись по всему белому свету?

— Это не у нас, это в ОГПУ. Это политуправление нам не подчиняется.

* * *

Дело было так.

В Придубровских хуторах Калинине, Краснополове и Понкрашенском арестовали четыреста двадцать человек мужчин. Собрали в Шакинской школе. Переночевали, утром пошли до кургана. Начальник конвоя предупредил, что убежать не удастся. Действует правило: «Шаг влево, шаг вправо — считается побег. Конвой стреляет без предупреждения». Вскоре так и случилось. Один арестованный вышел помочиться. Задний конвоир выстрелил и убил его. Услышав выстрел, начальник остановил колонну и послал бокового конвоира узнать, кто стрелял и по какому случаю. Арестованные заволновались. Один из них крикнул стрелявшему:

— Ты, гад ползучий, за что убил человека? Ты мизинца его не стоишь.

— Иди сюда, я и тебя кокну, — огрызнулся конвоир. — Это будет считаться побегом. Иди сюда, гад.

Конвоир, держа винтовку в руках, шагнул к строю. Один из арестантов круто повернулся к нему, правой рукой ухватился за винтовку конвоира, а левой ударил его в переносицу. Конвоир упал на колени. Арестант выхватил винтовку, ударил его прикладом и тут же выстрелил в бегущего к нему другого конвоира. Бегущий конвоир упал. Кто-то из арестованных выскочил из строя, схватил винтовку. Левосторонних конвоиров должно было быть двое, но их на месте уже не оказалось. Они бежали в сторону Темрюка. В них стрелять не стали. Старший конвоя, поняв в чем дело, кинулся бежать к лесу, к буераку Крутому. Его застрелил зачинщик.

— Братцы, станьте каре. Дайте совет. Во-первых, кто добровольно возьмется на устье Темрюка перехватить убежавших конвоиров? Кто легкий на побежку? Надо их не допустить в Шакино. Иначе нас перестреляют как куропаток. Из строя вышли двое.

— Вот вам винтовка. Вот вам десять патронов. Поспехайте. С Богом. Постарайтесь не убивать. Скоро на Дону убивать будет некого. Двое с винтовкой побежали.

— На совете решили вернуться в свои хутора, обезоружить военных, захватить телефоны, захватить советские печати. Заделать себе документы и разойтись. Организовывать восстание вроде Фомина[56], не будем. Нас некому поддерживать. Кругом калеки. Нам лучше всего заготовить себе какие-либо документы и уехать как можно дальше. Смешаться с народом. Все согласились. Разделившись на хуторские группы, стали ждать захода солнца.

На всех хуторах обезоруживание и арест военных прошли успешно. Никто не был убит.

К утру все восставшие покинули свои хутора.

Председатель колхоза имени Будённого, бурлак и сын бурлака, Петр Устинович Селюта сбежал и оставил записку: «Меня не ищите. Я у вас ничего не украл. Ничего я не понимаю в сельском хозяйстве».

Утром к Михаилу Долгову пришел озобоченный Линёк.

— Здравствуй, Василий Ефимович, что случилось?

— Бурлак сбежал. Завтра колхозное собрание. Что и как делать? Советуй, Михаил Иванович.

— Надо на собрании инициативу взять в свои руки. Гавриилу Ивановичу открыть собрание, избрать президиум из членов правления колхоза. Надо сегодня же побывать у главного агронома и главного врача, которые все еще являются членами правления, хотя и работают в Райзо. Пусть они придут на собрание и сядут в президиум.

Объявить повесткой дня не выборы председателя, а восстановление Сенчукова Степана Ефимовича в должности председателя колхоза имени Будённого. Второй вопрос о восстановлении колхоза им. Будённого, заслушивание товарищей Запруцкого и Яковлева, извинения их за развал этого колхоза. И голосование.

А если Гавриил не успеет, если кто другой будет пытаться открыть собрание, ты должен спросить у него: «Вы, уважаемый, что хотите сделать? Собрание открывать? Вы не имеете право это сделать. Вы не только не член правления, но и не колхозник». Если он скажет: «Так нет председателя. Надо избирать». Ты объяснишь:

«Это у вас нету, а у нас есть. Самозванец типа Гришки Отрепьева сбежал, а настоящий наш председатель остался». Когда президиум займет свои места, Гавриил должен сказать: «Кто не избран в президиум, прошу освободить сцену». Они уйдут с позором. Потом Гавриил напомнит, что сделали с колхозом, и предложит восстановить в правах председателя колхоза Сенчукова Степана Ефимовича. А теперь иди к Гавриилу Ивановичу, а потом по домам колхозников.

Собрание прошло по сценарию Михаила Долгова. Около десяти часов утра на сцену поднялись Запруцкий и Яковлев. Яковлев пробкой графина постучал по графину. С первого ряда поднялся Гавриил и спросил:

— Товарищ Яковлев, Вы что хотите сделать?

— Открыть собрание и избрать председателя. Нет председателя в колхозе.

— Одну минуточку, товарищ Яковлев.

Гавриил взбежал на сцену, зашел за стол и стал рядом с Яковлевым.

— Товарищ Яковлев, открывать собрание Вы не имеете право, так как Вы не член правления. При живых членах правления никто не имеет права ввязываться в их дела. Я член правления, я и открою собрание, — заявил он.

— Общее собрание колхозников колхоза имени Будённого считаю открытым. В зале тишина и рабочая обстановка. Нам надо избрать президиум собрания. Я предлагаю руководство собранием поручить членам правления колхоза. Кто «за», прошу поднять руку. Кто против? Ни одной руки. Члены правления зайдите на сцену. Кто не избран в состав президиума, освободите сцену. Далее Гавриил предложил повестку дня:

1. Восстановление в правах председателя колхоза имени Будённого Сенчукова Степана Ефимовича.

2. Заслушивание извинений перед колхозниками, за развал колхоза, товарищей Запруцкого и Яковлева.

Кто за данную повестку дня, прошу поднять руки. Кто против? Повестка утверждена.

— Уважаемый товарищ Яковлев, Вы сказали, что у нас нету председателя колхоза. Это не совсем так. Нету вашего председателя. Он подвел вас. Он сбежал с позором, дав развалить наш колхоз. А наш председатель дома, он никуда не удрал, он сопротивлялся, как мог, полной гибели колхоза. А теперь нам надо исправлять ваши же ошибки. Нам, товарищи колхозники, надо восстановить товарища Сенчукова в правах председателя колхоза имени Будённого.

Кто за это предложение, прошу поднять руки. Кто против? Против нет. Принимается единогласно.

Степан Ефимович, продолжайте вести собрание.

Сенчуков встал:

— Товарищи колхозники, благодарю за доверие. Начиная с завтрашнего дня, будем выдавать зарплату за декабрь прошлого и три месяца этого года. Начиная с послезавтрашнего дня, будем выдавать муку по пуду на едока на шесть месяцев. Ваша задача, товарищи, встать на свои места и навести везде хозяйственный порядок. Овес для лошадей даст лесхоз. Будем искать семена для весеннего сева. А теперь послушаем, товарищи колхозники, как наши старшие товарищи, которые призваны нам помогать в колхозном строительстве, растрепали колхоз имени Будённого, где почётным колхозником является сам Семён Михайлович Будённый.

Запруцкий, сидевший в зале в первом ряду рядом с Яковлевым, встал:

— Вы что творите? Вы что здесь устроили? Я буду отчитываться перед партией.

— А ваша партия она нарисована карандашом или вышла из народа?

Запруцкий поглядел на Гавриила, плюнул и пошёл к выходу.

На сцену вышел Яковлев:

— Я, Яковлев Николай Петрович, казак станицы Глазуновской, волей судьбы и волей обкома партии оказался у вас. Все колхозы левого берега Хопра на фоне вашего колхоза нищие. Очень мало тягловой силы, мало техники, люди голодают. Перед вступлением в колхоз люди распродали тягловую силу и вошли в колхоз с хромой лошадёнкой. Если в колхозе есть тридцать лошадей, то председатель считает тебя богачом. Ваш колхоз воспользовался подарком купцов, но и свой скот в первую зимовку перезимовали так, что не потеряли ни одной головы. Вы выполняли заповедь: «Возлюби ближнего своего как самого себя». Вы заботились о колхозниках, они у вас получали и хлебную, и денежную оплату труда. В ответ на заботу колхозники проявили высочайшую дисциплину и организованность.

Через два года после организации ваш колхоз получил невиданное доселе количество зерна и мяса. Хороших результатов добилось и дойное стадо. Я сегодня утром вернул деньги колхозу со счета Райсовета. Завтра племенные кобылицы с жеребцом придут домой. Все учреждения сведут обратно взятых лошадей. Меня простите. Я плясал под чужую дудку. Простите великодушно.

Желаю вам прежних успехов. А я никогда в жизни больше не выступлю против людей.

Глава одиннадцатая

После обеда в хуторе Левине вся семья Земцовых уселась в кибитку Михаила Ивановича, где было достаточно просторно, мягко и тепло. Старики, дети и Дуня уснули быстро. Не спал один Родион, он подвергал ревизии свою жизнь:

— Началась новая гражданская война и мы попали в её жернова. Мало нам, мало. Еще надо всыпать вшей, повторить 1919 год. Это нам за 1917–1918 годы.

Родион уткнулся носом в воротник тулупа. И никто не видел как текли слезы из глаз старшего урядника четырнадцатого Донского казачьего полка, получившего первый Георгиевский крест в полку за проявленный героизм.

Обласканный, окруженный заботой и почётом, не трудно служил Родион Земцов. На парадах и смотрах Родион Земцов — под полковым, а то и дивизионным, знаменем. Мягкий характер, внимание к подчиненным снискали Родиону уважение не только среди казаков взвода, но и сотни. И думал Родион: «Если бы Германскую войну довели до победы, то дослужился бы он до офицерского чина и не сидел бы в чужой кибитке, ограбленный теми, для кого заслужил власть. А они отреклись от тебя. Отреклись от тебя они, Родион, так, как ты в 1917 году отрекся от своих отцов-командиров, которые кормили и поили, одевали и обували, и старались сохранить твою жизнь. Вины твоей, Родион, больше, чем наказание. Терпи, Родион, терпи».

Ночевали в Кумылге у Нециненковых. Как только Ницененковы узнали, откуда едут Земцовы, сразу затопили куб, нагрели воды, перекупали детей. Искупалась Дуня и искупала свекруху. Все от Ницененковых получили белье. В нём и поехали домой. Больше всех ванной были довольны дети и свекровь Дуни. Свекровь за ночь ни разу не проснулась. Она за неделю первый раз спала по-человечески. После ужина Родион искупался, налюбовался на чистых, смеющихся детей. Отцу помыл ноги и помог умыться.

В Михеевский поехали Павел, Родион и Яков Емельянович. Павел взял свой плотницкий инструмент. Взяли харчей на целый месяц. Подъехали ко двору Земцовых: ворота и калитка оказались закрытыми. Открыли. Въехали во двор. Дом замкнут на замок. Амбары на замках. Пришла соседка и рассказала:

— Только вас увезли. Любаша пришла наводить порядок. Ворота закрыты. В дом вошла, а там полно народа и каждый за что-либо держится, ждет, чтобы кто-нибудь начал первый. Как кто-нибудь взял бы что-то, тогда все потянули бы, чтобы потом всю вину на первого взвалить. Зашла Любаша в дом, а Сергей Лапшин одной рукой вертит замок на сундуке. У Любаша палка в руках дубовая, она как закричит: «Уходите, а то всем черепки поколю, и стукнула Федорку Дупляносую палкой по голове». Та заревела: «Ой, убила, убила». Все к дверям, да застряли в дверях, а Любаша кое-кого ещё стукнула палкой. На палке оказался сучок. Этим сучком цепляла и дёргала. С этих пор Любаша ходит с этой палкой. Люди её обходят: «А черти знают, чего у неё на уме». А тогда, когда она выгнала всех из дома, видит, в воротах баба с двумя табуретками стоит. Любаша догнала и, не говоря худого слова, резанула её по коленке. Та взревела и села на снег. Любаша подняла ее, посадила на скамейку и говорит: «Не реви. Все здесь управлю, пойду домой и тебя захвачу, доведу до дома. Я не хотела так больно бить, не реви».

Заработали три ветряка. Пошли три ручейка муки ржаной и пшеничной. Заработала рушалка — потекло пшено. Отделили на семена: пшеницы яровой — на 800, ячменя — на 200, овса — на 200, проса — на 100, подсолнуха — на 100 гектар. Этот хлеб спасался в амбарах лесхоза.

До начала весеннего сева колхозники выправили лошадей и быков. Навозили сена из Луга. Овса нашли в амбарах Мартына Лукича колхозным лошадям на целый год.

Весенний сев прошёл в лучшие сроки.

Посеяли одну тысячу четыреста десять гектаров, посадили десять гектаров арбузов.

Кончился весенний сев. Обошлись без агронома. Степан Ефимович управился везде сам. «А вот уборка начнётся, то я сам сдамся, не успею везде побыть», — рассуждал Степура. Он позвонил в Кумылженский РайЗО, отозвался женский голос:

— Вам кого?

— Главного специалиста.

— Даю главврача.

— Главный врач РайЗО Кудинов Николай Сергеевич вас слушает.

