Виктор Бабушкин

Врач Е. П. Серебренникова

С чувством, глубокой признательности автор благодарит С. М. Данюшевского, Е. И. Карнаухову, З. В. Мальцеву, В. Б. Симановского, А. В. Сорокина, М. А. Теплоухову, Н. И. Тюрину, П. И. Чистякова, А. О. Эдельштейна, С. Н. Яковлеву и других товарищей, которые оказали помощь в работе над брошюрой.

В Екатеринбурге

Евгения Павловна Серебренникова — одна из первых женщин-врачей в России. Родилась она 10 декабря 1854 года в Екатеринбурге, уездном городе Пермской губернии, в семье горного инженера Солонинина.

Дети в семье Солонининых воспитывались относительно свободно. Родители рано приучали их к самостоятельности. Они старались не надоедать им скучными наставлениями. В семье поддерживалось твердое правило: до обеда дети занимались под руководством старших, а после обеда они были предоставлены самим себе.

Семи лет Евгения Солонинина свободно читала на двух языках: русском и французском. Двенадцати лет она поступила в Екатеринбургскую женскую гимназию, сразу в третий класс.

Женская гимназия в Екатеринбурге открылась вскоре после Крымской кампании. В России в то время остро обсуждался вопрос: нужно ли образование женщинам? Многие тогда считали, что оно для них совсем не обязательно. С большими затруднениями открывались в стране женские гимназии. Программы их составлялись с таким расчетом, чтобы не дать возможности окончившим женские гимназии поступить в университет. Им предоставлялось лишь одно поприще — воспитание детей в семье.

Екатеринбургская женская гимназия была построена и существовала на частные пожертвования.

Призывы передовых русских педагогов и других общественных деятелей о свободном воспитании дошли и до Екатеринбургской женской гимназии. Здесь господствовал дух пироговской педагогики. Ученицы гимназии не притеснялись мелочной регламентацией. Свободным от занятий временем они располагали по своему усмотрению или по желанию родителей.

Талантливый педагог Н. Ф. Бунаков, в свое время оказавший глубокое благотворное влияние на Г. В. Плеханова — гимназиста, писал: «Надо сказать, что Екатеринбургская женская гимназия в 70-х годах была живым учебным заведением, из которого вышло немало даровитых девушек, не только с хорошими основательными познаниями, но и с самыми чистыми идеальными стремлениями».

Хотя гимназическое начальство основное внимание уделяло преподаванию закона божия и рукоделия, но получилось так, что любимым предметом у гимназисток была русская словесность, преподавал которую А. В. Кролюницкий. Работали в гимназии кружки декламации, хорового пения и танцев. Через каждые две недели устраивались литературные вечера. Их душой был преподаватель русской словесности.

Евгения Солонинина (Веночка, как ее многие называли в то время) была первой ученицей в классе. Ей легко давались все предметы. Но она не зазнавалась и охотно делилась своими знаниями с другими. Подруги любили Веночку за живой, непосредственный характер, за ее глубокую неприязнь даже к небольшому обману, за прямоту, за умение отстаивать свои взгляды.

Веночка любила читать. Она принимала самое горячее участие в обсуждении прочитанных книг и статей. Особенно большое влияние на развитие гимназисток оказали передовые русские журналы «Современник» и «Русское слово». Однажды эти журналы, а также целый ряд книг были изъяты из гимназической библиотеки. После этого интерес гимназисток к подобной литературе возрос. Веночка Солонинина и ее подруги отыскивали запретные книги и журналы у знакомых, читали их, переписывали наиболее интересные статьи, тайно передавали из рук в руки.

Весной 1871 года Евгения и ее подруги Темникова и Качка познакомились с одним молодым человеком, высланным в Екатеринбург за революционную деятельность.

Под влиянием бесед молодого революционера они впервые начали задумываться над вопросами переустройства общества. Многое смущало и даже пугало девушек. Мысли о боге, государстве перемешались в их сознании с революционными призывами Герцена, Чернышевского, Добролюбова, Писарева. Неопределенность и раздвоенность угнетали их. Нагрузка оказалась непосильной.

Девушки обратились за помощью к А. В. Кролюницкому. Ценя доверие подруг, преподаватель словесности не сообщил об их «революционном» настроении начальнице гимназии, — он сам решил «предохранить учениц от разрушительного скептицизма». Для этого он дважды в неделю после уроков стал встречаться с Евгенией и ее подругами и беседовать с ними на литературные и общественные темы. Хотя А. В. Кролюницкий и не был революционно настроенным человеком и в своих беседах старался обходить острые политические вопросы, он сумел завоевать уважение девушек. А. В. Кролюницкий считал, что главным для развития общества является просвещение народа, он призывал своих воспитанниц идти в народ и просвещать его. Не без влияния преподавателя русской словесности многие выпускницы Екатеринбургской женской гимназии впоследствии стали народными учительницами.

Особенно страстно во время этих бесед обсуждались статьи Д. И. Писарева. Призывы Писарева к учащейся молодежи овладеть естественными науками нашли широкий отклик. Молодежь хлынула потоком на естественные и медицинские факультеты университетов. Передовая часть учащихся начинает проникаться материалистическими идеями революционных демократов. К этому времени относится начало научной деятельности Тимирязева и Менделеева, Павлова и Введенского, Умова и Жуковского, Докучаева и других великих ученых. Говоря о влиянии общественного движения шестидесятых годов прошлого века на развитие русской науки, К. А. Тимирязев отмечал: «Не пробудись наше общество… к новой кипучей деятельности, может быть, Менделеев и Ценковский скоротали бы свой век учителями в Симферополе и Ярославле, правовед Ковалевский был бы прокурором, юнкер Бекетов — эскадронным командиром, а сапер Сеченов рыл бы траншеи по всем правилам своего искусства».

Молодежь Екатеринбурга, в том числе и воспитанницы женской гимназии, начинает бредить естественными науками. Евгения Солонинина ставит перед собой цель — быть врачом. Но получить медицинское образование женщине было тогда чрезвычайно трудно. Медицинские факультеты русских университетов женщин не принимали, а за границу далеко не каждый мог выехать. В то время среди русских врачей было всего лишь три женщины. Надежда Прокофьевна Суслова окончила Цюрихский университет в 1868 году, Мария Александровна Бокова — в 1871. И только одной — Варваре Александровне Кашеваровой — удалось в 1868 году окончить Петербургскую медико-хирургическую академию.

Евгения мечтала о Цюрихском университете. Но осуществление мечты неожиданно отдалилось: в гимназии прибавили еще один класс — седьмой. Евгения с неприязнью начинает смотреть на гимназию, которая к тому времени перешла в ведение государства. Она жалеет А. В. Кролюницкого, уволенного из гимназии. Теперь уроки русской словесности стали сухими и скучными.

Ее тревожит ограниченность гимназической программы. Евгения начинает сомневаться, нужен ли ей вообще аттестат об окончании гимназии, если он дает лишь одно право — преподавание в богатых домах — и только. Все свободное время она отдает чтению «для себя». Она изучает латынь, совершенствуется во французском языке. Из класса в класс Евгения переходила с первой наградой, а при выпуске ее фамилии в списке награжденных не оказалось.

Год после окончания гимназии Евгения решила посвятить подготовке к поступлению в Цюрихский университет. Но вскоре она прочла в газетах, что «государь император высочайше повелеть соизволил: открыть при императорской медико-хирургической академии, в виде опыта, особый четырехгодичный курс для образования ученых акушерок».

Мечты о далекой Швейцарии сразу потускнели.

Женские врачебные курсы открылись по инициативе передовой русской интеллигенции. Материальную поддержку им оказало благотворительное общество. Живое участие в организации курсов приняли Бородин, Боткин, Зернов, Манассеин, Сеченов и другие русские ученые. Забота же государства свелась лишь к «высочайшему повелению».

Евгения только и думала о Петербурге и о курсах. Удастся ли поступить на них? Родители поддерживали стремление дочери получить медицинское образование, но боялись отпускать ее одну в большой столичный город. Мать много слышала от мужа о трудностях студенческой жизни и заранее оплакивала судьбу Евгении. Ее пугала дальняя дорога до Петербурга. Она боялась, что непосредственный, увлекающийся характер дочери принесет много горя и Евгении и им, родителям. Наконец, после долгих раздумий, отец твердо сказал:

— Что ж, Веночка, поезжай. Тебя, видно, не отговоришь… Пока живы, будем с матерью помогать тебе.

Женские врачебные курсы

В январе 1873 года Евгения Солонинина приехала в Петербург. Здесь уже собралось много девушек, которые мечтали о врачебной деятельности. Прибывающих на курсы встречали студенты университета и медико-хирургической академии. Они помогали девушкам найти жилье, знакомили с достопримечательностями Петербурга. Студенты организовали кружки для подготовки девушек к вступительным экзаменам.

Оказалось, что к приемным экзаменам будут допущены только те девушки, которым уже исполнилось двадцать лет. А Евгении в то время не было и девятнадцати. Но девушка решила не сдаваться. «Нет правил без исключения», подумала она и отправилась к почетной инспектрисе курсов М. Г. Ермоловой. Инспектриса выслушала сбивчивый рассказ Евгении и холодно сказала:

— Как я ни сожалею, но я вынуждена вам отказать. Видите ли, курсы только что открыты. Нас на каждом шагу подстерегают трудности. И мы увеличим эти трудности, если начнем нарушать утвержденные государем правила. Ведь вам ничего не стоит подождать один год до следующего набора.

Ермолова дает понять, что дальнейший разговор бесполезен, и углубляется в перелистывание каких-то бумажек, но Евгения не уходит. Смуглое лицо ее побледнело и будто осунулось. «Вам ничего не стоит, вам ничего не стоит», — повторяет она про себя. Как можно из жизни выкинуть целый год? Опять Екатеринбург? А дальше что?.. Наконец, она зло произносит:

— Не за отказом я ехала из Екатеринбурга.

— Но вы заставляете меня идти против закона.

— Поверьте, я так хочу учиться! Хочу много знать! Я буду хорошо учиться, — говорит Евгения и не слышит своего голоса.

Ермолова удивленно смотрит на темно-каштановые волосы девушки, заплетенные в толстую длинную косу, на простенькое коричневое платье, на ее темные глаза, из глубины которых льется какой-то удивительно живой свет, и в сердце инспектрисы затеплилось что-то мягкое, человеческое.

— Так вы из Екатеринбурга? — спросила она.

— Да.

Инспектриса неожиданно заинтересовалась судьбой Евгении. Она расспросила девушку о родном городе, о ее семье. После получасовой беседы они расстались довольные друг другом.

Через несколько дней Евгения узнала, что ее допустили к приемным экзаменам. Сдача экзаменов прошла успешно. Евгения Солонинина становится слушательницей женских врачебных курсов при Петербургской медико-хирургической академии.

Студенты медико-хирургической академии испытывали большие материальные затруднения. Стипендию получали только некоторые из них. Почти все студенты, в большинстве своем дети мелких чиновников, зарабатывали деньги частными уроками. Небольшую материальную поддержку оказывало им «Общество для вспомоществования нуждающимся студентам».

