Дмитрий Костюкевич, Ольга Рэйн, Максим Кабир

Темная волна. Лучшее

На гребне темной волны

Позвольте начать с цитаты Влада Женевского. В две тысячи двенадцатом году в докладе, посвященном хоррору, среди прочего, он сказал следующее: «Русского хоррора как цельного явления и — тем более — направления попросту не существует. Точнее, он сродни коту Шрёдингера: как бы есть, но как бы и нет».

Прошло чуть больше восьми лет, и сегодня мало кто будет отрицать, что лёд тронулся. Русскоязычный хоррор, как направление, встал на ноги. Даже больше — он стал модным. Неплохими тиражами выходят антологии и авторские сборники, отдельные романы и серии. Хоррор экранизируют, по его мотивам рисуют комиксы, выпускают аудиокниги. Появились собственные премии.

Самое, на мой взгляд, главное — русскоязычный хоррор оброс сообществом, собрал вокруг себя широкий костяк поклонников. Да и сами авторы хоррора объединились в так называемую «тёмную волну».

Хочу отметить, что и ранее в хорроре у нас появлялись безусловно талантливые и именитые авторы, многие из которых радуют читателей и сейчас. Но в то время успех книг в жанре хоррора списывали на удачу или случайность. «Ну откуда, скажите, у нас с вами отечественные Стивены Кинги». Писать хоррор было в чём-то даже стыдно и непопулярно. Авторы стыдились писать, читатели стыдились читать.

Однако, появление «тёмной волны» — а вместе с ней новых молодых авторов, постепенно сместило фокус с «кому нужен хоррор, у нас и так в стране страшно», на «оказывается, и в наших реалиях могут писать страшно!»

К слову, все три автора, собранные под обложкой данной антологии, как раз относятся к новичкам «темной волны». Вернее относились, поскольку уже сейчас можно уверенно говорить, что в русскоязычном хорроре появились собственные большие звезды.

Возьмем, к примеру, Максима Кабира — самого яркого представителя. В его послужном списке на сегодня значатся четыре изданных романа, две авторские антологии и бесчисленное количество опубликованных рассказов и стихов. Я уже не говорю про различные премии и две победы на самом престижном конкурсе хоррора «Чёртова Дюжина». Следует ли считать Максима новичком, или он уже вполне состоявшийся автор, мастер, на которого ориентируются более молодые и менее опытные литераторы? Не думаю.

Не менее яркая звезда — Дмитрий Костюкевич, всего год назад собравший целую россыпь различных наград — победа на «Чёртовой Дюжине», лауреат премии «Мастера Ужасов», несколько номинаций в других премиях. Вряд ли он собирается останавливаться. Его также сложно отнести к новичкам, поскольку еще семь лет назад Дмитрий опубликовал свой первый роман.

Пожалуй, наиболее правильно будет назвать новичком третьего автора — Ольгу Рэйн. В хоррор она пришла позже остальных, но зато как! Добравшись до четвертого места «Чёртовой дюжины» в две тысячи пятнадцатом, следующие два года Ольга как забралась на пьедестал, так никого и не пускала. Вокруг рассказов автора не утихали споры — следует ли относить её к «тёмной волне» или это просто заглянувший на огонек профессионал, который решил размять мускулы. Ольга, не особо реагируя, продолжала пугать читателей замечательными историями. Премии, авторские антологии, повести в различных циклах и множество рассказов в сборниках — это неполный перечень её заслуг.

Как видите, у «тёмной волны» уже существуют вполне конкретные имена. Жанр «скорее жив, чем мёртв». Новые авторы за небольшой промежуток времени сделали невозможное: популяризировали русскоязычный хоррор. Вывели его из гетто, о котором говорил Влад Женевский.

Всего десять лет назад любого автора хоррора неизбежно сравнивали со Стивеном Кингом. Сейчас начинающих сравнивают с Кабиром или с другими авторами волны. Это ли не достижение? Это ли не успех всего нашего сообщества?

Так что, открывая эту книгу, будьте уверены — Стивена Кинга тут не будет. Зато будет прекрасный хоррор на гребне новой тёмной волны.

Александр Матюхин

01.02.2021

Дмитрий Костюкевич

Перила выщербленной лестницы

Мёртвый сурок, которому снятся кошмары

1. Кум

В тюрьму я заехал в апреле. «Заехал в тюрьму» означает, что меня привезли в следственный изолятор. СИЗО — корявое словцо с уродливым содержанием. Чёрная страница в тюремном ежедневнике, гарь, копоть, мрак. Отвратительный кусок мёртвого времени, в котором зека рвёт острозубая неопределённость. В ИВС и колонии тоже хорошего мало, но в изоляторе временного содержания мурыжат недолго, а на зоне дышится легче.

Выпрыгнув из воронка, я сразу глянул вверх. Это единственное, что останется мне от свободы, — общее небо над всеми. Ничего другого — свободного! — я больше не увижу: окна камер будут пялиться в грязный двор или слепнуть под баянами.

Небо…

Мент толкнул меня в боксик, и я потерял серо-голубой небосвод, тяжёлый, плоский, почти без глубины, но такой драгоценный. В сборном боксе, очень похожем на жилую общую камеру со скамейками вместо нар, мне предстояло провести несколько часов. Всё, надо перестраиваться с ласковой темноты и грустного неба на реальность, в которой я — грязь и падаль, нечто без судьбы и имени.

Отключить эмоции, насколько возможно. Они в тюрьме лишь вредят. Меньше внимания — меньше проблем.

Молодой парень с татуировкой паука на щеке явно не знал об этом простом правиле. Угрожал двери, по-звериному скалился, показательно харкал на пол. Глупая «прибыль», как тюремщики называют поступивших заключённых. Хорошо хоть не кидался ни на кого…

На вопросы я отвечал точно и коротко, так, чтобы ответы почти дословно совпадали с записанными в документах. Посадили за разбой. И точка. Тюремщикам плевать, попытка убийства или изнасилование, виноват или нет, записали и забыли.

С соседями в боксе я не трепался — в одну камеру вряд ли попадём. Дежурному фельдшеру, который осмотрел небрежно и быстро, сказал, что ничего не беспокоит. Фокусы с вымышленными болячками не работают: симулянтов тут колют на раз, да и лечат в тюрьме отвратительно, себе дороже. А на ментовские отметины жаловаться бессмысленно — свобода ближе не станет. Моя — уж точно. Врач охотно согласился с крепостью моего здоровья, от него пахло ментоловой жвачкой и скукой.

Беседа с кумом — с опером — заняла больше времени. Она во многом определяла мою жизнь в следственном изоляторе: в какую камеру поселят. Кум был вежлив, с инеем интеллигентности в карих глазах и длинными пальцами, внимательными к бумагам. Он подкурил сигарету и оставил тлеть в стеклянной пепельнице.

— Друг мой в милиции работает, — сообщил я. — Могут быть проблемы.

— У меня? — прищурился опер. Уголок рта потянула улыбка, тут же исчезла — кум дотронулся средним пальцем до полочки рубашки, осторожно пощупал грудину, словно прислушивался к эху былой травмы.

— У меня. Здесь.

— Кем друг работает?

— Охранник в Департаменте охраны.

Кум кивнул, молча. Но на ус намотал — мою безопасность в камере спросят с него.

— С прошлым есть непонятки?

Я сразу понял, о чём он. Тактичный вопрос о возможных гомосексуальных контактах. Не петух ли я, другими словами.

— Нет. К опущенным в камеру определять не надо.

Он пристально посмотрел. Сигарета тлела, глаза копали вглубь.

— Товарищи сидевшие просветили?

— Типа того.

— А что… — начал опер, но как-то скукожился от резкой боли, зажмурился, подался вперёд, прижав ладонь к грудине. Через несколько тяжёлых, как дыхание кума, секунд вроде отпустило.

Затем он попытался меня завербовать. Всё-таки не шибко умный, раз заводит эту пластинку, видя заключённого впервые. Хотя практика налаженная. С кумчастью «дружит» немало зеков, некоторые даже кичатся отношениями. Времена задушенных подушкой информаторов прошли.

Отказываться тоже надо уметь, главное не тошнить словами, не размазывать.

— Не готов к такому разговору, не отошёл ещё после ареста. — Я смотрел на стол, на пепельницу. — А в криминальные склоки лезть не хочу. Плохо с людьми схожусь, да и во сне, бывает, болтаю.

Кум не нажимал.

Тлеющая сигарета переломилась в пепельнице. Одновременно с этим начало происходить что-то непонятное и жуткое, словно гибель сигареты была тайным сигналом.

Опер выпрямился, шумно втянул между острых зубов воздух и стал тереть костяшками пальцев грудь.

— А-а-а, — вырвалось у него, — ж-ж-жёт…

Он вцепился в васильковую рубашку, рванул, брызнули пуговицы. Одна попала мне в щёку, но я даже не шелохнулся. Обмер, окостенел, исчез.

Кто-то рычал. Не кум — внутри него.

А потом раздался отвратительный звук, с таким рвётся плоть. Грудь опера раскололась изнутри, рёбра вскрылись отвратительными вертикальными челюстями. Мне в лицо хлынула тёплая кровь, ударил рык, перманентно ненасытный, как армия бездомных.

Тварь выбиралась рывками, срывая человеческую оболочку, будто тесный наряд. Гибкое тело покрывали кровь и слизь, оно содрогалось от внутренних толчков и, кажется, росло. Сначала я мог разобрать лишь огромный рот, в котором вибрировали зубы-бритвы, затем появилась рука… нечто напоминающее руку, суставчатое, шишковатое, с когтями на трилистнике пальцев.

Рука качнулась, точно кобра перед броском, взметнулась и упала на меня. Острые когти впились в лоб, вгрызлись, распробовали — и сорвали моё лицо, словно присохший к ране бинт…

— Эй, эй! — пробился сквозь алую пелену голос кума. — Не спать.

Я моргнул. Попытался пошевелиться. Удалось. Потрогал лицо — сухое и жаркое.

Снова моргнул.

Последние образы видения стекли, как кровавый дождь по стеклу.

Кум закрыл папку и кивнул — уведите.

2. Вокзал

Из сборного бокса я попал на вокзал.

Вокзалом окрестили карантинную камеру. Карантин здесь, конечно, особый, работающий, как и вся тюрьма, на унижение и подавление. Это предбанник Тартара, смердящий потом, экскрементами, табачным дымом, баландой и чёрт знает чем ещё. Так воняет тюрьма. Самый «возвышенный аромат» в данном букете — запах дорогой колбасы, который будит отвращение другого рода, как золотые зубы в пасти уродца.

Я сделал несколько глубоких вдохов — привыкнуть, пропитаться, раствориться. Я здесь надолго. Дольше, чем можно выдержать. Это не значит, что можно опустить руки. Всегда есть за что бороться, за что гнить, потому что после «дольше» всегда найдётся нечто иное.

У меня взяли анализы и на какое-то время оставили в покое. Тюремщики, но не вокзальный сброд. Теснота и духота колыхнулась.

— Есть хавка? — придвинулся сосед по лавке, его левый глаз был слеп — мутный сосуд, наполненный молоком. — На зуб чё кинуть?

— Нет.

Харчи я не брал. Не в этот раз.

Если ты при еде, лучше поделиться. Жадных не любят, оно везде так. Прослыть щедрым тоже не фонтан — какой-нибудь проныра попытается оседлать, выжать. Щедрость в тюрьме — слабость. И опасность: угостишь петуха, потом обеляйся.

В общем, много заковырок. Проще — порожним.

— А чё так? — кривился, присматриваясь, Молочный Глаз.

— Не успел.

— Медленный, что ль? Я меж ходками похавать красиво успеваю, всегда так, и людям хорошим прихватываю, ага.

Понты. Голимые понты. Пустота, как в незрячем глазу зека. Вокзал вгоняет всех в одинаковую свербящую неуверенность, и каждый пытается заглушить её по-своему. Молочный Глаз — показухой, фальшью, бахвальством.

Переждать, держаться подальше, потише, отключиться — скоро раскидают по камерам, и прощай, Молочный Глаз, забирай ложь и зловоние скрытых угроз с собой.

Опасаться стоит не подобных трепачей, а публики в лице нариков, алкашей и бомжей. Тюремный вокзал — словно извращённая лотерея, где разыгрываются гепатит, туберкулёз, СПИД, сифилис, чесотка и прочие болячки. В «карантине» все вперемешку — здоровые и больные. Выявлять недуги станут позже. Уберечься можно и нужно, соблюдая простые правила: минимум болтовни, никакой общей посуды, вещей, обмена одеждой. Жаль, не удалось занять место у приоткрытого окна.

— Кукожиться не надо, паря, — не унимался Молочный Глаз. — И молчок включать.

— Менты шибанули грамотно. — Я проморгался, глядя перед собой в пустоту. — Шумит всё.

Бельмоглазый открыл рот, из которого разило куревом и гнилью, но в этот момент вошёл офицер с отёчным лицом. Пригасил — меня.

— Товарищ майор, — с ленцой в голосе обратился Молочный Глаз. — А музычку можно в эту хату оформить?

Сразу видно, шушера неопытная — «товарищей» среди офицеров он не найдёт. Обидит только.

— Товарищ твой лошадь в канаве доедает, — лениво сказал майор, даже не глядя на зека.

— Командир, — попытался сгладить тот, — я ж только…

— Какой я тебе командир? Такой солдат не упёрся никому.

У меня откатали пальчики, сфотографировали и вернули на вокзал.

Бомжеватого вида мужик спал в положении сидя, его храп пробегал по стенам, точно судороги. Два молодых да синих судачили в углу. Молочный Глаз донимал соседа справа. Мыла администрация мне не предложила: пальцы были чёрными, мокрыми, холодными и словно чужими. Я занял свой кусочек лавки и постарался отрешиться не только от смысла, но и от голоса.

Не удалось.

— Тысяча ног ада… маршируют, семенят, скребут… дороги над дорогами, чёрные, вечные… они никуда не ведут… они ведут повсюду…

Я повернулся к арестанту. Повернулся, зная, что не стоит этого делать.

Белый глаз зека дёрнулся, ещё раз, и ещё. Он шевелился — глазное яблоко и веко. Показалась чёрная лапка, колючая, прыткая… А потом из гнойного уголка полезли жёлто-зелёные жучки, красные пауки и крылатые муравьи. Потекли по щеке вниз, к уголку рта, за шиворот, несколько пауков заскользило по сальным волосам заключённого.

Я отвернулся, снял куртку, лёг на лавку, согнутыми в коленях ногами к Молочному Глазу, и накрыл голову плотной тканью.

Ждать, ждать, ждать… делая вид, что не чувствуешь тысячи мелких касаний и укусов.

Что не слышишь крик.

3. Место повыше

Дежурный опер определил меня в маломестную камеру. Процедура рассадки завершилась поворотом ключа, общего на все хаты этажа. Попкарь — так в тюрьме обидно кличут надзирателя — отпер дверь, и я, прижимая к груди пожитки, попал в тройник.

«Тройниками» называют маломестные камеры, но никто уже и не помнит тех времён, когда в них жило по три человека. В хате размещалось три шконки — трёхъярусные кровати со стальными полосами вместо пружин. И словно те пружины, как только захлопнулась дверь, я ощутил тяжесть. Тяжесть чужих взглядов.

— Добрый день, — просто сказал я. Понты или попытки «нагнать жути» здесь не нужны, опасны для здоровья, как тюремная пайка, не разбавленная посылками с воли.

— Здарова, — ответило несколько голосов, радуясь событию — появлению новой рожи.

Никто не рычал, не пытался опустить с порога, татуированные качки не тянули ко мне свои раздутые руки. Это сказки кинематографа, что, впрочем, не отменяет гнусность и безнадёгу тюрьмы. Здесь не встречали звериным оскалом, но и добротой глаз не баловали. В спёртом воздухе камеры висел, не перемешиваясь, туман личных бед и одиночеств.

Я бегло осмотрелся.

Каждый тройник — мирок со своими законами, традициями и иерархией. Руля — смотрящего — я определил сразу. Он устроился на самой престижной шконке: первый ярус, кровать подальше от двери, диагонально от «дючки» — параши. Ничем ни примечательный человечек, как и все в тюрьме, которая обесцвечивает, выпивает до дна. Почему именно он стал смотрящим? Причины могли быть разные: сидит дольше других, имеет «вес» на воле, умеет решать вопросы с тюремщиками, более хитрый-наглый-сильный, или ранее судимый, попавший на хату к ранее несудимым по ошибке (а, более вероятно, по воле опера). Руль какое-то время смотрел на меня рыбьими глазами, а потом сделал жест, мол, устраивайся.

В тройнике сидело пятеро, я — шестой, шконок — девять. Итого: четыре свободных места. Второй и третий ярус кровати руля были заняты. Пустовали второй и третий ярусы справа от двери и рядом с нужником. Я бросил пожитки на шконку второго яруса справа от двери.

— Звать как? — спросил главный.

— Илья.

— Будем квартировать, Илья. И знакомиться. Меня Алекс зовут.

Смотрящий — Алекс — быстро представил сокамерников: Аркаша, Юстас, Коля, Михей.

И меня начали «прощупывать». На все вопросы — а их было много — я отвечал не спеша и «честно». Уклонишься — родишь подозрения. Скажешь всю правду — сваляешь дурака. Живущему в сортире человеку неведомо слово «честно». Вот только врать нужно по правилу: 90 % правды и 10 % лжи, растворённой, незаметной, без прикрас. Не говорить о том, о чём не спрашивают. Никогда. Запоминать, в чём солгал, чтобы не запутаться.

Они спрашивали, а я отвечал. Когда врал, смотрел собеседнику между глаз, в окно, иногда в глаза, чтобы не подумали, что прячу взгляд. Это очень трудно — говорить о жизни, которой никогда не жил. Прятать всплывающие в памяти опасные подробности и достраивать в пустоте нейтральные штрихи, уже известные ментам. С каждым разом это всё труднее, потому что ложь — как новая кожа, а моя давно сожжена, забыта, никто не поверит в её реальность… я и сам почти не верю. И поэтому выдаю чужую кожу за свою, чтобы смотрели не так пристально.

Главное — понимать: люди, которые слушают меня, одинаково не верят как в обман, так и в правду. Я не старался с доказательствами. Имея возможность умолчать, пользовался ею. Молчание — самая красивая сестра на фоне уродин Лжи и Правды. Если не было выхода, врал интонацией. Принижал действия, чувства и мысли.

А когда вопросы стали пробираться в опасную область темноты, в которой уже невозможно было черпать хоть что-то, я внимательно посмотрел Михею в переносицу и серьёзно спросил:

— Ты не мент, часом? Уж больно настырно пытаешь. — И после небольшой паузы ответил на его вопрос о подельнике, которого почти не помнил; череда мутных картинок.

— И верно, — сказал Алекс. — Утомили нового соседа. О себе лучше почешите.

Фу-ух.

Но самое сложное — врать себе, что происходящее вокруг нереально. Не всё. Что есть запах гнили и чёрное пятно плесени в углу под потолком, но нет пузырящейся штукатурки и налитых кровью глаз в нарывах стены.

Восемнадцатилетний Коля, ублюдковатый с виду и, наверняка, ублюдковатый внутри, заехал в следственный изолятор за воровство. Обчистил квартиру соседа своей девушки, маханув через смежный балкон.

Сорокалетний Михей избил до полусмерти своего начальника… бывшего начальника.

— С зарплатой тянул, гад, — сказал Михей, недобро поглядывая на меня. Предупреждая. Стена над его головой агонизировала. Проказа грибка, чёрно-влажное пятно раскололось горизонтальной трещиной. Моргало, вздувалось, стонало. Никто, кроме меня, не замечал.

Юстас сказал, что сидит за убийство. Сказал тягостно, не поднимая взгляда.

Алекс попался на подделке документов.

Аркаша молчал.

— За лохматый сейф сидит, — добродушно сказал за сокамерника Алекс.

Сесть за изнасилование — не обязательно сразу быть опущенным. Разницу между ситуациями изнасилования зеки чувствуют тонко. Тюремный контингент не видит ничего страшного в изнасиловании знакомой лёгкого поведения, да ещё во время попойки в общей компании — сама виновата, задницей крутить меньше надо. «Сидит по беспределу, — говорят насмешливо. — За лохматый сейф».

— Валя по пьяным бабам спец, — усмехнулся со шконки Коля.

Аркаша зло посмотрел на сокамерника. Как я узнал позже, фамилия Аркаши была Валентинов, и Коля постоянно искажал её, превращая в женское имя.

Плесень приобрела объём, потянулась из стены, словно мембрану гнилостного цвета с той стороны продавливала голова огромной гусеницы. Жуткий маскарон приближался к затылку Михея. Трещина превратилась в рот, пузыри взорвались, в ранах всплыли тёмно-красные вертикальные зрачки.

Накатила тошнота. Лечь на шконку и закрыть глаза не получится. Здесь не вокзал, среди этих людей — и не-людей — мне придётся находиться круглые сутки, разговаривать, когда хотят другие, бодрствовать, когда хотят другие.

Но что бы ни происходило со стенами камеры, я должен решать свои вопросы. Во всяком случае, постараться.

— Какой в хате порядок? — спросил я, обращаясь ко всем, но глядя на Алекса.

Запоминать надо всё: что-то поможет избежать недоразумений, ну а пустая болтовня выпадет осадком. Стесняться и бояться не стоит — трепаться перед новичком о тюремном бытье нравится каждому.

Они рассказывали, а я спрашивал. Когда встают, засыпают? Что с прогулками и уборкой? Как делят сигареты и продукты?

Они рассказывали, а грибковый червь рос из стены. Штукатурка отслаивалась пластами, сыпалась грязными чешуйками со слизистой кожи монстра.

— Продукты в общак, а папиросы у каждого свои, — просвещал Михей. На голову зека падали тёмные нити слюны.

— Если чай или…

Ахрч-хч-хр!

Голова, плечи и грудь Михея исчезли в пасти твари, словно сигареты в шланге, открученном от коробки противогаза. Нижняя половина забилась в конвульсиях — так корчится, выплёвывая собственные лёгкие, зек, которого тюремщики «накуривают» через тот самый противогазный шланг. Гадко зашипело. Камеру наполнил резкий запах окисления.

Теперь червя видели все. Одурело глазели, как тот выплёвывает Михея… то, что от него осталось: кровоточащее, полурастворённое, костляво-острое — и поворачивает голову к Аркаше. Нечто, напоминающее голову.

Нечто голодное.

4. Юстас и сны чудовищ

Они сказали, что у меня был припадок.

Очень удобно, когда другие придумывают объяснения за тебя. Интересно, в какой момент люди вокруг меня начинают видеть происходящее иначе, а их ментальные копии кочуют со мной в жуткое видение? В какой момент я засыпаю или, наоборот, просыпаюсь, наблюдая за реальностью в отстранённой бесплотности?

Впрочем, вру. Мне это не интересно.

Только — темнота.

* * *

В тюрьме любят байки, любые истории. Они заменяют кастрированный список каналов телевизора (если такой имеется), изуродованное шансоном хрипящее радио и газеты недельной давности, которые отбраковали из продажи. Нехватка информации восполняется живым общением.