— Вас беспокоит председатель колхоза имени Будённого Степан Ефимович Сенчуков. Вам, наверно, известны гонения на наш колхоз. У нас забрали специалистов. Нам нужны: ветврач, агроном, зоотехник, инженер-электрик. У нас своя электростанция. Наши специалисты работают в вашем РайЗо. Нет ли у вас в районе свободных специалистов? Условия — отдельный дом с обстановкой, зарплата до 150 рублей в месяц, питание: пшеничной муки — пуд на месяц на члена семьи, молоко, масло коровье, сметана, творог, рыба свежая хоперская — вволю, кое-когда мясо. Школа хорошая, больница — лучшая в округе. За хорошую работу — премия.

— А как это поглядеть своими глазами?

— Говорите куда и когда за вами приехать.

— Завтра в семь часов утра. Не доезжая песка. Я буду ждать вашу подводу.

— Договорились. До встречи. А еще у вас, Николай Сергеевич, товарищей нету? Если есть, то пригласите с собой.

На другой день, утром, около семи часов, Семен Горбатов, не доезжая переезда через речку Кумылгу, у песчаных валов встретил троих мужчин с портфелями. Они вышли на дорогу и преградили путь лошадям. Один из мужчин спросил:

— Вы из колхоза имени Будённого?

— Так точно.

— Вы за нами?

— Если Вы главврач, то за вами.

— Со мной зоотехник и агроном.

— Если они хотят с нами ехать, то пусть садятся. Один ко мне на облучек.

Степан Ефимович встречал приезжих на крыльце правления. Не заходя в правление, пошли завтракать. Позавтракав, отправились посмотреть квартиры — купеческие дома с обстановкой. После осмотрели всех животных. Приезжим в колхозе имени Будённого понравилось.

— Как вам удастся уйти из вашего РайЗО? — спросил Степура.

— Мы все беспартийные. Напишем заявления, получим расчет и мы — свободные казаки.

В обратный путь Семен повёз гостей на паре вороных. Зоотехник заметил:

— У вас есть возможность бережно относиться к лошадям. Это славно, так делает разумный хозяин. Нас вы кормили по первому классу. Ты с нами кушал, а дома как вы питаетесь, вы голод ощущаете?

— Нет. Никакого голода у нас нету. Когда выгребли у нас из колхозных амбаров хлеб, то амбары лесхоза не тронули, а они были полны зерна. Там и лесхозный хлеб, и колхозный и советовский. Мы этим зерном посеялись, а теперь вот питаемся. Мелем на своих ветряках и развозим по дворам, и не только колхозникам, а всем жителям станицы.

Был такой случай, это когда председателем совета был Яковлев. Он уже перевёз сюда семью. Сам Яковлев на работе, а развозчик привёз муку. Зашёл на крыльцо, постучал в дверь. Вышла женщина, развозчик спрашивает:

— Сколько человек в семье?

— Четыре, — отвечает хозяйка.

— Получите шестнадцать ведер муки. Давайте четыре чистых мешка. Вечером Яковлев приходит с работы, а жена ему хвалится мукой. Яковлев в толк не возьмёт. Кругом голод, а она, т. е. жена, о муке говорит. Тогда жена повела Яковлева в кладовку и показала мешки с мукой. Четыре мешка, по четыре ведра в каждом. Яковлев вышел во двор. А рядом живёт счетовод колхоза. Яковлев спрашивает его.

— Кто развозил муку?

— Колхоз имени Будённого, — отвечает счетовод.

— Где взяли зерно? У вас же вывезли все зерно! И почему вы разбазариваете колхозное достояние? Счетовод ему отвечает:

— Нас все время хотят объехать на хромой кобыле. Поморить голодом как в 1921–22 годах, так и сейчас. А мы, будёновцы, сами глядим, кого бы объехать на хромой. Вот так. А разбазаривать, так это продавать на базаре. А с меня и с вас никто денег не взял. Нам подарили, а даренному коню в зубы не заглядывают, на нем работают. Но если вы такой, то когда этот развоз поедим, то в следующий раз вас обойдем, а жене скажем, что вы так повелели. Ведь вы начальник.

— Яковлев — простой казак, он не поет, а подпевает чужому голосу, а как правильно надо петь, он не знает. У нас в станице один человек знает всегда, что надо сегодня делать, а что завтра, — добавил Семен.

— Это кто же такой? — спросил агроном.

…отправились посмотреть квартиры — купеческие дома с обстановкой…

— Долгов Михаил Иванович. Вот голова светлая и умная.

— Почему вы его не избрали председателем колхоза?

— Его за год до колхозов забрали в лесхоз, а сейчас он там директором. Ежегодно получает «Почетные грамоты» и денежные премии из Михайловки и из Москвы.

* * *

Степура сидел в конторе колхоза. Читал и перечитывал заявления главных специалистов Кумылженского РайЗо, пожелавших работать в колхозе имени Будённого:

1. Главный агроном — Иванов Петр Иванович.

2. Главный ветврач — Кудинов Николай Сергеевич.

3. Сергеев Егор Иванович — зоотехник.

4. Суслин Федор Тимофеевич — инженер-электрик. Этот сам не поехал, жена в больнице, а он с двумя детьми дома. Заявление прислал. И наказал: «Если вам понравится, тогда отдавайте мое заявление».

После завтрака Степура поехал в поле к пахарям. На четырех полях ходило сорок плугов.

На одном поле след в след шли три плуга, к ним и подъехали. Лошади с двухлемешными плугами шли легко и быстро. Они стали. Плугатари[57] подошли к приезжим.

— Здравствуйте, товарищи пахари. Какие есть недостатки в жизни?

— Есть. Наши кони, по природе своей, сильные да хорошо упитанные. Ходят в борозде быстро. Плугатарь не выдерживает. Часто приходится останавливаться, чтобы дать людям отдохнуть. Надо три погонца (плугатаря) на два плуга.

— Надо подумать, — сказал Степура.

— Остальное у нас хорошо. Питание вволю и вкусно.

— До свидания, люди добрые, желаю успехов. Подумайте хорошо насчет дополнительных плугатарей, и я подумаю, а приеду завтра-послезавтра и решим. Степура уехал, а его собеседник бригадир плугатарей заметил:

— Научился «добрые люди» говорить у Михаила Долгова. У того все люди добрые. Даже дезертиры, он им дал свободу, а они завалили станицу хлебом, одеждой, обувью, шерстью, шкурами.

Сенчуков перевел из купеческого двухэтажного дома свою контору и еще три купеческих дома подремонтировали, готовя квартиры для специалистов. В это время в Кумылге ветврач Кудинов и зоотехник Сергеев в кабинете первого секретаря Стручалина рассказывали, что они вчера весь день были в колхозе имени Будённого, смотрели продажных лошадей. Прекрасные кони, тяжеловозы. Мы сформировали десять групп по четыре головы: три кобылицы и жеребец. Нашим десяти колхозам. Все это стоит вместе двести двадцать тысяч рублей.

— А это не дорого? — спросил Стручалин.

— Дешевле грибов. В газетах пишут, что племенной жеребец эстонского тяжеловоза продан на аукционе за сто тысяч рублей один. Мы оплатим из ссуды на приобретение племенного скота, а послезавтра пригоним лошадей. Сегодня прозвоню по колхозам, узнаю, у кого есть хорошее сено и овёс. У кого есть, тот и пришлет гонщиков.

— Чем занимается колхоз имени Будённого? — спросил Стручалин.

— Сорок плугов пашут зябь. В плугах ходят вот такие кони, каких мы купили. Плуг двухкорпусной, пара лошадей, плугатари не успевают за лошадьми. За день дают по три десятины каждый плуг.

В день выпахивают сто двадцать гектаров зяби.

Придя в РайЗо, Кудинов, перевел двести двадцать тысяч рублей колхозу имени Будённого и позвонил Сенчукову:

— Степан Ефимович, здравствуйте. Прошу лошадей выставленных на продажу завтра утром вычистить до блеска. Сформировать в отдельные загоны по четыре головы: три кобылы и жеребца. Десять таких групп. Сегодня вы получили на свой колхозный счет двести двадцать тысяч рублей.

— Что? — переспросил Сенчуков.

— Что слышали, Степан Ефимович.

— Ладно. Приезжайте. Сколько вас будет?

— К вам приедет семь человек. А в Кумылге будут нас ждать по два человека от каждого колхоза. И еще, Степан Ефимович, в сегодняшней газете «Правда», на третьей странице, есть статья о животноводстве, там даются адреса государственных хозяйств, где выращивается элитный крупный рогатый скот. Может купим, а своих коров — на откорм и на мясо?

Утром Сенчуков повёл на завтрак покупателей, приехавших за лошадьми. После завтрака зоотехник Кумылженского РайЗО говорил Степуре:

— Я написал от вашего имени в Москву письмо с просьбой прислать нам подробную инструкцию покупки элитного скота. Ждите ответа. А может нам поехать самим в Москву?

— До переезда к нам, вы не поедете, а пока переедете, ответ придёт. А там посмотрим, «Толкач муку покажет», — отвечал Степура.

Кони прошли по мосту через Хопёр без приключений. Колхозные гонщики сопроводили их до Кумылженской дороги.

Когда возвращались обратно домой, один из гонщиков позвал Степуру:

— Степан Ефимович, почему столько птицы собралось в одном месте?

— Поскачи, узнай? — велел Степура.

Возвратившийся сообщил:

— Музга обмелела, а там рыбы много. Какая уже дохлая, ее птица клюет.

— Вася, быстро найти Линька. Пусть берет бредень и мешки, и сюда. Как можно быстрее, — приказал Степура другому гонщику.

Через час Линек был на лугу. Оценив обстановку, он приказал расстелить бредень с мелкого на глубокое. Тянули все свободные от охраны лошадей. Набрали четыре куля.

Рядом круглое озеро. И по правую сторону Пешенского Рукава, а когда-то русла Хопра, есть озера. Есть далеко от станицы и неудобные для жителей Пешенских хуторов, но обловить их надо, нельзя допустить, чтобы гибло столько рыбы.

Пойманную рыбу разделили на всех, кто присутствовал.

Только через десять дней после продажи лошадей из Кумылги позвонил ветврач Николай Сергеевич Кудинов и сказал, что они все четверо завтра прикатят в Прихопёрскую на велосипедах для окончательного решения вопроса о переселении.

— Пожалуйте. Дома готовы. Можете взять с собой жен. Посадите на раму и привезёте. Я заказываю завтрак на восемь человек, — ответил Степура.

Когда спецы подъехали к конторе, их окружила толпа ребятишек, привлеченных велосипедами.

После завтрака, осмотрев будущие жилища, спецы и их жены решили переселиться жить в станицу Прихопёрскую.

Супруга ветврача Вера Васильевна, стала работать, как и в Кумылге, операционной сестрой. Супруга агронома — секретарем-машинисткой и завкадрами колхоза. Ей установили зарплату сто рублей в месяц. Супруги зоотехника и инженера-электрика стали создавать детсад и детские ясли.

Продукты питания спецы брали в колхозе по колхозным ценам, которые были значительно ниже, чем магазинные. В магазинах ценники были, а продуктов не было. Линёк получил указание в день ловли доставлять всем четырем спецам рыбы по две — три штуки на едока, научить их солить рыбу и сушить её в русской печи.

На домашнее устройство на новом месте спецам дали по пять дней, но они управились за три и вышли на работу. Выйдя на работу, сразу взялись за дело.

Вместе с председателем колхоза агроном проехал все балки, но балку, на которой можно было бы поставить плотину высотой 20–25 метров, не нашли. Её не было на полях колхоза имени Будённого. Но на полях колхоза имени Верёвкина нашли такую балку и стали готовиться к строительству на ней плотины, да такой, которая создаст водохранилище длинной 5–6 км и глубиной у плотины 15–20 метров, чтобы из него можно было бы поливать тысячу гектаров земли и разводить в нем рыбу карпа.

Через два дня после вступления в должность зоотехник Егор Иванович Сергеев пришел к Сенчукову и прочитал письмо — ответ из Министерства сельского хозяйства.

В нем говорилось, что в Московском племхозяйстве есть осемененные телки и их можно купить.

Пришел и ответ из Литвы, в котором говорилось, что в литовских племхозяйствах имеются в продаже осемененные телки стоимостью пятьсот пятьдесят рублей голова и первотелки, обдоенные и раздоенные до 20–25 литров в день. В настоящее время они доятся. Будут уходить в запуск с первого октября. Стоимость первотелки обдоенной и осемененной восемьсот рублей. И телки и первотелки красно-белой масти немецкой селекции.

— Я считаю, что мне надо ехать в Москву. Там я все узнаю точнее, созвонюсь с Вами, Степан Ефимович, согласую и буду действовать. Надо покупать телок, а лучше всего первотелок в Литве. «Дорого, да мило, а что дешево, то гнило».

— Оформляйте документы, получайте командировочные и с Богом. Я дам соленого леща, соленого сазана. А вот вяленых у меня нету, но до завтра я найду. У тебя какая поклажа? — спросил Степура.

— Чемоданчик: бритва, щетка, бельишко.

— Все, иди готовься, — сказал Степура.

Степура позвонил в лесхоз Михаилу Долгову.