Еще более тяжелое положение было на женских курсах. «Врачебные ведомости» сообщали в 1877 году: «Более ¼ слушательниц (женских курсов) находятся в нищете, существуют случайными пособиями частных лиц и продолжают курс, благодаря лишь своей неослабной энергии».

Многие слушательницы из-за болезни или смерти не смогли окончить курсов. А те, кому все же удавалось получить диплом об окончании курсов, навсегда подрывали свое здоровье. Показателен такой факт. В 1877–1879 годах женские курсы закончили 111 человек. Через четырнадцать лет в живых из них остались 73 человека. Это давало тогда повод говорить о вымирании врачей-женщин.

Студенты много времени отдают лекциям и практическим занятиям. Но только специальные знания не удовлетворяют их. Взгляды на жизнь, свое мировоззрение студенты формируют в дружеских беседах, в жарких спорах, в совместном чтении. В медико-хирургической академии и на женских врачебных курсах ключом била общественная жизнь. Здесь активно действовала группа революционно настроенных студентов, связанная с народниками. Эта группа распространяла легальную и нелегальную литературу, организовывала кружки, призывала учащихся идти в народ.

Евгения Солонинина принимала активное участие в общественной жизни врачебных курсов. Помимо медицины, она глубоко интересовалась общественными науками, искусством. По инициативе Евгении на курсы был приглашен юрист Сергиевский, который в течение четырех месяцев читал девяти курсисткам лекции по уголовному судопроизводству.

Большое влияние на развитие Евгении и ее подруг оказала деятельность известного земского врача И. И. Моллесона, автора книги «Земская медицина», изданной в 1871 году, и ряда статей. Об этом Е. П. Серебренникова писала в 1890 году И. И. Моллесону, поздравляя его с 25-летием врачебной деятельности.

«…Иван Иванович! 25 лет тому назад вы вступили в общественную жизнь. Деятельность ваша началась в ту светлую, молодую пору, которую переживало наше отечество — в эпоху шестидесятых годов.

Хорошее было время!..

Вместо профессорской кафедры, для которой вы предназначались университетом, вы отправились земским врачом в русскую деревню.

Действительность не замедлила дать себя знать.

Земский врач 60-х годов, кроме светлой головы и горячего сердца, ничем не располагал: не только не было больниц, аптек, помощников, даже пациентов не было, хотя кругом свирепствовали болезни и косила смерть. Мужик не шел к врачу, и врачу негде и нечем было лечить его… Ум терялся, не зная за что взяться… Надо было работать над организацией земской медицины, выбирая между разъездной и стационарной системой, а пока не устроятся больницы, надо странствовать то в телеге, то верхом — по деревням и избам, — во всякую непогодь и притом часто нежеланным и непрошенным гостем, соперником знахаря и всех его сторонников. А кругом невежество массы, претензии общества, недостаток средств у земства…

Глаза видели, где зло, голова знала, как исправить его, сердце рвалось на помощь ближнему, но руки были связаны…

В это время вы издали брошюру «Земская медицина», из которой впервые общество и земство познакомились с тогдашним плачевным положением земско-медицинского дела и в которой впервые была проведена грань между врачебной и санитарной медициной в земстве…

Я в то время только что начала учиться медицине и думать о предстоящей врачебной деятельности, и, часто собираясь студенческим кружком, мы читали ваши статьи, увлекались ими и стремились работать на той же земской ниве, откуда раздавался ваш голос. Образ ваш, образ земского врача, труженика, луча света в темном царстве, был создан нашим воображением…»

Студенты медико-хирургической академии во всем помогали слушательницам женских курсов. Большинство из них горячо выступало за равноправие мужчин и женщин.

Однажды на лекцию по анатомии, которая читалась для первокурсников (среди них находились и курсистки), пришли студенты старших курсов. Читал профессор Ландцерт. Зализанные набок светлые волосы на прямо посаженной голове молодили профессора. Слегка навыкате голубые глаза его уверенно оценивали аудиторию, оставаясь всегда ясными и холодными. Профессор со вкусом выбирал слова и отрывисто бросал их. Во всем чувствовалась эрудиция, хорошее знание своего предмета. Новички прощали профессору и снисходительность и самоуверенный тон: лекция увлекла их. Однако, когда она кончилась, раздались не аплодисменты, а крики, свист и топанье ног. Это студенты-старшекурсники мстили Ландцерту за его презрительное отношение к девушкам-курсисткам, которое он часто проявлял.

Студенты медико-хирургической академии оказывали курсисткам и материальную поддержку: устраивали им частные уроки, подыскивали жилье подешевле и т. д.

Евгения Солонинина была отзывчивым товарищем. Она могла отдать последнее, лишь бы помочь другим. Соученицы вспоминают о таком случае. Одна из курсисток вышла замуж. Муж у нее был такой же бедняк-студент, как и она сама. Когда у молодых супругов появился ребенок, им не во что было даже завернуть его. Узнав об этом, Евгения начала сбор денег среди студентов. Ей помогали другие курсистки. Вечером, собрав значительную сумму денег, они купили материала на детское бельё и всю ночь занимались шитьем. Утром молодые супруги неожиданно получили все необходимое для ребенка.

Молодежь стремилась найти в жизни целесообразное применение своим силам. Ее мучили тысячи вопросов о смысле жизни, о путях преобразования общества. Но множество прочитанных книг и жаркие ежедневные споры не давали ответов. Студенты принимали самые разнообразные программы действий, чаще всего они сводились к самоусовершенствованию. Участники кружка, в который входила и Евгения, решили в обыденной жизни пользоваться лишь самым необходимым, ограничивая себя в домашней обстановке, в одежде и даже в питании. Как-то после занятий кружка Евгения и ее подруги вышли на улицу. Была ранняя весна. Евгения посмотрела на свои ботинки с галошами и вдруг подумала: «Зачем галоши? Тысячи людей ходят без галош». Евгения сняла с ботинок галоши и, поставив их рядышком на Литейном мосту, не оглядываясь пошла дальше.

Взлеты живой, непосредственной мысли, искренние увлечения при соприкосновении с действительностью, нередко сменялись приступами неверия в свои силы, угнетенного состояния. Тогда Евгения говорила: «Надоели мне все, опротивели — говорят, говорят, а сделать ничего не могут. Знать их больше не хочу. Уеду домой, в Екатеринбург, или утоплюсь». Но проходило некоторое время и ее вновь неудержимо тянуло к друзьям и подругам, вновь она тормошила всех, строила тысячи планов, мечтала о лучших временах.

Евгения, получившая навыки самостоятельной работы еще в гимназические годы, легко справлялась с занятиями на курсах. Она умело распоряжалась своим временем. Она старалась бывать на всех лекциях. В медико-хирургической академии тогда преподавали Бородин, Боткин, Грубер, Зинин, Манассеин, Склифосовский и другие ученые с мировым именем. Несмотря на учебную загрузку, Евгения выкраивала время и для знакомства с художественной литературой. По словам знавших ее, она регулярно просматривала газеты и толстые журналы. Образцом поэзии, зовущей на подвиг в борьбе за счастье народа, были для нее произведения Н. А. Некрасова. Их она перечитывала много раз, переписывала себе в тетрадь, многое знала наизусть и с увлечением декламировала.

Местом диспутов и собраний обычно бывала студенческая библиотека, которая находилась во дворе академии. Студенты здесь вели себя свободно и непринужденно. Стоило лишь выступить одному, как в диспут включались все, находившиеся в библиотеке. Аплодисментами встречали студенты каждого оратора. В библиотеке не один раз выступала и Евгения Солонинина.

Евгения всегда и везде находила друзей. Она не избегала знакомств. Наоборот, решив, что Россия должна быть богаче талантами, она всюду старалась отыскать способных людей, знакомилась с ними, приглашала на собрания своего кружка.

Не только на женских курсах, но, пожалуй, всем в академии была известна искрометная веселость Евгении, ее прямота, горячность. Некоторым за свой живой, напористый характер она казалась «несдержанной». Но все видели в ней талантливого человека. Один из ее хороших знакомых, Н. И. Катенин, некогда друживший с великим кобзарем Т. Г. Шевченко, говорил о Евгении-курсистке: «Найдет доброго мужа и такое дело, при котором всегда были бы заняты руки, — выйдет отличным человеком, а нет — худо кончит». Надо полагать, что Н. И. Катенин, человек умеренных взглядов, худым концом считал судьбу студентов-народников, арестованных в марте 1874 года и привлеченных к дознанию по делу «о революционной пропаганде в империи».

Евгения Солонинина успешно окончила два первых курса. Начались занятия в клиниках — самая интересная пора для студента-медика. Евгения радуется тому, что она может облегчить страдания людей. Она знает: не только доброе сердце нужно здесь, но и знания, много знаний. Вечерами, в одни и те же часы, Евгения приходит в библиотеку. Она садится всегда за третий стол от двери. Через стол от нее занимается молодой человек лет 25–26, студент пятого курса. Готовясь после окончания академии остаться на кафедре анатомии, он ежедневно штудирует различные анатомические атласы. Студент изредка отрывается от раскрашенных таблиц и смотрит в сторону Евгении. Девушка что-то пишет. Одета она просто, по-обычному — в отличие от многих своих подруг, которые «учёности» ради коротко подстригаются, носят синие очки, клеенчатые шляпы и короткие платья. Студент все чаще начинает поднимать голову от своих атласов. Наконец, он не выдерживает и обращается к девушке:

— Как я ни посмотрю в вашу сторону, вы все время что-то переписываете из учебника. Извините, для чего это вам?

Евгения настороженно смотрит на молодого человека. Она, сама большая насмешница, боится — нет ли здесь какого подвоха… Студент, между тем, решил разговор продолжить:

— Наши студенты берут в магазине нужные учебники и договариваются выплатить деньги в течение первых шести месяцев работы. Если и вы так поступите, то вам не понадобятся потом ваши записи.

— Нет, просто я привыкла делать себе заметки о прочитанном.

— Вы списываете операцию удаления зоба?

— Да, у меня больной с зобом.

— Однако об этой операции вам нужно лишь общее понятие.

— Общее понятие?

— Да, если учитывать требования ваших курсов.

— Ну и пусть. Мне знания нужны, а не общее понятие.

— Простите, — смутился молодой человек, — я только пожалел ваше время, потому что вы иногда теряете его напрасно.

— Вы так добры, благодарю вас.

— Нет, на самом деле, знание этой операции не понадобится вам ни для экзаменов, ни для практической работы.

— А вам понадобится? Да?

Студент умолк. Вскоре он собрал книги и вышел на улицу. Волнами набегал моросящий дождик. Было холодно, но молодой человек был терпелив. Прошло не менее часа. Наконец, появилась и она.

— Ваша фамилия Солонинина? — сразу же спросил студент. — Я слышал, как вы однажды выступали в библиотеке. Вы родом тоже из Пермской губернии. Больше о вас я ничего не знаю. Я…

Евгения рассмеялась.

— Да, вы. У вас теперь есть обо мне общее понятие, так вы сами, кажется, говорили. Зачем вам знать больше? Зачем же вы напрасно теряете время?