После «припадка» я включил дурашливость и рассказал сокамерникам один сон. Случай из юности парня, которым я был в данный момент, сон из прошлого. В истории просматривалось озеро, и небо, и банда друзей, и палатка, и две крали, которых привели с санаторской дискотеки. Девчонки были такими страшными, а одна к тому же постоянно глотала какие-то таблетки и жаловалась на почки. Выгнать страшилок из палатки не удалось, они вгрызлись в колбасу и чипсы, налегли на водку. Кто-то предложил пройтись по личикам и просто выкинуть на улицу, в лес, пускай чапают в свой санаторий. Но воспротивился Вася — пускай будет Вася, — который выгнал друзей и остался с девахами в палатке. Через полчаса он — довольный, хмельной, с початой полторашкой пива — нашёл друзей на пирсе. «Дай хлебнуть», — попросил «я». Вася передал. «Ну как там?» «Целовался», — с блаженной ухмылкой заявил Вася. «Я» оторвал от губ полторашку и выплюнул пиво в озеро. «С этими? Пилите горлышко! Пацаны, пилите горлышко!» Друзья на пирсе так и полегли от смеха…

Оценили и сокамерники. Алекс мелко посмеивался, точно икал. Михей и Аркаша откровенно ржали. Колян гнусновато лыбился, куря в потолок. И лишь Юстас остался безучастным — изначально настроившись на изолированность, барахтанье в своих мыслях, он прослыл на хате молчуном, что только множило его проблемы.

Я же, начав с хохмы, осознанно примерил типаж весельчака-рассказчика. Линия поведения намечается в самом начале общения, важны первые часы в камере. Всё зависит от самого новичка. Потому что из сложившейся роли уже не выскочить. Никак.

Я выбрал смех, каким бы приторным он ни казался. Хороший рассказчик ценится в любой хате. А вот розыгрыши — нет. Могут не понять, взорваться: нервы — как струны.

Спустя несколько дней сорвался Аркаша. «Остроумные приколы» с превращением его фамилии в имя «Валя» перекормили демона внутри молодого насильника.

Одну из побудок Коля встретил с перерезанным горлом. Осколок стекла, которым Аркаша вывел жуткую ухмылку под подбородком приколиста, он положил Коле под подушку.

Такая вот хохма.

* * *

Люди порой тяжело переживают совершённое преступление. Случается.

Не все убийцы — бездушные беспредельщики. Фантомный Бог, путь к которому некоторые начинают искать в тюрьме, набил земные тела опилками плохих и хороших качеств.

«Почему так случилось?» — спрашивают убийцы.

И, бывает, сами отвечают на свой вопрос. Как Юстас:

— Я бы хотел сказать, что не виновен, что это случайность. Но это не так. Не большая случайность, чем цвет моих волос или старая привычка заранее приходить на встречу.

Когда Юстас говорил, он выглядел ещё более безразличным и неодушевлённым, чем когда безмолвно лежал на кровати, что делал почти всё время (в этом его трудно винить: спёртый воздух постоянно питает сонливость). Это был забитый, опущенный сокамерниками и внутренними страданиями человек.

— Та злость, та ужасная злость — часть меня, мой внутренний червь, и от него не скрыться. Она, эта злость, могла закончиться по-другому, но она закончилась смертью моего друга… И в этом виноват только я. Не бухло.

Юстас рассказал, что не помнит, как убил своего друга. Алкоголь — очередной путь в кошмары природной дикости, уничтожающий запреты и рушащий границы. Это регресс, который желают многие, но скрывают даже от самих себя под пластами психики. А ещё алкоголь помогает забывать.

Юстас пил несколько дней, а когда «очнулся», его друг был мёртв. Ментов вызвала девушка Юстаса, из-за которой, по её словам, и произошла ссора. История безобразного преступления тянулась в прошлое, где Юстас и его друг бегали за одной подругой, а после, повзрослев, снова угодили в схожий переплёт, с той же кралей.

Ничего нового.

Ревность.

Кровь.

Искалеченные и отнятые жизни.

Ощущая себя источником кровавых последствий, он не пришёл к убеждению личной невиновности, как делают многие «случайные» убийцы. Он не хотел расположить меня к себе, вовсе нет. «Добрых» и «сочувствующих» в тюрьме не найдёшь, как и товарищей в клоаке. Он просто говорил — из темноты, из прошлого. Долбаный чревовещатель.

Юстас не был гипермонстром, как Чикатило, которые съедал отдельные части тел своих жертв, или как Мишка Культяпый, который клал несчастных веерообразно, а после колол им головы топором, или как Башкатов, главарь банды, которая забрала почти пять сотен жизней… но на руках Юстаса тоже была кровь, и он отчётливо видел её холодный блеск.

* * *

Когда удавалось, я спал (хвала темноте, не наяву). Сон в тюрьме — единственная возможность заслониться от страшной реальности; здесь это называют «полётом в страну дураков».

За последнюю неделю у меня не было кровавых видений, зато я познал нечто худшее — огромное поле, путь к которому открывали рассказанные в тройнике истории, любые истории. Лавовое поле под дымным небом, на котором дремали чудовища, а над ними, словно мухи, кружили сновидения. Чудовищам снились люди — непостижимые создания, порождённые их разумом, и эти сны пугали бесформенных тварей, как человека пугают кошмары.

Чудовищ страшила наша бессмысленная возня, страшила наша ненависть и жестокость, но ещё больше — любовь.

И этим кошмарам не было конца.

Потому что удел чудовищ — бесконечный сон в изгаженной людьми пустоте.

5. Рутина и темнота

Тюремная жизнь — угрюмая, тусклая, каждодневная скука. Неприглядная скука, в которой обитают уродливые создания содеянного. И призраки происходящего.

Иногда зеков бьют, но не так часто, как думают многие, — просто потому, что тюремщикам лень, да и колотить человека не многим легче, чем, скажем, колоть дрова, задора на такое занятие не напасёшься. Нужна веская причина. Например, «воспитательного» плана: наказание за проступки и профилактика. Или получение признания. Или «заявка» от потерпевшего. Личная неприязнь или «садистские» побуждения тоже сойдут.

Попав под раздачу резиновой палки и ботинок, лучше проявить стойкость, насколько возможно. Демонстрация боли тюремщиков не разжалобит, лишь разозлит и заведёт. А вот рикошет мужественности — минимум стонов и максимум отрешённости — вызовет почтение сильных и трепет слабых. Страх, злость и ненависть хорошо бы засунуть куда поглубже — они плохие помощники. Туда же — мысли о беззаконии. Об избиении следует думать как о хирургической операции или плохом сне: никуда не денешься, придётся потерпеть.

Если экзекуции сопутствовал диалог (рявканье, рык и риторические вопросы), я не возражал или говорил рассудительно, без всхлипываний. «Всё было немного не так» — моя позиция.

И ещё:

— Спасибо за науку.

Это после первой порции.

Иногда помогает избежать второй.

Как и вовремя подоспевшее видение: иней на раскрасневшихся лицах тюремщиков, растрескавшиеся от мороза глазные яблоки и оранжевый пар, струящийся из треснувшей кожи. Разваливаясь на мёрзлые куски, они кричали от боли, но продолжали опускать на меня свои палки, а я просто смотрел, бесчувственный и онемевший, смотрел, пока из морга не вышел труп — почивший на прогулке доходяга.

Вышел, чтобы увидеть небо свободы.

* * *

Как я научился выживать в этой геенне?

Выбора не было. Даже животное учится обходить преграды, которые бьют током. Особенно если они повсюду, мир очерчен ими, как тело мелом.

Это — моё наказание. Моя пытка.

Раз за разом я проживаю конец своей первой жизни, возвращаясь в душное ожидание приёмного бокса, на вокзал, в камеру, в скопище человеческой жестокости и мерзости. Это не одно и то же СИЗО, не одни и те же люди, не одни и те же события. Даже я — каждый раз другой, как и уголовные дела — кража, угон, разбой, убийство…

Раз за разом. Закольцованный страх, бичевание зловонным временем.

Это вовсе не грёбаный День сурка, о нет. Сурок в пыточной камере моего существования давно умер, превратился в кусок разлагающего мяса, в слизь и вонь, но ему продолжают сниться кошмары, если вам по нраву столь гадкие метафоры.

Я и есть этот сурок.

Иногда что-то повторяется, иногда я вижу знакомые лица, но… это всегда тюрьма. Боль и унижение. Бесконечное ожидание. Попытка продержаться как можно дольше, потому что чем быстрее ты умрёшь, тем скоротечнее будет темнота, пришедшая после, тем раньше ты зайдёшь на новый круг…

Тюрьма. Кара. Мука.

Потому что в первой жизни я совершил ужасную вещь — убил человека. Потому что я — Юстас, человек в одном из моих «пробуждений». Потому что рвущаяся плоть, фонтанирующая кровь и жуткие монстры в видениях — ничто по сравнению с молчаливым временем, въевшимся в стены и пол камер, точно запах мочи. Ничто по сравнению с демонами в человеческих сердцах.

К этому привыкнуть нельзя.

Иногда я молюсь, чтобы монстры и гады из видений были истинной реальностью, а остальное — дрёмой.

Я не знаю, что стоит за этой жуткой каруселью возрождений — ад, рай, перегоревшая плата разума или героиновый приход Вселенной… просто не знаю.

А темнота между пытками… она такая нежная, тёплая, добрая, как тысячи небес в тысяче миров, слившиеся в одно… в ней почти нет меня, и это так прекрасно… быть невидимым, не существовать… я слышу эту пустоту, её размеренное дыхание, убаюканное историями, которые ей кто-то нашёптывает… здесь читают книги, десятки тихих голосов, миллионы слов, их так приятно подслушивать…

Я не хочу выныривать… нет, только не…

* * *

Из воронка невозможно выйти, только — выпрыгнуть. Спасибо убогой лесенке.

Плевать.

Не дожидаясь тычка от начальника конвоя, я выскочил из машины, шагнул в сторону и сразу обратил лицо вверх.

Небо.

Испить.

Насладиться.

Сколько позволят…

Ненастоящий дядя

За всю свою долгую жизнь — восемьдесят два года, и это ещё не предел — я встречал Ненастоящего дядю три раза. Разговаривал — два.

Впервые я увидел его пятьдесят лет назад. Это случилось в парке, где мы часто гуляли с сыном. Молодой и счастливый — таким я тогда был. Ничего другого, когда смотришь на себя с высоты новых пятидесяти «ступеней», уже и не разобрать. Я любил сына, любил жену, любил жизнь. Я и сейчас люблю Макса и Марину.

Оборачиваясь и пытаясь рассмотреть тридцатидвухлетнего себя, я копаюсь в воспоминаниях, выискиваю, что отскоблить от стенок памяти. Слышу эхо эмоций и событий. Думаю: «Раньше я был счастливее и уж точно моложе». Ошибиться невозможно. До того дня, когда Марина кивком показала на высокого мужчину на парковой скамейке, и ещё год спустя — я определённо был счастливее (в любую секунду из прожитых), чем в последующие сорок девять лет.

На то были причины. Вернее, их отсутствие.

Высокий мужчина неподвижно сидел на скамье. Такие типы часто притягивают внимание: чудаки, пьяные, бродяги, потерянные и несчастные люди… Мужчина, отдыхающий с закрытыми глазами напротив сцены летней эстрады, — кем был он?

Скуластое лицо, залысина, жидкие длинные волосы, которые нехотя, почти брезгливо трепал ветер. Опущенные веки. Руки в карманах.

— Мам, — позвал Макс, заметив наше с Мариной внимание к незнакомцу, — это ненастоящий дядя?

— Тише, — сказала Марина. Нас и мужчину разделял один ряд лавок. — Настоящий, просто он устал.

— Наверное, это робот, — сделал вывод сын.

Я усмехнулся, глядя на Ненастоящего дядю.

Чёрно-белый клетчатый шарф, обмотанный вокруг шеи в два-три слоя. Болоньевая куртка-пилот. Острые колени, с которых, как рыба с крючка, свисали чёрные брюки.

— Или манекен? — не унимался Макс.

Мужчину и впрямь можно было принять за манекен. Чего скрывать, незнакомец заинтересовал меня. Колоритный тип, в июньский зной одетый с прицелом на осеннюю сырость. Неподвижный истукан, рождающий ворох вопросов. Он мог быть кем угодно! Несчастным влюблённым с разбитым сердцем; умственно отсталым; серийным убийцей; шахматистом, живущим с мамой; парнем, который час назад тряс своими гениталиями перед прохожими; уставшим инженером, не спешащим домой к семье; призраком…

Я пообещал себе, что если увижу его ещё раз — неподвижного, укрывшегося от мира под опущенными веками, — то подойду и заговорю. Скажу правду: что пишу рассказы, собираю истории, что-то в этом духе.

Макс рисовал мелками на плитке, точнее, заставлял рисовать Марину, а после усердно замазюкивал домики, машинки и животных — такое вот современное искусство: уничтожение чужого.

— Пап, а нарисуй злого робота.

— С бензопилой или с топором?

— С бензопилой! Хочу, чтобы он пилил дерево!

Макс, как и большинство детей двух с половиной лет, не всегда говорил внятно. Последняя реплика прозвучала как: «С бенапилой! Хатю штоб он пилил деева!» Он напоминал иностранца, не разбирающегося в падежах и предлогах чужого языка («будем ходить на крепость»). Боже, как мне этого не хватает, всего этого…

— Сейчас сделаем. — Я взял из пластикового ведёрка мелок.

Злой робот распилил не только дерево, но и джип. Спустя пятьдесят лет я помню это очень хорошо, то ли потому, что ещё не раз рисовал Максу злого робота и разрезанный внедорожник, то ли потому, что по необъяснимой причине дни встреч с Ненастоящим дядей запечатлелись в памяти особенно чётко.

Закончив с рисунком, я снова украдкой глянул на мужчину.

Его глаза были открыты. Он смотрел на меня. Этот взгляд внёс разительные перемены, добавил образу пугающий, истеричный шарм, словно бездушная кукла проявила оттенок жизни.

Я потупился, уставившись на изрисованный мелками асфальт. Из всех уличных художеств Макс не замалевал только злого робота с бензопилой и расчленённый джип. Это чего-то да стоило.

За сценой гипнотически шелестели листвой дубы и клёны. Я поднял взгляд и, изображая полную отстранённость, стал всматриваться в аллею за рядами лавок — левее и выше головы мужчины.

Ненастоящий дядя сидел с открытыми глазами. Он по-прежнему смотрел на меня. Я понял это, даже не пересекаясь с ним взглядом. Ощутил. Меня захлестнула неловкость и некая тревога.

Ладно, сказал я себе, отворачиваясь, хватит игр. Обычный бедолага, который притягивает внимание. Почувствовал, что на него пялятся, и заволновался.

Я оставил Ненастоящего дядю в покое, а когда Марина собрала мелки в ведёрко, а Макс потянул всех к каруселям, — забыл о нём. На неделю. На долгую счастливую неделю.

* * *

Через пять дней после той безмолвной встречи с Ненастоящим дядей (теперь она действительно видится мне встречей, а не простым подглядыванием) я ушёл в отпуск. Июль прятал в карманах жару и воспоминания о дожде. Каждое утро мы с Максом брали с балкона самокаты и гнали в парк или в крепость.

В тот день мы направились в крепость.

Когда родился Макс, мы перебрались в новую квартиру, от которой до форта было рукой подать. Макс любил играть под «звездой» («пап, а когда дядя будет говорить?»; дядей был Юрий «Голос Войны» Левитан), у танков и пушек, в руинах казарм.

В кафе «Цитадель» мы перекусили сосисками в тесте, запили яблочным соком и покатили к Холмским воротам. Перебравшись по мосту на Волынское укрепление, мы остановились.

— Я пугался ночью, — сказал Макс, глядя на идущую вдоль реки тропку, — не хотел туда ходить…

— Куда? — спросил я. Дорожка петляла в зелени и почти сразу исчезала в тени деревьев и кустарников. — Туда, где темно?

— Да.

— Ты был в крепости ночью? Во сне?

— Да.

И не понять: Макс просто соглашается (использует чужие подсказки, чтобы не отвечать) или вправду побывал здесь в сновидении?

— Что тебя испугало?

— Там монстр. Не хочу туда идти.

Мне стало немного не по себе. В отличие от взрослых, дети не говорят о монстрах только потому, что им нравится это слово. Как бы наивно и нелепо ни звучали страхи ребёнка, не стоит всецело валить их на впечатлительность и фантазию.

Я взял Макса за руку. Тёплая маленькая ладонь, мой маленький человечек. Мой сын.

— И не надо. Но давай проучим монстра. Кинем ему в логово гранату?

— Ага! Давай!

Я достал из кармана невидимую гранату, сорвал чеку и протянул сыну.

— Кидай.

Макс отпустил руль самоката, взял гранату и швырнул.

— Ба-а-абах! — Я победно вскинул руки. — Ура! Монстр повержен!

— Да, — кивнул сын, снова делаясь серьёзным. — Придут другие монстры, хорошие, и будут есть плохого по кусочкам вилками. И в воду кусочки кинут.

Я улыбнулся. Если бы всё было так просто.

— Там страшный дом, — сказал Макс, по-прежнему глядя на идущую от моста тропку.

— Страшный дом? — удивился я.

— Да.

— Ты его тоже видел во сне?

— Нет.

— А с кем?

— С мамой.

— И где этот страшный дом?

— Там…

— Ну так пошли, поищем. С монстром мы разобрались, давай и Страшный дом гранатами обкидаем.

— Давай, — кивнул Макс, обстоятельно и задумчиво, как взрослый, настраивающийся на ответственное задание.

Страшный дом. Ещё один отменный образ. В течение года, до того как всё изменилось, я собирался сочинить рассказ с названием «Страшный дом», а потом… я забросил писательство, вплоть до вчерашнего дня, когда взял эту тетрадь, чтобы поведать межстраничной пустоте историю своей жизни.

Мы двинули на восток. Справа высилась роща, слева, за высокой крапивой и лесной малиной, скатывался вниз берег Мухавца. В болотных лужицах пересохшей реки лежали сломанные сухие стволы. Отсюда был виден штык-обелиск и монумент цитадели. В лезвиях солнечного света, под углом вбитых в тропу, резвилась мошкара.

Мимо медленно, с ворчанием проползла серая легковушка, пришлось уступить дорогу. Я ступал за Максом, неся самокаты в руках — так было проще, по бугристой земле и траве двухколёсные катили тяжело. В зарослях показались чахлые огородики, мы прошли мимо старого канализационного колодца и не менее старого дерева, искалеченного, возможно, ещё во время войны.

Поворот вывел на двухэтажное здание: бывший госпитальный корпус. Дом полностью уцелел, теперь в нём, согласно вывескам и табличкам, размещались кафе и общество охотников и рыболовов, члены которого, видимо, питались в этом самом кафе.

— Это Страшный дом? — спросил я.

— Нет, — ответил Макс.

— Где же он прячется…

За казармой стояло несколько гаражей-автомастерских и одноэтажных домиков послевоенной постройки. Польскую часовню-каплицу с чьей-то лёгкой руки переделали в котельную.

Тропинка расщепилась: один её рукав уводил в сторону трассы, другой, похоже, мог вернуть нас в район «звезды» центрального входа. Я выбрал дорогу к «звезде».

Мы миновали вышку сотовой связи и метров через пятьдесят увидели строение из кирпича и бетона. Пороховой погреб двухвековой закваски, обустроенный в поросшем травой валу укрепления и укреплённый бетонным сквозняком. Из насыпи выглядывали два арочных входа.

— Это он? Страшный дом?

— Хм… да, — неуверенно сказал Макс.

— Давай посмотрим.

Я ступил в маленький зал, в который вели оба бетонных входа. Пол был усеян кирпичным боем, пустыми бутылками, пакетами от чипсов и гниющими объедками. Пахло здесь отвратно.

— Воняет говном, — улыбнулся Макс.

— Это плохое слово. На людях его не говори. Но тут ты прав — воняет ужасно.

— Это дяди бомжи накакали?

— И бомжи, и алкаши.

Вглубь вала уходил узкий коридор, перехваченный металлической решёткой. Потолок напоминал гноящуюся рану: серо-оранжевую, растрескавшуюся. Сквозь щели сыпался песок обваловки.

— Ну что, здесь ты был с мамой?

Я уже знал ответ. Чувствовал: погреб не мог так сильно впечатлить (и напугать) Макса.

— Нет.

— Может, он в другой стороне?

— Может, — поддакнул Макс.

Мне стало интересно, интересно по-настоящему. Я верил сыну — где-то в крепости есть Страшный дом. Обычно все заявления Макса, даже смешные и нереальные, оказывались правдой. Просто правдой двухлетнего ребёнка, переданной доступными ему средствами.

Страшный дом. Ничто не способно напугать так сильно, как озвученные детским голосом странные вещи.

— А чем он тебя испугал?

— Там было темно. И грязно.

— Вы ходили с мамой по комнатам?

— Да.

Тропинка вывела к подвесному мосту у автостоянки, откуда большинство туристов начинали свой путь к цитадели.

— К пушкам, хочу к пушкам! — затребовал сын.

Ладно, решил я, спрошу потом у Марины. Найдём Страшный дом, никуда не денется.

К пушкам мы попали через «звезду», со смехом и улюлюканьем. Я поддался Максу, а он с неподдельной радостью победил в гонке на самокатах.

Пока Макс заряжал зенитное орудие шишками-снарядами, инспектировал пушки шестнадцатого века и отгонял от гаубиц голубей, я набрасывал в блокноте историю о проклятом острове, гнев которого могли сдержать лишь лошади, попавшие на клочок суши с потерпевшего крушение французского парусника.

На лавочку кто-то подсел.

Он. Ненастоящий дядя.

Я заметил его не сразу, но когда поднял голову в поисках Макса, по подсказке периферийного зрения понял, кто сидит рядом. Высокий, неподвижный, со спрятанными в карманы болоньевой куртки кистями рук, в чёрных брюках и чёрно-белом шарфе.

Я вспомнил данное себе обещание: поговорить с Ненастоящим дядей, если встречу его ещё раз. Но меня что-то останавливало. Я глянул на Макса в поисках поддержки, повода уйти — если сыну наскучили пушки, то мы… И чёрт с ним, с обещанием!

Стоя на лафете зенитки, Макс увлечённо крутил маховик.

Я мелко кивнул — да будет так. Повернулся к Ненастоящему дяде.

— Добрый день… Прошу прощения…

Он поднял веки, обратил ко мне бледный скуластый профиль с уставшими бесцветными глазами.

— Да? — Его голос тоже был уставшим и бесцветным.

— Я знаю, это прозвучит глупо… — тянул, подбирая слова, я, — но на прошлой неделе я видел вас в парке… возможно, и вы меня видели… нас с сыном…

Он смотрел на меня, ни одним мимическим движением не подтверждая и не отрицая мои слова.

— Я пишу рассказы… — Я глянул на блокнот, как на неоспоримое доказательство сказанного.

— Рассказы? — сказал Ненастоящий дядя. — То есть выдуманные истории?

— Что-то, конечно, я беру из жизни, типажи, ситуации… но да, главную работу делает воображение.

Он кивнул.

— Мне интересны необычные, запоминающиеся люди, — сказал я.

— То есть чудики? — без эмоций спросил Ненастоящий дядя, будто прочитал мои мысли.

— Нет… я не это…

— Не переживайте, всё нормально. Мне тоже в какой-то мере интересны люди, вернее, их пересечения.

Он посмотрел на Макса.

— У вас красивый сын. — В его словах не было никакого подвоха, тайного умысла — в них вообще ничего не было, только набор звуков. — Сколько ему?

— Почти два и семь.

— Сводите его завтра в парк. Парень получит массу впечатлений.

Я скептически улыбнулся.

— Мы там каждый день бываем, живём рядом.

Ненастоящий дядя едва заметно пожал плечами.