— Добрый день, Михаил Иванович. Я оказался покинутый всеми, в том числе и тобой. Не зайдешь, не позвонишь. Я на днях сон видел: как будто я один в бескрайней степи. Плоская степь. До горизонта не видать. Трава в пояс. Ветер гонит травяные волны. Левой рукой держу коня Орлика, на котором служил в Атаманском полку. Конь поднимает высоко голову, что-то высматривает в траве. Я цап за левый бок — шашки нет. Я за правый — нагана нет. Я за грудной — дамского пистолета нет. Я показался сам себе совершенно беспомощным. И я испугался. И проснулся. И понял, что я один. Вокруг меня чужие люди. Я работаю, есть успехи, но я один. Я прошу помощи. Зоотехник колхоза завтра или послезавтра поедет в Москву. Соленая рыба у меня есть, а вот вяленой нету. Если у тебя есть, то дай штук шесть сазанов или лещей.

— Есть у меня вяленая рыба, дам тебе штук десять. А с кем он едет? Я предлагаю ехать со мной, я еду один. Веселее будет.

Через четыре дня после отъезда из дома, Егор Иванович стоял в кабинете заместителя наркома сельского хозяйства по животноводству Василия Петровича Прохорова.

— Сколько голов Вы хотите купить? — спросил замнаркома.

— Голов сто пятьдесят. Меня заинтересовал скот Литвы. Помогите нам купить уже растелившихся один раз коров, но осемененных уже.

— Это можно. Звонок телефона, но это мы сделаем после обеда. Вы, Егор Иванович, где обедаете? — спросил замнаркома.

— Я здесь первый раз и никого, и ничего не знаю.

— Пойдемте со мной в столовую, — пригласил замнаркома.

— С удовольствием, — отозвался Егор Иванович и попросил:

— Василий Петрович, я оставлю свои вещи в вашем кабинете.

— Да пожалуйста, — согласился замнаркома.

В столовой Егор Иванович положил на стол вяленого леща. Ножом разрезал на четыре части. Одну часть взял и начал сдирать шкуру. Василий Петрович понюхал взятый кусок, поцокал языком, покрутил головой и тоже стал сдирать с него шкуру.

Прожевав, замнаркома спросил:

— Где удалось достать, Егор Иванович?

— В собственной кладовой.

— Как это?

— Мы живем на Хопре. Из Хопра и из Дона во время разлива полой воды выходит перезимовавшая рыба в озера и протоки метать икру. Мы её в это время не ловим. Когда рыба отмечет икру, постоит немного и идет на луга кормиться, а потом вода сбывает, рыба возвращается в Хопёр и Дон, тут мы её крупную ловим, солим, вялим, коптим, сушим.

— Вот этот кусок я возьму и угощу вечером жену.

— Кушайте здесь сами. У меня еще есть. Я дам Вам для жены.

В кабинете замнаркома Егор Иванович достал из чемодана двух вяленных лещей, двух вяленных сазанов и двух соленных сазанов и передал Василию Петровичу. Он расстелил газеты на столе, сложил рыбу, постоял немного:

— Егор Иванович, посидите без меня, покурите, если хотите. А я спущусь в магазин и куплю сумку.

Убрав рыбу в купленную сумку, замнаркома сказал:

— А теперь, Егор Иванович, давайте делом займемся.

Вы приехали купить элитных телок или коров. На покупку элитного скота, свиней, семян злаковых, масличных и технических культур дается беспроцентная ссуда. Скажу по секрету… Егор Иванович, поклянитесь, что о нашем разговоре никто не узнает: ни жена, ни начальник, ни лучший друг…

— Клянусь, — сказал Егор Иванович.

— Наши колхозы за малый срок своего существования, набрали ссуд столько, что если продать колхоз, то вырученного не хватит, чтобы погасить их. Сейчас решается вопрос о списании долгов по ссудам с колхозов.

Это произойдет к Новому году, чтобы долги не числились в годовых отчетах. С Нового года будем давать ссуды, но под процент достаточно высокий — 6–8 %. Исходя из сказанного, надо брать ссуды. — Где и каких коров Вы хотите купить. У нас или в Литве, или в Эстонии.

— Я имею письмо из Литвы. А какой Ваш совет?

— Я совет давать не буду. Я скажу: литовские животные лучше наших в данный момент. Через год, через два — три года, может быть, наши животные будут лучше всех. А пока — Литва.

Коровы из Литвы пришли шестого ноября 1933 года на станцию Себряково. Железная дорога удачно разгрузила двести коров и пятнадцать быков. У всех быков в носах кольца. В каждом быке не меньше семи с половиной центнеров мяса. Коров встречали ветврач, зоотехник, шестеро верховых, четыре пароконных подводы с сеном и две кибитки: большая и малая — их дал Михаил Иванович.

Коровы красивые собой, ноги толстые, грудина низкая. На ушах — номер металлический и клеймо.

Когда коровы подходили к Хопру, встречать их вышла вся станица, от мала до велика.

— Хороши коровки, — говорили одни.

— Богатеем, — говорили другие.

— Хорошие коровки, да не наши — говорили третьи.

Глава двенадцатая

1934 год для колхоза имени Будённого был вполне удачным.

Работала колхозная электростанция, обеспечивая светом и теплом и колхозников, и колхозное производство. Работало водоснабжение людей и водопой скота. Появились свои специалисты: электрики, сантехники, водопроводчики.

Колхозники получили по два килограмма зерна на трудодень и по 30–40 рублей в месяц.

Коровы растелились вовремя, т. е. согласно документам, и удачно. Все телята живые и здоровые.

Коровы с отёла дали по двадцать пять литров молока. Свой сепараторный пункт еле справлялся с таким количеством. Когда ветврач Николай Сергеевич Кудинов ездил в Москву за медикаментами, он привез еще один двадцатилитровый электрический сепаратор, кислоту, центрифугу и многое другое, нужное для переработки молока. Возле сепараторного пункта теперь выращивали уже тридцать кабанов.

Торговали сливочным маслом, творогом, сметаной у себя в станице, в Букановке и в Букановских хуторах, в хуторах вверх по Хопру, в Кумылге. Несколько раз возили в Михайловку.

Рыболовецкая бригада Линька занималась делом серьёзно и давала прибыль большую среди всех отраслей колхозного производства.

По урожайности, по количеству собранного зерна, по количеству зерна, сданного государству, колхоз имени Будённого занимал первое место в районе.

Портила настроение Степуры Букановская МТС[58].

В начале января в колхоз имени Будённого из Букановской МТС прибыли трое: директор, начальник политотдела и главный агроном. Они приехали заключить договор с колхозом, по которому МТС пашет и убирает то, что посеет колхоз и получает с колхоза за выполненные работы зерном.

Ленин в свое время говорил: «Если мы дадим в деревню двести тысяч тракторов, то каждый крестьянин скажет: Я за коммунию». Не угадал Ленин. Получил крестьянин трактора, а не сказал, что он за коммунию, потому что трактора были истинными врагами человека — у них не было кабины. Ветер, дождь — все доставалось трактористу. И обязательно каждую смену надо проверить и перетянуть шатунные подшипники, а для этого надо лечь под трактор, слить масло, открутить 24 болта, снять картер, расшплинтовать четыре болта шатунного подшипника, скрутить четыре гайки, снять вкладыш, добавить прокладку и в обратном порядке: четыре гайки, четыре шплинта, двадцать четыре болта, залить масло в картер и завести двигатель. А он не проворачивается, слишком толстую прокладку заложил тракторист. Начинай всё с начала. Заводился трактор рукояткой, а зажигание рабочей смеси в цилиндре производилось с помощью магнето. При заводке случалось, а мотор работал в обратную сторону, рукоятка вырывалась из рук тракториста и сильно била ему по руке чуть выше кисти.

Букановская троица вошла в кабинет Сенчукова, приветствуя его. Один из них, главный агроном, положил перед Сенчуковым несколько исписанных листков и сказал:

— Подпишите.

— А это что такое? — спросил Сенчуков.

— Договор колхоза с МТС.

— Колхоз имени Будённого не готов заключать договор с МТС, — ответил Сенчуков.

— Почему? И когда вы будете готовы?

— Когда у нас не будет лошадей, а у ваших тракторов будут кабины. На вашем тракторе может работать только каторжанин.

Работая на лошадях, человек отдыхает вместе с лошадьми, а ваш трактор устали не знает, и человек возле него быстро состарится и уйдет в мир иной. И ещё я видел, как идет трактор, а из него во все стороны свищет горючее и масло, а когда конь идет, то из него выделяется ценнейшее удобрение. В поле ваш отряд занимает пять — шесть гектаров. За месяц эта площадь будет так пропитана горючим и маслом, что на ней сто лет ничего не будет расти. А стоянку ваш отряд меняет за лето 5–6 раз. За год вы выводите из строя не менее тридцати гектаров.

— Мы стараемся ставить наши тракторные отряды на неудобьях, — парировал главный агроном МТС.

— У нас неудобных мест на Земле нету. Там, где неудобно выращивать злаки, там удобно пасти скот.

— Вы отказываетесь подписывать? — спросил агроном.

— Пока живой, — отрезал Сенчуков.

Директор МТС и начальник политотдела молчали, а агроном позвонил на телефонную станцию и попросил связать его с первым секретарем Райкома Запруцким, тем самым, который два года назад участвовал в погроме колхоза имени Будённого, к счастью, не доведенном до конца.

В разговоре с Запруцким агроном сказал:

— Я, главный агроном Букановской МТС Посохов, приехал заключить договор МТС с колхозом имени Будённого, но Сенчуков отказывается его подписывать. Я прошу Вас вызвать Сенчукова и нас на беседу. Со мной директор и начальник политотдела МТС.

На следующий день все собрались в Кумылге, в райкоме, в кабинете Запруцкого. Запруцкий спросил:

— Кто будет говорить?

— Я, Посохов. Партия и Правительство требуют от нас охватить все сто процентов колхозов услугами МТС. От этого увеличится доход государства. Сенчуков это все хорошо понимает, но делает наоборот.

— В чем дело, товарищ Сенчуков? — спросил Запруцкий.

— Дело в том, что у нас триста лошадей-тяжеловозов. Заключим договор с МТС, а лошадей сгоним со двора и передадим цыганам?

Мы за десять дней посеяли одну тысячу четыреста гектаров, а МТС сеяла до первого июня. Я предлагаю всем приехать осмотреть наше хозяйство. Вы поймете, почему мы не хотим заключать договор с МТС в этом году.

Все вышли во двор. Молодой снег искрился в лучах солнца и слепил глаза.

— «И нет безобразий в природе», писал Некрасов. Везде красота, — сказал Запруцкий.

Новая встреча состоялась через пару дней в Новохоперской. Первым делом Сенчуков повёл приехавших в конюшни и коровники.

Все животные: лошади всех возрастов, коровы и быки были в загонах. В первом загоне увидили недавно купленных коров, красивых чистых тяжеловесных животных.

— Укажите мне ещё хоть один колхоз, где такие чистые коровы?

— В зоне Букановской МТС другого такого хозяйства нету, — сказал директор МТС.

Во втором загоне — подарок Семена Михайловича Будённого — эстонские тяжеловозы. Настало время восхищаться Запруцкому, любителю и знатоку лошадей:

— Вот это лошадки. Машина выиграет в скорости, во времени, а в грязную погоду та лошадь три тонны потянет, а машина совсем будет стоять. Сколько у Вас, Степан Ефимович, таких?

— Двести девяносто рабочих лошадей, племенных двадцать две головы, приплод от племенных — сорок голов одно- и двухлеток, а трехлеток осенью продали. Всего больше трехсот голов.

Запруцкий подвел итоги:

— Похвально, что главный агроном МТС борется за заключение договоров с колхозами, но колхоз имени Будённого в 1934 году заключать договор с Букановской МТС не будет по той причине, что у него много лошадей. В этом году, когда в других колхозах люди голодные, тягловая сила истощена, в колхозе имени Будённого люди сыты, общественное питание на высшем уровне, тягло выше средней упитанности.

Посеяв одну тысячу двести га, колхоз им. Будённого закончил весенний сев первым в районе. Убрал первым в районе. Товарищи, у кого есть замечания, кто хочет высказаться?

— У меня есть просьба к МТС, — сказал Сенчуков, — организовать курсы по подготовке трактористов и шоферов. Наш колхоз купил шесть машин полуторатонных, которые стоят без дела, а они должны возить зерно в Букановку на сдачу государству.

— Трехмесячные курсы по подготовке трактористов начинают работать с двенадцатого января, подумаем и о шоферах, — ответил директор МТС.

По окончанию уборки урожая Сенчуков прибыл к Запруцкому и доложил:

— Зерновые дали урожайность: озимая рожь — 35 центнеров с гектара, яровая пшеница — 19 центнеров с гектара, овес и ячмень — по 28 центнеров с гектара. Зерно засыпано на внутрихозяйственные нужды. План сдачи зерна государству выполнен на 140 %. Засыпаны все фонды. Колхозникам дали по три кило на трудодень. Выписываем по два центнера на семью всем жителям станицы, что помогали нам во время уборки на току.