— Нет… Я, правда…

Эта встреча положила начало большой дружбе Евгении Солонининой и Павла Серебренникова.

Евгения все чаще и чаще в разговоре с подругами упоминает имя Павла Серебренникова. Ей нравится его гуманное отношение к людям, его целеустремленность, неутомимость в работе, логичность взглядов и действий. Вскоре пришла любовь.

Осенью 1876 года Евгения Солонинина и Павел Серебренников обвенчались. Евгения Павловна в то время училась на четвертом курсе. Павел Николаевич был принят помощником прозектора на кафедру анатомии, которой руководил всемирно известный профессор Грубер. Серебренниковы сняли квартиру на Васильевском острове. «Квартира была вполне студенческая, из самых бедных, и состояла из двух небольших комнат с неприглядной обстановкой, — вспоминала соученица Евгении Павловны Белозерская. — Такая же обстановка бывала и после у Серебренниковых, когда они приезжали в Петербург на короткое или более продолжительное время, если не останавливались у брата Евгении Павловны. Они помещались, обыкновенно, в самых неудобных меблированных комнатах и делали это не из скупости — оба они не отличались расчетливостью, — а по равнодушию к комфорту и другим материальным благам жизни».

Русско-турецкая война

В апреле 1877 года началась война между Россией и Турцией. Она возникла в результате подъема национально-освободительного движения на Балканах — в Болгарии, Боснии и Герцеговине, — а также в результате обострения международных противоречий на Ближнем Востоке.

Царское правительство, прикрываясь лозунгом «защиты братьев-славян», пыталось в войне с Турцией восстановить свое политическое влияние на Балканах. Ему была глубоко безразлична судьба болгар, сербов и других балканских народов. Только русская революционно-демократическая интеллигенция и широкие трудящиеся массы России искрение сочувствовали борьбе балканских славян за свою независимость.

Еще в 1876 году, во время сербо-черногорско-турецкой войны, в Сербии сражались тысячи русских добровольцев, действовали русские санитарные отряды. Болгарским повстанцам переводились большие суммы денег, собранных в России за счет добровольных пожертвований.

После начала русско-турецкой войны многие тысячи русских добровольцев отправились на Балканы. Среди них были и медицинские работники: профессора-хирурги, врачи, медицинские сестры и братья. В качестве врачей ехали студенты старших курсов Петербургской медико-хирургической академии. Проводы отъезжавших превращались в своеобразные демонстрации, во время которых русские люди приветствовали борьбу балканских славян за свободу.

В конце апреля 1877 года на театр военных действий уехал П. Н. Серебренников. Через месяц, досрочно сдав экзамены за четвертый курс, отправилась в действующую армию и Евгения Павловна. Вместе с двумя однокурсницами она получила направление в Браилов, старинный румынский город на левом берегу Дуная. Там Евгения Павловна стала работать в военном госпитале.

Госпиталь размещался в большом деревянном здании с широкими окнами. В нем на излечении находилось до 150 больных и раненых. Число их увеличивалось после крупных столкновений на фронте. С каждым днем труднее становилось работать заведующему лечебной частью госпиталя врачу Солдатову и его помощнику, одному из студентов медикохирургической академии. Их выручили прибывшие слушательницы врачебных курсов. Они осматривали и записывали поступающих раненых, помогали во время операций, накладывали повязки, наблюдали за больными, выполняли поручения госпитальной администрации.

По просьбе Евгении Павловны воспитанницам женских врачебных курсов поручили самостоятельное наблюдение и лечение пятнадцати раненых. Они с большой ответственностью относились к порученному делу. Вскоре врач Солдатов, их начальник, в беседе с корреспондентом одной газеты так оценил их работу: «Я теперь только узнал женские курсы и едва ли мог быть противником их».

Через Браилов часто проходили санитарные поезда. Сотрудники госпиталя встречали их. Они проводили осмотр поезда, оказывали неотложную помощь раненым.

Утром 21 июля к очередному поезду вышел один из молодых врачей и Серебренникова. Чуть поезд остановился, они поднялись в первый попавшийся вагон. Их сразу обдал резкий запах гниющей крови. Даже у привычного человека перехватывало дыхание. Во всех углах вагона слышались стоны. Наскоро наложенные повязки у многих давно свалились, а некоторые раненые вообще не перевязывались. Один фельдшер, сопровождавший раненых, не мог уследить за всеми. Было ясно, что воинам сразу после боя была оказана очень небольшая помощь.

Серебренникова и ее спутник немедленно приступили к перевязкам. Вскоре за ними пришли из других вагонов. Раненые потребовали коменданта и попросили задержать отправление поезда. Состав перевели на запасный путь. К раненым был вызван работавший в Браилове консультантом профессор Насилов, врачи, медицинские сестры, санитары. Через три часа всем раненым была оказана необходимая медицинская помощь. Только после этого поезд ушел.

Этот эпизод оставил в душе Евгении Павловны тяжелый осадок. Многое взволновало ее. «Почему раненых не сортируют? Почему им не оказали помощь на передовых позициях? — задавала она себе вопрос за вопросом. — Может быть, некому было оказать первую помощь?»… Быстро созрело решение: «Надо ехать туда, где льется кровь, где слышатся стоны и крики о помощи»…

Евгения Павловна подала рапорт о переводе ее на передовые позиции. Просьба была удовлетворена.

Вскоре Евгения Павловна, работая на перевязочных пунктах в боевой обстановке, своими глазами увидела, что значит война, как много самообладания, душевной теплоты, знаний требует она от каждого медицинского работника. Турецкие позиции были совсем рядом. Работали часто под обстрелом до полного изнеможения. Спать удавалось лишь в дороге. Не было отдыха и в дни затишья. Стояла нестерпимая жара. Жара, пыль, мухи делали свое дело. Многие раненые шептали лишь об одном: «Хоть бы во рту пополоскать». Их поили мутной болотной водой с отвратительным запахом. Больше пить нечего. В армии свирепствовали неведомые лихорадки, поносы. Больных поступало вдвое больше, чем раненых.

В конце сентября 1877 года Серебренникова тяжело заболела. Ей пришлось лечь в военный госпиталь. Переходя из одного госпиталя в другой, она на себе испытала качество медицинского обслуживания в царской армии. Тысячи больных и раненых скоплялись на станциях — без пищи, без крова, без перевязок. Очередность эвакуации не соблюдалась. Кто чувствовал себя лучше, уезжал в тыл, а тяжело раненые часто оставались на несколько дней где-нибудь на станции, под рогожным навесом.

Серебренникова снова попадает в Браилов. Здесь ее помещают в недавно организованный госпиталь Красного креста. Этот госпиталь не идет ни в какое сравнение с госпиталями военного ведомства. В нем больным дают тонкое белье, хорошую пищу, обеспечивают внимательным уходом. Это и понятно. Общество Красного креста — организация самодеятельная. Оно существует на собранные среди населения средства и не жалеет их на содержание больных и раненых.

Евгения Павловна, едва оправившись от болезни, стала помогать медицинскому персоналу госпиталя.

Находившийся тогда в Браилове главный уполномоченный Красного креста в Румынии Рихтер пригласил Серебренникову на работу в общество. Евгения Павловна согласилась. Ее назначили одним из уполномоченных Красного креста в непосредственной близости к фронту. Серебренникова бывает во многих местах Румынии и Болгарии. Она встречается с многими людьми. Это помогает ей лучше узнать жизнь, организацию госпитального дела.

Поздней осенью трудно было транспортировать раненых по бездорожью. Пришлось арендовать за дорогую плату помещения под госпитали в местных селениях. Большой оперативности и средств требовало оборудование госпиталей. Здесь многое зависело от инициативы уполномоченных.

В то время со всей Европы к театру военных действий съехались разного рода дельцы и аферисты. Мечтая о наживе, они услужливо предлагали «целительный от смертельных повреждений пластырь», «дезинфицирующее средство, угрожающее гибелью всем миазмам», «консервы, способные заменить все питательные начала», «спасательный аппарат, могущий восстановить в одно мгновение действие различных членов» и многое другое. Серебренникова с большим удивлением замечает, что почти за каждым из этих дельцов стоит кто-нибудь из русских высокопоставленных чиновников. Евгения Павловна понимала: отклоняя грязные предложения дельцов и аферистов, она могла нажить себе в лице их покровителей врагов. Порою так и получалось. Но для Серебренниковой общие интересы важнее. Она терпеливо отделывается от назойливых проходимцев.

Работа уполномоченного была по душе Евгении Павловне. Она удовлетворяла ее не менее лечебной. Евгения Павловна практически убедилась, что лечение больных и уход за ними в большой мере зависят от хорошей организации госпитального дела.

Вместе с другими представителями Красного креста Серебренникова участвует в переговорах с турками в Сан-Стефано в феврале 1878 года.

После заключения мира Серебренникова была награждена знаком Красного креста и медалью за участие в войне.

Хорошо проявили себя и другие воспитанницы женских курсов. Говоря об участии медицинского персонала в войне, полевой военно-медицинский инспектор в феврале 1878 года докладывал начальнику штаба действующей армии: «Слушательницы женских врачебных курсов при непомерном рвении, сознательном понимании дела, выказали себя с самой лучшей стороны и доставленною ими хирургическою и терапевтическою помощью в госпиталях вполне оправдали, в этом первом опыте, ожидания высшего медицинского начальства».

В Румынии Евгения Павловна встретилась со своим мужем. В сентябре 1878 года они снова приехали в Петербург. Евгении Павловне предстояло окончить курсы (срок обучения на них был увеличен). Павел Николаевич возобновил, свои занятия на кафедре анатомии у Грубера.

Начало врачебной деятельности

Еще до окончания Евгенией Павловной врачебных курсов Серебренниковы часто подумывали о своей дальнейшей работе. Евгении Павловне, собственно, все было ясно. Она давно решила работать только среди простого народа. Павел Николаевич сначала колебался. Он со студенческой скамьи выбрал научную деятельность. Но его мучили сомнения. «Удастся ли здесь, в анатомическом театре, встретиться с общественными вопросами? — размышлял он. — Смогу ли я здесь помочь народу, жить с ним едиными мыслями и делами?.. Быть лекарем? Всегда одни и те же жалобы, одни и те же нужды… Есть ли у практического врача условия для постоянного роста, для научной работы?.. А Рудановский?»

Серебренниковых давно привлекала деятельность врача Петра Васильевича Рудановского. Павел Николаевич слышал о нем еще в детстве. Позднее, работая у Грубера, он познакомился с исследованиями Рудановского по анатомии и гистологии нервной системы, с его замечательным атласом нервной системы, изданным в Париже, узнал, что Рудановский впервые применил в гистологии приготовление срезов из замороженных тканей. И все это Петр Васильевич успевал делать помимо своей основной деятельности: он отвечал за работу медицинской части демидовских заводов Тагильского горного округа. Рудановский организовал неплохую медицинскую помощь населению в своем районе, создал музей, библиотеку, написал целый ряд научных работ, вместе с П. В. Кузнецким открыл в Нижнем Тагиле фельдшерскую школу. Он был известен далеко за пределами Урала.