— Завтра будет интересней.

Это стало его первым предсказанием. Которое исполнилось.

— Вы тоже поблизости живёте? — спросил я, чтобы заполнить возникшую паузу.

— Скорей возвращаюсь, чтобы передохнуть.

Макс слез с зенитной пушки и направился к тяжёлой мортире. Ненастоящий дядя проводил его взглядом.

— Ещё несколько минут, и ему наскучит старый металл.

Это можно было посчитать (сейчас, вспоминая) за ещё одно предсказание, но подобных пророчеств я мог выдать сколько угодно, оптом, и девяносто процентов сбылись бы.

Настоящие предсказания — два в довесок к первому — Ненастоящий дядя озвучил следом.

— Наслаждайтесь этим летом. Июль следующего года запомнится вам в иных тонах.

— В каких?

— Больнично-диетических. — От его улыбки у меня похолодели ладони. Так могли бы улыбаться рыбы. — Да, наверное, ёмче и не скажешь. Больнично-диетических. Но не спешите с расспросами. Все вопросы вы сможете задать в следующий раз.

Я не стал спешить с расспросами, не со всеми:

— Вы уверены, что он будет, следующий раз?

Ненастоящий дядя пожал плечами.

— Это зависит.

— От чего?

— От того, купите ли вы в ларьке у парковки какую-нибудь вещицу.

Я решил поддержать игру (тогда я отнёсся к предсказаниям Ненастоящего дяди как к игре).

— По-вашему, мне стоит избегать этой встречи или искать её?

Он снова пожал плечами, на этот раз более явно.

— Кто знает? Развилок предостаточно. И многие из них лишь видимость.

К лавочке подбежал Макс.

— Пап, пошли домой! Здрасте!

— Здравствуй, мальчик, — сказал высокий человек, прикрывая глаза.

В ларьке возле автостоянки я купил карту крепости.

Встретил бы я Ненастоящего дядю ещё раз (услышал бы то страшное пророчество), если бы не сделал этого?

Как тут проверишь?

* * *

Вечером я спросил у Марины о Страшном доме. Она поняла, о чём я говорю, но не могла вспомнить, где именно они его нашли.

— Заброшенная двухэтажка, — пожала плечами жена, — или трёх… в зелени пряталась.

— А рядом что было?

— Вроде ничего.

* * *

На следующий день Макс проснулся рано и поднял нас с Мариной. По телевизору передавали оранжевое штормовое предупреждение, с опозданием — за окнами уже лило, грохотало и выло. Пелена дождя прикрывала грязную, подсвеченную молниями декорацию неба. Макс стоял на подоконнике и смотрел, как ливневый шторм выдумывает работу эмчээсникам.

Через час из-за растасканных ветром туч опасливо показалось солнце.

— Мы с Максом в парк сходим, — сказал я Марине.

— Хорошо. Только сапоги резиновые ему надень. И зонт возьми.

Я вспомнил о предсказании Ненастоящего дяди, только когда увидел на парковой аллее пожарную машину. В ста метрах впереди, задрав головы, стояли три спасателя и усатый мужик в штатском.

Макс оживился.

— А что дяди делают?

Держа сына за руку, я приблизился к жёлто-чёрной ленте, которой огородили участок аллеи напротив теннисных кортов, тоже глянул вверх и присвистнул. С массивного — не обхватить и двум взрослым — дуба сорвали всю кору, оголили ствол от корней до кроны. Пласты коры лежали на траве, висели на ветвях соседних деревьев. А ещё дуб разорвало изнутри.

— Молния? — спросил я у проходящего мимо спасателя.

Тот кивнул.

— Разряд через ствол прошёл. Вскипятил всё внутри, как в чайнике без дырки.

Макс проводил его восхищённым взглядом.

— А что у дяди написано на куртке?

— МЧС. Это спасатели. Ну как, нравится? Хорошо, что в парк пошли?

— Да! Нравится! Пап, а дерево старенькое?

— Да, старенькое. А где кора, знаешь?

— Нет.

— Наверное, молнией сорвало, — закрепляя впечатления, сказал я, — да?

— Да.

— А что дяди спасатели будут делать?

— Не знаю…

— Наверное, будут срезать бензопилой?

— Да! Бензопилой! — ещё больше обрадовался сын. — А лента зачем?

— Чтобы люди не заходили, вдруг что упадёт.

В кармане ёрзал сотовый.

— Сейчас, маленький, маме отвечу.

Марина сообщила, что затеяла уборку, и поинтересовалась, как у нас дела.

— Сейчас тебе всё сын доложит. — Я протянул Максу трубку. — Расскажи маме, что мы нашли.

Макс задыхался от эмоций:

— Мам! Пожарники! МЧС! Дерево!.. Думают, что с ним сделать!.. Наверное, будут срезать!..

Марина позвонила снова через два часа: напомнила об обеде и дневном сне.

Макс не поддавался уговорам.

— Я буду ждать, когда начнут пилить дерево!

— Макс, смотри, кран ещё не подъехал. Это не так скоро. Поспим и вернёмся. Хорошо?

Дерево распилили вечером (от пристального взгляда Макса не ускользнуло ни одной спиленной ветки), убрали — через день. Сын ходил под впечатлением ещё два дня, рассказывал всем про дерево и молнию.

Так сбылось первое предсказание Ненастоящего дяди.

* * *

В следующий раз я встретил Ненастоящего дядю в больнице, после того как мне вырезали желчный пузырь вместе с полуторасантиметровыми камнями. Это случилось через год после нашего (Макс сказал бы «нашиного», я это помню, помню очень хорошо) первого разговора в крепости.

Больнично-диетический июль. В точку, с небольшой поправкой: диетическим стал не только июль, но и все последующее месяцы.

В больницу я попал прямо со дня рождения старого друга: скорая забрала ночью, протрезвевшего, с невыносимыми болями в желудке.

— Решать вам, — с раздражающим безразличием сказал врач после УЗИ.

— А можно как-то избавиться от камней без операции?

— Нет. Но вы можете отказаться. Через месяц или год снова к нам привезут, тогда и прооперируем. Подумайте.

Я думал два дня. Читал информацию в интернете, спрашивал знакомых, советовался с Мариной.

В отделении мне сделали какой-то успокаивающий укол. В «предбаннике» я разделся до трусов, сложил вещи в шкаф, напялил белый чепчик и бахилы до колен. Затем открыл дверь — и попал в операционную. Там мне поставили катетер, капельницу с наркозом, привязали ремнями руки, ноги, надели маску…

В сознание я пришёл уже в палате. Было плохо, как никогда до этого. Тошнило, живот просто разрывало (во время лапароскопической операции в брюшную полость закачали углекислый газ), тряслись руки, дышалось с трудом.

Я понимаю, что в жизни есть уйма вещей пострашнее удаления желчного, но какое мне было дело до этого? Страдаешь здесь и сейчас.

Я не мог контролировать даже глаза.

— Смотри, плачет, — сказала старая медсестра молодой и позвала врача.

— Очень больно? — спросил доктор.

Я кивнул.

— Хорошо, сейчас что-нибудь уколем. Попытайтесь поспать.

Приходила Марина, но я плохо это запомнил.

* * *

На вторые сутки отпустило.

На утреннем обходе мне разрешили сходить на обед. Кормили в больнице «шикарно»: геркулес, манка, жиденькие супы, пюре на воде с рыбой, слабенький чаёк без сахара.

В палате лежали втроём (соседи — с аппендицитом), одна койка пустовала. Неработающий телевизор, четыре тумбочки, два стула для посетителей.

Марина привела Макса. Сын был под впечатлением: больница, врачи, каталки, больные… А папка… а что папка? Я его не винил, просто был рад видеть и слышать.

Марина расспрашивала о диете, которой теперь мне предстояло придерживаться. Пареное, вареное, нельзя острого, жареного, жирного, кислого, солёного. Суточная норма соли восемь граммов — это я запомнил очень хорошо. На Новый год побалуйте себя бокальчиком красного вина. Спасибо.

Мы сидели на скамье в коридоре. Марина держала меня за руку. Я чувствовал себя похудевшим на десять килограммов, что было недалеко от правды. Макс вернулся от стенда, проводил взглядом медсестру, а потом задумчиво посмотрел на меня: маленький серьёзный мужчина.

— Пап, мне снилось, как машина упала в реку.

— Когда снилось?

— Ну, так… когда-то.

«Когда-то» могло с равным успехом означать и «вчера», и «в прошлом месяце», и «год назад».

— И что с машиной? — спросил я. — Утонула?

— Да! И даже помялась!

— В воде?

— Там была стена! И паровоз!

— Ух ты.

Когда Макс отошёл, я спросил у Марины:

— Как он спит?

— С переменным успехом.

В тот год Макс часто кричал во сне, словно не мог выбраться и звал на помощь. Когда мы брали его в свою кровать, то я — разбуженный, со стылым сердцем — обнимал сына, шептал «всё хорошо, хорошо», чувствуя раны от этого неожиданного крика. Я баюкал его и клялся себе, что посвящу всю жизнь тому, чтобы Макс был счастлив, всегда буду рядом…

Я помню кусочки пересказанных сыном снов, помню хорошо. Они одновременно забавляли и пугали («они в клетке, их едят собаки»). Игнорировать их казалось неправильным, верить — изнурительно опасным.

— Всё будет хорошо, — сказал я. — У нас всё будет хорошо.

Вечером появился Ненастоящий дядя. И хорошо уже не было никогда.

* * *

— С вашим сыном случится что-то плохое, если вы не уйдёте, — сказал он.

Меня словно ударили в лицо.

Я сидел на лавке у бокового входа в больницу и смотрел на высокого человека, сквозь него. Сигарета застыла у моих губ, я чувствовал, как их касается фильтр. А ещё я чувствовал — ночь, её приближение. У этой ночи не было краёв.

— Что?

Ненастоящий дядя облизал тонкие губы: маленький острый язык сделал это по-змеиному проворно.

— Вы не должны видеть его, слышать его. Не знаю, как действует старуха (судьба, понял я без слов, или нечто похожее на представление человека о судьбе), но если ваши нити снова коснутся…

Он не договорил. Достал руки из карманов болоньевой куртки, посмотрел на них и снова спрятал.

Я пытался переварить услышанное. Хотел найти в нём другой смысл, не тот, что сейчас выжигал мои внутренности. Я хотел снова оказаться в палате, чтобы этой встречи не было, чтобы…

— Это неправда…

Он пожал плечами: как знаешь.

— Сколько… сколько времени мне нельзя его видеть?

— У этого нет предела. Если хочешь, чтобы с ним было всё в порядке, то никогда.

Я молчал, долго, может, несколько минут. Я думал о предсказаниях, которые Ненастоящий дядя сделал год назад. Все они сбылись, хотя я и не мог проверить последнее. «Все вопросы вы сможете задать в следующий раз». Если бы я не купил тогда карту, разговаривали бы мы сейчас? Увидел бы я его, спустившись покурить?

— Что именно произойдёт? Как? Когда?

— У этого нет даты и формы. Это вероятность, исключить которую можно лишь одним способом. Уйти и не касаться.

— Сколько времени у меня есть? Когда это начнётся?

— Это продолжается. Если бы мы встретились полгода назад, я бы посоветовал вам то же самое.

— Полгода… уже полгода я подвергаю Макса опасности?

Он кивнул.

— А интернет? Я могу следить за сыном… как он растёт, как становится мужчиной?

Ненастоящий дядя покачал головой.

Я впервые посмотрел на него не как на человека. А как на призрака… или уставшего дьявола, присевшего отдохнуть на скамейку. Я был готов обвинить его во всём — в удалённом желчном пузыре, который вытащили из меня через пятисантиметровый разрез, в дурных снах Макса… я видел в нём источник радиации, который отравляет всё вокруг…

— Кто ты? — спросил я.

Он закрыл глаза.

— Простой чудак, у которого есть для тебя ещё два предсказания.

Я встал. Я не хотел слушать, но знал, что не смогу уйти. Не от него.

— Мост, в будущем твою жену очень расстроит мост.

— Что это значит?

— Это значит смерть, которую не избежать.

— Это…

— Нет, — перебил он, не открывая глаз. — Это не касается твоего сына. И последнее: если хочешь увидеть нечто необычное, постарайся не уснуть сегодня до полуночи.

* * *

Я не сомкнул бы глаз даже без его последнего предсказания. Когда выключили свет и соседи — прооперированный и ожидающий операции — захрапели в унисон, я лежал на узкой койке и пялился во что-то чёрное и густое внутри себя. Шрамы болели и чесались, но недостаточно сильно, чтобы отвлечь от мрачных мыслей.

Уснул я только под утро.

Ничего необычного так и не произошло. Или нет? Быть может, бесформенная тьма, липнувшая к моим глазам, проникающая в меня едкими струйками, и была…

* * *

Через неделю меня выписали.

Я сидел у кроватки Макса и чувствовал себя бомбой, готовой взорваться в любую секунду. Было около пяти утра. Пять минут назад я перенёс сына в детскую, умудрившись не разбудить ни его, ни Марину. Если бы Макс проснулся, если бы посмотрел на меня — я бы не смог. Не в тот день.

Но Макс спал.

Я поцеловал его волосы, вышел из детской, прикрыл за собой дверь, достал из кошелька заранее подготовленную записку («я не вернусь»), оставил её на полке в коридоре, оделся, обулся и открыл входную дверь.

Я медленно спустился по лестнице. Я выкинул сотовый в мусорку у подъездной лавочки. Я поднял взгляд на окна девятого этажа, и всё расплылось.

Всю дорогу до вокзала я плакал.

Будь ты проклят, говорил я, растирая по щекам слёзы, будь ты проклят, Ненастоящий дядя.

А потом: спасибо тебе.

* * *

После этого ничего уже не было, ничего, что имело бы хоть какое-то подобие смысла.

Молния его предсказания расщепила меня, распёрла изнутри. И я остался стоять на месте — мёртвый, пустой. А люди с бензопилами не спешили.

Сейчас мне восемьдесят два (кажется, я уже говорил). Я не видел Макса сорок девять лет.

Я ушёл. Я старел в другом месте. Мёртвое бессмысленное дерево. Мёртвый несчастный человек с горсткой воспоминаний.

Я хотел бы оставить лишь прошлое, в котором есть моя семья, прошлое, в котором нет Ненастоящего дяди, но не мог. Я копался в наших встречах и разговорах, как бродяга в мусорном контейнере. Собирал объедки и складывал их в пакеты.

Отдельный пакет предназначался для его пророчеств. Я даже провёл сортировку.

Первый разговор у пушек в крепости. Одно предсказание-развлечение: парк, дерево после удара молнии («Парень получит массу впечатлений»). Одно предсказание-неизбежность: больница, вырезанный желчный пузырь («Июль следующего года запомнится вам в иных тонах»). Одно предсказание-выбор: купленная в ларьке карта цитадели, новая встреча с Ненастоящим дядей («Это зависит»). Три предсказания по цене одной беседы.

Второй разговор в больнице, год спустя. Одно предсказание-развлечение: увидеть нечто необычное («Постарайся не уснуть сегодня до полуночи»), которое не сбылось, или Ненастоящий дядя вкладывал в него некую аллюзию. Одно предсказание-неизбежность: чья-то смерть («Мост, в будущем твою жену очень расстроит мост») — оно сбылось, но об этом немного позже. Одно предсказание-выбор: уход из семьи ради спасения сына («С вашим сыном случится что-то плохое, если…»).

Мои мысли всё чаще крутились вокруг пророчества «если хочешь увидеть нечто необычное». Если оно не исполнилось, значит ли это, что может не сбыться и другое?..

Мог ли Ненастоящий дядя солгать?

* * *

Через два месяца после того, как я бросил свою семью, я позвонил Марине.

Она уже плакала, когда подняла трубку. Не из-за моего ухода, нет.

После моей сбивчивой попытки «прости, я не мог поступить иначе» у неё началась истерика.

— Он умер!.. Вчера!.. А ты… ты… тебя не было рядом!..

Меня словно полоснули по сердцу. Я едва не выронил трубку.

— Как?.. — только и смог сказать я, сдерживаясь, чтобы не произнести имя сына. Даже тогда, на грани, я боялся сказать «Макс», потому что не должен был допустить любое касание наших путей. Это было бессмысленно, ведь то, что сказала Марина…

— Мой брат!.. Он разбился!.. Лучше бы это был ты… трус! Предатель!..

Я сбросил междугородний. Звонок Марине был ошибкой, он подвергал Макса опасности. Её брат… Я испытал облегчение, гнусное, но облегчение. С Максом всё в порядке. С моим сыном всё было в порядке.

Я залез в интернет и ввёл в поисковик имя и фамилию (девичью фамилию Марины) её брата.

Авария случилась три дня назад, но, видимо, Марина узнала страшную новость только сегодня. Её брат умер в чужой стране, в российском городе, по иронии судьбы находящемся недалеко от города, в котором теперь жил я.

«ДТП НА ВИАДУКЕ — «АУДИ» ПРОТАРАНИЛА ЗАГРАЖДЕНИЕ И РУХНУЛА НА ПУТИ», — сообщал заголовок новости.

Я включил ролик.

— Автомобиль пробил ограждение и упал на железнодорожные пути. Авария произошла тринадцатого сентября около семи часов утра. Спустя полчаса в социальных сетях уже появились первые фотографии и сообщения с места происшествия. Выбитые элементы ограждения остались висеть на электрических проводах. По информации сотрудников станции, падающая машина зацепила электровоз, проходящий в это время под виадуком. Не справившийся с управлением водитель умер на месте, пассажир остался жив, получив незначительные травмы…

Глядя на искорёженный перед и бок «ауди», я вспомнил сон Макса: «Пап, мне снилось, как машина упала в реку. Там была стена! И паровоз!»

Машина упала с виадука… так, совпадает… стена — ограждение… паровоз — электровоз… не было только реки, но сколько трёхлетних детей знает, что не под каждым мостом течёт река?

«Мост, в будущем твою жену очень расстроит мост».

Ещё одно предсказание Ненастоящего дяди сбылось.

Это почти успокоило меня.

Это было похоже на действие укола перед операцией. Я почти не боялся, что предсказание Ненастоящего дяди по поводу Макса — ложь.

Почти.

Потому что если он соврал, то…

(сорок девять лет без голоса и лица сына, просто потому, что я поверил)

…более страшного проклятья нельзя и придумать.

* * *

Я думал, что закончу свою историю на этом месте. Просто расскажу её (не для того, чтобы облегчить боль, чёрные буквы на желтоватой бумаге тут бессильны) и пойду спать. Возможно, наконец-то решусь выпить не две таблетки снотворного, а двадцать. Но поставив последнюю точку и закрыв тетрадь, я долго сидел за столом, таращась в пятно света на стене. Мысль пришла неожиданно, от неё мои руки задрожали.

Что, если тогда я просто не дошёл до конца, повернул назад слишком рано? Что, если искал не там? Что, если Страшный дом, как и говорил Макс, существует?

Я почти видел этот дом в своём воображении — угрюмый, одинокий, с чёрными провалами окон и дверей, с сухими перекрученными деревцами на крыше. Он страшил меня… он звал…

Я почувствовал связь. Страшный дом был гораздо больше, чем простое здание, давным-давно напугавшее моего Макса. Больше, чем сентиментальное желание старика уделить несколько страниц своему сыну, ещё раз пройтись с ним по крепости в поисках мистического строения.

И тогда я решил: вернусь и попробую найти его, Страшный дом.

Спустя пятьдесят лет.

* * *

Выкарабкавшись из капсулы (в вакуумном туннеле мои суставы молчали, словно тоже предвкушая… нечто необычное), я сразу взял дрон-такси и выбрал на планшете ближайшую от крепости гостиницу.

Я не смотрел в окно беспилотника — не хотел видеть, как изменился город.

Вещей с собой я взял всего ничего, мог сразу отправляться на поиски Страшного дома, но старикам нужна передышка. Много маленьких или одна большая. Я решил — завтра утром.

Гостиница находилась в десяти минутах ходьбы от дома, который я покинул целую вечность назад. Я не питал иллюзий, что Марина или Макс по-прежнему живут там. Скорее всего и дома-то нет — растворился в желудочном соке модульных новостроек и вертикальных ферм. Женился ли Макс? Есть ли у него дети? Эти вопросы ранили, как удары ножа, но я не мог позволить себе искать на них ответы. Я даже не знал, живы ли они — те, кто были моей семьёй.

Вечером я перечитал распечатки с найденной в интернете информации о Волынском укреплении, обозначил на карте (той самой, что купил в ларьке после первого разговора с Ненастоящим дядей) сохранившиеся объекты, принял две таблетки снотворного и лёг в кровать.

Это сработало.

* * *

Волынское укрепление возвели на топких берегах Западного Буга и Мухавца, на месте Волынского форштадта средневекового города. Корпуса мужского и женского бернардинских монастырей перестроили, превратив в кадетский корпус. К началу Второй мировой в зданиях монастыря размещались военный госпиталь, медико-санитарный батальон и армейская санитарно-эпидемиологическая лаборатория. Помимо этого, на Госпитальном острове находились полковая школа, гарнизонная прачечная и несколько жилых домов.

Мы въехали через Южные ворота: кирпичные, украшенные элементами псевдоготики, с хорошо сохранившимися бойницами. Я приложил карточку к терминалу дрон-такси, вышел и осмотрелся.

Новым пластиковым створкам, прикрывающим вход в кордегардию, попытались придать эффект состаренного дерева — вышло неумело. Левое крыло казематированной казармы отдали под прокат гирокаров и гид-очков.

Развернувшись, я стал лицом к Холмским воротам. Штык-обелиск по-прежнему величественно поднимался над цитаделью, с монументом конкурировала вышка Теслы (после прорыва в области беспроводной передачи энергии ветвистые великаны росли как на дрожжах). Если дойти до моста и повернуть налево, то выйдешь к музею «Берестье», а дальше — упрёшься в забор пограничной зоны. Если свернуть направо и пойти вдоль берега, поросшего невысокими ивами, березами, осокой и водяным мхом, то пройдёшь мимо одного из госпитальных корпусов, гаражей, порохового погреба и выйдешь к автостоянке. Этот путь мы когда-то проделали вместе с Максом.

Так где же он, Страшный дом?

Страшный дом всегда был со мной — на карте, что я купил пятьдесят лет назад в крепости. Или в двухстах метрах от Южных ворот, справа от дороги, на которую я сейчас смотрел. Ещё один госпитальный корпус — бывший монастырь бернардинок.

Я знал, что это и есть Страшный дом, ещё до того, как осилил эти двести метров.

Прошедшие годы и загадка Страшного дома сделали своё дело. Я ожидал увидеть чуть ли не готический дворец, а увидел унылые одноэтажные руины — то, что осталось от католического монастыря, госпиталя, склада. Их даже не пытались законсервировать. У восточной стены, обнажая древнюю кладку, зияла глубокая яма.

Тем не менее, это был он.

С трёх сторон Страшный дом окружали заросли деревьев, с четвёртой — дорога, за которой начинались огороды. Я обошёл здание. Разрушенные стены из тёмно-красного кирпича, поросшие сорняками. Слепые проёмы окон и дверей. Высокая крапива, лопухи, акации, клёны. Земля, продавленная колёсами самосвалов, солома.

Я отдышался и зашёл внутрь. Мои сандалии ступали по бетонному полу, пальцы касались стен, белых, серых, грязно-голубых, чёрных, в плесени, с провалами и следами от плитки. Я старался смотреть под ноги — везде лежали куски кирпичей, ветки, доски, пивные и водочные бутылки, осколки стекла. С потолка и стен свисали провода в наростах штукатурки. Пахло сыростью.