Надои у нас составили по 3900 литров на каждую корову. Сейчас коровы в запуске. В октябре и первой декаде ноября они растелятся и дадут еще, в ноябре и декабре по одной тысяче пятьсот литров на корову. А всего за 1934 году наши коровки дадут по четыре тысячи четыреста литров молока от каждой коровы. Как Вам это нравится, товарищ Запруцкий! — сказал Сенчуков.

— Очень нравится. Остальные колхозы и половины не надоят.

— Но у нас есть проблемы и предложение. Первое — продать сорок голов рабочих лошадей. Второе — ликвидировать овцеферму. Для овцы нужно поле, а у нас прискорбно мало естественных выпасов. Третье — мы хотим наш сепараторный пункт превратить в молокозавод. Как распоряжаются молоком другие хозяйства?

— Торгуют как и вы, но только больше творогом.

— У нас пятьдесят свиноматок. Они дважды распоросились. Дали по 19 поросят. Все живы. Очень помогают коровы.

— Чем? — спросил Запруцкий.

— Молоко, обрат. А пахта и сыворотка — это же лекарство. У нас проблема: январские свинки подлежат осеменению, если их пустить, но помещений нет. Чтобы их разместить, мы ликвидируем овцеферму.

Весной посеем еще пятьсот га люцерны под покров ячменя. У нас будет одна тысяча гектаров травы, это хорошо для животноводства. Но мы выведем тысячу гектаров из зернового оборота. Мы можем сбавить получение зерна, но мы начали работать с навозом. Навоз увеличит урожайность, и мы не сократим производства зерна продовольственного.

Мы сделали заявки на элитные семена и минеральные удобрения.

— Скажи Степан Ефимович, как Михеевцы могут ловить рыбу? — спросил Запруцкий.

— Очень просто. Пять мужиков из Михеевского приезжают на паре лошадей, запряжённых в арбу, на которой дуги. На дугах войлока, а сверху брезент. В арбе сено, а на сене полсть. Живи. Один вернется с лошадьми в хутор с рыбой. Наловят удочками малкой рыбы. Закинут в Хопёр на любой косе по пять закидушек на брата. С тремя крючками на закидушке. Пятнадцать крючков на брата. Семьдесят пять крючков, семьдесят пять рыб. Каждая рыба не легче трех килограммов. Двести двадцать килограммов рыбы за один съём. А снимать надо два, а то и три раза в день. Лови и продавай в своих трёх хуторах, вези в Калинин, Краснополов, Понкрашкин, дальше вези в Белогорский, Любишенский. Соли в кадках, бочках. Потом вези продавать на Рябовский базар в Кумылгу, Михайловку. Греби деньги лопатой, богатей. Но не забывай о людях. Под лежачий камень вода не течёт.

За сентябрь и октябрь наловят столько рыбы, возьмут столько денег, что хватит ввести в колхозе сдельно-премиальную систему оплаты труда. Все животные на зиму останутся целыми. Надои повысятся, привесы молодняка увеличиваются. 20–30–40 голов крупного старого скота, вышедшего из строя как воспроизводители стада, поставь на интенсивный откорм.

Половину сдай в государство, а половину продай на колхозном рынке, порадуй наших людей, и ты достоин уважения.

— Степан Ефимович переходи на должность зав. РайЗо, — сказал Запруцкий.

— Я перешел бы, но меня колхозники проклянут, скажут: «Ты, Степан Ефимович, как чёрт: показал моду, а сам нырнул в воду». Нет уж. До конца дней своих буду служить тем, с кем начинал.

— Правильно говоришь, Степан Ефимович, а зав. РайЗо из тебя был бы хороший. У тебя все зарыбачили бы.

— У меня еще есть проблема. Наш луг 8–10 километров в ширину, на нем масса всевозможных протоков. Он создает большие препятствия. Надо поправить дорогу, на всех протоках поделать мосты. Мосты не длинные, но протоки глубокие. Наши кони свободно идут, а местные падают, купаются с головой. Дорога будет сделана точно, если за нее возьмется директор лесхоза Долгов Михаил Иванович.

— Почему? — спросил Запруцкий.

— Светлая голова, и в лесхозе все есть для мостов.

— Хорошо. Давайте, Степан Ефимович, пройдемся по всем вашим проблемам, я запишу себе и постараюсь помочь. А Долгова я приглашу.

Глава тринадцатая

При появлении Михаила Ивановича в кабинете Запруцкий встал, шагнул ему навстречу, подал руку, пригласил сесть.

— Я позвал Вас, Михаил Иванович, чтобы посоветоваться по важному делу, — сказал он.

— Советник из меня слабый. Я беспартийный.

— А почему беспартийный? — спросил Запруцкий.

— Замазан трошки.

— Чем?

— В 1918 году служил у белых.

— Кем служили у белых и какое имели звание?

— Разведчик. Рядовой.

— А у Будённого?

— Разведчик. Рядовой.

— Будённый вас наградил, а Деникин награждал?

— Нет, Деникин говорил: «За убийство брата братом надо не награждать, а ссылать на вечную каторгу».

— Михаил Иванович, как нам дорогу луговую сделать проезжей? Мучаются люди. Хотят на протоках сделать мосты.

— Это проще простого. У нас есть районный дорожный отдел. Ему и карты в руки.

— У них денег нет. И народ инертный, — сказал Запруцкий.

— И привыкли жить на халяву. Всю зиму деньги получают, а ничего не делают. Семь месяцев в году ничего не делают и хотят все двенадцать ничего не делать.

— Вот, исходя из этого, я и прошу Вас возглавить работу по прокладке дороги через луг, — сказал Запруцкий.

— Хорошо. Для мостов в лесхозе всё есть: лес, пилорамы, железный прут на скобы и часть рабочих есть. Остальных рабочих колхоз даст. У меня есть просьба, Семён Борисович.

— Какая? — спросил Запруцкий.

— Наш районный дорожный отдел подчините мне беспрекословно и безоговорочно. Наши все районные организации: что доротдел, что торговый отдел, что финансовый отдел ничего не делают, а зарплату получают. Зимой цыган замерз в своей дырявой кибитке. Луна полная заглядывает к нему, а он говорит: «Эх, месяц, ты, месяц, светишь ты, а не греешь, дарма у Бога хлеб кушаешь». Вот и наши районные организации так.

Запруцкий позвонил и вызвал заведующего дорожным отделом с инженером.

— Вы поступаете в полное и безоговорочное подчинение Михаилу Ивановичу Долгову. Что делать будете, он вам расскажет, — объявил Запруцкий.

— Семён Борисович, мы Вам больше не нужны. Мы уйдем в доротдел, составим план, а потом зайдем и доложим, — сказал Михаил Иванович.

— Хорошо. Идите, — согласился Запруцкий.

— Ведите, товарищ завотделом, — сказал Долгов.

Когда вошли в кабинет, Михаил Иванович распорядился:

— Завотделом звоните в свой областной отдел. А инженер покажет мне план работы отдела на 1934 год.

— Никакого плана нет. Денег нет и плана нет.

Завотделом дозвонился до облдоротдела:

— Трофим Семёнович, с Вами тут хотят поговорить.

— Здравствуйте, Трофим Семёнович, Вы были в нашей Прихопёрской станице?

— Нет, не был.

— Это плохо. Тогда бы Вы заставили свой районный дорожный отдел работать. Давайте знакомиться, Долгов Михаил Иванович, уполномоченный Райкома по наведению мостов через протоки в пойме Хопра, чтобы сделать дорогу проезжей круглый год. Сейчас мы по лугу проезжаем только с января по 15–20 марта, а после магазин закрыт, нечем торговать. МТС без горючего. Пекарня стоит — нет муки. Надо сделать двенадцать мостов. А денег в райдоротделе ни копейки. Лесхоз даст лес, распилит его. Это не бесплатно. Нужны деньги. Но вы не даёте на дело. Вы даёте только на зарплату. Что это за мода. Вы сознательно воспитываете халявщиков.

— Да они не требуют, — отозвалась телефонная трубка. Мы даём пока. А они за весь год ни разу не попросили. Сколько надо денег?

— В среднем по четыре тысячи на мост. Это сорок восемь тысяч рублей желательно завтра.

— Сегодня я позвоню в ваше отделение госбанка, а завтра отправлю бумагу. Я переведу на счёт вашего доротдела сорок восемь тысяч рублей. Только делайте. Мне тут подсказывают, что действительно ваш луг непроезжий, — говорил зав. облотделом.

— Трофим Семёнович, а чем Вы нам можете помочь. Можете дать трактор с бульдозером, скрепером, грейдером? — спросил Михаил Иванович.

— Это всё у нас занаряжено. Как получим, так дадим.

Вернулись в кабинет Запруцкого:

— Семён Борисович, дали сейчас нашему доротделу сорок восемь тысяч рублей. Пообещали трактор, к нему: грейдер, скрепер, бульдозер. Начальника доротдела беру к себе заместителям. Сейчас даю команду в лесхозе пилить настил, лаги. Готовить столбы-сваи. А мы втроём поедем по трассе будущей дороги. Определим, где и какой мост будем делать. Инженер будет командовать устройством мостов, а завотделом, мой зам, будет заниматься завозом камня на дорогу. Через четыре дня мне надо ехать в Михайловку на совещание. До этого я должен устроить всю работу на дороге.

— Хорошо. Не уходите, Михаил Иванович, поприсутствуйте при одном разговоре.

В кабинет Запруцкого зашли четыре человека.

— Это председатель Райпотребсоюза с бухгалтером и председатель головного сельпо с бухгалтером. Послушаем, как они дальше будут торговать в райцентре и в районе.

— Райпотребсоюз затоварился ненужными товарами и потерял оборотные средства. Райпотребсоюзу не за что покупать товары, а Облпотребсоюз не даёт денег на возобновление торговли, — объяснил председатель Райсоюза.

— Головное сельпо также имеет залежалые товары, но мы ещё копошимся, хотя нас ежемесячно грабит Райпотребсоюз. Он забирает у нас всю прибыль на зарплату своим работникам. Ещё месяц — два и головное сельпо обанкротится.

— Семён Борисович, можно задать вопрос председателю головного сельпо? — спросил Михаил Иванович.

— Задавайте, пожалуйста, — разрешил Запрцукий.

— Сколько вам надо денег, что бы вы развернули нормальную торговлю?

— Тысяч сорок — пятьдесят.

— Семён Борисович, лесхоз располагает такими свободными деньгами и может дать головному сельпо кредит или беспроцентную ссуду на год. Но головное сельпо должно не сидеть на своих залежалых товарах, а вывезти их на рябовский базар и продать. Появятся средства, да плюс лесхоз даст, вы купите ходовой, т. е. нужный для людей и колхоза товар, продайте с наценкой, получите прибыль. Раньше говорили: «Торговлю вести — не штанами трясти, а головой надо думать, да не сидеть дома. Под лежачий камень вода не течёт». Надо искать товары, находить, продавать и снова искать. Так без конца. Итак: пишите отношение, получайте ссуду и торгуйте. Семён Борисович, разрешите нам с работниками доротдела удалиться.

— Если нет вопросов, пожалуйста, — сказал Запруцкий.

Михаил Иванович и работники доротдела отправились в лесхоз. Михаил Иванович дал команду пилить доски толщиной семь сантиметров. Вторая пилорама должна была пилить брус двадцать на двадцать сантиметров. Михаил Иванович запряг серых, сам сел на облучок. На каждой протоке останавливались, смотрели, прикидывали, что делать, записывали.

За три дня организовав работы, Михаил Иванович выехал на совещание в Михайловку и взял с собой председателя головного сельпо. Кучерил по старой привычке Иван Семёнович. Подъехали к оптовой торговой базе.

Двери базы были приоткрыты. Войдя внутрь помещения и пройдя по коридору, сложенному из ящиков и кип, они увидели двух человек. Подошли.

Один из них, оказавшийся заведующим, спросил:

— Кто вы и по какому вопросу?

Михаил Иванович назвал себя и своего попутчика и объяснил, что им надо закупить товары и для колхоза, и для колхозников, что расчёт производят чеком из безлимитной книжки, что они всю ночь ехали и ещё не завтракали. Михаил Иванович дал денег собеседнику и попросил продать бутылку водки. Тот передал деньги второму мужику, который оказался кладовщикам.

Кладовщик принес водку и сказал:

— А харчей у нас, кроме конфет, никаких нету.

— У нас свои есть, — ответил Михаил Иванович, вынул из сумки двух копчёных лещей и разрезал пополам буханку домашнего хлеба; одну половину положил на стол, а вторую вернул в сумку. Распили бутылку, закусили копченым лещом и пошли смотреть товары. Товаров действительно было мало, помещение базы казалось полупустым. Товары были нужными: одежда, простая и рабочая, резиновые сапоги и глубокие резиновые галоши. Всего набрали на сорок шесть тысяч рублей, и все для колхоза имени Будённого.

По совету Михаила Ивановича работники головного сельпо съездили в Иваново и в Москву и привезли целый вагон товаров: различное полотно, ковровые дорожки, тюль, гардины, портьеры, готовую одежду мужскую, женскую, детскую, обувь для всех возрастов. С разрешения Облпотребсоюза в сельпо сделали тридцатипроцентные надбавки на цены и заработали тридцать две тысячи рублей прибыли.

При встрече с председателем головного сельпо Михаил Иванович спросил его:

— Знаешь главную заповедь шпаны?

— Нет, не знаю.