В первых числах января 1880 года Павел Николаевич ездил в Нижний Тагил к Рудановскому.

Его встретил крупный мужчина лет пятидесяти с высоким лбом и усталыми добрыми глазами. Серебренников заметил, что лицо у Петра Васильевича бледное, одутловатое. «Не легко, видимо, ему», — подумал Павел Николаевич.

Беседа была не очень долгой, но содержательной. Рудановский покорил слушателя своей убежденностью, неподдельной страстностью. Молодой врач понравился Петру Васильевичу, и он предложил ему работу в Нижне-Салдинском заводе. Серебренников высказал свои опасения относительно научной работы.

— Это вы зря, батенька, — запросто сказал Рудановский. — Все будет от вас зависеть. Приезжайте на Урал — и все тут. Не пожалеете…

Петр Васильевич вспомнил свою молодость, все свои пути и дороги к науке и тяжело вздохнул. Потом он продолжал:

— Вы здесь встретите много неполадок, но никогда не действуйте по первому импульсу. Осмотрительность, осторожность — прежде всего. Они помогут вам избежать многих ошибок. Не старайтесь показать, что вы умнее окружающих. Люди будут ценить, уважать ваш ум, но не ждите от них каждый день, симпатии, откровенности. Для сближения с ними нужны непосредственность и душевное расположение. Местное начальство, пока вы ему поддакиваете и ничего нового не предлагаете, будет довольно вами. Но чуть вас заинтересует научная постановка дела, едва лишь заикнетесь о помощи народу вообще и выйдете за рамки определенного вам круга действий, вас постараются не понять, будто вы говорите на ином языке. Неизвестно откуда появятся препятствия, недовольство вами, какое-то отчуждение. Да что там…

Рудановский повел своей большой жилистой рукой в сторону окна, за которым наполовину в снегу чернели домики рабочего поселка:

— Лишь бы они понимали…

Павел Николаевич, ненадолго заехав в Пермь, возвратился в Петербург. Супруги твердо решили принять предложение Рудановского. После окончания Евгенией Павловной врачебных курсов они приехали в Нижне-Салдинский завод.

Больница, которую приняли под свое начало Серебренниковы, представляла убогое зрелище. Работавший здесь фельдшер жил где-то на окраине поселка и очень редко бывал в больнице. Больничный смотритель запустил все хозяйство. Предоставленные самим себе, больные утром разбредались по домам и приходили в больницу поздно вечером, часто пьяными. Многие сами назначали себе лечение, лечились у знахарей.

Серебренниковы взяли на себя все хозяйственные заботы. Они отремонтировали больницу, установили порядок в ней.

Население быстро привыкло к молодым врачам. Оно потянулось к ним не только с жалобами на недуги, но и за юридическими советами, с просьбами о материальной помощи.

Через несколько месяцев Серебренниковы по приглашению Ирбитской городской управы, а также идя навстречу пожеланиям родственников, переезжают в Ирбит. В письме к своему гимназическому учителю А. В. Кролюницкому Евгения Павловна так рассказывала об этом периоде жизни: «Кончила я курс в 80-м году и, полные желания служить народу, я и мой муж бросили Питер, где муж был на профессорской дороге (уже ассистентом), поехали в завод Салду. Как теперь помню я момент въезда, когда я, увидав множество (в заводе 12000 жителей) покосившихся избушек, дала молча себе слово быть другом в каждой из них. При приложении этой задачи на практике мне частью пришлось узнать и радость и горе. Радость была та, что народ, и не только бабы, но и мужики, отнеслись ко мне, как к врачу, с полным доверием. Горе же заключалось в том, что сойтись, слиться с народом, как мечтали мы в Петербурге, у меня не оказалось никакой способности. Все выходило искусственно. Чутье подсказало, что лучше не притворяться, а быть самой собой. Муж же мой как нельзя лучше был в этой роли.

Прожили мы там хорошо, но недолго. Полюбил нас и народ, и интеллигенция местная, но просьбы родных перетянули на Ирбит, и с горькими слезами, провожаемая множеством людей, рассталась с Салдой, о которой и теперь вспоминаю с самым лучшим чувством.

По приезде в Ирбит картина совершенно меняется. Те радости, которые удовлетворяли меня в Салде, исчезли: довольство от успеха лечения — потому, что я уже чувствовала себя тверже и привыкла, что так и следует быть; а радости по случаю излечения пациента — потому, что контингент их стал другой и самый несимпатичный: мещане, купцы, гоголевские чиновники, которые норовят потом тебя же обвинить, осудить, почесать язычок. Редко попадалась симпатичная семья из среднего или простого класса, где можно было отдохнуть душой и где после леченья устанавливалась и нравственная связь. Кроме того, стала чувствоваться тяжесть частной практики (я ведь была не на службе), вследствие несоразмерности траты времени с продуктивностью труда и вследствие невозможности вести свое дело научно, как, например, в больнице; приходилось подчиняться обстановке, капризу и проч. Все это было и в Салде, но сгоряча многое не замечалось и затушевывалось суждением, что служу рабочему человеку…

Зато в другом отношении Ирбит дал то, чего не было в Салде, — это так называемая общественная деятельность. Муж мой в качестве городского врача должен был заботиться о санитарном улучшении города. По поводу этого ему приходилось и много говорить, и писать, и сталкиваться со всеми представителями города, наживать и друзей и врагов, и и противников, и адептов. Я тоже принимала в этом участие. Кроме того, сблизились с молодежью, с учителями городскими и сельскими. Я готовила несколько девушек в фельдшерицы, муж читал на учительском съезде анатомию и гигиену, и благодаря всему этому у нас образовался большой и тесный кружок молодых и уже солидных людей с хорошими стремлениями. Теперь я с хорошим удовольствием вспоминаю эти три года, которые жили в Ирбите».

Медицинское обслуживание, и особенно санитария, в Ирбите находилось в плачевном состоянии. За период с 1801 по 1871 год здесь на каждые сто рождений приходилось 99 смертей, а с 1864 по 1871 год — даже 120 смертей. Население города и уезда страдало из-за тяжелых антисанитарных условий. Ежегодная Ирбитская ярмарка способствовала увеличению заболеваемости.

В Ирбите немало занимались обсуждением различных проектов по улучшению санитарного состояния города и уезда. Земство пыталось создать видимость работы в этом направлении, Но дело от этого не двигалось вперед. Не было исполнительного органа, который бы развернул практическую деятельность. Эту роль попыталась выполнить в 1881–1882 годах созданная по инициативе Серебренникова санитарная комиссия. Павел Николаевич был избран председателем комиссии, Евгения Павловна — ее секретарем.

В программе деятельности комиссии видное место занимало изучение условий, влияющих на здоровье населения. Члены комиссии установили карточный учет заболеваемости и смертности, организовали однодневную перепись населения. Они провели нивелировку города для устройства водостоков и дренажа, так как в сырое время года по улицам Ирбита из-за грязи невозможно было пройти.

Евгения Павловна и врач стоявшего в Ирбите пехотного батальона И. Потехин сделали анализ воды ирбитских водоемов. Они начали борьбу с загрязненностью питьевой воды.

Через три месяца после приезда в Ирбит Серебренникову избирают председательницей местного попечительства о бедных. По ее инициативе попечительство устроило приют на тридцать детей.

В Ирбите Серебренниковы встретились с И. И. Моллесоном, о котором они много говорили еще в медико-хирургической академии и деятельностью которого восхищались. Вместе с Моллесоном они работали в уездном врачебном совете. Знакомство перешло в дружбу.

В 1882 году в журнале «Врач» было напечатано письмо из Ирбита, подписанное Серебренниковыми, Моллесоном и еще тремя врачами. В нем говорилось: «Покорнейше просим напечатать во «Враче», что мы, нижеподписавшиеся — врачи Ирбитского уезда Пермской губернии, — для поддержания женских врачебных курсов обязуемся пока в течение 5 лет каждый год вносить по 1 % из нашего жалованья и на нынешний год посылаем вам 85 руб. (деньги переданы проф. Бородину А. П.). Мы думаем, что если бы согласились сделать то же и все остальные наши товарищи в России, чего мы от всей души желаем, то могла бы собраться сумма, которая составила бы серьезную помощь для указанной цели».

Все ирбитские врачи были горячими поборниками женского образования. Это несмотря на то, что к этому времени в стране усилилась реакция, возглавил которую министр внутренних дел Д. Толстой.

Подъем общественного движения, покушение в марте 1881 года на Александра II вызвали замешательство правящих кругов России, но вскоре царское правительство повернуло к еще более свирепой реакции.

В августе 1881 года вышло «Положение о мерах к охранению государственной безопасности и общественного спокойствия», по которому администрация по своему усмотрению имела право закрывать учебные заведения, торговые и промышленные предприятия, органы печати. Правительство в передовой русской молодежи стало видеть не надежду России, а злую силу, нуждающуюся в хорошей узде и ежовых рукавицах. Женский вопрос был объявлен измышлением вредных умов. Были забыты хорошие отзывы о работе женщин-врачей в русско-турецкую войну. В печати все чаще стали появляться клеветнические измышления по адресу женских врачебных курсов, которые в 1882 году были закрыты. Вскоре закрылись высшие женские курсы в Москве, Киеве, Казани.

Прогрессивно настроенная интеллигенция Ирбита не теряла надежды на лучшее. Светлым пятном на фоне реакции была в Ирбите квартира Серебренниковых.

Серебренниковы принимают деятельное участие в съезде учителей, собравшемся в Ирбите летом 1883 года. Павел Николаевич читал на нем популярные лекции по школьной гигиене. Известный педагог Н. Ф. Бунаков вспоминал о том времени: «Серебренниковы много света и тепла вносили в занятия учительского съезда и в семью ирбитского учительства… Евгения Павловна постоянно присутствовала на занятиях съезда среди учителей и учительниц, а вне этих занятий учительство группировалось около нее; сами собой установились беседы, столь же непринужденные, сколько и содержательные… Это была женщина, богато одаренная от природы, обладавшая не только многосторонними и серьезными знаниями, но и теплым, отзывчивым и любвеобильным сердцем, настойчивым энергическим характером и самыми чистыми идеальными стремлениями, да не в словах только, а на самом деле».

Евгения Павловна заботится о досуге учителей. Под ее руководством для учителей и в пользу их была поставлена пьеса «На пороге к делу», в которой Серебренникова играла и сама. В свободные от заседаний вечера она устраивала поездки учителей за город..

Большая общественная деятельность не отвлекала Евгению Павловну от лечебной работы. Свободной должности врача в Ирбите не было. Серебренникова по своей инициативе оказывает больным бесплатную помощь. Городская дума вынуждена была назначить ей ежегодное пособие в 600 рублей.

Особое влияние на дальнейшую судьбу Серебренниковых оказала работа в санитарной комиссии. Эта комиссия собрала большие материалы по здравоохранению Ирбитского уезда, и Павел Николаевич решил использовать их при написании докторской диссертации. Вместе с Евгенией Павловной он начерно написал диссертацию. Ему требовалась поездка в Петербург для ее завершения. Изучая материалы санитарной комиссии, а также другие материалы Евгения Павловна заметила, что в Пермской губернии очень большой процент глазных больных. Это натолкнуло ее выбрать специальность врача-глазника. Но для этого нужна была специализация.