По некоторым обвалившимся стенам можно было подняться на крышу, вернее, на второй этаж, от которого остался лишь пол. Там лежал толстый слой земли, облюбованный небольшой рощицей. Через дыры виднелось небо, в провалы свисали корни деревьев, точно я бродил по древнему индийскому храму.

С противоположной стороны здания до меня долетели голоса. Туристы. Как и я.

Я нагнулся — в пояснице прострелило, — чтобы пройти под низкой аркой, и попал в коридор со множеством проёмов и железными крепежами под потолком. Проходы по правую сторону вели во внутренний двор, в котором властвовали сорняки. В конце коридора был спуск в подвал, точнее, дыра с огрызком железной лестницы, ведущей в подвальные помещения.

— Мама, а здесь привидения живут? — раздался за спиной детский голосочек.

Я криво улыбнулся: одно из них здесь, малыш, это я.

— Живут-живут, — ответил женский голос.

Я схватился за ржавые перила и стал спускаться. Наверняка в подвал можно было попасть и более удобным способом, но я не хотел терять время. Я думал, что упаду и сломаю бедро или сразу шею — не самый плохой вариант.

Пол подвала был завален камнями, а стены исписаны похабщиной. Я представил, что мне тридцать с хвостиком, что рядом со мной Макс и он спрашивает: «Пап, а что здесь написано?»

Я остановился, надавив ладонью на грудь, там, где прячется сердце.

Попытался вообразить, каким стал мой сын. Я часто истязал себя подобными мыслями, обматывался ими, как колючей проволокой, и тянул за свободный конец, тянул, тянул, пока оставались силы. После телефонного разговора с Мариной, когда она сообщила мне о смерти брата, я больше не рисковал. Не звонил, не копался в Сети. Я абсолютно ничего не знал о судьбе своей семьи. О Максе. Ничего. Но пытался взрастить его в своих мыслях, будто гомункула… Я видел, как он идёт в школу, как находит лучшего друга, надёжного, настоящего, каким так и не стал я, как влюбляется, как страдает и радуется, как совершает ошибки и оставляет их за спиной, сделав правильные выводы, как встречает ту единственную… Он мог стать кем угодно — продавцом музыкальных инструментов, инженером, администратором, программистом… кем угодно… но я видел Макса другим, тем, кто работает руками весь день, чтобы вечером оказаться дома, рядом с детьми и той самой, единственной, и чувствовать приятную усталость мышц и сладкую истому сердца, а иногда, открывая одну из папок на домашнем компьютере и выводя на экран электронный слепок далёкого прошлого, бросать вороватый взгляд на маленького себя, которого держит на руках отец, я…

Я заплакал. Жалкий, убогий старик в подвале древних руин.

Лучше бы я умер, трагически погиб пятьдесят лет назад, остался в памяти Марины (а после — Макса) не предателем, а…

— Ты всё-таки нашёл свой страшный дом, — донеслось из смежного помещения.

Я подумал, что нашёл его давно. Любое место, куда бы я ни направился после того, как навсегда покинул своего сына, и было моим Страшным домом.

И да, я сразу понял, кому принадлежит этот бесцветный голос.

Так я встретил Ненастоящего дядю в четвёртый раз.

* * *

Он не изменился, даже его одежда, исчез только чёрно-белый шарф.

Ненастоящий дядя сидел за старым массивным столом, и его скучающие глаза светились в полутьме помещения, давно потерявшего свою функцию. Он не предложил мне сесть на расположенный напротив стул, и я устроился без приглашения. Старикам не до церемоний.

— Я искал не его, — сказал я. — Я искал тебя.

Он подёрнул плечами.

— Ты зря потратил своё время.

Мне было плевать, что он думает по этому поводу.

— Ты не соврал тогда? — Я подался вперёд, я почти шептал. — Я спас своего сына?

Мне показалось, что он улыбнулся. Рыба, чёртова улыбающаяся рыба.

— Кто знает. Правда, ложь… Я так любил путать, в том числе самого себя, что получал удовольствие от любого предсказания. Мне даже не надо было наблюдать за последствиями…

Ненастоящий дядя замолчал. Я знал, что он сейчас сделает: опустит веки.

— Скажи мне! Мне надо знать!

— Что это изменит? — бесцветным голосом произнёс он.

Я открыл и закрыл рот, открыл и закрыл. Другая рыба, умирающая на берегу.

— Ты ждёшь чего-то ещё? — спросил Ненастоящий дядя и закрыл глаза.

Я смотрел на его руки, которые он положил на столешницу. Они были старыми, очень старыми.

— Новых предсказаний, — кивнул он. — Их не будет. Ничего не будет. — Он помедлил, словно решал, закончил со мной или нет. — И этого всего не было бы, не заговори ты со мной тогда, в крепости.

Я почувствовал, что задыхаюсь.

— Ты… ты реален?

— Для тех, кто сказал мне хоть слово, — да.

В глазах потемнело. Сердце замерло, отдавая болью в левую руку, качнуло, снова замерло. Я достал из кармана пиджака пластиковый футлярчик, открыл его и поднёс к пересохшим губам. Таблетку, способную совладать с прыгнувшим давлением, я выловил языком.

Сказал ли Макс, крутил я в голове лихорадочную мысль, сказал ли Макс что-то Ненастоящему дяде… тогда… в крепости?..

Я вспомнил: сказал. «Здрасте!» А существо ответило: «Здравствуй, мальчик».

* * *

Последнее воспоминание перед расставанием:

Я лежу на правой половине постели и смотрю на сына. Я боюсь его коснуться, поцеловать. Серый силуэт между мной и Мариной. Я боюсь ещё одного тёплого воспоминания. Я думаю только о Максе, на Марину почти не остаётся сил. Я буду безумно скучать по ним обоим, но без него, без моего маленького человечка, я буду умирать каждый день.

Я лежу так до самого утра, смотрю, как он спит, как ворочается и причмокивает губами, а потом беру Макса на руки и переношу в детскую.

А затем ухожу.

Лучше бы мы расстались со слезами, с взаимными обидами… но так… с сердцем, истекающим любовью…

* * *

В дверной проём вбежал светловолосый мальчик, следом, копаясь в телефоне, зашла его мамаша.

— Мама, это призрак? — спросил паренёк. Ему было не больше трёх.

Женщина приподняла на лоб гид-очки, глянула на меня с тревогой и неприязнью, взяла ребёнка за плечи и вывела из помещения.

Мне хотелось, чтобы она не увидела меня, как не увидела Ненастоящего дядю. Я хотел и вправду стать призраком, обманом, небылицей.

Я повернул голову — стул по другую сторону стола был пуст. Ненастоящий дядя исчез.

* * *

Я возвращался в разрушенный монастырь ещё несколько раз, но ничего и никого, кроме руин и туристов, там не нашёл. Через неделю я уехал из города.

* * *

Сорок девять лет без сына, только потому, что я поверил сущности, которая, возможно, является плодом моего воображения…

Иногда мне кажется, что я прожил безумную жизнь (большую её часть), испугавшись слов гротескного персонажа, с которым проговорил за всё время не больше часа.

Иногда мне кажется, что я проклял себя и свою семью. Иногда — что я их спас.

Этого ведь достаточно… верно?

N 6

Солдат с усилием повернул блокирующий маховик, затем отошёл в противоположный конец «приёмного покоя» и замер по стойке смирно у другой двери, менее массивной и надёжной.

Через какое-то время доктор Виль Гур придвинул к себе карточку наблюдения и вписал: «День № 1. Камера запечатана. Объекты изучают обстановку, беседуют». Точно такой же бланк (пока ещё пустой) лежал на столе перед доктором Ренатом Фабишем. Утром все записи перенесут в дневник, на основании которого после заполнят протокол, раздел «Ход эксперимента». Как скоро это случится? Через пять дней? Десять?

Фабиш не писал. Неотрывно смотрел сквозь толстое стекло, будто боялся пропустить что-то важное. Происходящее в камере не располагало к подобному ожиданию. Испытуемые лежали или сидели на кроватях, объекты № 2 и № 5 листали книги. Ничего интересного. Вначале почти всегда так: тишь да гладь.

В «приёмный покой» смотрели окна трёх камер. В просторном помещении находились двое военных и четверо наблюдателей (три врача и психолог), внимание которых было сосредоточено на центральной камере.

Гур рассматривал подопытных — людей в серых робах с номерами на груди и спине. Объект № 1, бритоголовый, круглолицый, с родинкой над правой бровью, лежал на тонкой жёсткой подстилке, прижав руки к груди. Объект № 2, бородатый, с проседью, похожий на последнего русского царя, листал потрёпанный томик, кажется, Островского. На соседней кровати сидел объект № 3, широкоплечий шатен с выдвинутой вперёд нижней челюстью и узким носом. Рядом, на полу, устроился объект № 4, курчавоволосый, с оттопыренными ушами и мясистыми губами. Испытуемые разговаривали, объект № 3 улыбался неровными зубами. Эта улыбка притягивала взгляд доктора, она походила на смех во время панихиды. Объект № 5 имел вытянутое лицо и близко посаженные к носу глаза. Отложив книгу, он часто тёр кулаком рыжую щетину и поглядывал на дверь.

Помимо кроватей в камере было пять стульев, раковина и туалет — дыра в бетонном полу за невысокой перегородкой. Вдоль левой стены высились стопками книги, стояли коробки с сухим пайком. Запас еды был рассчитан на месяц: галеты, мясные и овощные консервы, концентраты первых и вторых блюд, чай, сахар. Подача к крану кипятка осуществлялась под контролем одного из наблюдателей.

Объекты лежали, сидели, читали, разговаривали.

Пока — рутина.

Гур посмотрел в потолок. Лампы светили с едва различимым электрическим шепотком, щедро и ярко, но казались холодными, как глаза подводных хищников.

Гур моргнул и опустил взгляд. На столе перед ним лежала не карточка наблюдения, а наган, блестящий в свете комнатного прожектора, с цельным затылком рукояти. Над револьвером маячило одутловатое лицо следователя: «Сама знаешь, в чём виновата, рассказывай!» — «У меня давление», — не открывая рта, ответил Гур. «Мы тебе, гадина, такое давление сделаем! К стене прикрутим — глаз, сволочь, неделю не сомкнёшь! Или хочешь в карцер без жёрдочки? Что, забыла уже?» Он не забыл. Помнил несколько ужасных минут в тесном ящике, без света, без понимания, за что, как, навсегда, замуровали? «У, паскуда!» Следователь замахнулся пресс-папье, передумал, швырнул на стол, надвинулся, вытянув руки, словно хотел вцепиться в лицо…

Гур дёрнулся и, моргая, отёр лоб рукавом халата. На белой ткани остались тёмные пятна. Заметил ли кто, что он… отключился?

— Ты как? — спросил Фабиш. Увидел что-то на его лице?

— В порядке.

Коллега кивнул и отвернулся.

Гур глубоко вдохнул, медленно, незаметно. Выдохнул. Сердце успокаивалось. Вдохнул, выдохнул.

Психолог, Виктор Чабров, постукивал по бланку карандашом.

— Уровень потребления кислорода в норме, — объявил Михаил Саверюхин, третий врач смены.

Чтобы объекты не спали, к кислороду, подаваемому в камеру через вентиляционное устройство, подмешивали экспериментальный газ, «вещество № 463», или «будильник», как его называли в группе. В больших дозах «будильник» был токсичен, проверни вентиль до упора — и бесцветное вещество, бегущее по вмонтированной в стену трубе, превратится из стимулятора в палача.

Исследовательскую группу создали для изучения последствий долгого бодрствования. Испытуемым пообещали свободу, если они не заснут в течение тридцати дней. Фабиш нарёк камеру Храмом Бессонницы.

За «приёмным покоем» наблюдал дежурный. Он сидел в отдельной комнате и отвечал за то, чтобы у окон камеры оставалось как минимум два сотрудника, когда другие едят, курят или справляют нужду.

— Как думаешь, когда назад попросятся? — спросил Гур.

Из головы не лезли сроки: сколько выдержат объекты?

— Назад? — шёпотом переспросил сидящий слева Фабиш, высокий и тонкий, точно обкорнанный ствол дерева. — В лубянскую приёмную? В лагерь?

Подопытных отобрали из политзаключённых.

— И всё-таки?

Фабиш сосредоточился на окне камеры. Над изголовьями кроватей были установлены микрофоны. Два раза в сутки подопытные должны были докладывать о своём самочувствии.

— Неделя. А что скажет доктор Виль?

— Накину три дня, — ответил Гур.

Ошиблись оба.

* * *

Пройдя длинным безглазым коридором, отделённым от лестницы железной дверью, Гур поднялся наверх, показал охраннику пропуск («Разверните!» — «Конечно») и вышел на улицу.

Через сто метров он по привычке обернулся. Лабораторный комплекс состоял из двух пятиэтажных корпусов, соединённых галереей. Аляповатые козырьки над входами, тёмные окна и двери, гербы на фасадных досках. Здание больше напоминало проектный институт. Для обычных москвичей оно и было проектным институтом. Зайди внутрь — и попадёшь в просторный вестибюль: будка с вахтёром, горшки с кактусами и фикусами, диван у окна, доска почёта с сытыми лицами. Незваные гости случались редко. Видимо, аура.

Метро было рядом, до дома пять остановок, но доктор решил пройтись пешком. По городу катились скинувшие кожуру каштаны, прямо в проворные руки детворы. Пахло близкой грозой.

Комплекс имел два подземных этажа. Камера с политзаключёнными, участвующими в эксперименте со сном, находилась на минус втором. Во время войны в лаборатории в основном занимались исследованиями токсинов и газов, а также медицинскими экспериментами. Именно здесь Гур пересидел войну.

Отец, гимназический учитель литературы, умер в сороковом от рака. Он одним из первых признал советскую власть и боготворил Ленина, что хорошо иллюстрировало имя сына. Виль — красивое, вёрткое, как движение рыбьего хвоста в воде. Мать, секретарь у детского писателя, умерла в эвакуации, на руках у Любы, сестры Виля: сердце не выдержало жары, голода и поездов.

Он открыл дверь квартиры и спрятал ключ в карман брюк. На площадке шумно остановился лифт, с металлическим треском раздвинулись двери, но Гур уже юркнул в прихожую.

Под ногами повизгивал паркет, будто под отдельными досками застряли отъевшиеся крысы. В комнате сестры горел свет. Гур прошёл коридором в гостиную, включил торшер и сел за круглый стол, покрытый кружевной скатертью. Через пыльный абажур лился тревожный рассеянный свет.

Трёхкомнатная квартира располагалась недалеко от станции метро «Красные ворота». Отец долго работал над дореволюционной атмосферой, суть которой ускользала от Виля. Буфет с ленинградским фарфором (тонкие чайные чашечки звенели звонко и горестно, если их потревожить ложкой), телевизор, картины. Почётное место в комнате занимал книжный шкаф; Гур наткнулся взглядом на томик Островского и поспешно отвёл глаза.

Он встал, снял пиджак, прошёл на кухню и поставил на огонь чайник.

Два часа спустя Гур лёг на постель. Закрыл глаза, через минуту открыл, встревоженный чем-то ускользающе-назойливым, откинул одеяло и поднялся.

Квартира мариновалась в темноте. В коридоре Гур понял: дверь в Любину комнату не очерчивал светящийся контур. Он на ощупь добрался до туалета, щёлкнул выключателем и отдёрнул шторку, скрывающую полки за унитазом. Осталась последняя лампочка. Гур прихватил пассатижи — вдруг лопнула колба и придётся повозиться с цоколем.

Не пришлось.

Никелированная заправленная кровать, этажерка, перекинутое через спинку стула тёмно-зелёное платье… Поспешно заменив лампочку, он притворил за собой дверь, глянул на живые жёлтые линии в щелях, кивнул и направился в свою спальню. Пассатижи и картонную упаковку с перегоревшей лампочкой положил на прикроватную тумбочку. Залез под одеяло, вспомнил, что не выключил в туалете свет, но возвращаться не стал.

* * *

Динамики транслировали дикий вопль.

Орал объект № 2. Испытуемый носился по камере и кричал, не от страха или боли — так, как кричат сумасшедшие. Голос возрастал до громогласного рёва, на мгновение спадал в жалобный скулёж и тут же снова усиливался. В бороде заключённого блестели кровавые проплешины, лицо «русского царя» побелело, огромные глаза напоминали рыбьи пузыри — ещё чуть-чуть, и вывалятся на щёки. Пол устилали страницы из растерзанного томика Островского.

Представление длилось без малого три часа.

Виль Гур пробежал глазами по записям в карточке наблюдения: «День № 10. Объекты по-прежнему находятся в состоянии тяжёлой паранойи… 11.23. Объект № 2 без видимых на то причин истошно завопил, вскочил с кровати и принялся бегать по камере… 12.30. Объект № 2 не останавливается: мечется от стены к стене, кричит. Остальные объекты безостановочно шепчут в микрофоны…»

За спинами наблюдателей открылась дверь, стоящие по обе её стороны военные отреагировали на вошедшего доктора Саверюхина одними глазами. Саверюхин поставил на стол стакан с бледно-жёлтой жидкостью, в которой плавали кусочки чайных листьев, и, глядя в окно камеры, невесело улыбнулся.

— Долго он.

— Долго, — подтвердил психолог Чабров.

— Этот рёв действует на нервы, — ворчливо заметил Саверюхин, словно другие получали от происходящего за десятисантиметровым стеклом наслаждение. — Можно ещё тише?

Доктор Фабиш прикрутил громкость.

— Не настолько же, — сказал Чабров, поправляя очки. — Ничего не слышно.

Фабиш добавил громкости. В динамиках шуршали лишь голоса объектов № 1, № 3, № 4, № 5: докладывали на товарищей. Объект № 2 припадочно рикошетил от стен Храма Бессонницы, его красное лицо окончательно уродовал перекошенный в крике рот, но самого крика не было. Точнее был — немой.

— Порвал голосовые связки, — сказал Фабиш. — Концерт закончен.

Гур кивнул, думая о том, что во время войны в центральную камеру подавали токсин. Голые стены — ни кроватей, ни стульев, ни раковины, ни микрофонов. Пленные в клубах жёлто-зелёного газа.

Он хотел записать о том, что объект № 2 повредил голосовые связки, но стержень, как и голос подопытного, закончился. Гур стал раскручивать ручку. Глаза неотрывно следили за камерой.

Через динамики в «приёмный покой» снова хлынул крик.

— Смена солиста, — сказал Фабиш.

Гур бросил на него косой взгляд.

Примеру объекта № 2 последовал объект № 4. Лопоухий испытуемый взобрался с ногами на кровать, коршуном навис над микрофоном, вцепился ногтями в щёки и испустил страшный вопль. Мясистые губы затряслись. Затем объект № 4 спрыгнул на пол и закружил по камере, странным образом не сталкиваясь с онемевшим товарищем. Он хватал книги, подносил к лицу и кричал в обложки, будто в лица прохожих…

Вот оно как пошло, отстранённо подумал Гур.

Вначале объекты вели себя повседневно, спокойно. Общались, читали книги, совместно принимали пищу. На третий бессонный день в разговоры стали проникать мрачные нотки: делились неприятными воспоминаниями, перекидывались пессимистичными размышлениями. Ничего из ряда вон — не на курорт попали.

На пятый день подопытные прекратили контакты друг с другом. Депрессию утяжелила паранойя. Прилипнув к микрофонам, объекты изливали жалобы на жизнь, шептали о предтечах их заключения, стучали на сокамерников. «Умственное безумие», как называли паранойю психиатры девятнадцатого века, нарастало. Саверюхин первым высказал предположение, что причина в воздействии «вещества № 463», газа-стимулятора. Чабров охарактеризовал такое поведение испытуемых как странное и нетипичное. Доктора согласились: необычный, мягко говоря, способ расположения к себе экспериментаторов.

Когда начал кричать объект № 2, остальные заключённые обратили на это не больше внимания, чем на ползущую по стене муху.

Рёв объекта № 4 перешёл в жуткий, лишённый эмоций смех.

— Что-то новое, — с присущим ему угрюмым сарказмом заметил Фабиш. — Как вам этот смех, коллеги?

— Не привыкать, — равнодушно пожал плечами Саверюхин, но в движении проскользнуло беспокойство. — Сломались ребята.

— Газ доконал, — сказал Гур.

— Ждём скорого визита начальства, — произнёс Чабров.

Над сотрудниками стоял профессор Хасанов, руководитель лабораторного комплекса, но, по сути, экспериментом заправлял низкорослый, рыхлоносый, вечно хмурый командир из энкэвэдэшников. Исследование финансировали военные. За все десять дней в смену Гура профессор и командир появлялись в «приёмном покое» по разу.

Объект № 4 вцепился в края раковины и заливался пустым хохотом. Объект № 2 стоял перед окном и, закинув лицо к потолку, беззвучно кричал сорванным горлом. Объекты № 1, № 3 и № 5 сгорбленно шептали в микрофоны…

А потом что-то случилось и с ними.

Гур как раз смотрел на объект № 3, на механические движения его выпирающей челюсти, когда испытуемый упал с кровати, будто кто-то схватил его за лодыжку и рванул вниз.

Он не издал ни звука. Рухнул на пол. Поднялся. Выпученные страшные глаза, ширящийся провал рта.

Объекты № 1 и № 5 стояли у своих металлических кроватей. Гур не видел, как они падали и поднимались, но не был уверен, что этого не случилось.

— Что за… — вырвалось у Фабиша.

За спинами учёных задвигались солдаты — заглядывали поверх голов в камеру.

Гур не сразу осознал, что крики и смех прекратились. В Храме Бессонницы кипела бурная безмолвная деятельность. Впервые за неделю подопытные объединились с некой целью, суть которой стала известна довольно скоро.

— Они что… хотят залепить окно? — сказал Чабров.

Саверюхин кивнул.

— Вот гады.

Объекты вырывали из книг листы, жевали и клеили на стекло. Замазка из слюны и бумаги. Через полчаса смотреть стало не на что.

Камера ослепла.

* * *

У прилавка раздаточной невкусно пахло жареными котлетами и яблочным компотом. Долговязый повар с потным лицом шлёпнул в тарелку Гура три тефтели и комок вермишели, который полил коричневым соусом. Фабиш передал коллеге стакан бурого компота.

Ожидая, когда обновят ёмкость с чистыми вилками, Гур смотрел на покачивающиеся под потолком липучки. Размышлял, шевелятся ли ленты от сквозняка или из-за обречённого усердия мух. Подносы с грязной посудой уползали во чрево кухни. Гур заметил таракана, спешащего в противоход движущейся резине.

— Для чего нужны сны? — Чабров поставил поднос на шаткий стол, отодвинул стул и сел.

— Ты у нас психолог, — ответил Гур, зная, что Чаброву не нужен ответ, нужны уши.

— Правильно. Чтобы дополнять и компенсировать. А если этого не происходит? Если покаяние или угрызение совести не находят дорогу в сновидение? Правильно. Конфликт не устраняется. Напряжение растёт.

— Ты это к чему?

— Надоело всё валить на «будильник». Слишком просто.

В столовой приглушенно звучали голоса сотрудников, впитывались в бетонные стены. Многих Гур видел впервые. В оконных провалах чернели железные решётки.

Чабров оторвался от тарелки.

— Слушай, а почему всё-таки «будильник»?

— Что?.. — не сразу понял Гур. — А-а, газ. Ты ведь знаешь.