— Во время смыться, — ответил Михаил Иванович.

— Что ты хочешь сказать?

— Больше не делай сверхплановые надбавки к ценам на товары. Кроме ревизионной комиссии Облпотребсоюза, есть ещё КРУ — контрольно-ревизионное управление. Это беспощадный орган, с его подачи суд направляет: «По диким степям Забайкалья, где золото роют в горах» или на Колыму, — пропел Михаил Иванович.

— Понял, — ответил председатель сельпо.

Глава четырнадцатая

В 1935 году в колхозе имени Будённого начались трудности. Не стало хватать рабочих рук, молодежь поголовно уходила в город, поступала в фабрично-заводские училища, приобретая городские профессии, а взрослые старели, теряли трудоспособность, выбывали из строя, а то и умирали. Умер Василий Ефимович Линьков, который был в колхозе главным добытчиком скорых денег. Распалась рыболовецкая бригада. Не нашлось человека на место Линька. И так везде. Степура видел это, бился, как рыба об лед, а поделать ничего не мог. Шел за советом к Михаилу Долгову. А тот разводил руками:

— Ничего не понимаю. Почему партия и правительство добивают колхозы? Больше одного килограмма зерна на трудодень колхозника давать стало нельзя. Денежные выплаты, т. е. зарплата и премии, запрещены. Колхозник, лишившись здоровья, ничего от колхоза не получает. У стариков-колхозников единственное спасение — лопата, мотыга и 15 соток земли.

Подумав, Михаил Иванович посоветовал: сбыть большинство лошадей, заключить договор с МТС. На следующем отчётно-выборном собрании уйти в отставку, перейти в сельповскую рыболовецкую бригаду или уехать в Донбас и поступить там в охрану.

— Михаил, может сдаться в плен к полякам? Да я лучше застрелюсь, чем уйду в отставку.

— Степан Ефимович, ты сказал, не подумав, поляки — враги, тебя сейчас душит своё государство.

Ты спросил моё мнение, я сказал, что думаю.

1936 год был замечателен тем, что в станице проходила выставка достижений сельского хозяйства.

Сперва был осмотр выставки. Присуждение места и премии. Потом — выступление художественной самодеятельности, и, наконец, конноспортивные состязания.

Душой конноспортивных состязаний были: секретарь Райкома Запруцкий на своей кобылице и Евдоким Васильевич, тот самый Алдоня, который не знал себе равных на действительной службе в 52-м Донском Казачьем полку по джигитовке и рубке, песням и пляскам на германской войне и гражданской.

До того, как занять должность секретаря Райкома, Запруцкий работал инструктором во Владимирской школе верховой езды. У него была кобылка, не числящаяся в школьных ведомостях. После того, как Запруцкого вызвали в партком и объявили, что он поедет в село секретарём Райкома, он забрал из тех. школы свою лошадь и поехал с ней на новое место. Ухаживал за ней сам и занимался с ней ежедневно, а теперь, в день праздника, носился на ней Запруцкий, как на птице. Было видно, что лошади нравилось выступление на празднике. Каждый номер она выполняла с желанием, с умением и азартом. Когда соревновались на скорость, она опередила всех остальных лошадей почти на полкруга.

Когда брала барьеры и прыгала через канаву, она раньше всех поднималась в воздух, казалось, ей хотелось летать. Алдоня выступал на колхозном коне. Он показал джигитовру и рубку лозы лучше Запруцкого, а в остальном Запруцкий был впереди.

Запруцкий вышел в поле перед зрителями вместе с лошадью и встал. Лошадь — с правой стороны. Потом Запруцкий командой отправил лошадь метров на пятьдесят от себя. Она ушла. Потом по команде легла, положив голову на траву, вытянув ноги в одну сторону. Потом села, по команде, на хвост по-собачьи, зевнула с затяжкой, сильно оскалив зубы. А потом встала на задние ноги и пошла. Потом, по команде же, прыгнула и погналась за кем-то. Бежала во весь опор, кого-то хватала оскаленными зубами. Потом подбежала к хозяину и стала с правой стороны.

Потом Евдоким Васильевич стал джигитовать и рубить лозу. Джигитовал он мастерски, а лозу рубил виртуозно. Костя Земцов — председатель Михеевского сельсовета сидел, смотрел, любовался джигитовкой Алдони и думал:

«Опоздай я тогда немного, не джигитовал бы теперь ты, Алдоня — Евдоким Васильевич».

Весной 1933 года, когда во время голода Михаил Иванович Долгов прислал Косте двадцать шесть мешков свежей рыбы, да девять мешков прислал Иван Семёнович, распределяя, Костя увидел Шакинского и поинтересовался:

— Как там перебивается Алдоня?

— Алдоне конец. Конец скорый. Жена и мальчик умерли. Единственное питание — трава.

Костя велел своим помощникам продолжать дележ без него. На Шакин выделить пять мешков. — Смотрите кого-либо не обделите, — а сам с подводой поехал домой. Свалив один мешок рыбы, Костя отослал подводу обратно. Запряг своего коня в повозку, положив в неё пол мешка рыбы, пол мешка муки, мешок пшена, мешок картошки, полмешка соли и поспешил к Алдоне.

Костя нашёл Алдоню сидящим на ступеньках крыльца:

— Здорово, Евдоким Васильевич, как твои дела?

— Дела мои плохие. Я умираю. Когда человек замерзает, то ему кажется, что кругом тепло и ему тепло. Когда человек умирает голодной смертью, то ему уже не хочется есть. Вот и я такой. Вчера сильно хотел есть, а сейчас не хочу, и пить не хочу.

— Подожди, Алдоня, не умирай. Пожалей дочь. На вот выпей молочка из бутылки и лежи. Я сам всё сделаю.

Костя очистил сазана, порубил его на мелкие куски, положил в чугун, набрал дров, на загнетке развёл костёр. Алдоня хлебнул несколько глотков пресного молока из бутылки и лег. Потом встал и пошёл на выход. Вернулся:

— Всё, конец мне, Костя. Вырвало. Опоздал ты.

— Пей ещё, — сказал Костя. Алдоня выпил, но пошёл во двор. Когда он вернулся, Костя заставил его выпить ещё несколько глотков молока. Он выпил, лёг и как будто уснул. Когда рыба сварилась, Костя пошёл во двор и нашёл две стволины укропа. Покрошил в щербу[59] одну стволину, а другую порезал и посыпал свежую рыбу, и позвал: «Вставай Евдоким Васильевич завтракать!» И он встал. В это время из горницы вышла девочка. Костя пригласил за стол и её. Она села. Он налил им в разные чашки по пятнадцать ложек ухи и положил по кусочку рыбы с куриное яйцо. Когда они поели, он отвёл их спать. Они подчинились. Девочка заплакала. Костя спросил: «Почему ты плачешь?» Она сказала, что есть хочет. Он обрадовался, прижал её к себе и поцеловал в маковку.

У него была кобыла, не числящаяся в школьных ведомостях…

Минут через десять — пятнадцать дал им ещё поесть по двадцать ложек ухи, по маленькому кусочку рыбы и по кусочку хлеба.

Алдоня и его дочка, покушав, пошли спать.

Костя перечистил рыбу, как надо, посолил и разбудил Алдоню:

— Евдоким Васильевич, встань, расскажи, куда мне деть рыбу. Кадушка или бочка есть?

— Есть кадка чистая, молочная, — ответил Алдоня.

— Где? — В кладовке — погребок. В погребке — лед. Там и кадка.

— Займем её. Восемь сазанов. По сазану в день, это восемь дней. Я тебя, Васильевич, не оставлю. Почему ты сам ко мне не пришёл.

Алдоня рассказал, как за ним гнались бабы с мотыгами и шумели: «Это ты нам завоевал такую жизню». Красные штаны вспомнили.

Закончив с рыбой Костя отправился домой. Алдоня, провожая его, сказал, что он захотел есть. «Еште, но не переедайте», — ответил Костя.

Утром Костя объехал десяток дворов, и в каждом ему дали по ведру кормовой и по ведру семенной картошки, по пятку яиц, по початку кукурузы. Привез он Алдоне тогда семена тыквы, подсолнуха, огурцов, помидоров, капусты, моркови, лука, фасоли, гороха, и велел сажать их над ручьём как можно больше. Алдоня посадил. Жить он перешёл с дочкой на огород, охранять от скота и ребятишек. А когда осенью убрал весь свой урожай, то получилось всего много и он привел в свой дом женщину, которую любил и с которой еще в 1915 году нажил сына. Никто не знал, что у Марии Прокофьевны сынок Павел от Евдокима Васильевича.

Только теперь жизнь Евдокима стала на свою правильную дорогу. Не женил в свое время отец Евдокима на его любимой девушке. И лишь в 1933 году Евдоким смог жениться по любви и создать новую семью из жены и восемнадцатилетнего сына. Но была дочь Даша. Двоился Евдоким между Павлом и Дашей, пока Даша к своим семнадцати годам не оправилась от потери матери и братишки. Даша пошла в отца: она пела, плясала, любила веселые хороводы, была трудолюбивой и работящей. В 1934 году её взял замуж хороший парень в своем хуторе. Даша часто была у отца, а отец у Даши. Даша и Павел знались.

В 1935 году Евдоким Васильевич купил два дома в Прихопёрской для своей семьи и семьи Даши.

Евдоким Васильевич пошёл работать в милицию, Дашин муж Кирилл устроился в лесхоз.

А вот Павел характером не пошёл в отца. Он был не плясун и не песенник, не любил лошадей, был к ним совершенно равнодушен. Алдоня несколько раз говорил:

— Павлик, ты у меня не казак. Ты тамбовский ведерник. Павлик в ответ только краснел, но ничего не отвечал. Сознавал Павел Алдоню отцом, но настоящей сыновьей любви к Алдоне у Павла не было. Да и не прощал Павел отцу то, что он с ними не жил. Мать говорила сыну:

— Сынок, не осуждай отца. Он хороший человек, но такова жизнь и с этим ничего не поделаешь. Вырастешь, станешь взрослым, поймешь жизнь, в чём она ходит: в сапогах или в лаптях, и тогда простишь своего отца. Он совершенно не виновен в том, что мы не живём вместе. Виноват уклад жизни. А мы его изменить не можем.

С малого детства Павел заболел морем. В 1934 году уехал в Астрахань, поступил в мореходку и покинул отцовский дом навсегда. Не стал Павлик наследником отца. Не было у Павлика отца настоящего, был приходящий. Иногда в ссорах с ребятишками он слышал обидное слово: «Найда». Услышав такое слово, Павлик покидал поле боя, убегал в свое укромное место, — в сооруженный между амбарами шалаш и долго там плакал. В слезах Павлик часто засыпал. Будила его мать на закате солнца, когда надо было идти искать телёнка и встречать корову.

Мать спрашивала:

— Павлик, о чём ты плачешь?

— Это я во сне.

Павлик любил свою мать.

По другим причинам Павлик очень редко плакал.

Сильно Павлик плакал, когда прощался с матерью, уезжая в мореходку. Он знал, что оставляет её навсегда одну, на попечение Евдокима Васильевича. Ещё осталась у неё двоюродная сестра в хуторе. А раньше родни было много. Всех забрала Гражданская война. Павел, плача, просил мать благословить его идти учиться в мореходку. Тоже плача от сознания того, что она, может быть, видит Павлика последний раз, мать говорила:

— У тебя есть отец пусть и он тебя благословит.

Павел на этот раз не просил благословения отца. А в 1939 году, в мае месяце, когда цвела степь лазоревыми цветами, когда дубрава гудела птичьим многоголосьем, когда вокруг придубровских хуторов цвели когда-то пышные, но теперь отрезанные от усадеб колхозников колхозным уставом и полузагрызанные скотом сады; цвели в треть доколхозной силы, но все-таки испускали аромат знакомый и родной, приходил Павел на побывку. Побыл десять суток и уехал с предчувствием того, что уезжает навсегда. Прощаясь с сыном, Евдоким Васильевич вёл с ним разговор:

— Павел, на правильном ли ты пути?

— На правильном, батя.

— А как же мама? У меня Даша есть, а у твоей мамы, кроме тебя, никого нету. Мать твоя жизнь свою молодую посвятила тебе. Она могла бы выйти замуж и жить с мужем, но она не хотела, чтобы у тебя был отчим, который мог тебя обидеть.

— Мама не выходила замуж потому, что тебя сильно любила, а ты нас любил. Я помню в 1933 году мы весь день ничего не ели и спать легли, не евши, а ты нам ночью принес щербы и вареной рыбы и одну большую солёную рыбу, мы ее утром варили и ели два дня. А потом, на следующую ночь, ты принёс нам ведро муки, ведро пшена, ещё одну большую рыбину и ведро картошки. В тот год мы огороды сажали вместе. Много сажали. Осенью у нас всего было много, — вспоминал Павел.

— А все-таки, как же мама?

— У моей мамы Евдоким Васильевич есть.

— А если я умру вперед мамы?

— Господь милостив. Он не допустит этого.

— Бог-то Бог, да не будь сам плох.

— Батя, море я не оставлю. Это судьба. Это дано с неба.

— Ты, Павел, веруешь в Бога?

— Верую, батя, без всякого сомнения.

— Откуда это у тебя?