В сентябре 1883 года Серебренниковы уезжали из Ирбита в Петербург. Отсутствовавший на проводах Моллесон прислал Серебренниковым приветственное письмо-адрес, называя их «Ein ganzer Mensch — цельный человек».

Характеры Павла Николаевича и Евгении Павловны удачно дополняли один другой. Общие взгляды на жизнь, совместная работа, умение уважать интересы другого — все это помогло Серебренниковым избежать того ужаса одиночества, на который обрекались в те годы многие люди интеллигентного труда.

В Петербурге Евгения Павловна работала сверхштатным ординатором в глазной клинике профессора Добровольского, затем у профессора Магавли, под руководством Донберга, а также на домашнем приеме. Ценные практические навыки приобрела она на амбулаторных приемах в общине святого Георгия. О результатах этой работы Серебренникова доложила в своей первой печатной статье «Отчет по глазной амбулатории при общине святого Георгия в С.-Петербурге за 1884 г.».

Весной 1885 года Павел Николаевич успешно защитил диссертацию. Полные сил и надежд Серебренниковы отправились в Пермь.

В Перми

Пермь встретила Серебренниковых недружелюбно. Павел Николаевич, имея докторскую степень и приверженность к санитарии, вынужден был устроиться школьным врачом. Не могла найти работу по специальности и Евгения Павловна. Ей не хотелось заниматься частной практикой. Она мечтала о других масштабах деятельности. Лечить больных бесплатно, как это было в Ирбите, и жить на средства мужа Евгения Павловна считала теперь неудобным для себя. Она пытается найти выход из создавшегося положения.

В единственной крупной больнице Перми — Александровской, как и во всех земских больницах России, в то время не было глазного отделения. В городе не было штатной должности врача-глазника. Но у Серебренниковых теплилась, надежда на то, что в скором времени при земской больнице может быть открыто глазное отделение.

Офтальмологическая наука в России развивалась. Постепенно улучшалась помощь людям, страдающим заболеваниями глаз. В связи с этим количество выявленных больных росло. Состоявшийся в 1885 году Первый всероссийский съезд глазников поставил вопрос об открытии глазных отделений в земских больницах. Пермское губернское земство в свое время считалось одним из самых прогрессивных, и можно было надеяться, что оно поддержит предложение съезда.

Но пока отделения нет. Евгения Павловна решила заняться лечением бесплатно. Она обратилась к старшему врачу Александровской больницы Земблинову с просьбой разрешить ей вести прием амбулаторных больных. Земблинов в принципе ответил утвердительно, он даже сам мечтал о глазном отделении, ему необходимо лишь отношение губернской земской управы. Серебренникова побывала в управе, но там сослались на отсутствие места, на невозможность пересмотра смет текущего года. Не помогли Евгении Павловне ссылки на то, что глазные больные из Перми ездят лечиться в Казань, что Пермская губерния по глазным заболеваниям занимает одно из первых мест. Чиновники из управы отнеслись к Серебренниковой весьма недоверчиво. Они сразу заметили: за ее горячностью и простотой скрывается сознание собственного достоинства, требовательность, энергия. Они-то не раз убеждались: с такими людьми хлопот потом не оберешься. В желании Евгении Павловны работать бесплатно, чиновники видели лишь стремление к независимости. Их устраивал другой человек, более сговорчивый, обремененный заботами о материальном благополучии. Земская управа наотрез отказала в просьбе единственному на всю губернию глазному врачу.

Серебренникову угнетает равнодушие окружающих, томит вынужденное безделье. Иногда жизнь кажется ей мелкой и бесцельной, но она не хочет сдаваться.

Общественная жизнь Перми в то время чуть теплилась. Уныние, неверие в свои силы, пресмыкательство перед сильными мира сего были распространены среди интеллигенции.

К восьмидесятым годам в Перми под влиянием политических ссыльных был создан ряд кружков, в которые вошли местные интеллигенты, учащиеся, рабочие. В кружках изучалась нелегальная литература, кружковцы оказывали материальную помощь политическим заключенным. Движение росло и ширилось, пока не было захлестнуто докатившейся до Перми волной реакции. В декабре 1883 года по доносу провокатора в городе начались массовые аресты. Царские власти заключили в тюрьму и сослали в Сибирь около семидесяти наиболее активных участников кружков.

К приезду Серебренниковых в Пермь среди интеллигенции города еще не рассеялась тягостная обстановка отчужденности, взаимной подозрительности. Как и повсюду, значительная часть народнической интеллигенции отказалась от борьбы с царизмом, отошла от общественной жизни.

Все эти события, конечно, не могли не сказаться на самочувствии Серебренниковой.

Евгения Павловна всеми силами стремится доказать необходимость открытия глазного отделения. Наконец, лед тронулся. Земская управа разрешила амбулаторный прием глазных больных в Александровской больнице. Теперь осталось лишь договориться с Земблиновым.

— С помещением у нас трудновато, — говорит старший врач, — но ничего, придется потесниться немного…

С помещением, действительно, очень трудно. Евгению Павловну поместили в том же кабинете, где дергают зубы и перевязывают хирургических больных. Но это не останавливает ее, и она начинает готовить инструменты к приему.

Сначала к Серебренниковой обращались только случайные больные. Но вскоре весть о новом докторе распространилась по всему городу. На приеме появилась очередь.

Потянулись больные из ближних, затем из дальних уездов. Приемы росли, вместе с ними рос и авторитет Серебренниковой. Однажды к ней в кабинет, нащупывая дорогу палкой, вошел высокий старик. Недавно еще сильный и властный, он теперь стал обузой в родной семье. Сыновья, не желая кормить его, говорили: «Собачьей кожей оброс, помирать пора». А причиной всему — слепота. Старик просит сделать все, что угодно, лишь бы восстановить часть зрения. Случай оказался не из тяжелых. Евгения Павловна поочередно извлекла из глаз старика помутневший хрусталик и выписала ему очки. Старик прозрел. Живой рекламой ходил он по городу, рассказывая всем о молодом докторе, исцелившем его от слепоты.

Однажды осенним пасмурным утром Серебренникова заметила, что на крыльце дома, в котором она жила (теперь угол улиц газеты «Звезда» и Луначарского), собралось несколько человек. Это были больные. Они ждали ее. С этого дня часто, особенно в летнюю пору, больные встречали Серебренникову на крыльце ее дома и три квартала сопровождали до амбулатории.

Наконец-то желание Евгении Павловны сбылось. При Александровской больнице открылось глазное отделение — первое в России глазное отделение при земской больнице. В хронике шестого номера «Врача» за 1886 год появилась такая заметка: «Волжский вестник» сообщает ряд отрадных известий из Пермского земства… 20 января Пермское губернское земское собрание постановило открыть при губернской больнице особое глазное отделение, поручив заведывание им врачу-специалисту г-же Серебренниковой. Имея в виду массу глазных больных, пользующихся у г-жи С., и то обстоятельство, что до сих пор она работала в больнице бесплатно, собрание постановило назначить ей жалованье не 1200–1500 р., как предлагала управа, а 1800 р.».

Открытие глазного отделения окрылило Серебренникову. Впоследствии она писала А. В. Кролюницкому: «С устройством в Перми начинается медовый месяц моей врачебной деятельности, зато муж делается, как он выражается шутя, «жертвой женского вопроса», потому что в Перми было место мне и не было ему. Я поступила на земскую службу, а он стал заниматься частной практикой, т. е. высуня язык ездить по больным целый день, а часто и ночь.

Дело было так: я сначала предложила устроить бесплатно прием глазных больных в земской больнице. Дело пошло неожиданно хорошо, больные стали являться массами. Земское собрание в виду этого решило открыть глазное отделение, пригласив меня заведывать им и объезжать, кроме того, те места губернии, где много слепых и больных глазами. Название мое — губернский окулист. Вы не можете себе представить, какое блаженное состояние я ощутила!.. Во-первых, за женский вопрос. Мест губернского окулиста всего 7–8 в России. Любой мужчина погнался бы за ним, и вот это место имеет женщина! Во-вторых, за себя — наконец-то — я примкнула к какой-то общественной машине; я — в больнице. Из году в год будут лечиться у меня сотни и тысячи крестьян, и таким образом у меня появится связь с одной, десятками, сотнями сел и деревень; кроме того, я буду в среде многих врачей, земцев, участником съезда и т. д. и т. д.; словом, буду уже не пятой спицей в колеснице. Я была буквально на седьмом небе. Весь первый год прошел как в чаду. Дело шло хорошо — больные любят, зовут «кормилица», «родная» и т. п. Земство со мной носится, как с писаной торбой, прекраснейший человек — старший врач, хороший человек женщина-врач — гинеколог, да и прочие ничего, все живем дружно и действуем; устроили фельдшерскую школу, были на съезде — я делегатом; зажили, как говорится, на славу…»

В первые годы работы окулистом Серебренникова особенно большое внимание уделяла лечению катаракт. Катаракта — это помутнение глазного хрусталика или его сумки. Она может возникнуть от ушиба и при длительной болезни, при ожогах и отравлениях, в раннем детстве и в глубокой старости у больного постепенно падает зрение, очертания предметов становятся неясными, наконец, остается способность отличать лишь свет от тьмы. В принципе лечение катаракты просто: врачу необходимо убрать мешающий прохождению световых лучей помутневший хрусталик, заменив его стеклянной линзой очков. Но это не простая операция. Исход ее зависит от состояния больного, от метода операции, от старательности и опыта врача.

За два с половиной года Серебренникова сделала триста операций катаракты, а всего за одиннадцать лет работы в Перми — более тысячи ста. Многим людям дала она возможность видеть, работать, ощущать радость жизни.

В глазном отделении Пермской областной больницы в небольшом ящике за стеклянной дверкой стоит несколько банок. На одной из них этикетка с едва заметной надписью: «Врач Серебренникова, с 1885 года». На других, с более ясными этикетками, фамилии Иванова, Чирковского, Чистякова. В этих банках хранятся хрусталики, извлеченные окулистами, работавшими и работающими в Александровской больнице.

Серебренникова творчески подходила к операциям катаракты. В то время офтальмологи спорили о способах проведения этих операций и о послеоперационном режиме. На обсуждаемые вопросы Евгения Павловна искала ответы в своей практической работе. Она применяла различные способы проведения операций, выбирая наилучший, выступала в связи с этим в медицинских журналах. Применявшийся для повязки плотный фланелевый бинт Серебренникова заменила более легким, марлевым.

Спорным был вопрос о послеоперационном режиме. Одни говорили: после операции нужен недельный покой. Другие предлагали операцию делать амбулаторно, ссылаясь на то, что некоторые больные после операций катаракты сами встают со стола и уходят и что, дескать, осложнений после этого отмечено не было. Но как бы то ни было скудость больничных средств, плата за лечение в стационаре при бедности многих больных заставляли сокращать сроки лечения. Серебренникова резко возражала против подобного послеоперационного режима. «Мне кажется невозможным и уже отнюдь не научным, — писала она, — принимать какой бы то ни было режим на том основании, что «сходит с рук»… Глаз — орган весьма выносливый, и все погрешности часто проходят бесследно, но это не причина признавать режим, который явно расходится с нашими теоретическими рассуждениями».