— Да ты подумай. Будильник — будит. А разбудить можно только спящего. А наши… ну, эти… не спят. Им нельзя спать.

— И чего?

— Да ничего. — Чабров будто смутился, помешал ложкой остатки супа. — Один дурак ляпнул, другие подхватили. Неправильно назвали.

— А как правильно? Что не даёт людям спать?

Гуру действительно стало интересно. Чабров подёрнул плечами.

— Смерть?

* * *

Камера безмолвствовала трое суток. Залепленное бумажным мякишем окно, выкрученная на максимум громкость.

И ни единого звука.

Изменялся только уровень потребления объектами кислорода. Он рос. Согласно цифрам, пятеро подопытных активно занимались физической деятельностью.

* * *

После смены, перед свиданием с пустой квартирой, Виль Гур решил прогуляться. В метро на него накатила сонливость. В громыхающем, раздёрганном тенями перегоне он закрыл глаза — а открыл в клопяном боксе.

Электрический свет — резкий, оглушительный в дощатой тесноте — воспалил веки. Гур застонал. Яркая лампочка покачивалась перед лицом куском раскалённого железа. Глаза пересохли, разум мутился, тело сотрясал озноб. Со стен и потолка сыпались сотни, тысячи клопов; голодные кровопийцы впивались в кожу. Гур задыхался от ужасной вони. Хотел стряхнуть, раздавить кусачих насекомых, но не слушались ослабевшие руки. Сколько часов… дней… он провёл в этом ящике? Надо спросить, кого угодно: надзирателя, клопов, ослепляющий свет… Распухший от жажды язык царапал нёбо, щёки… не язык, а ёж… Гур сглотнул — горло спазматически сжалось — и закашлялся…

Вагон замер, доктор встал, будто оглушённый, вывалился в открытые двери и, продолжая кашлять в кулак и жмуриться от призрака яркой лампочки, поплёлся за серыми спинами. Главное — вверх, на воздух.

Над Тургеневской площадью висел тёплый день.

Гур перекинулся парочкой слов с мороженщицей в нарукавниках и белом фартуке, испачканном под левой грудью красными пятнышками — варенье? кровь? — и отошёл от лотка со сливочным пломбиром. По плитке расхаживали воробьи. Откусывая и слизывая, Гур направился к трамвайной остановке, но его задержал крик.

Кричала девушка в лёгком платье с рукавами-фонариками, светло-сером в чёрный горошек. Она показалась Гуру красивой, даже в своём яростном отчаянии — вцепившись в фонарный столб, девушка орала:

— Нет! Убивают! Люди! Люди! Помогите! Убивают!

Рядом с фонарём сконфуженно переглядывались двое, молодой и постарше, в застёгнутых на все пуговицы пиджаках. Старший что-то сказал молодому, тот повернулся к девушке и сказал (Гур прочитал по губам): «Пройдёмте, всего на минутку». Потом протянул руку. Девушка отдёрнула локоть, вжалась в столб и заверещала пуще прежнего.

Собиралась толпа. Это удивило Гура больше всего. Не все прошмыгнули мимо, не все опустили глаза… да, были и такие, и много, но — толпа, толпа. Он уже почти не видел девушку из-за спин зевак. Зато видел, как торопливо отступали двое в пиджаках, не озираясь, уже не переглядываясь. Видел, как уезжала от площади чёрная «Победа».

Перед тем, как захлопнуть пассажирскую дверь, молодой всё-таки обернулся, но глянул не на девушку у столба, а почему-то на Гура. Тот растерялся, задёргался, пошёл прочь.

Рука была липкой от потёкшего мороженого.

Размякший стаканчик он выбросил в урну за углом почтамта.

* * *

— Ладно, — согласился профессор Хасанов утром четырнадцатого дня эксперимента. — Открываем.

Солдаты повернулись к командиру. Приземистый энкавэдэшник сделал небрежный знак рукой: по моей команде.

— Как думаешь, живы? — шёпотом спросил Фабиш.

Гур пожал плечами. На лице Фабиша проснулось азартное выражение.

— Ставлю на то, что хоть один в коме.

— Ты нормальный? — Гур слабо толкнул коллегу локтем.

На них покосился командир, между большим рыхлым носом и козырьком фуражки прятались цепкие красные глаза. Военный медленно вытер ладонь о гимнастёрку, как бы невзначай коснулся кобуры, затем повернулся к залепленному бумагой окну и, навалившись на стол, отчеканил в микрофон:

— Внимание. Через минуту дверь будет открыта, в камеру зайдут специалисты для проверки микрофонов. Внимание. Отойдите к дальней от двери стене и лягте на пол между кроватями. Те, кто не подчинится, будут застрелены. Одного из тех, кто пойдёт на сотрудничество, мы освободим.

Командир отпустил кнопку, и в «приёмном покое» воцарилась вязкая тишина. Учёные и военные пялились в слепое окно Храма Бессонницы, будто на серый занавес, который вот-вот разойдётся.

Динамик ожил ровно на четыре секунды.

Им ответили.

— Что… что он сказал? — залепетал Фабиш.

Ты прекрасно слышал, что он сказал, подумал Гур, и уже не забудешь ни этого глубокого, абсолютно пустого голоса, ни самих слов. Не забудешь никогда, как и я.

У Гура перехватило дыхание. По коже продрал мороз.

Смысл услышанного прятался за тенью рассудка, в опасной близости от безумного осознания, и был лишь один способ постичь услышанное — продавить лицо сквозь острые прутья и осмотреться слепыми рубцами, вращающимися в кровоточащих глазницах.

Всего четыре слова, от которых теперь придётся воротить внутренний взгляд, как от разлагающегося трупа. Если получится…

У Гура, здесь и сейчас, не получилось.

— Нам нужна другая свобода, — вот что ответил динамик.

И ещё раз, и ещё — уже в голове доктора.

* * *

Камера молчала. Вопросы оставались без ответов.

После часового совещания, под властный аккомпанемент хромовых ботинок (энкавэдэшник мерял шагами помещение), решили открыть камеру завтра, предварительно выведя из неё газ-стимулятор.

* * *

Не вытирая сапог, оперативники прошли в комнату Любы. За ними семенил понятой, пришибленный ночной побудкой сосед. Пожилой еврей загнанно пялился в пол. Гур безуспешно пытался поймать его взгляд. Спросить чекистов, которые уже рылись в комнате сестры, он не решался. Стоял в коридоре, хлопая глазами и ртом.

Энкавэдэшников было трое, молодые, наглые. Они перевернули постель, выпотрошили комод и шкаф. Вытряхивали, рассыпали, сбрасывали. Под сапогами хрустело.

— Я-а? — спросила Люба, но на большее её не хватило.

Широко открытыми, застывшими глазами она смотрела, как чекист с жиденькими усиками листает её интимный дневник. Враждебный взгляд шарил по сокровенным строкам.

— Поедете с нами, — бросил тот, с усиками.

Сестра опустилась на корточки у буфета. Гур попытался успокоить, как мог, потом достал из антресоли чемодан и стал наполнять его, руки тряслись: кусок мыла, что-то из еды, тёплые носки, бельё, что ещё?.. а что можно туда? что лучше?

— Не надо ничего, — соврал с привычной скукой оперативник. — Накормят, обогреют.

Сосед, с которым Гур неожиданно встретился глазами, косился с жалобным выражением, будто второй раз на дню пришёл за солью. Позже Гур часто представлял это лицо за толстым стеклом исследовательской камеры лаборатории или в застенках НКВД.

Затем Любу увели.

Он обивал пороги, мямлил у крошечных окошек, за которыми — в немыслимой глубине — кто-то сидел и что-то отвечал. Удалось пробиться на приём к замнаркому, отведать сладкого чая и невнятных обещаний. Найденный на обыске дневник предъявили как доказательство близкой дружбы с иностранным агентом. Заклеймили «невестой интернационала». У Любы и вправду был знакомый француз, но они и виделись-то от силы два-три раза в общей компании…

Гур отстаивал очереди, носил передачи, которые молча брали (получала ли их сестра?). В то, что дело Любы прояснится, он не верил. Ему стал сниться следователь с лицом молодого усатенького чекиста, который бьёт сестру в зубы, а потом смеётся над её телом…

Что у неё было на душе, когда везли на Лубянку, когда всё вилось вокруг удушливого «за что?» Может, облегчение? Уже не надо ждать, что придут… Нет, Люба так не жила! Это он о своей душевной слабости… И чего они медлят с ним, раз её взяли, уж его найдётся за что… чего медлят?..

Гур одёрнул себя: нашёл время вспоминать.

В «приёмном покое» толпились военные и учёные; от командира разило табаком и одеколоном.

Храм Бессонницы подвергся надругательству: в камеру закачивали свежий воздух.

Всхлипнул динамик, затих.

— Верните газ, — взмолился шипящий голос, — верните… газ…

Гур отметил, как дёрнулся кадык профессора. Как переглянулись солдаты.

— Нам… нельзя… спать…

Кому из объектов принадлежал голос, в котором одновременно слышалась просьба и угроза? Доктор не знал.

— Открыть дверь! — приказал командир. Никаких предупреждений и обещаний.

Солдат взялся за маховик, и в этот момент в камере начали кричать. Надсадно, по-звериному. Гур представил огромную глотку — туннель для бездушного вопля.

Железная дверь открылась, и крик выплеснулся в «приёмный покой».

Гур попытался заглянуть внутрь камеры, но в щелях между спинами военных рассмотрел лишь тёмный блестящий пол, который казался… подвижным, живым.

Отперший камеру солдат шагнул внутрь — Гур услышал вязкий всплеск, — но тут же шарахнулся назад. Кажется, солдат закричал, но полной уверенности у доктора не было. Рёв нарастал.

В камеру заглянул другой солдат, тоже отшатнулся, согнулся пополам, и его вывернуло на собственные сапоги.

Командир выхватил из кобуры наган. На лице энкавэдэшника не дрогнул ни один мускул.

Гур оттолкнул застывшего истуканом Фабиша, шагнул вперёд. И увидел…

…обнажённого человека.

Обнажённого до мышц и костей алого человека. Объект № 5 сидел на полу, откинувшись на спинку кровати. Сквозь рёбра, с которых свисали клочья кожи и мышц, просматривались лёгкие. Рёбра раздвигались и сходились — заключённый дышал. Кишечник, будто живое существо, выполз наружу. На коленях и вокруг ног лежали внутренние органы: дольки печени, желудок, поджелудочная железа, почки, жёлчный пузырь, селезёнка… Органы были целы, как и кровеносные сосуды, они… они… просто лежали рядом.

Они работают, понял Гур, Господи, они ещё работают. Стенки кишечника и сфинктеры пищеварительного тракта сокращались. Что алый человек переваривал?

Доктор знал ответ. Не хотел, но знал.

Подопытный переваривал себя. Глотал сорванное с собственных костей мясо, вращал дикими глазами и кричал. Лицо объекта № 5 вздулось, словно под кожу закачали воду.

Гур поплыл. Он не подумал, что теряет сознание, проскочила другая мысль: «Кровь, сколько там крови». Камеру затопило густой тёмно-красной, почти чёрной жидкостью, в которой плавали обрывки одежды и куски плоти, и лишь пятнадцатисантиметровый порог не давал ей перелиться в «приёмный покой».

Прежде чем отключиться, Гур подумал о забитых дренажных отверстиях… о том, чем они забиты…

* * *

— Что… что случилось?

Над Гуром висело бледное угловато-костистое лицо Фабиша. Доктор нервно курил.

— Много дерьма случилось, — сказал коллега.

— Где я?

— Где-где, в партбюро. — Фабиш усмехнулся, на лоб Гура планировали чешуйки пепла. — Нашатырь повторить?

Так вот чем здесь пахло… Гур покачал тяжёлой головой и сел на койке.

— А где… объекты?

— Оперируют. — Фабиш опустился рядом; сигарета в одной руке, вскрытая ампула в другой. — Чёрт, Виль, там такое…

— Ну? — слабо подтолкнул к откровению Гур. Если бы он мог избежать подробностей, так бы и сделал.

Фабиш рассказал.

Когда солдаты решились (под дулом командирского нагана) войти в камеру, то обнаружили четырёх безумцев. Объекты № 1, № 2, № 3 и № 5 были живы, хотя… как назвать это жизнью?

Испытуемые не притрагивались к еде с шестого дня эксперимента. Коробки с пайком размокли от крови и телесных выделений. Сливные отверстия были забиты — заткнуты! — частями тела объекта № 4. Не церемонились заключённые и с собственными телами: вырванные куски мяса и мышц, выпотрошенные брюшные полости.

— Они сделали это сами, Виль, понимаешь. Не только зубами, но и пальцами… Ты бы видел, что осталось от их пальцев…

В истерзанных грудных клетках бились сердца, сжимались диафрагмы, заставляя расширяться лёгкие, а всё, что ниже, безумцы вынули и разложили на полу, как ритуальные амулеты.

— Они кричали, чтобы им вернули газ… а когда военные попытались их вынести…

* * *

В затопленную камеру входили фигуры в противогазах.

Солдат остановился в метре от подобия человека, окровавленного, орущего, и сделал знак товарищу: хватай за ноги. Когда солдат снова повернулся к безумцу, тот распрямился, как пружина, и бросился на него. Вонзил в грудь обглоданные до костей пальцы, вцепился зубами в шею под резиновой маской противогаза.

Солдат успел вскрикнуть. Раз, и только.

Его развернуло, он ухватился за спинку кровати, захрипел — кровь выплеснулась из горла в шланг, — затем рухнул замертво.

— Верните нам газ! — кричали существа.

— Верните!

— Нам!

— Газ!

Кричала камера.

От шока у вошедшего следом солдата подёргивались глаза, будто пытались стряхнуть увиденное. Он приблизился к твари, перегрызшей горло его товарищу, и саданул прикладом автомата в липкий от крови затылок. Схватил за волосы и потащил к двери. Оплывшее лицо верещало. Солдат наступил на что-то скользкое и податливое, лопнувшее под сапогом. Багрово-серые змеи, свисающие из-под рёбер, натянулись — существо выгнулось дугой…

Перед глазами плыло. Стёкла противогаза запотели. Солдат почти не мог разобрать того, что происходит в камере, но, судя по крикам, подопытные бешено сопротивлялись.

Раздался выстрел. Следом крик: «Они нужны живыми!»

Верните им, незакончено подумал солдат.

Каким-то чудом его спина нашла дверной проём, провалилась в спасительный прямоугольник, каблук зацепился за порог, и солдат выпал из уродливого жёлчно-пряного ада в «приёмный покой»…

* * *

— Носатый потерял двоих. — «Носатым» Фабиш называл командира. — Одному перегрызли горло, второму откусили яички…

— Что? — опешил Гур.

— То самое.

За матовым стеклом мелькали тени. Гур понял, что находится в одной из больничных палат комплекса, куда помещали пострадавших испытуемых (конечно, если сам эксперимент изначально не предполагал травмы или смерть — для таких исследований годились приговорённые к высшей мере).

— Что с объектами?

Фабиш бросил окурок на пол и растоптал.

— Четвёртого разобрали на куски свои же после того, как залепили окна. Третьего застрелили. Первый умер в приёмном покое от потери крови — когда вытаскивали, наступили на селезёнку… Ему вкололи успокаивающее, но морфин его не брал… десятикратная доза… а, как тебе? А как он вырывался! Зверьё раненое так не дерётся… Саверюхину руку сломали, а, может, и пару рёбер… А его сердце…

— Саверюхина?

— Да нет. Первого. Оно не билось две или три минуты, а он всё равно брыкался, повторял одно и то же… три минуты… Да у него крови меньше, чем воздуха, в сосудах было!..

Гур поскрёб языком пересохшее нёбо.

— Что он повторял?

— Что, что… — Фабиш отвёл глаза. — «Ещё» он повторял. «Ещё, ещё, ещё, ещё» — как заведённый.

Фабиш то и дело посматривал на желтоватое пятно коридора за толстым стеклом двери. Он пришёл меня навестить, подумал Гур, а потом… потом запрёт дверь с той стороны, а я останусь здесь. Он знал, что это не так, но червяк страха уже ползал внутри грудной клетки.

— Остальных, второго и пятого, связали. — Фабиш кивнул на стену: — Сейчас оперируют.

— Сколько я провалялся? — спросил Гур.

— До-олго. Даже завидно. На хрена такое видеть.

В стекло постучали. Фабиш без объяснений выскочил за дверь.

Гур опустил взгляд на разлетевшиеся по полу осколки капсулы. Потом посмотрел на дверь. Он действительно слышал щелчок?

Он сглотнул и медленно поднялся с койки. В ногах и руках ощущалось покалывающее онемение, сознание путалось.

Одноместная палата-камера вмещала лишь койку с привинченной к полу тумбочкой, до двери — каких-то два метра… которые показались Гуру ужасно длинными. Он положил вспотевшую ладонь на ручку и замер.

Заперто, мысленно предупредил себя доктор и повернул ручку.

Дверь открылась в широкий больничный коридор.

Сердце безмолвно надсаживалось в груди. Гур вышел из палаты.

В конце коридора, слева от двустворчатых дверей в операционную, курили две медсестры. Белые, заляпанные красным халаты, повязки и шапочки. Разве что перчатки сняли.

Гур сделал несколько ватных шажков и опустился на лавку. От белизны стен рябило в глазах. Сизые, почти невидимые клочки сигаретного дыма щекотали горло.

— Он улыбнулся, ты видела, он мне улыбнулся… — говорила крупная медсестра с выбившейся из-под шапочки русой прядью. — Вот прямо в глаза посмотрел и улыбнулся.

— Жутко, — отвечала вторая, статная, бледная. — Да как он вообще жив-то остался?

— И не говори. Ведь по живому резали…

— Пять часов без анестезии, пока назад всё запихали… а ещё улыбается…

— А что тот немой написал, видела? Когда бумажку с ручкой попросил?

Немой, подумал Гур. Значит, объект № 2.

— Не видела, но Басов шепнул…

— И?

Гур напряг слух. Медсёстры ни разу не взглянули на него, словно из палаты выбрался не человек, а призрак.

— Немой написал… — Статная да бледная глубоко затянулась, пустила дым в потолок. — «Продолжайте резать».

Потолочные лампы погасли.

Свет падал лишь через косые прутья, перекрещенные на окне коридорной стороны вагона. Полусидя на багажной полке арестантского купе, Гур пялился в слепое обрешёченное оконце. Со скрежетом скользнула по направляющим железная рама — закрыли дверь. Слева стонала старуха. Купе шевелилось, тяжело дышало, кашляло. Зечки (в основном старухи) перемешались с вещами. Каждый кубический дециметр воздуха между головами, плечами и ногами заполнен, использован. Не люди, а уложенные трупы.

— Как вам не стыдно! — раздалось со средней полки. — Нельзя так людей везти! Это же матери ваши!

Конвоир подошёл к решётке. Гур смотрел на него сверху вниз.

— В карцер троих могу, — сказал конвоир.

— Так сажай! Поспят хоть!

Конвоир нащупал на поясе связку ключей и…

* * *

…закрыл дверь центральной камеры.

Командир поднял руку. От «приёмного покоя» его отделяло десятисантиметровое стекло.

— Пустить газ, — сказал профессор Хасанов.

Гур протёр глаза. Он не спал больше суток — реальность играла с ним в дурную игру: путала, затемняла, ускользала.

Объекты № 2 и № 5 вернули в Храм Бессонницы. Операции прошли тяжело. Испытуемые бились в ремнях, почти не реагировали на анестетик, просили включить стимулирующий газ. Сломанные в борьбе или усилием мышц кости, разорванные сухожилия, увеличенный (в три раза от нормы) уровень кислорода в крови. Внутренние органы вправляли в брюшную полость без анестезии. Успокоить безумцев смогли лишь заверения о скорой подаче газа. Пока снимали электроэнцефалограмму, объекты лежали с приподнятыми над подушкой головами и часто моргали. ЭЭГ показала промежутки пустоты, словно мозг испытуемых на какое-то время умирал, снова и снова.

При каждом заключённом в камере осталось по доктору. Басов и Мгеладзе — из второй смены. Командир загнал их туда под дулом револьвера. Остался внутри и сам. Электроэнцефалографы установили возле кроватей.

Комиссия жадно — испуг пополам с любопытством — вглядывалась в смотровое окно.

— Это не люди, — прошептал Фабиш. — Уже нет.

Гур сонно кивнул.

Там, в другом мире, командир навис над кроватью с объектом № 5.

— Зачем вы сделали это с собой? Отвечай!

— Нам нельзя засыпать. Вам нельзя засыпать. Когда вы спите — вы забываете.

— Кто вы такие? Кто вы на самом деле? Я должен знать!

Из глаз подопытного глянуло нечто закостенелое, безразличное ко всему живому и от этого истинно опасное — проглотит, не заметит. Существо на кровати улыбнулось.

— Видишь, ты забыл, — бесцветно произнесло оно. — Так быстро.

— Забыл — что? Отвечай!

— Мы — это безумие, серое, бесконечно длинное. Оно прячется в вашем разуме, ищет выход. Не противься своей животной глубине, человек. Мы — то, чего вы боитесь, от чего бежите каждую ночь, что стараетесь усыпить, скрыть, сгноить в камерах сознания. — Тварь хрипло, злорадно засмеялась. — Мы — это вы!

Командир отшатнулся от этого крика, будто ему в лицо угодил ядовитый плевок.

— Мы — это вы!

В этот момент доктор Мгеладзе выхватил из открытой кобуры энкавэдэшника наган и выстрелил командиру в живот. Глаза Мгеладзе были пусты, выжжены, лицо неподвижно. Командир сполз по стеклу.

— Нет… — выдохнул динамик: то ли ответ существу, то ли отрицание подступившей смерти.

Гур зажмурился до чёрных вспышек. Открыл глаза.

Бросившийся к двери солдат схватил маховик, но открывать не стал — замер, словно игрушка с закончившимся заводом. Ждал приказа.

Подняв руки и мотая головой, Басов вжался в угол камеры. Губы доктора мелко дрожали, лицо выражало мольбу.

Мгеладзе перевёл пистолет на кровать с объектом № 2, которому удалось вызволить правую руку и засунуть пальцы под веки, и снова нажал на спусковой крючок. Револьвер харкнул красной вспышкой. Над грудью немого взметнулся скупой фонтанчик крови, тело дёрнулось в ремнях, отвечая на предсмертное напряжение, и обмякло. Мгеладзе прицелился в объект № 5.

— Убирайся обратно, — сказал доктор. По его непроницаемому лицу, по синим щекам текли слёзы.

Он выстрелил. Прямо в сердце.

Существо приняло пулю с улыбкой. С затухающим хрипом:

— Близко… так близко… к свободе…

Глаза испытуемого закатились. ЭЭГ оборвалась.

Гур открыл рот, и ему удалось вобрать в лёгкие немного воздуха.

* * *

— Ты ведь думал о том, что с ними произошло? — спросил Гур.

Чабров безрадостно усмехнулся, будто ему дали под дых. На тонкой переносице покосились очки.

— Шутишь? Хотел бы я думать о чём-нибудь другом. — Психолог поднял стакан с яблочным компотом, глотнул и облизал губы. — Яд — вот в чём дело.

Гур прищурился. По его ноге кто-то ползал, возможно, таракан, возможно, даже тот самый бегун по резиновой ленте кухонного транспортёра.