— Собственные рассуждения и люди помогли. Ну ладно, мне пора. Благослови, батя.

— Сынок, я не знаю, что и как надо делать.

Павел взял правую кисть отца, сложил её в крестное знамение.

— Делай, батя, крест у меня на голове и говори:

«Сын мой, раб Божий Павел, я отец твой, раб Божий Евдоким, благословлю тебя на избранный тобой жизненный путь служения Богу и людям. Я завещаю — никогда не сверни с этого пути». Аминь. Алдоня отчетливо и громко повторил.

— А теперь перекрести меня и поцелуй, — попросил Павел отца. Алдоня выполнил это. После этого Павел встал на колени перед отцом, сделал земной поклон, встал, обнял и поцеловал отца:

— Вот и славно, батя. Пойдем к маме.

— Мама, батя меня благословил. Благослови и ты.

— Павлик, достань икону. Нет, ту, что поменьше, этой иконой моя бабушка благословляла мою маму, когда она выходила замуж. Эта икона хранилась у неё. Она должна была благословить меня и передать эту икону мне. Но не успела моя мама, когда она была жива, я была мала. А когда выросла и меня надо было благословлять, тиф унёс маму на тот свет. Я осталась не благословлённой на этой земле. Сынок, Павлик, я благословляю тебя на избранный путь. Иди и не сворачивай. Постарайся нас с отцом не забыть. Мать поставила сына на колени, трижды перекрестила иконой, дала её поцеловать и сказала:

— Встань, сынок.

Она поцеловала сына и обратилась к нему.

— Сынок, я остаюсь одна. Я неблагославлённая.

— А батя?

— Мы с ним не венчаны. Мы живём в блуде. Мы грешники и продолжаем грешить, — сказала мать.

— Господь ждёт грешника с покаянием. Перевенчайтесь. Есть где? — спросил Павел.

— Есть хутор Попов-Еланский, там можно.

— Мама и батя, именем Иисуса Христа Бога нашего и сына Божьего от Отца рожденного прежде всех век, я образом Казанской Иконы Божией Матери благословляю вас на оставшуюся жизнь, на совместную жизнь с надеждой, что вы перевенчаетесь и Дашеньку, сестричку мою, повенчаете. И будете жить в мире и согласии. Станьте на колени.

Отец и мать стали на колени. Павел трижды их перекрестил иконой, дал поцеловать её и сказал:

— Встаньте. Знайте, я вас никогда не оставлю. Я буду писать вам письма. Мама умеет читать и писать. Вы мне будете писать ответы. Я в отпуск буду приезжать. Так что живите спокойно, любите друг друга. Любовь, чувство приходящее. Она приходит и уходит. Но после неё остаются дети как связывающее звено. Остается привязанность друг к другу, долг друг перед другом.

Разве мама может забыть, как мы с ней двое суток ничего не ели и легли спать, не евши, а ночью нам батя принёс ухи и варёной рыбы. Мы остались живы и живём до сих пор. Разве может забыть батя, что мама осталась до конца дней своих ему верной, возложив на себя позор блудницы? Не может. Живите в согласии. Батя, дай мне слово, что обвенчаешься с мамой.

— Даю, сынок, — сказал Евдоким Васильевич. Какой ты у меня хороший, сынок. Обязательно перевенчаемся.

Вернувшись из-за Хопра, проводив Павлика, они случайно встретились с Долговым. Сидя на скамейке в тени дома, Мария Прокофьевна говорила:

— Вот, Васильевич, и лишились мы сына. Это нам наказание за наш блуд. Надо быстрее перевенчаться. Мы ещё достаточно молоды, чтобы рожать детей. Меня мама родила, когда ей было сорок шесть лет. А мне сорок.

— О чём вы? — спросил Михаил Иванович. Мария Прокофьевна подробно рассказала о проводах сына. Выслушав, Михаил Иванович сказал:

— Выходит, что сын у вас хороший человек. Надо перевенчаться быстрее.

Когда закончились конноспортивные соревнования и комиссия уселась средь поля за столом присуждать места, подъехал Запруцкий, спешился и сказал:

— Товарищи комиссия, первое место — Евдокиму Васильевичу. В будущей войне мы не будем смеяться над лошадиными фокусами, а будем рубать головы. А рубит Евдоким Васильевич в сто раз лучше меня.

Так и сделали. Первое место присудили Евдокиму Васильевичу с выдачей «Почетной Грамоты» и одной тысячи рублей премии.

— Первый раз в жизни умение джигитовать и рубить шашкой, пошло мне на пользу, — сказал Алдоня. По совету Михаила Ивановича Долгова, Степан Ефимович Сенчуков продал из колхоза Алдоне корову-первотёлку обдоенную и осеменённую, но не по колхозной, а по базарной цене — за четыреста рублей. Остальные шестьсот рублей распределили так:

Пятьдесят рублей на венчание, двести рублей положили на сберкнижку — на черный день, пятьдесят рублей оставили на текущие расходы, а на триста рублей сами приоделись и купили подарки Дашеньке и Кириллу.

Глава пятнадцатая

Наступил 1937 год.

В начале января, ночью, в станицу Прихопёрскую вошли шесть подвод, на каждой были возница и пять седоков. Они стали на постой в ближайших от моста дворах. Возницы остались при лошадях, пятнадцать человек пошли патрулировать улицы, а пятнадцать отправились в милицию. Там их уже ждали работники местной милиции, предупрежденные заблаговременно.

Собрание начал приезжий начальник:

— Нам надо арестовать Запруцкого, Яковлева, Сенчукова. Арестовать без шума, доставить сюда, потом — в Михайловку, а там — в Москву.

По разнорядке приезжего начальника, Степуру арестовывать должны были пятеро приезжих, с ними Алдоня и Володя Журавлев. Вышел скандал. Алдоня, категорически отказался арестовывать Степуру, заявив:

— Я Сенчукова знаю всю жизнь с детства. Он всегда был за беднеющий народ и власть, которой вы, приезжие, живёте, он завоевал. Он в бою был с двумя шашками, а сейчас он кому-то не угодил. Не пойду, арестовывайте меня.

Чтобы не давать хода скандалу, приезжий начальник заменил Алдоню. Алдоня пошел арестовывать Яковлева.

Через час все трое были в милиции. Их поместили в разные камеры.

На другой день, в пять часов утра, к зданию милиции подошли три подводы. На каждой подводе сидело по три человека.

Начальник приезжих и начальник местной милиции пошли выводить вчерашних арестантов.

Степура лежал на топчане лицом к стене.

— Встать, — крикнул приезжий начальник. Степура не встал.

— Взять, ребята. Двое из приезжих подошли к топчану Степуры и резко потянули. Они не удержали грузное тело и Степура гулко ударился головой о деревянный пол. Один из приезжих стал на колени возле Степуры поглядел и сказал:

— Он мертвый.

— Врача, — крикнул приезжий начальник.

Врача привезли только через час. Осмотрев Степуру, он сказал:

— Надо вскрывать. Вскрытие показало обширный инфаркт.

Яковлев лежал на полу в луже крови, он ударил себя в грудь перочинным ножом. Осмотрев Яковлева, врач сказал:

— Жив, но в бессознательном состоянии, его в больницу надо.

Приезжие и врач увезли Яковлева в больницу.

Через две недели, когда Яковлев начал вставать, его отвезли в Михайловку. А ещё через неделю жена Яковлева получила от него письмо, в котором говорилось, чтобы она уезжала в свой дом, в станицу Глазуновскую.

И тут не обошлось без помощи Долгова. Когда Даша рассказала, что жена Яковлева забирает детей из школы, Михаил Иванович пошёл к ней, и они договорились, когда и как они уедут.

Михаил Иванович подъехал к дому Яковлева на большой арбе, в которую уже были погружены: десятиведерная кадка солёной рыбы, мешок вяленой рыбы, три мешка муки, шесть мешков пшеницы, два мешка пшена и два мешка проса.

* * *

Степуру хоронили всей станицей. Приехали люди из Придубровских хуторов. Получив телеграмму о смерти Степуры, Будённый сам не поехал на похороны, а послал своего представителя.

Когда машина поднялась к церкви, приехавший увидел толпу народа, обносившую гроб с телом Степуры вокруг церкви.

Представитель Будённого передал жене Степуры две тысячи рублей. На поминки люди нанесли всякого, в том числе и денег. Поминки длились два дня. Однополчане Степуры и просто будёновцы пели старинные боевые и красноармейские песни.

Когда открыли камеру Запруцкого, то увидели его, сидящего в углу на полу, опустившего голову на колени. Начальник сказал:

— Встать.

Запруцкий встал и пошёл к выходу.

Во дворе Запруцкий попросил завезти его домой, попрощаться с молодой женой и набрать курева. Курить ему нечего.

Неожиданно для всех начальник разрешил и сказал:

— Поезжай, Запруцкий, но не подведи меня, я жду тебя через полчаса тут.

Запруцкого повезли в Михайловку двое охранников и возничный. Запруцкий вез в сумке четыре бутылки водки и кое-какую закуску.

За ужином Запруцкий выставил одну бутылку. Утром, во время завтрака, достал три бутылки на опохмелье. Изрядно выпили. Охранники и кучер уснули. Запруцкий их, сонных, заколол штыком, сложил трупы в телегу и поехал в сторону Кумылги. Не доезжая Кумылги, он сбросил трупы в овраг. Проехав ещё с километр, Запруцкий увидел пруд. Он подъехал к пруду, распряг лошадей и пустил их на волю. Винтовку и патроны закинул в пруд. На станции Кумылга взял билет на поезд и уехал в Москву.

В кабинете первого секретаря Райкома сел некто Яков Борисович Окруч. Люди говорили: «Ещё один Борисович нашёлся. Да Обруч. Как он нас обнимать будет». Председателем Райсовета вместо Яковлева стал Корней Аверьянович Мишаткин. Председателем колхоза был избран, по предложению Окруча, Сухоруков Антип Терентьевич, по уличному Антип Рябой. Из сельскохозяйственного производства Антип мало что знал. Его отец Терёха болел трясучей болезнью. Он не мог даже свернуть себе цыгарку, а когда ел или через край хлебал, или очень низко нагибался над чашкой. Жена его, хозяйка дома, мать четырех мальчиков: Антипа, Ивана, Никанора и Исидора, по уличному Етёника, дома мало чего делала: она ходила по миру и собирала милостыню. Таких людей не презирали, а, наоборот, привечали, давали приют и делились последним. Во время уборки урожая она с двухколесной тачкой приезжала на ток насыпала зерна и увозила полный мешок. Также она собирала картошку и овощи. Звали её — Федора Большая. Она была саженного роста, да и в плечах не узкая. Терёха был ей по грудь. Когда она приходила с хорошим сбором, они непременно пели песни перед открытым окном. В это время вся детвора станицы собиралась около их дома. Любимой песней у них была «То не ветер ветлу клонит». После неё шла «Разлука, ты, разлука, чужая сторона…»

Первой песней они начинали свое пение, а второй — заканчивали. Пели они необычно: он тоненьким голоском, а она грубым басом. У них была корова. Терёха её не доил, его трясущиеся руки разбрызгивали молоко мимо ведра — подойника. Терёха распределял соски вымени по ребятам и они сосали молоко у коровы. Когда первый сын — Антип подрос, мать научила его доить корову, но он был непослушный и доил не всегда.

Терёха ни к чему детей не приучал. Одежонку и Терёхе, и сынишкам добывала мать. Она просила у людей недоноски и приносила их домой. Антип рос неслухом, ничего не хотел делать, отцу не подчинялся, а когда подрос, стал ходить на игрища, научился играть песни, даже дишканить.

Самоучкой Антип научился читать и писать. Бывали случаи, когда двадцатилетнего Антипа люди приглашали помочь во время уборки, но Антип отказывался, ссылаясь на болезнь.

Для избрания председателя колхоза Окруч и Мишаткин собрали общее собрание колхозников. Собрание открыл Окруч. Он объявил повестку дня.

Первым выступил Гавриил Сеимов:

— Дорогие граждане, с избранием председателя нам шутить не стоит. Нам надо избрать будёновца из тех, кто создавал этот колхоз. Двое из них здесь — это Долгов Михаил Иванович и Горшков Иван Павлович. Оба они работают в лесхозе.

Надо вам, товарищ Окруч, поговорить с Долговым и Горшковым, а потом провести собрание, связаться с областными товарищами. Они помогут.

— Не будем два раза собираться, — ответил Окруч.

— Для обдумывания и перекура давайте сделаем перерыв, — предложил Гавриил.

Объявили перерыв. После перерыва в зал заседания почти никто не вернулся, а Окруч с бездельной молодёжью, которая осталась в зале, избрал председателем колхоза Антипа.

Голосовал по своей методе:

— Товарищи, кто против избрания Антипа Терентьевича председателем колхоза, прошу поднять руку. Раз, два, три… — девять. Всего «против» девять колхозников. Значит остальные «за». Таким образом председателем колхоза имени Будённого избран Антип Терентьевич Сухоруков. На этом собрание закрываю.