В первое время послеоперационный режим в глазном отделении Александровской больницы был легким: больной сам уходил из операционной. Затем порядок изменился: больным стали разрешать ходить только на третий день после операции. Этот порядок Серебренникова установила в результате тщательной проверки чужих данных и после своих настойчивых наблюдений.

Чтение специальной литературы, чуть не ежедневные встречи с больными, операции давали Серебренниковой богатый материал для наблюдения. Евгения Павловна не просто замечает и фиксирует факты, а старается найти между ними взаимосвязь, сделать на основе их определенные выводы, обобщения. Серебренникова целиком отдает себя любимому делу.

Операционный день. Больных к операции готовят долго, но сама она проходит быстро. Это несмотря на то, что Серебренникова оперирует одна, без ассистентов. Она все делает скоро.

Евгения Павловна чуть улыбнулась, вспомнив, что на вечер взяты билеты в оперетку. Павел Николаевич давно ждал случая посмотреть «Нищего студента». «Сегодня нельзя задерживаться», — думает она.

После операции Евгения Павловна обходит больных. В каждой из четырех палат ее ждут. Больные приветливо улыбаются, каждому хочется с ней поговорить, задержать у своей койки. Сделав перевязки, Евгения Павловна уходит в терапевтическое отделение, — там ее просили проконсультировать двух больных.

Уже три часа. В амбулатории ожидают приема более тридцати человек. Некоторые из них здесь уже не первый раз. Много времени отнимает выписывание лекарств, учет, заполнение амбулаторных карточек — все приходится делать самой. Больные прибывают еще и еще. Тени за окном вытягиваются.

Скоро во дворе больницы появилась серая лошадь, запряженная в простенькую пролетку. Это Павел Николаевич прислал за супругой.

Наконец Евгения Павловна проводила из своего кабинета последнего больного. Она быстро сняла халат и вышла в коридор. Неожиданно навстречу ей еще двое: старушка и молодой мужчина — слепой.

— Вы к кому?

— К Серебренниковой, да говорят уж поздно.

— Ну, уж если пришли, заходите. Больному никогда не поздно.

Не надевая халата, Серебренникова осматривает глаза больного. Зрачки расширены, правый на свет реагирует, левый — зловеще спокоен. «Так и есть, — подумала Евгения Павловна, — левый сосок атрофирован». Потом она беседует с больным и его матерью и вместе с ними выходит во двор больницы. Дорогой она вдруг вспомнила: «Павел Николаевич, наверное, устал ждать?» Но Евгения Павловна знает: муж попытается сделать так, чтобы она не чувствовала себя неловко за свое опоздание.

Ей дорог этот человек, в котором проявляющиеся иногда грубые манеры уживаются с редкой природной деликатностью и тактичностью. Бывший семинарист, он до сих пор, например, не может усвоить, что не принято чистить ногти в присутствии других, тем более при разговоре с кем-нибудь. Но он не покажет и вида, что жалеет о пропущенном действии спектакля.

— Вот и дом. Здесь все так радостно, привычно, близко. Сколько здесь родилось сбывшихся и еще не сбывшихся мечтаний.

— Давно? — спрашивает Евгения Павловна у мужа.

— Нет-нет, тоже только приехал.

— Да?

Евгению Павловну провести трудно. Она чуть-чуть качает головой из стороны в сторону и внимательно смотрит на мужа. Неожиданно они оба смеются.

— Однако у тебя случилось что-то? — спрашивает Павел Николаевич.

— Случилось. Был больной с атрофией зрительного нерва… Человек здоров, полон сил, а просит о помощи. Помощи нет.

— Что же делать? Медицина в этом случае пока бессильна

— А если я испробую вытяжение зрительного нерва?

— Но кто же так лечит?

— Векер отмечает успех.

— Статью Векера я читал. Однако операцию он основывает лишь на нескольких случаях. А правильность доводов никто еще не подтвердил, никто не проверил и метода.

— Ты хочешь, чтобы я подождала, когда появятся отклики?

— Вот именно. Так поступил бы любой зрелый врач.

— Нельзя ждать. Левым глазом больной не видит, правым чуть ощущает свет, скоро и здесь наступит полная атрофия… Когда я стану зрелым врачом, поздно будет говорить о помощи. Нужно искать, надеяться, проверять…

— Для этого есть профессора. У них есть опыт, клиники, все условия… В случае неудачи — тебе не простят. Спросят, имела ли ты моральное право экспериментировать на человеке.

— Не знаю, есть ли у меня это право, но я обязана помочь больному любой ценой.

Разговор о больном с атрофией зрительного нерва затянулся. Супруги не могли закончить его и по дороге в театр, хотя уже давно запаздывали..

Спустя несколько дней Серебренникова оперировала больного, сделав вытяжение зрительного нерва. Через неделю совершенно не видевший до этого левый глаз различал движение руки и блестящие предметы. Значительно лучше стал видеть правый глаз.

В 1886 году в журнале «Врач» появилась статья Серебренниковой «К вопросу о вытяжении зрительного нерва», которая вызвала интерес не только в России, но и за границей. Она была перепечатана в некоторых зарубежных специальных журналах.

Много сил Серебренникова положила на борьбу с трахомой — заразным заболеванием, дававшим наибольший процент слепоты. Трахома страшна своей длительностью. Во времена Серебренниковой было предложено много способов борьбы с трахомой, но все они были не радикальными.

В 1886 году доктор Щепкин описал свой метод лечения трахомы карболовой кислотой. Серебренникова проверила новый способ и в 1887 году в журнале «Врач» сообщила о неутешительных результатах своих наблюдений. В дальнейшем подтвердилось, что метод Щепкина не оправдал себя.

Борясь с трахомой, Серебренникова применяла самые разнообразные способы лечения, отыскивая наилучшие… Но она понимала, что дело здесь не только в лечении. Она знала, в каких антисанитарных условиях живет простой народ, особенно крестьяне. Стоило в семье заболеть трахомой одному, как заражались и другие. Были случаи, когда больные матери выделения из своих глаз втирали в глаза детям, говоря: «Пусть сразу переболеют». Серебренникова не раз говорила с гневом: «Врач ли им нужен! Никакое предупреждение и лечение болезней не будет успешным, пока не настанет материального благополучия в каждой семье, пока не поднимется культура народа». О профилактике трахомы Серебренникова писала: «Борьба с этой болезнью, в смысле предупреждения, — пока вещь непостижимая. Только просвещение и известный материальный достаток масс даст место гигиене в народной жизни. Пока же можно говорить только о расширении врачебной помощи…»

Многих врачей в царской России волновали эти же мысли. Человек, склонный к анализу и не лишенный умения наблюдать, в конце концов неизменно приходил к выводу, что болезни — зло социальное и лечить их надо, прежде всего, улучшением условий жизни. Натуры слабые, не приспособленные к борьбе, равнодушно выписывали «кали бромати», дорожа своим спокойствием. И только сильные люди, не поддающиеся ржавчине равнодушия, вступали в настоящую борьбу за человека, насколько это позволяло время и обстановка.

Серебренникова часто беседует с больными, занимается с приехавшими к ней на специализацию врачами, обучает фельдшеров, настаивает на полном излечении трахоматозных больных. Она с уверенностью, завидной для многих преподавателей, пишет: «Если обратить внимание на подготовку фельдшеров в этом направлении, то мы значительно уменьшим это зло. По крайней мере, за учеников нашей школы я ручаюсь, что они сумеют распознать и вылечить трахому». Считая трахому социальным злом, Серебренникова на шестом губернском съезде врачей добивается занесения этого заболевания в категорию заразных болезней, подлежащих бесплатному лечению.

Серебренникова не замыкалась в своей специальности. Углубленная теоретическая и практическая работа по медицине не заслоняла от нее жизни и человека. Самые обыкновенные ежегодные отчеты о работе глазного отделения и амбулатории, другие официальные материалы Серебренникова умела наполнить жизнью. Эти документы волнуют, толкают на размышления.

В отчете за 1886 год, например, Евгения Павловна горячо заступается за тех больных, которые в глазное отделение были приняты с «мелкими» заболеваниями или находились в нем после излечения. Свой «либерализм» Серебренникова объясняла стесненным материальным положением больных, невозможностью поехать домой, риском послеоперационных осложнений и т. д. В губернской управе отчетом Серебренниковой остались недовольны, особенно ее защитой больных. Нового врача решили осадить, прибрать к рукам.

Чиновники из управы тайно от Серебренниковой проверили, с какими болезнями в глазном отделении лежат больные из Оханского уезда. Затем они писали в своем заключении: «Не менее ½ больных из жителей Оханского уезда, пользованных в Александровской больнице, судя по диагнозам, обозначенным в списках, не требовали, по самому роду болезни, больничного лечения… Многие из тех больных, которым требовалось это лечение, например, по глазным болезням, сифилитики, могли быть отправлены в больницы уезда…»

Случай с «проверкой» еще раз напомнил Евгении Павловне о незавидном положении земского врача. Сегодня он, все забывая, работает не покладая рук. Сегодня он нужен обществу… А завтра чиновники выкинут его с работы — кто тогда встанет на его защиту? Серебренникова знает: там, в управе, хотят, чтобы она смирилась, замолчала, отошла в сторону, успокоила себя какой-нибудь куцей философией, вроде «плетью обуха не перешибешь». Но она не может так! И в отчете за 1887 год она дает резкую и справедливую отповедь чиновникам из губернской управы.

«За отчетный год, — писала Серебренникова, — в глазном отделении из Оханского уезда находилось 44 больных. Все 44 случая, принятые в больницу:

1) были настолько серьезны, что субъекты, страдавшие ими были или совсем, или почти слепы;

2) болезни эти многие имели по нескольку лет (1, 2, 5 и 10 л.), стало быть, должны же были, наконец, быть приняты в больницу и лечимы;

3) помощь, в которой они нуждались, была из 44 случаев в 39 оперативная.

Из всего этого явствует, что отказать в принятии в больницу и помощи таковым больным было бы не совместимо ни с гуманностью, ни с обязанностью врача.

Кроме того, я должна сказать, что никакой врач не возьмет на себя роль судьи знаний и искусства своих товарищей; определять, не зная ни лиц, ни средств, ни помещения, что такие-то болезни там-то могут лечить, а эти не могут. Очень возможно, что в других больницах все операции и все лечение ведется в 10 раз искуснее, но раз я врач, заведующий глазным отделением, то я не вправе уклоняться от лечения тех болезней, которые грозят зрению и требуют серьезного, по моему мнению, вмешательства. Отказывая им, я нанесу двойной вред тем, которых я отошлю обратно, на новые поиски врача и лечения, и тем, которые, услыша от них об их неудачном путешествии, не приедут, опасаясь, что и им придется лишь прокатиться взад и вперед без всякого толку.