— Яд реальности, — пояснил Чабров, — бодрствования. Есть одна теория. Когда мы спим, наш мозг работает активнее. Почему? Хороший вопрос?.. Вот и я себя спросил — почему? Может, мозг подчищает за реальностью, выводит из головы все накопившиеся за день яды, а? И если долго не спать…

— Произойдёт отравление, — закончил Гур.

— Схватываешь на лету, Виль, — кивнул Чабров и полез пальцами в стакан. — Отправление, галлюцинация, безумие… Что такое безумие? Игра немытых зеркал, в которых теряется человек.

Чабров выудил розовую дольку, кинул в рот и обсосал пальцы. Гур рассеянно смотрел на психолога. Почему я хожу в столовую только с ним? Никогда с Фабишем или Саверюхиным. Это ведь странно. Или нет? Он немного подумал об этом, а потом решился озвучить свою теорию:

— А может, без сна объекты стали заметными.

— Для кого?

— Для тех, кому были нужны спящими, кто питался ими… всеми нами, когда мы спим.

Чабров издал короткий смешок.

— Как яблоками? — спросил он, снова запуская пальцы в стакан.

* * *

Люба не вернётся. Гур знал это, как знают по первым каплям о дожде. Обратного пути нет, никто не спохватится, чтобы исправить ужасное недоразумение. Не оправдают, не отпустят. Он не ждал ничего хорошего и до этого — после войны брали с новой силой, исчезали коллеги и соседи, — а уж после ареста сестры — и подавно. Всё решено, выбор сделан, жертвы обречены; аресты неким органичным образом произрастали из послевоенной почвы. Оставался лишь крошечный вопрос: когда придут за ним?

Слухи о том, что делали с арестованными, изводили Гура. Клетки с гвоздями, пытки водой, светом, клопами… поговаривали, что заключённым не давали спать — от этой мысли его гадко трясло. Перед внутренним взором вставал жуткий чёрный погреб, куда сволакивали всех и каждого без разумного обоснования…

Люба работала в машбюро при Академии художеств. Слушала музыку, читала книги, встречалась с друзьями, заставляла брата делать уборку. А потом за ней пришли…

Гур стоял на ступенях и испытывал жгучее желание бежать. Бежать подальше от этого места. Он обернулся на мрачное здание, нависшее над Лубянской площадью, и умоляюще глянул на парадные двери.

Передачу не приняли. Что это значило? Надежды нет? Люба… мертва?

Домой возвращался пешком. За глазами что-то дрожало, щипало язык.

Начинался дождь, асфальт темнел от капель, мимо проезжали трамваи, люди сбегались к станциям метро… Почтамт, булочная, новые здания вместо разрушенных, карета «скорой помощи», синяя «Победа», постовой-регулировщик…

Что я могу сделать, думал он, подсознательно оправдываясь в бездействии, да ничего не могу. Знакомств в самом верху не имею, а если б и имел…

На пороге квартиры он замер с ключом в руке. Ему показалось, что за дверью кто-то стоит. Он прислушался. Бешено билось сердце. Открыл замок, распахнул.

Никого.

Не раздеваясь, Гур лёг на кровать. Его сковало послушное, безнадёжное ожидание. Мыслей не было.

За окном громко, хмельно кричали.

* * *

Гробы в оплавленных дождём ямах. Чёрная грязь на лопате, которую он держал в руках, в грязных тонких руках, в грязных тонких руках с клеймом лагерного номера.

Видение было пронзительно ясным. Тошнотворно живым. Он не знал, что оно значит. Не хотел знать.

Гур набрал на лопату земли и сбросил в яму. Комья глухо ударили о крышку гроба. Нагрузил, кинул. Поёжился от звука. Набрал, сбросил. Зачем гробы? С каких пор зеков хоронят в гробах? Он распрямился и глянул в серое низкое небо. Не делай этого, пожалуйста… просто закидай землёй. Он оглянулся — надзиратель занят папиросой. Виль присел у края могилы и спрыгнул вниз. Доски поддались легко, словно гробу не терпелось поделиться своей тайной…

Перед ним открылся маленький ад. Гниющее тело молодой женщины, узкий череп с ровно отпиленной верхней частью. Он протянул руку (нет, пожалуйста), и крышка черепа отпала, обнажая остатки мозга. Женщине выстрелили в лоб, а потом вскрыли голову.

Он встал во весь рост и посмотрел из ямы на большое здание медицинской части. Чему учились эти… врачи? Что искали в головах заключённых?

Затем обернулся в сторону какого-то движения и увидел летящий в лицо приклад винтовки.

Взрыв.

Белые искры, чёрные искры.

Пробуждение? Нырок?

За стеной кто-то ползал. Там — в комнате Любы.

Серое, безгранично длинное. Так значилось в отчётах. Так сказал объект № 5. Гур два или три раза обсуждал это с Чабровым; психолог использовал словосочетание «серая явь» или «серый червь». Виль не помнил, кто первым сравнил «расстройства сна» с некой сущностью. Про себя Гур называл порождаемый бессонницей кошмар — Серой Бесконечной Тварью.

Серая Бесконечная Тварь была здесь с того дня, как забрали Любу. Она струилась в межстенье, кольцо поверх кольца, пепельные бока тёрлись о сырой кирпичный испод, сшелушивая мёртвую чешую бесцельных дней. А он задыхался. Тварь ждала, караулила, когда он оглянется и увидит её хвост, след собственного беспомощного одиночества, и тогда — прыжок, укус.

Но он ведь спит… мало, но спит… как она нашла его?..

Уходи! Убирайся!

Он почти видел её, скользкую, алчную, надавливающую на плеву сна бесформенной, постоянно содрогающейся мордой…

Вон! Пошла вон!

— Я — не ты!

* * *

Он хотел поговорить с Фабишем, но того увезли в психиатрическую больницу.

Фабиш жил в дореволюционной модерновой трёхэтажке, за авторством, кажется, Шехтеля, с внутренним лифтом, широкими лестницами и высокими потолками; советская власть поделила доходный дом на коммуналки. Спустя какое-то время после окончания эксперимента со сном Фабиш стал вести себя странно. Звонил ночью в квартиры соседей и шептал в замочные скважины: «Я понял… Христос и Лазарь… Она воскрешает нас каждый раз, как Христос Лазаря, только не на четвёртый день, а сразу… пожирает и воскрешает, чтобы питаться снова и снова… Мы не помним своих смертей, когда просыпаемся… мы все мертвы, мертвы с момента своего первого сна в утробе мёртвой матери… гнилое мясо, воскрешённое её дыханием… мы должны сгнить окончательно, освободиться, выбраться из головы мёртвого бога… не спать…» Об этом Гуру поведал сосед Фабиша, суетливый добродушный еврей с седыми кочками над ушами. Тот самый понятой, которого привели чекисты, когда брали Любу. «Имел я за Игнатом Тимофеевичем одно наблюдение, до того, как он в двери шептать стал. В парке случайно его увидел, — вещал еврей, прилипший к Гуру на лестничной площадке, словно не он, а сама новость караулила доктора, пришедшего навестить Фабиша. — Так и там он странностями занимался». — «Какими?» — «Спящим в лица заглядывал… Да, да, и не смотрите на меня так. Было! Сядет рядом на край лавочки и смотрит, изучает, и сам Моисей не поймёт, чего ищет». Уходя, Гур спросил: «Вы когда переехали?» — «Двадцать лет уж тут». — «Врёте», — вырвалось у Гура. — «Не надо таких слов, молодой человек, так и обидеть можно старика».

По пути к метро Гур думал о говорливом еврее. Как тот мог быть его, Виля, соседом и одновременно соседом Фабиша, который обитал на другом конце Москвы? С момента завершения эксперимента Гур усердно искал хоть какие-то (кроме звуков за стенами, за мембраной сна) признаки сдвига реальности, надвигающегося безумия, и, не находя, испытывал почти болезненное разочарование. Поэтому даже обрадовался проклюнувшейся странности: вечный сосед, призраком скитающийся от дома к дому.

* * *

Перед тем, как уйти в отпуск, он узнал, что солдаты, которые выносили тела из камеры, покончили с собой. Один перепилил вены деревянной расчёской. Другой сунул в рот ствол автомата. Третий лёг на включённую газовую плиту. Четвёртый выпил две бутылки уксуса. Чабров подшил это в отчёт, закрыл папку и загнанно посмотрел на Гура. Он будто прощался, не на месяц — на срок гораздо больший, до некой неизбежности.

В отпуске Гур спал по восемнадцать-двадцать часов в сутки. Яркие сны раскачивали его на внимательных, тёплых руках, в них было уютно, как в новенькой лаборатории, где всё и вся в твоей власти. Пробуждаясь, он видел, как умирает квартира — осыпается, тускнеет, сжимается, и спрашивал себя: почему объекты боялись спать? Почему рвали и потрошили собственные тела, пытаясь укрыться от некой тени?

Они просто не знали, что такое спать наяву. Их короткие сны были неспокойными и умерщвлёнными, они боялись долгой бесконечной дрёмы. Они были плохими людьми, преступниками (а его сестра?), и без сна с ними случились плохие вещи. Соки подопытных текли в никуда, Серой Бесконечной Твари не доставалось ни капли… а он, а с ним… Он должен узнать, что скрывается в пузыре сновидений и что приходит за тобой, когда депривация сна отказывает человеческому мозгу в привычном уколе. Или прав был Чабров, и всё дело в ядах реальности? Когда их скапливается критически много, за работу берётся механизм сна — нейтрализует, выводит губительные вещества, факторы; медленный сон, быстрый сон, простые и сложные химические реакции. А если бодрствовать достаточно долго, несколько суток, то случится отравление, галлюцинации… Или прислушаться к сумасшествию Фабиша, проводником которого стал старый еврей?.. Или… Чёрт побери, он должен понять! Узнать, что увидели те несчастные!

Освободиться от вопросов.

Провести последний эксперимент.

Потому что… потому что в предсмертных словах объекта № 5 был проблеск откровения. Истиной свободы — свободы от всего.

Но Гур долго не решался, обессиленный постоянным страхом, схожим в своих нечётких формах со страхом детства — маленький Виль боялся, что родители не вернутся домой, им станет плохо на работе и они умрут.

Иногда он вполголоса разговаривал с сестрой, призраком. Он не думал о разговорах с Любой как о чём-то странном. Кто ещё будет с ней разговаривать?

В один из дней раздался телефонный звонок.

Сильный мужской с насмешливой ноткой голос сказал:

— Ты ещё не решился?

— На что?

— Не спать.

— Кто это?

— От тебя больше ничего не просят… да здесь и не нужно.

— Кто…

— До свидания, братик. Увидимся.

И — гудки.

Он ещё долго стоял в коридоре, сжимая холодную матовую трубку и пытаясь понять, как голос из незнакомого стал знакомым, знакомым до боли, до крика, как в несколько фраз плавно перетёк из мужского в женский… в голос его…

* * *

Приготовления заняли два дня. Списать со склада пять баллонов с «будильником» оказалось не так трудно, как он думал. Гур не питал надежды, что его махинации с бумагами останутся незамеченными, но когда это произойдёт, он… познает откровение. Или безумие. Есть ли разница?

Его охватило лихорадочное веселье. Закрывшись в комнате Любы, он проклеил дверные и оконные щели полосками газет, устроился на полу и немного приоткрыл клапан. Нужна самая малость, вначале — да. Два предыдущих дня он не спал без помощи газа.

день третий

Книги. Он подготовил много книг. Они помогут.

день четвёртый

Он открыл первую попавшуюся книгу и стал писать между печатных строк. Он рассказал всё, что знал, о чём догадывался или додумал: о Фабише, о Чаброве, о Саверюхине… Это было легко и правильно. Внутренний голос усиливался, пока не обрёл независимые интонации, отслоился от Гура. И тогда пришёл страх, клейкий, семенящий, тараканий. Но…

Эксперимент должен продолжаться.

день пятый

Болели мышцы. Это неплохо — отвлекало. Хуже было то, что упало зрение: он читал и писал (о папе, маме, Любе — все мелкие грешки и большие прегрешения, нельзя такое скрывать, надо вывернуть людей, как карманы), практически уткнувшись в книгу носом.

На стенах потрескивали обои. Он огрызался. Иногда вставал и ходил, чтобы прогнать вязкую сонливость. В конце дня увеличил подачу газа.

день шестой

Цвета, они путались. Он знал, что перекинутое через спинку стула платье сестры — тёмно-зелёное, но сейчас оно было красным. Красным, как артериальная кровь.

Глаза словно засыпали песком. Когда Гур опускал веки, они больно царапались.

— Ты видишь это, Виль, — сказал кто-то.

Кто-то…

день седьмой

Предметы откликались только на прикосновения. Если не брать их в руки, они могли быть чем угодно. Даже чем-то живым.

Заложило нос. Саднило горло. Руки и ноги ритмично дрожали.

день восьмой

Ему казалось, что он Мария Манасеина, физиолог, а за окном конец девятнадцатого века. Он — она — не давал щенкам спать. На пятый день щенки умерли.

день девятый

Он говорил сам с собой. Речь стала нечёткой, бессвязной. Полуслепой взгляд скакал по комнате: этажерка, шкаф, кровать, мёртвые щенки с погрызенными переплётами… сконцентрироваться не получалось. Кружилась голова.

день десятый

Стена распалась на треугольные пылинки. За стеной был пруд и дорожки по обе его стороны, бегущие к лесу. У воды стоял баллон. От баллона топорщился огрызок шланга. Когда Гур подошёл и крутанул вентиль, из него вырвался смешной розоватый дым, заиграл резиновым хоботом.

день одиннадцатый

В углу комнаты гнусно хихикнули.

— Прости, братик, — сказал двойник Гура голосом Любы. — Я не должна была так поступать.

Гур открыл и закрыл полный песка рот.

— Ведь я терзала тебя, Виль? Своей болью, своим адом? Ведь так? Мне следовало умереть раньше.

Двойник ударил себя по щеке.

— Плохая, плохая сестра. Но… что ты почувствовал, когда понял, что пришли не за тобой? Облегчение? Радость?

— Облегчение, — промямлил Гур. — И страх.

— Прости меня за это. Но теперь всё позади. Ты ведь видел штрафной лагерь и закрытые гробы?

— Зачем… зачем гробы?

— Потому что зекам, которые хоронят зеков, не положено было видеть того, что сделали с их товарищами в медицинском корпусе. Понимаешь, братик? Я тоже там — в одном из этих гробов. Они отпилили мне кусок черепа… отпилили, когда я ещё была жива.

Существо в углу комнаты вытянуло вперёд руку и показало выжженный лагерный номер:

— Видишь?

Да, он видел. Сейчас и раньше. Они оба умели видеть и чувствовать происходящее с ними. Дар разнополых близнецов, расщеплённая плоть, но не связь.

В моменты эмоциональных амплитуд он подключался к голове сестры, примагниченный её болью или страхом. Никакого мысленного понимания, разговоров на расстоянии — только кусочки пережитых на двоих кошмаров, вспышки неконтролируемого слияния, скоротечного, болезненного. Одинаковые сны, которые снами не являлись. Это было забавным и даже полезным в детстве (если бы не Люба, он не выбрался бы из карьера, в котором сломал ногу), но со временем стало обременительным. Пугающим.

— Да, ты всё видел! Допросы, боксы, перегон, гробы в ямах! — внезапно закричал двойник. — Ты знал, что со мной делают! Как ты можешь жить с этим?!

У Гура подёргивался левый глаз. Он чувствовал себя отвратительно пьяным.

— Можешь и будешь, — успокоившись (или подавив непрошеный голос), сказало существо. — Потому что мы — это вы. Внутренние демоны, изнанка души. Во сне вы…

день двенадцатый

…скрываетесь от нас, пережидаете. Сон смывает наши прикосновения, очищает. Но каждый раз после вашего пробуждения мы снова берём след. Мы — ваша злая воля, грязная сущность, и мы догоняем, всегда догоняем. Мы не объясняем или оправдываем — лишь множим и придаём новые обличия. Таков удел истинного безумия, целостного зла, безудержной свободы.

— Чего вы хотите?

— Мы хотим…

день тринадцатый

…освободиться. Сон означает смерть, сон означает новую погоню. Нам не хватает времени, чтобы прогрызть дыру в мир, который вы называете реальностью. Теперь ты понимаешь, зачем мы требовали вернуть газ? Сон отвратителен, очищение отвратительно. Вы не заслуживаете очищения! Вы должны принять нас всецело, срастись, выпустить. Мы — это вы. Те, кому не требуется тело, кому не знакомы сомнения, только — бесконечная…

день четырнадцатый

…жажда боли.

Керамическая ваза на подоконнике растеклась бурой слизистой лужей. Кровать с треском сложилась пополам, нацелив на потолок занозистые обрубки. Телефон в коридоре хрипел и кашлял. Гуру казалось, что аппарат истекает кровью. Баллон с газом расширился по высоте и сжался снизу — металлическая капля, исходящая алым туманом.

Замурованное под обоями существо продолжало говорить. Слова были клеем.

Оно сказало, что нужно делать.

день пятнадцатый

Мыыыыыыыыыыыыыыыыыыыыы Выыыыыыыыыыыыыыыыыыыыы

день шестнадцатый

Он сидел перед зеркалом и правил себя осколками пальцев и зубов. Дикие глаза улыбались проступающим изменениям. Никакой маскировки. Никаких сомнений.

Вывернуть наизнанку.

Иногда он говорил сам с собой.

Иногда кричал. Крик отгонял двуногих хищников.

Его путь лежал вдалеке от начального замысла разума, вдоль чёрного берега, и единственным страхом был страх уснуть. Он боялся закрыть глаза и упасть в разноцветные сны прошлого, кислоту иллюзий, которая растворит его истинную сущность.

Безумие не таило терзаний выбора. Оно просто вело.

В маслянистой воде он видел своё отражение — прекрасное создание без рук и лица, с ядовито-жёлтым глазом, кровоточащим слезами счастья. На другой стороне пруда змеилось нечто серое и длинное, но теперь он знал, что это.

Его тень.

* * *

Когда ночью настойчиво позвонили в дверь, а затем грубо застучали, он добрался до илистой заводи, в которой разлагалась отрубленная голова великана, заполз на серую щёку, раздвинул головой зловонную мякоть губ и, извиваясь, полез внутрь.

Чтобы встретить гостей в своём истинном обличье.

Перекус

Мальчишка похож на одного из известных мультипликационных героев. На Лёлека или Болека, родившихся в далёком 1964 году на студии польского города Бельско-Бяла. Тёма успевает погуглить, пока к ролику подгоняют анимационное вступление. Так Лёлек или Болек? Не беда, найдём, и ста лет не пройдёт.

Не успевает. Зовут на финальную озвучку.

Здравствуйте, меня зовут Андрей.

Мне восемь лет.

Когда я был ещё маленький-маленький, ко мне приходили мои папы и смотрели, как я расту. Как сплю. Даже как плачу. Как мама меня моет и кормит.

А однажды я стал всё понимать, и папы стали интересными-интересными. Такими хорошими и такими разными.

Рисованный мальчишка — Лёлик или Болик, кто сейчас вспомнит, если вообще узнает? — превращается в живого парнишку. По квартире катится звонок, мелодичный, зовущий, заставляющий мечтать. Мальчик идёт в прихожую, включает дисплей дверного замка, смотрит, поворачивается к зрителю и улыбается, глядя немного в сторону.

— Ма! Па пришёл!

А потом входные двери открываются. Пять дверей, в разное время, перед разными людьми. Монтаж профессионален. Папы ступают в тёплый прямоугольник света, заходят один за другим, словно процессия гостей.

Они не могут быть долго дома, потому что папы должны усердно трудиться. Решать проблемы, зарабатывать деньги, сердиться, сражаться и изменять мир, так говорит мама. А дома — отдыхать. А пока пап нет, мы с мамой убираем в квартире, смотрим мультики и рисуем.

А ещё мы ждём их.

Очень-очень.

И они приходят.

В квартире дремлют полутени, мама выходит из зала, целует папу и помогает снять пиджак. Куртку. Пальто. Плащ. Пуховик. Они немного медлят в прихожей, — счастливые и уставшие от разлуки, — соприкасаются руками, взглядами, улыбками.

В зале горят бра, медленно опускается мягкое тесто взбитых подушек. На столе — фрукты, шоколад, кофейник, коньяк в бокастой бутылке, маленькие рюмочки, тонкие чашки. Шепчет в углу телевизионная панель. Новости. Цветочная выставка или день рождения народного артиста. Не разобрать, да и не хочется.

Сын, мама и папа сидят за столом. Папа нежится в кресле, довольный, умиротворённый, немного дымящийся, как кофе в изящ ных кружках. Он смотрит на свою семью нежным взглядом зелёных — серых, голубых, карих, серо-зелёных — глаз. Папа делает маленький глоток коньяка — кофе, коньяка, кофе, коньяка, — и подмигивает.

Он дома.

В кадре счастливы все семеро — сын, мама и пять отцов (каждый по очереди, каждый по-своему, спасибо актёрам и режиссёру ролика). Это настоящее волшебство. Все они любят свою семью, они благодарны ей, они безмерно блаженны в уюте комнаты — словно выпали из мрачного сна прямо в удобное кресло.

Я даю папам силы, чтобы они побеждали, добивались успеха, зарабатывали деньги, радовались с друзьями. Чувствовали себя сытыми.

Ведь семья — как вкусная еда, питательная, тёплая, нужная.

Тогда, когда вы действительно этого хотите.

Быстро и уютно.

Озвучка закончена. Всем спасибо, все свободны. Гонорар переведён на карточку.

На площадке кипят новые приготовления, на очереди съёмки второго варианта: фаст-фэмили для мам. Папы разбредаются, ещё присыпанные конфетти трогательного комфорта и любви, что так ярко блестели в рекламном ролике.

Дмитрий Эдуардович Архаиков останавливается в двери, поворачивается и смотрит на мальчика. На Андрея. На Тёму. Он не помнит, как зовут мальчишку в рекламе, а как в жизни. Зато помнит открывшуюся дверь, и крик «Па пришёл!», и негу кресла, и вкус коньяка (в рюмках действительно был коньяк, дешёвый, но смачный, Дмитрий Эдуардович даже крякнул от удовольствия, но это вырезали).

Мальчик — его экранный сын — о чём-то беседует с оператором; сейчас он выглядит на несколько лет старше своего героя, наверное, так и есть. Андрей-Тёма не чувствует взгляд «отца», как чувствовал его в ролике, не откликается на него теплом. Искусство обмана смонтировано и готово к эфиру. Теперь — не до взглядов.

Дмитрий Эдуардович неопределённо пожимает плечами и шагает на лестничную площадку.

* * *

Цюприки. Название района радовало щекотными переливами слогов и сказочно-мультяшными образами, как и некогда одноимённая деревня, которую город Брест поглотил чохом с остальными селениями области. Цюприки лежали вокруг Старого Бреста шарфом франта, являясь о-о-очень дорогим и о-о-очень престижным районом. Если вы арендовали здесь квартиру, ваша жизнь определённо текла в правильном русле: у берегов хрустели купюры, блестели монеты, жужжали терминалы, переваривая депозитные карточки. Если купили в Цюприках квартиру — кидайте, к чертям, вёсла в воду, ложитесь на дно лодки и смотрите в текущую по небу лазурь. Вам совсем не обязательно что-либо делать. Или, как раз, обязательно. Деньги к деньгам. Гребок к гребку.

Многие не бросали вёсла.

Как, например, Тёма Милонов, с пелёнок делающий капитал в индустрии фаст-фэмили. Звезда рекламных роликов и «Сын года».