Идя домой, Окруч рассуждал: «Антип — это мой человек. За меня он пойдет в огонь и в воду. Работать он не умеет, это к лучшему. Он будет делать то, что ему велю, а указания он будет выполнять точно. Так я в каждом колхозе заменю всех умачей на молодых, это будут мои люди. Вовлеку и приму в партию. Это будет костяк актива партийной организации, Райкома, а года через два я обязательно пойду на повышение в Обком. Только планы надо выполнять на 120–150 %».

Утром следующего дня Гавриил и с ним ещё два бывших будёновца пришли в Райком к Окручу.

— Мы к Вам.

— Что-то вы раненько, — сказал Окруч.

— Дело есть, — ответил Гавриил.

— Ну, если дело, то заходите, — разрешил Окруч, пригласил присесть:

— Что за дело?

— Вы вчера с детьми избрали председателя колхоза.

— Ну и что? Кто тебе велел убегать с собрания. Таким образом вы издевались над Запруцким и Яковлевым. Их за то, что они вам подчинялись наказали вышестоящие органы. Вы хотите, чтобы и я плясал под вашу дудку? Шалите, голубчики. Вы должны плясать под мою дудку, как и все в районе. О вас, как об организаторе вчерашнего саботажа, я доложу в письменной форме в органы. Вам советую идти домой и сушить сухари, усмехаясь говорил Окруч.

— Вы не посмеете. Я — будёновец. Я израненный. Я завоевал вам власть!

— А кто такой будёновец? Что это за птица такая? Если вы будёновцы, то можете врываться в Райком и диктовать свои правила? Нет не можете. Вы своим поведением подтверждаете слова Ленина: «Казаки — это такое сословие, которое не подлежит перевоспитанию, а подлежит полному уничтожению». Вы сами захотели, чтобы Райком защищался от вас всеми имеющимися у него средствами. Партия никогда ни перед кем на коленях не стояла и стоять не будет. А вот кто на неё полезет, того она сама поставит на колени. А теперь: вон отсюда и до ареста не заходите в Райком. Выйдя из Райкома, Гавриил пошел к Михаилу Ивановичу и рассказал ему всё до слова. Почесал Михаил Иванович в затылке и сказал:

— Я обращаться к Будённому не буду, потому что он сам сейчас никто, он работник министерства сельского хозяйства. Инспектор по коню, заведующий конюшней. И к Сталину обращаться не буду.

Я не хочу попасть под статью «Враг народа». Или ты не видишь сколько в нашей стране развелось врагов народа, кажется больше, чем самого народа.

В марте 1937 года колхоз имени Будённого заключил договор с МТС на производство работ в колхозе. Осенью, когда подвели итоги уборки урожая, выяснилось, что урожай зерновых получен небывало низкий: озимая рожь и озимая пшеница дали всего по шестнадцать центнеров с гектара, ячмень — по четырнадцать, а яровая пшеница и просо — по шесть центнеров с гектара. А ведь хлеба стояли перед уборкой тучные, обещали высокие урожаи.

Потеряли при уборке. Комбайны плохие, а комбайнеры неопытные.

Прошли дожди, поля густо зазеленели. Хотели оставить поля озимой ржи под зиму. Агрономы не согласились: слишком густой посев. Задохнётся рожь. Пасли скот по падалице. Коровы прибавили молока. Агрономы радовались: запахивали зелёнку, зеленка — лучшее удобрение. Правительство закупало зерно за границей.

Колхозы обезлюдели: ежегодные наряды в ФЗО, старость, смертность от непосильного пруда. Кто мог и кто имел возможность уезжали.

Массовый исход из колхоза начался тогда, когда кто-то догадался уехать к детям. Одна женщина с сыном уехали к дочери-учительнице в станицу Зотовскую. Здесь дом продали, а там стали жить в квартире дочери. Учителя имели право держать подсобное хозяйство как колхозники. Только земли не более 0,15 га. Переехавшую на новое место жительство никто не заставлял вступать в колхоз. Дочь работала в школе, мать с сыном, а он учился в восьмом классе, работали в своем подсобном хозяйстве.

На деньги за проданный дом купили корову, поросенка, кур, коз и жили хорошо. Учащиеся Прихопёрской средней школы получали хорошие знания. Они все или почти все поступали в институты. После окончания института их направляли в сельские школы, сельские больницы. На второй год почти тридцать семей покинули Прихопёрскую, и только две семьи приехали в неё.

Уехавшие из своей деревни, села, станицы теряли право на землю. На новом месте им земли не давали. Эти люди переставали быть крестьянами.

Братья Левченко, Лазаренко, Нестеренко, Самойленко ушли из колхоза. Они пришли в лесхоз:

— Михаил Иванович, принимай.

— Не жаль уходить? — спросил Михаил Иванович.

— Очень жаль, Михаил Иванович. Всё, что построено, построено нашими руками, но смотреть на рябую харю, на его дурачьи дела тяжело.

На мясопоставку отогнали двадцать лучших молодых лошадей. Вроде, Италия запросила. А в Райкоме сказали:

— Дай, товарищ Сухоруков, здоровых сытых лошадей, чтобы над нами не смеялись. Антип сам отбирал лошадей с комсомольцами. Несколько необъезженных лошадей прихватили. Кто так делает, кроме дурака?

Пропадал колхоз.

Глава шестнадцатая

В начале февраля 1937 года Михаил Иванович был вызван в органы НКВД официальной повесткой. После разрешения войти Михаил Иванович доложил:

— Долгов Михаил Иванович явился по вашему вызову!

— Вот что, Долгов. Вопросы задаю я, Вы отвечаете. Вы служили у белых и сколько времени?

— 1918–1919 и три месяца 1920 года. Разведчик, рядовой.

— Нам известно, что Вы имеете звание подполковника.

— Это не так. Был в разведке ещё один Долгов, но мне с ним встречаться не приходилось.

— Почему Вас так рано демобилизовали?

— Когда я служил в Первой конной Будённого, в одном бою погибли два моих брата: Василий и Тимофей, а дома, в станице Прихопёрской, умерли их жёны, мои снохи. От каждого из них остались по две девочки. Круглые сиротки. Их приютила моя жена, у неё своих две девочки да руки и ноги были поражены экземой.

Я обратился к Семёну Михайловичу и он меня демобилизовал и наградил именными часами.

— Вы так изменились, что у Будённого честно служили?

— Человеку свойственно меняться. Если бы человек не менялся, то жили бы мы теперь первобытно-общинным строем, а мы строим социализм.

— А Вы не только разведчик, но ещё и философ. Доложим начальству. До свидания.

О том, что его вызывали, Михаил Иванович жене не сказал, зачем беспокоить. Только на работе Михаил Иванович отвлекался от мыслей о своей дальнейшей судьбе. Ночью, глядя в потолок, думал: «Господи, ты помрачил мой ум. Ты отнял у меня способность думать и находить правильные решения из любых ситуаций. За грехи мои, Господи. Мне надо было встать за Государя, когда всякая массонская сволочь добивалась его отречения. Надо было поехать к Царю, упросить его не отрекаться от престола. Поехать к походному атаману войска Донского Каледину, уговорить его поднять казаков на защиту Императора. Арестовать всех большевиствующих, сослать их в Сибирь на вечное поселение.

Всю эту шайку Бромбергов да Янкелевичей выгнать из России. И наступил бы мир в России, и стала бы она жить, показывая пример всему человечеству. Нет! Я так не сделал. Мне воевать надоело! Я со всеми вместе бросил фронт, предав казачество, предав батюшку Тихий Дон и матушку Россию, святую Русь. Нету мне прощения, нету мне пощады.

Вот, человек, помни, белый свет на волю дан, но есть заповеди. Я знал, но в то время забыл, что Иисус Христос учил: “Если сын любит отца своего больше, чем меня, он недостоин меня”. Мне надо было идти с лучшими из нас к Врангелю попытаться защитить Матушку — Святую Русь от поругания злодеями и, если не победить, то сложить голову за неё.

Нет. Я пошёл на службу к врагам её. Нет мне прощения». И начинал молиться: «Господи, помилуй меня грешного, недостойного и окаянного раба Твоего Михаила. Прости мне все мои вольные и невольные прегрешения и беззакония земные, даруй мне здоровья, ума и удачи в жизни. Дай мне способность принимать правильные решения и найти правильные выходы из создавшегося вокруг меня положения». Михаил Иванович засыпал нездоровым сном, а утром вставал с шумом в голове.

Однажды, бессонной ночью, Михаил Иванович подумал: схожу к врачу. Может он что-либо посоветует.

Сергей Сергеевич, выслушав внимательно Михаила Ивановича, сказал:

— Вами заинтересовались органы, так-так… Ладно, что-нибудь придумаем.

Через три дня Сергей Сергеевич позвонил Михаилу Ивановичу и попросил его зайти в больницу в два часа дня. При встрече Сергей Сергеевич сказал ему:

— Пришло время платить по векселям. Вы меня и мою семью спасли от голодной смерти. Я обязан спасти Вас от притязаний органов. Органы узнают, что Вы смертельно больны и отстанут от Вас. Они Вами интересуются до тех пор, пока Вы здоровы, сильны и можете встать против них. Я написал Вам такую историю ваших болезней, что Вас и в ад не примут. Надо снять две копии, а подлинник вернуть в больницу.

Через три дня Михаил Иванович, набрав подарков, выехал в станицу Александровскую и остановился у Прошиных. Пошёл к дочерям, которые обе были в декретном отпуске. Вечером, у Прошиных на ужине, где были и дочери с мужьями, он рассказал, что приехал для того, чтобы изучить обстановку и переехать жить в Александровскую. Обе дочери от неожиданной радости вскочили со своих мест и бросились к отцу. Когда радостная суматоха улеглась, Елизавета Васильевна сказала:

— Передаю Долговым отцовский дом. Завтра пишу дарственную, заверяю её в совете и делу конец. Завтра же позову женщин, печника, уберут дом, проверят дымоходы и переезжайте жить.

Вернувшись домой, Михаил Иванович отправил в областное управление лесного хозяйства заявление об увольнение с должности директора Прихопёрского лесхоза по состоянию здоровья. К заявлению приложил копию истории болезни. В тот же конверт он вложил заявление о премировании работников Прихопёрского лесхоза по итогам 1936 года, заявление с просьбой оказать ему материальную помощь на лечение, заявление с просьбой выслать ему по почте трудовую книжку и письмо с рекомендацией о назначении директором Прихопёрского лесхоза Сиволобова Павла Фомича.

Через неделю Долгову пришел пакет из управления. В нем был приказ, где говорилось: «За безупречную работу по руководству Прихопёрским лесхозом в продолжение шести лет, в течение которых Прихопёрский лесхоз занимал первое место по всем показателям в работе по областному управлению, Михаилу Ивановичу объявить благодарность и наградить его почётной грамотой, выдать премию в сумме пятисот рублей и выдать еще пятьсот рублей на лечение. Освободить Долгова Михаила Ивановича от занимаемой должности с двадцатого февраля 1937 г.» Сообщалось и о выделении для премировании работников лесхоза — тысячи двухсот рублей.

Директором Прихопёрского лесхоза назначался Павел Фомич Сиволобов.

В ближайшее воскресенье Михаил Иванович собрал у себя всех, с кем свела его судьба. Когда все уселись за стол, он заговорил:

— Братья и сестры, друзья мои! Я собрал вас для того, чтобы вспомнить и оценить ту жизнь, которую мы прожили вместе с тысяча девятьсот двадцатого года. В нашей жизни было всякое, но мне на память приходит только хорошее.

Мы сравнительно легко пережили два голодомора, спасли станицу. Помогли людям приобрести одежду, помогли людям в коллективной посадке огородов, научили людей ловить рыбу. Давайте за нас и наши успехи выпьем.

После закуски снова заговорил Михаил Иванович:

— Братья и сестры, друзья мои!

Вы помогли нашим братьям и сестрам создать новые семьи. Павел Фомич и Дарья Ивановна, Федор Иванович и Елизавета Васильевна, Иван Павлович и Соня. Иван Харитонович и Саня, Семен Афанасиевич и Тоня. У них у всех есть дети, это полноценные семьи. А я, Катя, Иван Ананиевич смотрим на эти вновь созданные семьи и радуемся.

Я предлагаю выпить за счастье этих семей и за счастье их детей!

Встал отец Даши Иван Ананьевич:

— Братья и сестры, прошло шестнадцать лет, а я помню все до мелочей. Сижу я на восходе солнца на ступеньке крыльца. Во двор заходит моя старшая дочь Даша.

Она заплакала и говорит: «Папань, я убежала из работников. Там жить нельзя. Где мне уснуть?» Я говорю:

«Ложись с ребятами. Только кормить мне тебя нечем». Она сходила, из колодца принесла воды, умылась и пошла со двора, сказав: «Прощай, папань».

«Ты куда, Даша?» Я к воротам. А Даша уже далеко. Я вернулся, сел на ступеньку и, как малый пацан, заплакал. Я — казак Лейб-Атаманского полка, участник Японской войны, крест имею, заплакал как дитя. Мыслимое ли дело? Дочь родную согнал со двора. А у меня было на тот день всего пять картошин. Всего по одной картошине на члена семьи. Всякие мысли в голову приходили, в том числе и дурные. Вскорости передают мне: Даша устроилась в работницы к Долговым. Долгова я знал, этот приставать не будет. Приживется. И прижилась. Екатерина Ивановна, Михаил Иванович Дашу одели и обули в три одежды, меня и семью взяли на полное обеспечение. А там корова, сено, лошадь, огороды. Выдали Дашу замуж, Саню и Тоню выдали замуж.