Мне приходилось видеть много глазных больниц и глазных клиник и могу уверить, что всюду подобные больные пользуются больничным лечением. Для врача возможна одна дилемма: или не принимать вовсе больных и тем свести на нет существование отделения, или же принимать всех больных, которые к нему обращаются, распределяя тех, которые, по роду болезней, требуют больничного лечения — в больнице, а тех, которые нет, — в амбулатории…

…Из таблиц видно, что обвинение, будто в глазном отделении лечатся больные с пустячными формами и тем обременяются земские платежные средства, — в корне несправедливо…

…Я думаю, что было бы более справедливо поощрить глазное отделение, действовать в том же направлении и способствовать отправлению туда больных.

При ином же отношении лишь будет наноситься вред больным и у врача парализоваться энергия и стремление приносить посильную пользу».

Серебренникова по-матерински ласково и заботливо относилась ко всем больным. Рассказывают о таком случае. Зимой 1889 года в отделение к Евгении Павловне поступила Е. Г. Яковлева — мать девяти детей. Она была слепа на один глаз. Теперь у нее начались боли во втором глазу, головные боли. Это была глаукома. Облегчить страдания и задержать развитие болезни могла лишь быстрая противоглаукоматозная операция. Но она все откладывалась, так как разрешение на ее проведение мог дать только… муж больной, а его не было в Перми. Евгения Павловна часто спрашивала у Яковлевой:

— Ну как, голубушка, не приехал еще ваш муж? Как появится, пусть непременно зайдет ко мне. Откладывать операцию нельзя.

Наконец муж Яковлевой приехал. Только согласия на операцию он не дал и отказался разговаривать с врачом. Евгения Павловна не выдержала и с обидой сказала Яковлевой:

— Извините меня, Елизавета Гавриловна, но ваш муж — дурак!

Несмотря на такой оборот дела, Серебренникова не отказалась от больной и продолжала ее лечить всеми возможными средствами.

За одиннадцать лет работы в Перми Серебренникова сделала более семи тысяч глазных операций. Это были пластические операции при завороте верхнего века, операции над роговицей, сосудистой оболочкой, хрусталиком. Делала она вытяжение зрительного нерва, пластические операции на роговице и мышцах глазного яблока. За это время Евгения Павловна приняла более тридцати тысяч амбулаторных больных, не считая повторных посещений.

Большую ценность представляет научное наследие Серебренниковой. Она автор многих статей, научных отчетов, докладов, заметок. Заслуженный деятель науки профессор П. И. Чистяков в 1927 году говорил о статьях Серебренниковой: «Прошло свыше 30 лет, как писались эти статьи, но они читаются с интересом и теперь, — в них отразился врач, вечно искавший лучшего, врач, которого тревожили те же вопросы клинической медицины, какие не разрешены и в настоящее время».

Научная деятельность Серебренниковой получила широкое признание практических врачей-офтальмологов. В Петербурге и Красноярске, Ялте и Екатеринбурге внимательно следили за операциями, которые делала Евгения Павловна. Основатель казанской офтальмологической школы профессор Адамюк, когда к нему обращались за помощью больные из Пермской или соседних с нею губерний, обычно говорил; «И охота вам кататься. У вас там свой профессор есть».

Серебренникова никогда не уставала учиться у других. Ее учителями были виднейшие русские офтальмологи. С ними она всегда поддерживала деловую связь. В 1891 году Евгения Павловна была за границей — в Германии и Франции. В Берлине она специализировалась по глазным болезням у Шеллера, в Висбадене — у Поггенштеккера, в Париже — у профессоров Векера, Ландольта и Труссо.

Работа в глазном отделении и в фельдшерской школе (там Евгения Павловна наряду с глазными болезнями преподавала физику и физиологию) давала богатейший материал для научных занятий и требовала его обобщения. Заветным желанием Серебренниковой было написать практическое руководство по глазным болезням. Однако постоянная загруженность помешала ей сделать это. Стремясь помочь врачам, Серебренникова переводит с французского и подготавливает к изданию «Практические лекции по терапии глаза» профессора Труссо. Эти лекции появились в издании журнала «Практическая медицина» и были для врачей хорошим руководством в лечении глазных больных.

Много времени и сил отдавала Серебренникова общественной деятельности. Не было, пожалуй, в Перми, ни одного сколько-нибудь значительного хорошего начинания, в котором Евгения Павловна не принимала бы деятельного участия.

Вместе с Моллесоном, Виноградовым и некоторыми другими деятелями медицины Серебренникова много сделала для развития общественного самосознания пермских врачей. Вместе с тем она горячо протестовала против назначения директором санитарной станции преподавателя гимназии Рума, невежественного в вопросах медицины человека, против незаконного увольнения с работы Земблинова и Моллесона. Видя поддержку земцев, Рума оклеветал Моллесона и других врачей. В защиту Моллесона в журнале «Врач» выступили тридцать пять врачей Пермской губернии, в том числе и Серебренникова. Их письмо редактор журнала Манассеин сопроводил таким примечанием:

«Печатаем настоящее письмо с особенным удовольствием, как еще одно доказательство, что русские врачи сознают все больше и больше нравственную обязанность поддерживать честных товарищей, несправедливо подвергающихся оскорблениям. У нас, в России, такая нравственная поддержка особенно важна, ибо честным работникам у нас уж часто приходится бороться при самых невыгодных условиях с личными интересами некоторых и с невежеством и все тормозящей апатией большинства».

Серебренникова, Моллесон, Виноградов через редакцию журнала просят устроить общественный суд над Рума. Но земство осталось непреклонным. Оно не поддержало Моллесона и Земблинова и продолжало стоять на стороне проходимца Рума. Началось преследование прогрессивно настроенных врачей. Серебренникова в 1887 году писала: «Появился раскол в среде врачей… Шире, дальше, — дело дошло до того, что на нашу партию ополчились и травят, но пока честные люди на нашей стороне, мы не унываем и надеемся, что удержим за собой позицию. Обидно только бывает за людей! Какие низкие способы борьбы! Во всем узнаешь реакцию».

Серебренникова, Скворцова и Виноградов протестуют против назначения старшим врачом Александровской больницы вместо Земблинова Губовича, работавшего ранее тюремным врачом. Защищая их, журнал «Врач» писал в 1888 году: «Пермское земство, с губернской управой во главе, никак не могло помириться с тем, что «его» врачи осмелились поднять голос против лица, которому сочувствовало само земство — «хозяин», и вот возникло гонение на врачей со стороны земства; …врачи были объявлены на земском собрании подпольными агитаторами и доносчиками!»

Серебренникова была деятельным участником губернских и всероссийских съездов врачей. Ее выступления на них далеко выходили за рамки офтальмологии. Серебренникова видела перед собой не только больной глаз, но и прежде всего человека. Более чем четырехлетняя работа общим врачом, хорошее знание хирургии, терапии и нервных болезней, а также постоянное участие в консилиумах, частые выезды к больным помогли ей выработать твердое убеждение в том, что успех в лечении глазных болезней зависит от общего состояния больного.

Многие медицинские проблемы по-настоящему глубоко волновали Серебренникову. Интересно проследить тематику ее выступлений на съездах. На третьем съезде земских врачей Пермской губернии она сделала доклады: «Некоторые данные к вопросу о статистике и этиологии слепоты в Пермской губернии» и «Об оспопрививании в Пермской губернии», на пятом — «Об оспопрививании», на шестом — «О детской смертности». На пятом же съезде, 7 ноября 1895 года, Серебренникова выступила с предложением об отмене телесных наказаний. На врачебном съезде можно было говорить о вреде телесных наказаний только с медицинской точки зрения. Но выступление Серебренниковой имело и политическое значение: оно было направлено в защиту достоинства человека, против бесправного положения трудящихся, против казавшихся незыблемыми царских законов. После бурных прений съезд почти единодушно одобрил предложение Серебренниковой. Узнав об этой «вольности», министр внутренних дел запретил обсуждать вопросы о телесных наказаниях в губерниях.

Весной 1896 года Евгения Павловна участвует в работе шестого Пироговского съезда врачей в Киеве. Как сообщал журнал «Врач», на заседании глазной секции 25 апреля «почетным председателем по предложению проф. Ходина А. И. была избрана женщина-врач Е. П. Серебренникова (Пермь) при шумных рукоплесканиях». На Киевском съезде по инициативе Евгении Павловны снова поднимается вопрос об отмене телесных наказаний.

Бывший на съезде доктор Жбанков, видный деятель земской медицины, в письме к П. Н. Серебренникову рассказывал: «Живая, бодрая, энергичная Евгения Павловна будила нас, засыпающих на Киевском съезде, и заставляла бороться против вопиющей несправедливости нашей придавленной жизни, полной всяких гадостей и подлостей, — только благодаря ее словам выдвинулся на съезде этот проклятый вопрос о телесном наказании!»

Как общественный деятель и как глазной врач, Серебренникова много внимания уделяла вопросам предупреждения слепоты, боролась за расширение помощи слепым.

В 1886 году Евгения Павловна выступает со статьей «Несколько слов о нашей слепоте», где призывает общество взять на себя заботу о слепых. Она считала, что для предупреждения слепоты необходимо повысить офтальмологическое образование врачей, расширить офтальмологическую помощь населению, лечить глазных больных бесплатно. Вскоре в своем отделении она организует специализацию врачей по глазным болезням.

По инициативе и при непосредственном участии Серебренниковой в Перми создается попечительство о слепых. В 1886 году она открывает приют, в котором через год насчитывается более тридцати слепых детей. Евгения Павловна ведет в приюте организационную и лечебную работу.

Наблюдая за воспитанниками приюта, Серебренникова отмечала, что слепые дети развиваются хуже своих зрячих сверстников. Она предлагает практиковать в приюте гимнастические упражнения, учебные занятия, занятия ремеслами, искусством; она говорит о необходимости открытия в Перми училища для слепых. Серебренникова организует цикл платных лекций и этим кладет начало обору средств для постройки училища. В 1889 году она вместе с П. Вологдиным в брошюре «Призрение слепых» обращается за помощью к общественности Пермской губернии.

30 августа 1890 года училище слепых открылось.

Большое упорство, любовь к своему делу проявили Серебренникова и ее друзья, чтобы наладить в училище регулярные занятия. Одна из старожилов города Перми М. А. Теплоухова, бывшая во времена Серебренниковой гимназисткой, рассказывает, что Евгения Павловна часто заходила в гимназию, просила помочь училищу. Она приносила бумагу, азбуку Брайля и учила гимназисток накалывать книги для слепых.

Училищу слепых в Перми приходилось вести тяжелую борьбу за свое существование. Оно жило в основном за счет частных пожертвований.

Каждый шаг в деятельности Серебренниковой был направлен на то, чтобы быть полезной людям. С этой целью она принимает активное участие в работе местного благотворительного общества.

Серебренникова хорошо понимала, что никакая благотворительность не даст народу свободной жизни, заметно не улучшит его благосостояние и просвещение. Большинства благотворителей одной рукой раздавало народу грошовую милостыню, а другой безжалостно грабило его. Замаливающие свои грехи купцы, ожиревшие чиновники, сюсюкающие о «бедненьких» барыньки были далеки от того, чтобы действительно улучшить жизнь трудящихся. Но в благотворительные общества входили и прогрессивно настроенные люди. По их инициативе удавалось строить детские приюты, больницы, библиотеки. К таким людям относилась и Серебренникова.