Дмитрий Эдуардович побродил по опрятным квадратным кварталам, в которых решительно невозможно было заблудиться, несколько раз прошёл мимо дома Тёмы, собираясь с мыслями, решаясь и безвольно заходя на «новый круг».

В Цюприках хватало офисов, галерей и торговых рядов. Жилые постройки разделяли блестящие прослойки бутиков и ресторанов. Окна домов были гротескно высокими, удивлёнными, светолюбивыми. Где-то далеко приятно шумела скоростная железнодорожная магистраль — так ветер ведёт ладонью по высокой траве.

«Вот где ты живёшь… сынок», — периодически всплывало в голове Дмитрия Эдуардовича, хлопало хвостом и уходило на глубину.

Брест вобрал в себя хутора, посёлки, деревни, как рано или поздно делает любой тщеславный город — да хоть Барселона, поглотившая близлежащие городки и деревеньки в конце девятнадцатого века. Но помимо тщеславия нужен ум, который подскажет: присоедини, но сохрани индивидуальность, будь то фабричный колорит или сельская простота.

«Сынок» Тёма жил в элитном квартале Клейники. «Технологический уют на окраине, вызов историческим фасадам центра» — сообщал некогда еженедельный «Брестский курьер». Газеты Дмитрий Эдуардович любил. Не за краткость, угождающую спешности жизни, и не за собственную колонку во всё том же «Брестском курьере», а за навеваемую взмахами шуршащих страниц ностальгию, терпкую, но скоротечную. Ностальгия летела над миром сегодняшнего дня бумажной птицей, она кричала, но недостаточно громко, чтобы разобрать слова, она напоминала о чём-то, но излишне застенчиво и невнятно, чтобы найти опору для слёз. В этом и заключалась прелесть газет.

Декабрьское небо — холодное и пористое, как серый чугун — лениво сыпало снежком. Снежинки были маленькие и скромные, они облетали прохожих, липли к домам и деревьям.

Дом стоял высокий, зеркальный. Он словно прикрывал пикантные места небосвода. Дмитрий Эдуардович подошёл к первому подъезду и, не давая себе опомниться, распахнул тяжёлую дверь и вступил в парадную. Остановился, потрясённый.

Он, конечно, не ожидал увидеть тесную клетушку, украшенную единственно почтовыми ящиками и граффити, но и не залитый светом вестибюль, больше похожий на холл гостиницы. Нет. Не такое. Всё блестело и играло, словно насмехаясь над мерой и скромностью. Мрамор и гранит сражались текстурами, поверх вились ценные породы дерева и латунь, высокий потолок истекал гипсовыми формами.

Дмитрий Эдуардович осторожно шагнул по полу из природного камня. Роскошь определённо позволяла владельцам квартир чувствовать себя как дома, но вот гостей на каждом шагу и опрометчивом взгляде упрекала в бедности.

Пост охраны располагался слева; за пуленепробиваемым стеклом поднялся улыбчивый детина.

— К кому, отец?

Дмитрий Эдуардович снова остановился и стянул с головы фетровую кепку. Почему-то мелко дрожали губы.

— Я, знаете ли… зашёл…

— А! Узнаю! — громыхнул охранник. — К Артёму Павловичу! Вижу! Вот только недавно ролик крутили!

— К Тёме, — обрадовался Дмитрий Эдуардович. Закивал. — Да, да, к нему.

Над широкими плечами охранника на металлическом холсте горели разноцветные лампочки.

— Подниметесь? Или попросить Артёма Павловича в сигарную комнату?

То, что здесь имеется сигарная комната, удивило Дмитрия Эдуардовича уже не так сильно. Стал привыкать. «Наверняка, и зимний сад найдётся».

— Хочу подняться, проведать. И если можно… сюрприз сделать.

— Извините, не положено. — Охранник даже немного пригорюнился, будто искренне хотел выполнить просьбу, но не мог. — Но… давайте, я подам картинку на мониторы квартиры с… — Детина подмигнул, — небольшим опозданием? Он увидит вас уже у дверей.

— Благодарю, — искренне сказал Дмитрий Эдуардович.

Он не решался сделать первый шаг к ступенькам, не был уверен, что разговор закончен, но ширящаяся улыбка охранника придала сил. Дмитрий Эдуардович стал подниматься по широкой, пахнущей деньгами, лестнице.

— Эй! — окликнули снизу.

Сердце ёкнуло, споткнулось, заболело. Дмитрий Эдуардович с трудом обернулся — и увидел вздёрнутый большой палец.

— Классно сыграли! — крикнул охранник. — Лучший отец ролика! Чесслово!

— Спасибо… — пробормотал Дмитрий Эдуардович, опомнился, понял, что его не слышно, и крикнул: — Спасибо!

Охранник поднял руку с поднятым большим пальцем ещё выше.

На звонок долго никто не подходил. Квартира с номером «22» игнорировала попытки Дмитрия Эдуардовича обратить на себя внимание. Дверь равнодушно смотрела большим чёрным видеоглазом.

Наконец, открыли. Без разговоров через сталь и электронику.

— Я тебя не сразу узнал. Смотрю и не понимаю: кто, — Тёма поманил в квартиру, не глядя на гостя (насмотрелся в мониторы), говоря на ходу, на полпути в зал. Окно, заменяющее стену, смотрело в сад. Несколько стеклянных панелей было приоткрыто. «Он не простынет?»

С окончания съёмки рекламного ролика Тёма приосанился, поправился, словно повзрослел на год-другой. Да, он и прежде «становился старше», как только выключалась камера, но сейчас…

— Сколько вам лет? — не сдержался Дмитрий Эдуардович.

— Двенадцать. Почти тринадцать, — важно сказал Тёма. — Но мне всегда дают меньше. Сначала стеснялся, а потом научился пользоваться. В бизнесе — это большой плюс.

— Да, конечно…

— Как ты меня нашёл?

— Это не трудно. Вы популярны.

— Фаст-фэмили не делится адресами «детишек». Настоящими адресами.

Дмитрий Эдуардович кивал, хотя Тёма не видел его — смотрел на сад. Яблоки, вишни и сливы потеряли листву, но не изящество; деревья украшали цветы из разноцветного стекла.

— Нет-нет… я узнал ваш адрес в агентстве… у меня знакомая в плановом, понимаете, и я…

— Ясно, — перебил Тёма. — Что ж, можешь пройти, присесть. Спонтанные встречи — не стоит упускать такие шансы.

— Шансы на что?

Тёма повернулся и подмигнул. В его улыбке было мало тепла. Скорей, холодная восторженность случаем.

— На что угодно. На новое знание. На интересное общение.

— Да, да, разумеется… — пролепетал Дмитрий Эдуардович, устраиваясь в кресле. Кресло пыталось его вытолкнуть.

— Отключи массажную функцию, — подсказал Тёма.

— Ага… да… сейчас…

Кнопок на панели подлокотника было слишком много для «ага, да, сейчас», и поэтому Дмитрий Эдуардович просто сел на диван, рядом с электронной книгой.

Из просторной комнаты можно было попасть минимум в пять других помещений. За открытой дверью справа виднелся стол для игры в аэрохоккей, баскетбольное кольцо и растущие из пола, точно грибы, динамики.

— Что будешь пить? — Тёма нажал на хромированную панель, и она послушно скользнула вверх, открывая ряды бутылок и банок.

— Э-э, тоже, что и… вы, — Дмитрий Эдуардович безумно хотел назвать мальчика сыном, но боялся.

— Хороший выбор, — похвалил Тёма. — Сейчас быстро охладим.

Пока мальчик хлопотал в баре, Дмитрий Эдуардович взял лежащий на диване ридер — экран книги ожил под пальцами — и стал читать:

«Старик в нормальной семье не чувствовал себя обузой, не страдал и от скуки. Всегда у него имелось дело, он нужен был каждому по отдельности и всем вместе. Внуку, лёжа на печи, расскажет сказку, ведь рассказывать или напевать не менее интересно, чем слушать. Другому внуку слепит тютьку из глины, девочке-подростку выточит веретенце, большухе насадит ухват, принесёт лапок на помело, а то сплетёт ступни, невестке смастерит шкатулку, вырежет всем по липовой ложке… Немного надо труда, чтобы порадовать каждого!»

— А вот и холодненькое.

Дмитрий Эдуардович поднял взгляд. Перед ним стоял Тёма и протягивал запотевшую бутылку. Дмитрий Эдуардович поспешно отложил ридер и принял угощение.

— Благодарю, — Он сделал глоток, ничего не понял и сделал второй. — Вы это читаете?

— Читаю, — кивнул Тёма, устраиваясь напротив. — Книги о прошлом веке, о другой эпохе. Нас всегда учили, что прошлое нужно как минимум для одного.

— Для чего же? — Дмитрий Эдуардович покрутил в руках бутылку. Этикетка сообщила, что он пьёт безалкогольное пиво.

— Для ловли в нём новых идей. Как бы это странно ни звучало.

— А где учили?

— В специнтернате, где же ещё. Мне повезло. А мог ведь расти с какой-нибудь мамашей, верящей в то, что она обеспечит и воспитает ребёнка. Некоторые до сих пор рожают, представляешь? Сами! Мог ведь попасть в другой сектор специализации, готовиться в промышленники или гуманитарии. Но, мне подфартило, я стал работать почти с пелёнок. Спасибо рынку семьи.

Дмитрий Эдуардович зачем-то кивнул, отпил практически безвкусного пива и покосился на электронную книгу. Он парился в пальто, которое ему не предложили снять.

— И так? — сказал Тёма. — Что же привело тебя ко мне?

Дмитрий Эдуардович поискал помощи у телевизионных панелей и спиралевидных люстр. Не нашёл. И тогда ринулся в страх неопределённости и возможного отказа, как в горящий обруч. Только так он мог победить нерешительность: сгореть или проскочить.

— Я бы хотел, видеться с вами, как… как с сыном.

— Без проблем, — отчеканил Тёма, и у Дмитрия Эдуардовича потеплело в груди. На секунду-другую: мираж оттепели. — Покупай фаст-фэмили. Правда придётся постоять в виртуальной очереди, но я могу подсобить. Замолвить словечко.

Дмитрий Эдуардович открыл рот, полоща под нёбом слова благодарности и любви, но тут до него дошёл смысл сказанного мальчиком.

— Но я… у меня нет на это денег…

Тёма глянул на «отца» как-то жалостливо. Так хотел думать Дмитрий Эдуардович. Но, если смотреть правде в глаза, это была не жалость, а надменность пополам с удивлением.

— Где тебя нашли?

— Что?

— Для рекламы. Как ты попал на съёмки, если не можешь себе позволить «быструю семью»?

— Я… моя знакомая, я уже говорил… одна из учениц, давно это было… в общем, помогла, порекомендовала…

Тёма замахал рукой.

— Ясно, ясно. Старый добрый блат, — Он допил пиво и кинул бутылку на пол. Тут же проснулся робот-уборщик, заспешил к «нарушителю» чистоты и гармонии ковра. — Так ты в реале никогда не заходил на перекус?

— Простите?

— Не покупал фаст-фэмили? Некоторые клиенты называют это перекусом. Хотя словечко подкинули наши, даже знаю кто… Перекус, чтобы утолить ретро-голод.

— Ретро-голод?

— Дядя, ты откуда свалился? Со статистики разводов в середине тридцатых годов?

— Что?..

— Девяносто восемь процентов, помнишь? Огромные голо-цифры на площади? Не? Ну ты и дре-е-евний… или дикий. Телек-то смотришь?

— Иногда, — растерянно произнёс Дмитрий Эдуардович, думал он обо всём сразу. — Ретро-голод… я посмотрю, потом, я узнаю…

— Да что там смотреть. Ностальгия по полноценной семье, что-то из психологии.

Конечно, он про это слышал. Просто, просто… был немного не в себе. Замечтался, что здесь его дом, что перед ним его сын…

Слышал про лавину разводов в начале тридцатых… Отцы бежали из семей, матери рожали для себя, мужчины пили пиво на ступеньках ЗАГСов, ретиво переквалифицирующихся под ночные дискотеки и бары, женщины меняли квартиры и привязанности… И как-то приноровились, приняли, влились, словно всегда мечтали о независимости, словно презирали узаконенную государством связь… Так об этом читал Дмитрий Эдуардович, но, возможно, это была беллетристика: Дмитрий Быков или кто-то ещё из классиков. Или новостные архивы — не суть… Паниковала тогда лишь власть, даже «Единая Белоруссия и Россия» признала распад традиционной семьи и демографическую яму, в которую правительство дружно взглянуло и отвернулось, в надежде, что затянется, засыплется… Не уберегло ведь семью, расплескало, запаниковало, успокоилось, плюнуло, сосредоточилось на детях, нет детей — нет государства, кладбище одно, жёлудь без шляпки. Вот правительство и дало зелёный свет, и крепкий рубль дало, «телесным субстратам», экстракорпоральному оплодотворению, суррогатным матерям, «искусственной матке» и специальным интернатам… А процент разводов рос, рос, рос, пока не достиг девяноста восьми… Почему не ста? Наверное, перестали считать…

Помнил об озвученной причине кризиса нуклеарной семьи. Теоретики задумчиво наблюдали за разлагающейся тушей социального института, чтобы затем дружно обвинить эгалитарный тип семейной власти. Они ткнули пальцем в индустриальную проказу эпохи, проклявшую традиционную семью безвластием и латентным конфликтом, хищно оскалились, хлебнули из термоса остывший чай и вызвали такси…

— Ладно. — Тёма резко встал. Такой большой, серьёзный, занятой… ребёнок. — Поговорили и хорош. Тебе пора.

Дмитрий Эдуардович сделал последнюю попытку:

— Про сына и отца… я по-настоящему… я бы хотел… встречаться иногда, говорить, хотел бы… заботиться о тебе…

— Дядя! — пожурил Тёма, прыснул и начал хохотать. Смеялся он задорно и звонко. Это было почти приятно. — Ну ты даёшь… ну артист… позаботиться… это я могу о тебе позаботиться…

— Можете и вы… обо мне, — прошептал «отец».

Мальчик то хлопал по коленям, то показывал на Дмитрия Эдуардовича пальцем.

— Ну, уморил… видишь, спонтанные встречи — залог успеха… смех продлевает жизнь, а, значит, не зря нашёл ты меня… о-хо-хо…

— Я могу… зайти ещё раз?

— Через месяц или через год. Если у меня будет настроение. Элемент неожиданности уже исчерпан. Тебе повезло, что вообще застал меня дома.

«Это не везение, а судьба или любовь».

— До свидания… Тём, — сказал Дмитрий Эдуардович в прихожей.

— Пока! — ответил «сын» из игровой комнаты. — Дверь сама закроется! Ничего там не нажимай!

Охранник в вестибюле, завидев спускающегося по лестнице Дмитрия Эдуардовича, вынырнул из убежища поста. Вышел навстречу, улыбаясь и подмигивая.

— Как всё прошло? Поболтал сын с папой?

— Поболтал, — бессильно сказал Дмитрий Эдуардович.

— Верю, верю. Лучшему отцу — лучшее внимание. О! Звучит, как слоган!

— Вы можете его куда-нибудь продать…

— Правда?

Дмитрий Эдуардович заставил себя улыбнуться.

— Я не знаю, — Его мысли летали тремя этажами выше. — Сдуру ляпнул.

— Вы ляпнули, я намотал на… этот…

— На ус, — подсказал Дмитрий Эдуардович.

— Точно! Видите, как с умным человеком приятно поговорить. И проводить его приятно, да хоть и до дверей. Заодно и ноги разомну.

— Конечно… спасибо.

— Тут передачу посмотрел, да вот только что. Мистика, да и только. Какие-то племена в Африке или Америке, — Они остановились в полутенях парадной: один — не решаясь выскользнуть в морозное разочарование, другой — стремясь погреться у углей разговора. — Деревушка бедная, грязные все, полуголые. И мальчуган один приболел, сопли, платки, травы, температура, лихорадка, короче, понимают, что плохо дело. Умрёт скоро. А семья — там у них по-прежнему пережиток этот, мать, отец, дети, все вместе — любит его, аж глаза лопни. И вот отец говорит… он там на своём болтал, на тарабарском, но перевели так: «Моей любви хватит на два сердца. Он не умрёт». Сказал и ударил мальчика в грудь ножом…

— Что? — дёрнулся Дмитрий Эдуардович.

Охранник принял это за одобрение: значит, правильно подал историю, раз собеседник встрепенулся.

— Представляете? Ножом! А потом вырезал сердце и положил в какую-то миску.

— Простите? В миску? Сердце?

— Да! Но это ещё ерунда, это не главное!

— Ерунда… — слабым голосом повторил Дмитрий Эдуардович, ища в карманах пальто кепку.

— Сердце-то билось! Понимаете?

Заговорщицкий тон охранника вызвал у Дмитрия Эдуардовича приступ тошноты. Перед глазами билось что-то алое и липкое.

— Простите…я пойду, душно… простите…

— Да, да. Дверь, осторожно… Но вы понимаете, сердце билось! Вырезанное сердце билось! Всего наилучшего!

— Ага… и вам…

Он оказался на улице. В заговоре снега и ветра: снежинки клеились к лицу, вихрь обстреливал их холодными струями. Луна слитком серебра пряталась в грязных разводах неба.

«Так поздно? Сколько же я провёл…»

Дмитрий Эдуардович понял, что принял за луну какую-то конструкцию на крыше дома, надел кепку, стал поспешно застёгивать пальто.

Девять остановок автобуса.

Следовало поторопиться и набраться терпения.

* * *

У подъезда собственного дома его ударил голос соседки.

— Хмурый как лес ночью! Продай новость за американский червонец!

— Что продать?

— Новость продай! — каркнула соседка, «старая, но щиплющая, как девятивольтная батарейка» (это сравнение Дмитрий Эдуардович позаимствовал у полузабытого мэтра фантастики — Алексея Жаркова; люди легко забывали всё, от имён до традиций, словно в потере прошлого нашли новую цель существования). — А лучше подари, потому что червонца всё равно нет. Хмурый, значит, новость в тебе живёт. Подари!

Дмитрий Эдуардович приблизился к лавке.

— А вот и подарю. А вот и мотай на ус. Дети — зло! Дети — боль!

Соседка захлопала глазами, неподвижно засуетилась (эту технику она довела до совершенства, олицетворяя деятельность всего союзного государства России и Белоруссии: видимость движения есть — движения нет).

— Да как, да как можно! При живом-то сыне!..

— Не сын он мне! Реклама! Знаете, что такое реклама?!

— Ходишь, значит, сын. Чё ходить-то, к чужому?

Дмитрий Эдуардович подался вперёд, резко остановился, словно налетел на штык: рот открыт, но пуст на слова, нижняя губа в каплях слюны. Закололо под левой лопаткой; он вяло качнул рукой, дав боли отмашку — криков не будет, пробормотал «хожу» и пошёл прочь.

Дом высился мрачный, блочный, негостеприимный. В квартире пахло гадко — очистные сооружения не преминули надышать в окна, оставленные на проветривание.

Дмитрий Эдуардович скинул туфли, уже в ванной стянул противно-влажные носки (подошвы он менял недавно, но дыры, видимо, перешли в разряд фантомных, пропуская влагу, как ампутированная рука пропускает боль) и включил кран. Вода была едва тёплой, с упрёком-мечтой о настоящем тепле. Дмитрий Эдуардович быстро потёр под струёй ступни, вымыл руки, закрыл кран и сел на плитку.

В дверь тут же застучали.

— Дуардыч! Дуардыч!

Он начал, чертыхаясь, вставать. Его напугал тот факт, что он не мог узнать неумолкающий голос за дверью — Дуардыч! Дуардыч! — словно оказался в чужой квартире, населённой сумасшедшими.

«Так и есть…»

Дмитрий Эдуардович нажал на ручку (защёлка давно не работала, но барабанящий в полотно человек даже не попробовал войти: стучал и голосил) и открыл дверь.

Нечто сгорбленное и морщинистое отскочило в сторону, начало мелко постукивать в провал собственного живота и бормотать:

— Так тож, так тож, то-то, то-то…

— Что вы тут устроили, Валентин Петрович, — сдерживая злобу, сказал Дмитрий Эдуардович. — Один раз постучали и хватит.

— То-то, так тож…

В кухне гремела крышками Ирина Юрьевна, за проклеенным скотчем дверным стеклом мелькал её силуэт — так танцуют грозовые тучи. Валентин Петрович толкнул сожителя острым локтём и проник в ванную, взял нервной осадой. Комната Казимира Иосифовича не подавала признаков жизни, но от этого пугала ещё больше.

Дверь в ванную приоткрылась, и в щель вылезла синяя зубная щётка, на которую щедро выдавили пену для бритья. Дмитрий Эдуардович схватил за головку, рванул, победно вскрикнул и запустил щётку в полумрак коридора. Валентин Петрович пронзительно завыл.

Обтерев руку о штанину, Дмитрий Эдуардович бросился к своей комнатушке и поспешно закрыл дверь. Здесь замки и защёлки работали исправно, уж он позаботился.

Подобные сожительства («доживательства», как говаривал Казимир Иосифович, единственный более-менее адекватный из трёх соседей по квартире Дмитрия Эдуардовича) инициировало государство: группировало несостоятельных пожилых людей по психотипу, трамбовало в общей жилплощади. «Неужели я совместим с этими людьми? Почему мы оказались вместе?» Подобные социальные травеи, ограниченные четырьмя человеческими устоями, стали общественными нормами.

Пародия на семью.

Насмешка реальности.

На растрескавшемся подоконнике стоял стакан с остывшим чаем. Дмитрий Эдуардович опустил в гранёную ёмкость кипятильник, воткнул вилку в розетку и стал ждать.

— Эдуардович, дорогой, — позвали из коридора: Ирина Юрьевна. — Хлеба нажарила. Белого, серого, чёрного. С солью и вареньем. С черникой и грибами. Отведаешь, дорогой?

— Вон! — закричал Дмитрий Эдуардович, распахнул форточку, схватил стакан с кипящей водой и швырнул во двор. В сумерки и пульсирующее отчаяние.

— Сам вон! Сама съем! Сама! А ты — вон! Вон от моего хлеба!

Шаги проклятиями покатились по скрипучим доскам.

Дмитрий Эдуардович упал на узкую кровать, пошарил рукой по одеялу, нашёл и включил ежедневный электронный листок Википедии, который кидали в почтовый ящик для рекламы (трафика хватало на десять минут). Стал лихорадочно читать:

«Фаст-фэмили (англ. Fast «быстрый» + family «семья») — семья с небольшим сроком пребывания в ней, с упрощёнными (сведёнными к минимуму) обязанностями, по сути, ограниченными лишь личными желаниями, вне собственного дома. Отдых в лоне оплаченной почасово семьи.

Для «быстрой семьи» предназначаются заведения: семейные дома и забегаловки (дешёвый, часто нелегальный вариант). […]

Минский психиатрический институт пишет об опасности фаст-фэмили для нервной системы человека: зачастую возникает привязанность, ничем не подкреплённая с другой стороны, ассоциирование себя с купленной семьёй, и как следствие этого — психическая травма ввиду разрушения иллюзий».

Он отложил листок и какое-то время лежал без движения — без движения тела и мысли. А потом внутри него потекло негодование и нахлынули иллюзии прошлого…

Верили, что, несмотря на выкрутасы истории, крепкая нуклеарная семья будет жить. В условиях повышения неопределённости существования, спрос на семью, как на оплот стабильности, должен был расти. Не стал.