Господи, не обойди своим вниманием раб твоих: Михаила и Екатерину, исцели их от всех болезней, даруй им ума, здоровья в жизни, удачи навсегда.

— А я помню, как шла к Даше выпросить хоть какую юбчонку и пару ложек. Решили мы с Иваном собраться для совместного проживания, а ни постелить и ни одеться. А меня взяли поваром на сезон. А потом Екатерина Ивановна собрала меня замуж так, как редкая мать собирает родную дочь.

Саня подошла к Екатерине Ивановне, упала на колени, сделала земной поклон, а потом уткнулась лицом в её колени, плечи её содрогались.

— Саня, что ты, встань, — сказала Екатерина Ивановна.

— Спасибо Вам, Екатерина Ивановна. Внукам и правнукам буду рассказывать, как я выходила замуж.

— А я подслушала разговор. Михаил Иванович говорит: «Семён, обрати внимание вот на эту девочку, она не только красивая, но и умная». И Семён обратил. И меня собрали замуж не хуже Сани. Спасибо Вам, Екатерина Ивановна и Михаил Иванович. В своих молитвах я всегда прошу Господа Бога нашего Иисуса Христа посылать Вам здоровья, счастья, удачи. Если Вам нужна будет наша помощь, зовите, на локтях приползём, если ноги откажут. Обстановка в вашей семье была братской, сердечной. Каждый старался помогать друг другу без напоминаний. Надо, чтобы в наших семьях было так же. Тогда наши дети вырастут такими, как Михаил Иванович и Екатерина Ивановна.

— Я никому никогда не говорил, что когда я пришёл с войны, то увидел вместо дома и надворных построек пепелище и осознал, что у меня ничего нет: ни ложки, ни чашки, ни нитки, ни иголки. На мне были порванные сапоги, латаные штаны и гимнастерка, — говорил Павел.

Я зашёл к Марии, она мне рассказала всю мою трагедию. Утром я пошёл к Федоре, а потом к Матрёне.

У Матрёны было холодно, она пожгла вместо дров все сараи. Пошли мы с ней в Лучку, определили, какие дрова таскать. На шестой день приходит Мария и говорит: «Пойдем, хозяин зовёт». Пришли и вот я здесь. Работая в коллективе, я нажил коров, лошадей, два дома, обстановку, посуду. А за четырнадцать лет единоличной жизни я ничего не нажил.

Власти наши создают колхозы и сами их гробят. Если по-умному поставить дело, то в колхозе можно достигнуть хороших результатов. И для человека легче в колхозе.

Говорили долго — Иваны, Семенович и Павлович, Даша, Филипп Васильевич и кузнец Илья Иванович, Мария Фоминична и Матрена Фоминична, вспоминали голод, тиф, «саранчу» и многое другое.

Когда утихли все, поднялся Михаил Иванович.

— Братья и сестры, друзья мои. Я в молитвах утренних и вечерних благодарю Господа Бога нашего и сына Божьего Иисуса Христа за ту жизнь, которую он дал нам прожить. За малое время мы с Божьей помощью проделали много хороших дел. Жизнь продолжается. Она изменяется. Но мы должны быть неизменными в части нашего братства. Мы должны по первому слову, по первому звонку, по первому письму или первой телеграмме бежать, сломя голову, на выручку, на помощь брату нашему. Братья и сестры, друзья мои, вечного ничего не бывает, кроме Пресвятой Троицы. Все остальное подвластно времени: однажды родившееся обязательно умрёт. Кончается наша с Екатериной Ивановной прежняя жизнь. Выросли все наши шестеро девочек. Господь дал нам сил, разума, материальных средств дать всем нашим шестерым девочкам образование. Ученье свет, а неученье — тьма.

Все они живут семейно. Наши племянницы уже мамы, а мы с Екатериной Ивановной уже четырежды дед и бабка. Наши дочки находятся в предродовом декретном отпуске. Скоро мы шесть раз станем дедом и бабкой. Дочери наши живут в станице Александровской, работают в школе, живут рядом.

Дома братьев моих: Василия и Тимофея, которые строил родитель мой Иван Лукич, проданы.

Я вам, как путеводитель больше не нужен. У каждого из вас свои семьи, свои дети, а есть уже и внуки. Свои, так сказать, роды, и вы являетесь их родоначальниками.

А нам с Екатериной Ивановной надо прибиваться к детям, помогать воспитывать наших внуков, выполняя извечную человеческую обязанность.

Первый внук — это последний ребенок. Вот тогда только человек умеет воспитывать детей, и мы с Екатериной Ивановной это знаем. Потом наши девочки научатся. Это и есть — связь поколений.

Я получил расчет в лесхозе. До весенней распутицы мы должны будем вас покинуть и уехать к детям. Кончился род Долговых в станице Прихопёрской. Когда-то славный род, уважаемый всей станицей. Станицы нет. Рода Долгова нет. Казачества, казачьей вольницы нет.

Есть колхоз имени Будённого, который разбегается. А куда бегут люди? — спросил Михаил Иванович. И сам ответил:

— Будут люди ходить, бегать искать, где лучше, а везде будет плохо. Михаил Иванович поманил Дашу и что-то пошептал. Даша вышла в другую комнату и вернулась со скрипкой в левой руке и со смычком в правой, Михаил Иванович запел.

Последний нынешний денёчек

Гуляю с вами я, друзья.

А завтра рано, чуть светочек,

Заплачет вся моя семья.

Дишканила Екатерина Ивановна. Второй куплет, опередив Екатерину Ивановну, дишканила Тоня.

Играли и другие песни, и много. Когда Даша устала играть на скрипке, она положила её в футляр, налила себе в стопку водки и громко сказала:

— Садитесь братья и сестры. Наливайте.

Дорогие мои люди: Екатерина Ивановна и Михаил Иванович, вы неправы, когда сказали: «Мы вам как путеводители больше не нужны». Это не так. У меня сейчас на душе вот такое состояние: я стою средь своего двора, большие ворота и калитка открыты настежь, двери на веранду и в комнаты открыты. Открыты окна дома и никого нигде. Я одна. На душе пусто и страшно. Страшная штука — одиночество. А мне завтра надо начинать жить. Но как? Очень просто. Я пойду к Михаилу Ивановичу и Екатерине Ивановне и спрошу, что мне делать. И они скажут, они обязательно скажут. Они не могут не сказать. Они такие люди. А теперь их не будет. Куда идти? Не знаю. Значит самой решать все житейские вопросы.

Вы уедете и начнете там новую жизнь. Если вам на новом месте потребуется наша помощь, то сообщайте. Мы с Павлом Фомичем немедленно придем и поможем. И так сделает каждый, кроме Ивана Ананиевича по старости и инвалидности. Удачи вам, Михаил Иванович и Екатерина Ивановна, на новом месте, добра, здоровья, семейного счастья родительского и дедовского. А мы вас будем помнить.

* * *

Первого марта 1937 года, вечером, при вставшей луне, из ворот двора Долговых вышли две подводы, они увозили Михаила Ивановича и Екатерину Ивановну на новое место жительства — в станицу Александровскую.

Об авторе

Автор — Пётр Нефёдович Панкратов, родился в 1924 году в казачьей семье в станице Слащёвской, Кумылженского района, Волгоградской области (прежде — Область Войска Донского, Хопёрский округ). С девяти лет начал работать в колхозной огородной бригаде погонщиком коня Чуприка на чигире — водоподъёмном устройстве. Потом, став старше, работал в полеводческой бригаде.

Осенью 1941 года был мобилизован на строительство военных укреплений во Вторую сапёрную армию, а по достижении 18 лет — призван в ряды РККА 2 августа 1942 года. 12 марта 1944 года вернулся из госпиталя без ноги, а уже 15 марта начал преподавать физику в 8–10 классах Слащёвской средней школы. Потом пришлось быть завотделом Культпросветработы Подтёлковского Исполкома Райсовета, первым секретарем Райкома комсомола. В 1949 году стал директором школы в Жутово 1-го Октябрьского района, Волгоградской области. Здесь прежде шли сильнейшие бои по окружению войск Паулюса; в селе, где до войны было более трёхсот домов, уцелело два. Жители ютились в землянках. В землянке размещалась и школа. В 1950 году П.Н. Панкратову удалось построить деревянную школу на 10 классов.

В 1952 году Обком перевёл Петра Нефёдовича директором семилетней школы в совхоз «Серп и Молот» Новониколаевского района. Это была самая крупная школа-семилетка в СССР, в ней числилось 410 учеников.

В 1964 году попал на своё последнее место работы — в СПТУ № 9 — заместителем директора, где и отработал пятнадцать лучших лет своей жизни. С 1979 года — на пенсии.

Примечания

1

Насека — символ власти, булава. (Прим. ред.)

2

Стряпка — летняя кухня. (Прим. ред.)

3

Парвус Александр Львович — Израиль Лазаревич Гельфанд, политический авантюрист. (Прим. ред.)

4

Миронов Филипп Кузьмич (1872–1921) — казак, Войсковой старшина, командир 2-й Конной армии. Убит в Бутырской тюрме. (Прим. ред.)

5

В Могилевской губерни — в могиле. (Прим. ред.)

6

Стегна — бедра. (Прим. ред.)

7

Ендова — (казачье) сырое, заливное место. (Прим. ред.)

8

Махорики — бахрома. (Прим. ред.)

9

Чувал — большой мешок. (Прим. ред.)

10

Загнетка — шесток печи. (Прим. ред.)

11

Прибасить — подпевать (Прим. ред.)

12

В результате политики расказачивания. (Прим. ред.)

13

Бирючина — крушина. (Прим. ред.)

14

Гузырь — собраная часть мешка от завязки и выше (Прим. ред.)

15

Разлатый — расширяющийся кверху. (Прим. ред.)

16

Заславный — прославленный. (Прим. ред.)

17

Лисица — деревянное основание повозки. (Прим. ред.)

18

Подпилок — напильник. (Прим. ред)

19

Солка — соленые варенные овощи. (Прим. ред.)

20

Приклеть — пристройка к амбару с навесом. (Прим. ред.)

21

Развидниет — рассветет. (Прим. ред.)

22

Чирики — мягкая кожаная обувь без каблуков. (Прим. ред.)

23

Ёмка — пучек чего-нибудь, захваченный рукой. (Прим. ред.)

24

Валух — кастрированный баран или козел. (Прим. ред)

25

Пустовал — валяльщик шерсти. (Прим. ред.)

26

Пелюстка — капуста заквашенная целыми кочанами. (Прим. ред.)

27

Держак — ручка, черенок. (Прим. ред.)

28

Подвалки — завалинки, стойки. (Прим. ред.)

29

Осокорь — дерево рода тополь. (Прим. ред.)

30

Хмелина — сухие дрожжи из хмеля и отрубей. (Прим. ред.)

31

Взвар — компот. (Прим. ред.)

32

Ухнали — плоские гвозди для прибивания подков к копытам. (Прим. ред.)

33

Конопи — конопля. (Прим. ред.)

34

Дель — сетевое полотно. Вентерь — рыболовецкая снасть. (Прим. ред.)

35

Типец — подорожник степной. (Прим. ред.)

36

ЭКГ — электрокардиограмма. (Прим. ред.)

37

Курпяйчатая — каракулевая. (Прим. ред.)

38

Обчать — начать. (Прим. ред.)

39

Налыгач — веревка, надеваямая на рога быку или волу. (Прим. ред.)

40

Верхи — верхом. (Прим. ред.)

41

Кулижка — ровное, безлесное место. (Прим. ред.)

42

Дишканить — вести в хоре партию подголосия. (Прим. ред.)

43

Фомин Яков Ефимович, урядник, в 1920 г. поднял мятеж против Советский власти. (Прим. ред.)

44

Шифоньер — (франц.) платяной шкаф. (Прим. ред.)

45

Музга — заболоченное озеро, низина, впадина, затопленная водой. (Прим. ред.)

46

Ильмень — озеро, залив, старое русло реки. (Прим. ред.)

47

Чересло — нож лемеха. (Прим. ред.)

48

В свал — способ пахоты, когда участок пашут с середины. (Прим. ред.)

49

Ралка — борона с большими зубьями. (Прим. ред.)

50

Омшаник — помещение для зимовки пчел. (Прим. ред.)

51

НЭП — новая экономическая политика. (Прим. ред.)

52

Бурлак — неженатый, несемейный казак, не имеющий хозяйства. (Прим. ред.)

53

Скорода — дикий чеснок. (Прим. ред.)

54

Сгальный — вспыльчивый. (Прим. ред.)

55

Всхомянуться — опомниться, спохватиться. (Прим. ред.)

56

В начале 1921 г. на Дону поднял мятеж красный командир Фомин Яков Фомич, казак с хутора Рубежного, ст. Еланской. (Прим. ред.)

57

Плугатарь — пахарь. (Прим. ред.)

58

МТС — Машинно-тракторная станция. (Прим. ред.)

59

Щерба — уха. (Прим. ред).

Content

Пётр Панкратов
Добрые люди
Хроника расказачивания

Предисловие редакции

Часть первая

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Часть вторая

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Об авторе

Примечания