В 1888 году Серебренникова принимала активное участие в работе комиссии по оказанию помощи переселенцам, которая была организована общественностью Перми. По ее инициативе ставится платный любительский спектакль (в котором играла и сама Евгения Павловна). Все вырученные от спектакля деньги пошли на железнодорожные билеты переселенцам.

Весной 1892 года Серебренникова участвует в сборе средств на помощь голодающим. С этой же целью она организует цикл платных публичных лекций.

В городе Перми на углу улиц газеты «Звезда» и Кирова стоит двухэтажное кирпичное здание. Теперь здесь помещается школа № 26. Здание это построено в 1896 году благодаря заботам Е. П. и П. Н. Серебренниковых. Строилось оно три года на частные пожертвования и на средства Богородицкого попечительства, председателем которого был Павел Николаевич. Везде успевающая, неутомимая Евгения Павловна провела огромную работу по сбору пожертвований.

Серебренникова была инициатором различных литературных вечеров, спектаклей, художественных чтений. Она часто выступала с публичными лекциями, привлекала к чтению их пермскую интеллигенцию.

Многим в Перми были известны «среды», которые устраивались в квартире Серебренниковых. Здесь приветливо встречали каждого нового человека. Присутствовавшие на «средах» были гарантированы от скуки, выпивки, карт. Здесь читали и обсуждали статьи по вопросам литературы, искусства, философии, разговаривали на все современные темы.

На «средах» читали такие книги, как «Политическая экономия» Милля с примечаниями Н. Г. Чернышевского, «К вопросу о развитии монистического взгляда на историю» Г. В. Плеханова..

По роду своей врачебной деятельности Серебренниковой часто приходилось бывать в разъездах по губернии. Во время этих поездок она близко наблюдала деревенскую и заводскую жизнь. Ее глубоко возмущали каторжные условия существования трудящихся. Евгения Павловна страстно мечтала о том времени, когда «человек человеку будет братом». Но действительность была безрадостна. «Надеяться сейчас на улучшение материального благосостояния народа — благие пожелания», — утверждала она в отчете о своей десятилетней работе.

В письме к А. В. Кролюницкому Евгения Павловна писала: «Общественный режим гнетет. Удовлетворяет ли меня моя деятельность вообще? Нет! — за исключением таких периодов, которые я называю медовыми месяцами. Лишь только дело начинает идти ровно, буднично… я чувствую, что я больше могу делать, что у меня больше способностей, чем на лечение больных, а где же теперь приложить их, когда и говорить-то не смеешь, не то что писать или действовать?»

В связи с простым народом черпала Серебренникова новые силы. В 1895–1896 годах она, губернский окулист, загруженный основной работой, находит время для чтения курса публичных лекций по истории России. Среди слушателей ее было много рабочих. Евгения Павловна замечает, что это уже не забитые, недавно оторванные от сохи крестьяне, с которыми она встречалась в Екатеринбурге и Салде. С большим уважением смотрит Серебренникова на новое поколение рабочих — на их организованность, выдержку, чувство собственного достоинства.

Все свои силы Серебренникова отдала служению народу. Напряженная работа в глазном отделении, разъезды по губернии, преподавание в фельдшерской школе, огромная общественная деятельность подорвали здоровье Серебренниковой.

Уже в самом начале 1896 года Евгения Павловна стала чувствовать постепенный упадок сил. Нарастало малокровие.

Несмотря на это, она участвует в Киевском съезде врачей, продолжает плодотворную работу в глазном отделении. В феврале 1897 года здоровье резко ухудшилось. Появились судороги, временная потеря сознания и другие симптомы опухоли головного мозга.

Жители Перми с большим участием следили за ходом болезни Евгении Павловны. Врачи установили постоянное дежурство около больной. Запросы о состоянии здоровья Серебренниковой шли из разных мест России.

19 апреля 1897 года Евгения Павловна Серебренникова скончалась.

У гроба покойной было установлено почетное дежурство. На имя П. Н. Серебренникова и в адрес Александровской больницы пришло множество телеграмм с соболезнованием: из Петербурга и Ялты, Чердыни и Тифлиса, Ирбита и Киева, Екатеринбурга и Новгорода, Воронежа и других городов.

Ясным, весенним утром 21 апреля несколько тысяч человек собралось у дома покойной. Под печальный перезвон колоколов похоронная процессия направилась к кладбищу. Всю дорогу гроб несли на руках. Все улицы по пути к кладбищу были запружены народом, слышались рыдания. Никогда еще похороны в Перми не были так многолюдны.

Многие русские газеты и журналы напечатали некрологи, посвященные памяти Е. П. Серебренниковой, среди них: «Волгарь», «Вятский край», «Новости», «Степной край» «Урал», «Нива», «Русская мысль». Журнал «Врач» вместе с некрологом поместил портрет Серебренниковой.

Газета «Русь» в то время писала: «…В лице умершей Е. П. Серебренниковой мы имеем еще новое доказательство богатства духовных сил нашей русской женщины. Силы эти проявляются в самых разнообразных формах и дают возможность русской женщине заявить себя выдающейся деятельностью в самых разнообразных областях жизни. И в интересах общественного блага приходится желать, чтобы русская женщина находила все меньше и меньше препятствий для приложения своих сил, чтобы общество могло получить от деятельности русской женщины все то благо, которое эта деятельность может создать».

* * *

За годы Советской власти борьба с заболеванием глаз в нашей стране достигла небывалого размаха. Достаточно сказать, что за сорок лет количество коек в глазных отделениях выросло более чем в десять раз, в семь раз увеличилось число кафедр глазных болезней при высших учебных заведениях, в 25 раз больше стало врачей-окулистов.

После Октября открылось семь научно-исследовательских институтов по офтальмологии, много трахоматозных диспансеров, тысячи трахоматозных пунктов. Резко снижена заболеваемость трахомой, сифилисом и другими болезнями, приводящими к слепоте. Много сделано в распознавании и лечении трахомы, атрофии зрительных нервов, глаукомы, ранений глаза.

Развитие советской офтальмологической науки немыслимо без использования опыта прошлого. Е. П. Серебренникова — одна из первых женщин-врачей в России — внесла ценный вклад в дело борьбы с заболеваниями глаз и слепотой. Она по праву принадлежит к тем замечательным людям, которые в тяжелые годы царизма самоотверженно служили родному народу. Образ Евгении Павловны Серебренниковой дорог не только медицинским работникам, но и каждому советскому человеку.

Библиография

Работы Е. П. Серебренниковой

Отчет по глазной амбулатории при общине св. Георгия в С.-Петербурге за 1884 год, СПб., 1885.

К вопросу о вытяжении зрительного нерва, «Врач», 1886.

Отчет о больных, пользуемых в глазном отделении Пермской губернской больницы за 1886 г.

Отчеты земских врачей о состоянии медицинской части по Пермской губернской Александровской больнице за 1886 г., Пермь, 1887.

Отчет за 1887 год, Пермь, 1888.

Письма к А. В. Кролюницкому. В кн. «Литературный сборник в память женщины-врача Е. П. Серебренниковой», СПб., 1900.

К лечению трахомы, «Врач», 1887.

Несколько слов о нашей слепоте, Сборник Пермского земства, Пермь, 1886.

Некоторые данные к вопросу о статистике и этиологии слепоты в Пермской губернии, Доклад на III съезде врачей Пермской губернии в 1886 г.

Об оспопрививании в Пермской губернии, Доклад на III съезде врачей Пермской губернии в 1886 г.

Краткий отчет о сотне извлечений катаракт в Пермской губернской больнице, «Врач», 1887.

Отчет о глазных болезнях при Пермской губернской земской больнице с 1 дек. 1885 г. по 1 дек. 1886 г., «Вестник офтальмологии», 1887.

Офтальмологические наблюдения за 1889 год из Пермской губернской земской больницы, «Вестник офтальмологии», 1890.

Отчет о второй сотне извлечений катаракт в Пермской губернской земской больнице, «Вестник офтальмологии», 1891.

Отчет о 300 операциях катаракты, «Вестник офтальмологии», 1891.

Доклад по оспопрививанию в Пермской губернии, Труды V съезда врачей Пермской губернии, Пермь, 1892.

Случай амавроза вследствие гуммы на основании мозга, «Вестник офтальмологии», 1894.

Письмо к доктору Моллесону И. И. (по случаю 25-летнего юбилея его земско-медицинской деятельности). В кн. «Литературный сборник в память женщины-врача Е. П. Серебренниковой», СПб., 1900.

О телесном наказании, Труды VI съезда врачей Пермской губернии, Пермь, 1896.

Офтальмологические наблюдения за 10 лет в глазном отделении Пермской губернской земской больницы, Сборник пермского земства за 1897 год, Пермь.

Серебренникова Е. П., и Вологдин П., Призрение слепых, Пермь, 1892.

Серебренникова Е. П. и другие, Письма в редакцию журнала «Врач», 1882, № 44; 1887, №№ 38, 39, 43, 52; 1893, №№ 6, 9.

Труссо А., Практические лекции по терапии глаза. Перевод с французского покойной женщины-врача Е. П. Серебренниковой, Петербург, 1898. I

Другие материалы

Чистяков П. И., Памяти врача Е. П. Серебренниковой, «Русский офтальмологический журнал», 1927.

Чистяков П. И., Врачебная и научная работа врача Е. П. Серебренниковой, в кн. «Глазная клиника Пермского мединститута за пять лет (1930–1934 гг.)», Пермь, 1935.

Селезнева В. Т., Очерки по истории здравоохранения на дореволюционном Урале, Молотов, 1955.

Литературный сборник — в память женщины-врача Е. П. Серебренниковой, СПб, 1900.

Памяти Е. П. Серебренниковой, Сборник, Пермь, 1897.

Серебренникова Евгения Павловна, Энциклопедический словарь, Брокгауз и Эфрон, кн. 58.

Пятидесятилетие существования Екатеринбургской 1-й женской гимназии 1860–1910 гг., Екатеринбург, 1912.

Отчет о состоянии Екатеринбургского женского училища 1-го разряда за 1865–1883 гг., Пермь.

«Военно-медицинский журнал», 1872.

Xламов, Очерки развития земской медицины в Ирбитском уезде 1890 г., Ирбит, 1892.

Сборник Пермского губернского земства за 1886 г., №№ 14–16.

Документы П. Н. Серебренникова, Пермский областной архив.

Документы Пермского попечительства о слепых, Пермский областной архив, ф. 35.

Приветственные адреса общественности гор. Перми Е. П. Серебренниковой в связи с ее выступлением против телесного наказания. Хранятся у врача В. Б. Симановского — основателя музея Пермской областной больницы.

Content

Виктор Бабушкин
Врач Е. П. Серебренникова

В Екатеринбурге

Женские врачебные курсы

Русско-турецкая война

Начало врачебной деятельности

В Перми

Библиография