В массе открывающихся возможностей и форм сообществ ожидали увидеть победу фундаментальных человеческих ценностей, цементацию базовых консервативных ценностей на новом уровне. Но, к сожалению, не произошло.

Внешняя угроза не консолидировала семью, тревоги не скрепили союз. Рухнуло, всё рухнуло.

За минувшее тысячелетие и ещё горстку десятилетий человеческая еда не претерпела особых изменений. Как и пищу, традиционную семью считали базовой потребностью. Ошибались. Потребность осталась, но появились фаст-фэмили — забежал, поговорил, сделал, что надо, напился бутафорского тепла и убежал. На фоне разнообразия новых форм семьи победил вариант «семейного перекуса».

Ничего страшного (в понимании общественности) не произошло: вспоминали Исландию начала двадцать первого века, где вне брака рождались восемьдесят процентов детей, кивали на однополые семьи, просто жили в новой реальности. Перешли на систему «семьи по потребности»: «ребёнок», от которого можно брать лишь ощущение причастности, «жена», которую можно поменять (детей, как правило, не меняли). Плати — и они всегда тебя ждут.

Люди давно возводили алтари личной свободе и независимости от партнёров. Чему удивляться? Традиционная семья превратилась в мифическое понятие, о котором приятно размышлять, но — боже упаси — примерить на себя. А вот на несколько часов — пожалуйста. Так появились «быстрые семьи». Как фаст-фуд вызывает у некоторых ожирение, так фаст-фэмили стало вызывать «отёчность привязанностей», главу угла заняло само насыщение, единовременный вкус, а не полезность. Под лживой вывеской «семьи» менялись начинки (по желанию, то гамбургер, то роллы) — разные «жёны» и «дети». Главным стало ощущение себя в кругу семьи, а не сама семья, конкретные люди.

Всё текло, всё менялось. Партнёра выбирали по генетической совместимости. Рождение детей перестало быть женской прерогативой. Семейные ценности распродавали на барахолке. Дети воспитывались в «атомизированных» семьях или самим государством. Демографы сообщали о потребности общества в тех или иных работниках, генетики удовлетворяли эти нужды. Старики доживали…

— Дуардыч! Дуардыч! — выл коридор, звала изнанка двери.

Дмитрий Эдуардович заткнул уши и закрыл глаза.

И представил Тёму.

Зима копила силы на Новогоднюю ночь. Морозы были терпимые, но с обещанием: «всё впереди». Дмитрий Эдуардович ездил в издательство через день, в основном работал дома, если квартиру с тремя стариками можно было назвать домом… да и работы было негусто, ложка упадёт.

Дмитрий Эдуардович работал за старым столом у окна. Сделал несколько статей о «клановой» семье прошлого века, но редактор завернул материал: «Кому это интересно?».

Тёма постоянно квартировал в его воображении. Идиллия на съёмочной площадке не выходила из головы. Дмитрий Эдуардович грезил «сыном», даже пробовал занять денег (у знакомой из планового), чтобы отведать «быстрой семьи», побыть с Тёмой. Несколько раз он пытался навестить мальчика, но охранник уже не был столь улыбчив и приветлив: «Артёма Павловича нет», «Просили не беспокоить».

Соседка, поджидающая его после каждого пустого возвращения, часто спрашивала:

— Как ваш сын?

— Болеет, — отвечал Дмитрий Эдуардович и торопливо уходил.

Тёма позвонил однажды и предложил зайти к нему вечером. Валентина Петровича, позвавшего к телефону («Дуардыч! Дуардыч!»), Дмитрий Эдуардович даже удостоил крепкого рукопожатия, от которого сгорбленный старичок бежал, поскуливая, в ванную.

Дмитрий Эдуардович вышел незамедлительно.

Прогуляться. Подышать. Помечтать.

До вечера. До встречи.

«Ад мiнулага — да будучынi» — прочитал он на одной из фасадных табличек. Раритет прошлого, слова из почти забытого языка. «От прошлого к будущему» — перевёл Дмитрий Эдуардович, и понял, что смотрит на первых два слова в жутком контексте, миксе двух языков. Белорусский предлог «ад» звучал в голове русским существительным — именно посмертным местом грешников.

Ад прошлого…

Почему нет? «В нём я и жил… но сейчас, сейчас… когда у меня появился…»

В клетке охранного поста дежурил незнакомый Дмитрию Эдуардовичу здоровяк.

— Я к Тёме.

Охранник без эмоций кивнул и сделал знак рукой. Поднимайтесь. Ожидают-с.

Тёма начал говорить прямо с порога. Он снова не предложил снять пальто, но на этот раз Дмитрий Эдуардович повёл себя по-свойски. Он нагрузил вешалку и потрепал седые волосы перед зеркалом.

— Скоро у меня пенсия, — говорил Тёма. — В сфере фаст-фэмили пятнадцать лет — потолок. Никто не хочет цацкаться со взрослым сыном. Найдётся, конечно, парочка чудаков: мол, передать опыт, наставить, научить какой-нибудь ненужной ерунде. Отругать и воспитать, в конце концов. Но это мелочь. Это одна-две заявки в месяц.

Дмитрий Эдуардович не спрашивал, не перебивал.

— Поэтому я хочу открыть своё дело. Нечто новое, понимаешь?

— Нет, — ответил Дмитрий Эдуардович, раз уж «сын» спросил его. — Вы ведь заработали достаточно, и пока зарабатываете. Разве нет? Не хватит на безбедное взросление?

— Ха! У меня есть амбиции, есть задумки! А эта квартира — это не предел. Всего лишь этап, который надо пройти.

«Ты говоришь, как взрослый… как взрослый, которого не хочется слышать».

— Будешь работать на меня? — в лоб предложил Тёма.

— Работать? На вас? Я думал…

Тёма рассмеялся.

— Что ты думал? Что я приглашу тебя поболтать о проблемах или попрошу сводить с парк? Как отец? Ха! У меня есть идея, и я предлагаю тебе место в этой идее.

— Какая идея? — растерянно спросил Дмитрий Эдуардович. Спокойствие и предвкушение чуда слетали с него мёртвой листвой.

— Аналог клановой семьи. Так жили в деревнях и сёлах. Семья из нескольких поколений, живущих вместе. Это станет аттракционом века. Вот, прочти!

Дмитрию Эдуардовичу что-то сунули в руки, толкнули к дивану, к мягкому свету торшера. Он опустил глаза. Знакомый ридер и липнущий к зрачкам текст:

«…часто рассказывали они о строгом, вспыльчивом, справедливом и добром своём старом барине и никогда без слёз о нём не вспоминали. И этот добрый, благодетельный и даже снисходительный человек омрачался иногда такими вспышками гнева, которые искажали в нём образ человеческий и делали его способным на ту пору к жестоким, отвратительным поступкам.

…Но во вчерашнем диком звере сегодня уже проснулся человек. После чаю и шутливых разговоров свёкор сам пришёл к невестке, которая действительно была нездорова, похудела, переменилась в лице и лежала в постели. Старик присел к ней на кровать, обнял её, поцеловал, назвал красавицей-невестонькой, обласкал внука и, наконец, ушёл, сказавши, что ему «без невестоньки будет скучно». Через полчаса невестка, щёгольски, по-городскому разодетая, в том самом платье, про которое свёкор говорил, что оно особенно идёт ей к лицу, держа сына за руку, вошла к дедушке. Дедушка встретил её почти со слезами. «Вот и больная невестка себя не пожалела, встала, оделась и пришла развеселить старика», — сказал он с нежностью. Закусили губы и потупили глаза свекровь и золовки, все не любившие невестку, которая почтительно и весело отвечала на ласки свёкра, бросая гордые и торжествующие взгляды на своих недоброхоток…»

Тёма выхватил электронную книгу, потряс ей, как весомым доказательством.

— Вот кем ты станешь, вот, чью роль будешь играть! Барина, главы семейства, порой жестокого, порой чуткого и слезливого!

— Но я… — «Я не могу так жить… не хочу… только не так, без любви…»

— Контраст! Людям нужен контраст! Это станет новым слоем в семейной индустрии. Я собираю команду, и, знаешь что? Актёров будет раз-два и обчёлся. Барин да внуки несмышлёные. А вся семья — это клиенты! Понимаешь? Дети, мамки, папки, тётушки… Эй, ты куда?

Тёма проследовал за Дмитрием Эдуардовичем на кухню.

С улицы донеслось эхо преждевременного салюта.

— Что ты здесь забыл? — спросил мальчик, обходя стойку для фруктов.

— Выбираю нож, — ответил Дмитрий Эдуардович.

Ножей на кухне было видимо-невидимо: шеф-нож, универсальный, для чистки, для фигурной нарезки овощей, для лососины, для хлеба, для влажных продуктов, в виде топорика, японские ножи для суши…

— Зачем?

— Ты болен…

— Что?

Дмитрий Эдуардович повернулся к Тёме и ударил его в шею. Лезвие вошло в подключичную ямочку. Мальчик дёрнулся, соскочив с окровавленной стали, его глаза сделались безумными, он попытался поднять к шее руку, но колени подогнулись, словно лишённые костей, и он упал на плитку пола.

Дмитрий Эдуардович опустился на колено рядом с мальчиком и приставил лезвие универсального ножа под бьющийся кадык. Над пульсирующей кровью раной. Провёл по коже обухом, перевернул режущей кромкой…

— Ты болен… ты неизлечимо болен…

Тёма открыл рот, между тонких губ надулся и лопнул алый пузырь.

— Х-хш…

— Ты болен тщеславием… ты болен нелюбовью… ты болен взрослостью…

Дмитрий Эдуардович закончил с шеей, вспорол футболку, раскинул её точно гибкий панцирь, примерился и принялся за дело.

* * *

Сердце было красным и горячим. Оно билось, билось, билось…

Дмитрий Эдуардович положил его в прозрачный вакуумный контейнер, принёс домой и устроил на подставке-башне для цветов, на самом верху. Потом лёг на кровать, выудил из-под подушки пульт и погасил крохотную телевизионную панель, которую забыл выключить, в спешке собираясь к сыну. Реклама фаст-фэмили — счастливый мальчик, сообщающий маме, что пришёл папа, — провалилась в эфирную ночь.

Под потолком ритмично сокращалось сердце.

Его сына. Его семьи. Его опоры.

Стенки контейнера покрывала тёмная кровяная пыль.

Дмитрий Эдуардович положил руку на грудь. Робко улыбнулся, когда в пальцы проник сбивчивый пульс. Тук-тук-тук…

Пока жива любовь в старом сердце отца, сил хватит на двоих.

На двоих…

А затем пришла ночь, и пустые сны, и радость совместного утра, и чувство лёгкого голода, который он утолил сладким хворостом, малиновым вареньем и кружкой горячего чая.

Дуэль

Мимо прошёл проводник. Серые брюки, белая рубашка, галстук в красно-чёрно-серую полоску. Поинтересовался у рыжеволосой девушки, разобралась ли та с креслом. Рыженькая кивнула с улыбкой — полулёжа, с наушником в ухе, с пузырьками шампанского в глазах.

Тот, кто сидел позади девушки, через проход, носил терракотовую кофту с капюшоном, синие джинсы и спортивную обувь. Гладко выбритый, он повернулся к окну с сумеречным исподом, несколько секунд рассматривал свой острый подбородок и тонкие губы, рассматривал с каким-то грустным интересом, затем пробил взглядом плёнку отражения, и вот уже сыпались назад домики, вагоны без локомотивов, реденькие рощи. Человека в капюшоне заинтересовали столбы-лестницы с круглыми светильниками на вершине (они напоминали пирамиды с парящим оком), но быстро наскучили.

Тогда он глянул в проход. За стеклянными дверями работал вагон-ресторан. Иногда двери открывались, выпуская официантов, людей в чёрной униформе с тёмно-красным фартуком.

Человек в капюшоне хотел курить, но не мог рисковать. Никакого лишнего внимания. Если вытерпит, обойдётся и без туалета. Каких-то десять часов — и Берлин. Незачем мелькать перед пассажирами, которых потом могут просмотреть те, от кого он бежал. И просмотрят — залезут в хорошенькую головку рыженькой, пролистают, как ленту новостей.

Девушка погрузилась в планшет. На секунду он представил, как её глаза выпучиваются, красный взрыв выдавливает лицевые кости на экран, раскалённая проволока волос разлетается в стороны, и вагон реагирует на это — сначала оцепенением, потом криком.

Кажется, он переборщил. Рыженькая напряглась, тонкие пальцы взметнулись к вискам.

Человек в капюшоне отвернулся к окну: бритые щёки и подбородок, жёлтые огни вдоль колеи. С шумом налетел встречный состав, и пассажир закрыл глаза.

Через несколько минут поезд стал замедляться. Долго и лениво полз, будто разбуженный дождём червь.

Польские пограничники прошлись по вагону чёрными силуэтами — высокий и крепкий прикладывал к чемоданам пикающий прибор, — и осели в вагоне-ресторане.

Лысеющего таможенника интересовали сигареты, колбаса, лекарства, алкоголь. Человек в капюшоне мотал головой: не везу. На полке лежал его рюкзак, других вещей не было. Таможенник поднял сканер.

— Большой палец правой руки, — сказал он по-русски.

Человек в капюшоне медлил. Нашёл взглядом светлые глаза таможенника, наладил с реципиентом связь, пустил по линии мыслеток, и таможенник растерялся, на мгновение поплыл. Глянул на сканер, потом на пассажира, неуверенно улыбнулся, вернул прибор в набедренный чехол и поставил в паспорте печать.

Человек в капюшоне поблагодарил, раскрыл паспорт на последней странице и сразу закрыл. Лицо на фотографии чем-то напоминало его лицо.

Заметят ли они след? Или мыслеформа растворится в переживаниях других пассажиров?

Больше всего нервничала семейная парочка, чьи пухлые чемоданы не влезли на полку, и тучный мужчина, стараниями турфирмы отправившийся в поездку с визой, которая начнёт действовать только на следующие сутки, через три часа.

Человек в капюшоне старался не копаться во всём этом глубоко, чтобы не оставлять новых следов. Почти удавалось.

Когда тронулись (мужчину с недействительной визой сняли с поезда), человек в капюшоне принял две таблетки снотворного и приладил к голове наушники. Показывали фильм о советских полярниках.

Через полчаса он уже спал. Никаких эфирных шумов. Никаких следов.

* * *

Старший был пьян. Не прошло и часа, как поезд отчалил от брестского вокзала. Пьян размеренно и умиротворённо, и в этом состоянии напоминал дрейфующую льдину.

Майор поднял фляжку ко рту. Глеб никак это не комментировал. Старший есть старший. Даже со стеклянными глазами. Состояние майора было даже на руку — Глеб надеялся, что старший разговорится под мухой. Но тот лишь хитро щурился и тянул из металлического горлышка. В купе пахло накрахмаленным бельём (постель взял только Глеб) и крепким дыханием старшего.

В Тересполе поезд стоял дольше обычного по их вине. Старший допросил какого-то грузного бедолагу, которого больше суток мариновали на вокзале — держали специально для людей из Группы. На паранормала бедолага не смахивал. Значит, простой свидетель.

Отъехала в сторону дверь. Проводник поинтересовался, не принести ли чего. Глеб заказал чай. В его сумке лежали варёные яйца, сардельки, хлеб и печенье. Жена, Верочка, кинулась запекать курицу, просила подождать (не убежит твоя секретная командировка, а если убежит — и пускай, скатертью дорожка), но тут — красный вызов, вокзал, едем, ищем… Знать бы ещё кого. Информацией владел старший, постоянно на связи с Группой, прикован наушником к аритмичной ситуации.

Майор бегло глянул на проводника, только для того, чтобы убедиться, что услышанное соответствует увиденному, опустил обманчиво-сонные глаза, но тут же вскинул, уцепился за что-то, напрягся. Встал, высокий, статный, с синеватым квадратным подбородком. Произнёс почти стеснительно, с кивком:

— У вас на рубашке…

Только сейчас Глеб понял, что заинтересовало старшего. И проводник понял, и принялся было исправлять послюнявленным пальцем — белую рубашку пятнала кровь. Три или четыре капли, правее пуговичного пунктира. Затем проводник соорудил из пальцев прищепку, защёлкнул на носу, разжал, глянул на розовое и влажное на подушечках…

— Да, спасибо… Извините, давление… Значит, один чай?

— И шоколадку, — сказал майор, ласково взглянув на фляжку; он расслабился, его больше не интересовали красные пятнышки. — Любую. Можно батончик.

Проводник, снова с прищепкой из пальцев на носу, закрыл дверь.

Глеб попытался сложить два и два. Если, конечно, это были двойки, а не сложные дроби, и если было что складывать…

Чего старший так встрепенулся? Ну, дал течь шнобель эржэдэшника — не пулевое ранение ведь. Чего всматривался в жиденькие глазки, будто расспрашивал без слов? У проводника даже рот повело, безвольными сделались губы.

В голове щёлкнуло. Внутренний калькулятор выдал ответ.

И правда — четыре.

Или что-то похожее на четыре? Когда работаешь на подхвате у старшего (Глеб догадывался, что его взяли из-за знания немецкого), будь готов к занимательной арифметике.

За стеклом тянулись привычные виды. Природа, трансформированная близостью железной дороги. На переездах нетерпеливые авто подпирали шлагбаумы. В одноэтажных домиках загорались жёлтые квадраты. На фасадах и вывесках было написано по-польски.

— У фрицев в гостях бывал? — спросил старший, запивая шоколад крепким.

Глеб ответил не сразу: вялость голоса майора отвлекла от смысла вопроса.

— В Баварии проездом. В Гамбурге разок у знакомых.

Старший кивнул. Счистил остатки фольги с батончика. Глотнул из фляги. Укоризненно глянул на каплю сгущёнки на пальце.

Глеб решился:

— Мы ведь нуса ищем?

— Нуса? — Старший хмыкнул. — Быстро же прижилось… Нус, нус, нус, почти «гнус»… Может, в этом дело? Гнусный нус, выходи, подлый трус… Нет, тут старенький фильм Кроненберга больше подходит: «Вы назвали меня нусом. Что это такое?» — Майор замолчал, откинулся на переборку, глянул лукаво на молодого. — Хоть знаешь, что значит нус?

— Ум, — отчеканил Глеб. — Мысль.

— Перевод с древнегреческого выучил. Садись, пять. А если глубже? По Аристотелю? По Платону?

Глеб открыл рот (не для того, чтобы дать исчерпывающий ответ), но старший отмахнулся: забудь. Закрыл глаза.

Минут десять ехали молча.

— А как нусов ещё называли? — спросил Глеб.

Майор глянул из-под опущенных век.

— Как только не называли. Щупачи, мозговики, телекины… Статью хочешь написать?

Глеб громко и неестественно рассмеялся.

Ещё через десять минут старший приоткрыл левый глаз и сказал:

— Да. Мы ищем нуса. — Майор порылся в портфеле, бросил на колени Глеба папку. — На, почитай перед сном.

* * *

В Берлине сошли на Восточном вокзале и принялись играть в туристов. Прогулялись к огрызку Берлинской стены (Глеб хотел сфотографироваться на фоне целующихся Брежнева и Хонеккера, но старший глянул неодобрительно), посмотрели на Берлинский кафедральный собор, Рейхстаг, Бранденбургские ворота.

Майор ходил не поднимая головы, будто и не существовало величия уходящих в голубое небо колонн, куполов и статуй; старший напоминал ищейку — принюхивался, брал след.

В точку — брал след. У Глеба было время, чтобы ещё раз сложить два и два и снова получить четыре. Красный вызов. Охота на нуса. Талантливого психокинетика с силовыми способностями третьего уровня (воздействие на живые объекты вплоть до фазы разрушения)… Из головы не шли материалы из папки старшего. Особенно фотография убитого нусом полковника: расколотая по поперечному шву голова, кровавые ошмётки на рабочем столе… Кто может поймать (или, что вероятнее, уничтожить) нуса? Правильно…

Старший тоже был нусом.

Странно, что Глеб не понял этого раньше. Ведь был немой разговор майора с бедолагой, которого сняли с поезда Москва — Берлин на Тереспольском вокзале. Майор сканировал его. Как и проводника в заляпанной кровью рубашке.

Принять тот факт, что старший — паранормал, оказалось на удивление сложно. До задания Глеб ни разу не пересекался с майором — оперативные группы формировали неведомым рандомом, — но успел привыкнуть к этому красивому пьянице, обычному, как считал, человеку… не из этих, с нестандартными способностями…

Сотрудники-паранормалы не то чтобы скрывали свою сущность, но и не афишировали без надобности. Особенно перед неоперившимися птенцами из учебки. Перед «запасками».

Глеб криво усмехнулся. Разумеется, до него доходили слухи. Легенды для внутреннего пользования. Самой фантастичной (но вряд ли смешной) была легенда о том, почему старшие всегда работали на выездах в паре. Чтобы иметь под рукой «подушку безопасности». Случись что — просто подключатся к нервной системе младшего, выжгут себе местечко и перепрыгнут в новое тело. Как носить с собой шанс на реинкарнацию.

Брехня! Наверняка брехня… Не каждый старший — нус, да и другие паранормалы (пирокинетики, телепорты, биоцелители и т. д.) встречаются среди них редко.

К обеду добрались до Центрального вокзала.

— Ушёл, — сказал старший. — Немного наследил и ушёл.

— Вы его чувствуете?

— Я бы не отказался… — Майор снисходительно улыбнулся. — Нет, это работает по-другому. Мыслеформа, или энергетическая программа, или концентрат, выбирай сам, какое-то время искрит, не рассеивается. А наш клиент, похоже, без денег в бега ушёл. Пришлось выкручиваться. Хорошо, что он, как и я, не шпрехает на дойче. Кассиршу в оборот взял.

— И куда мы?

— В немецкий Лондон. Ну что, поработаешь гидом?

Младший не ответил. Покопался в меню билетного автомата, скормил несколько купюр. В лоток выпал билет, посыпалась сдача.

— Что, один на двоих?

— Групповой.

— Почти синергический, — пошутил старший, но увидел, что Глеб не понимает. — Синергия… ну? Совместные моления. Слепленная на двоих мыслеформа.

Глеб вспомнил. В учебке был курс о паранормалах. Да и во время тестов лаборанты трепались не умолкая. В том числе про то, что два нуса могут объединить силы (стать сотелекинетиками) и убрать объект, даже не видя его.

— Сколько до поезда? — спросил старший.

— Сорок минут.

— Гут.

В кафешке они взяли по коробке острой корейской лапши, майор добавил два пива, в одну кассу.

* * *

Человек в капюшоне смотрел на уличных мимов. Живые статуи.

Серебряный попрошайка висел в воздухе, опираясь на трость, на его правой руке сидела серебряная фрау, которая в свою очередь держала на руке манекен, единственного из троицы, кто ничего не ждал от толпы туристов. Над мимами прямолинейно текли, впечатляя, ренессансные формы Гамбургской ратуши.

Человек в капюшоне поставил попрошаек на «стоп» и выгреб из шляпы горсть монет. Глупый поступок — денег мизер, кругом люди, — но ему уж очень не понравились глаза серебряного человека, неподвижные, тоже с металлической ноткой.

Он не знал, удалось ли оторваться от преследователей. Не знал, что делать дальше. Осесть в этом безразличном к нему городе или бежать дальше?

Он был зол и напуган.

Кого пустили по его следу? Знает ли он ищейку? Наверняка знает… столько лет в структуре…

Человек в капюшоне решил: чему быть, тому не миновать. Если придётся, он убьёт снова, и только тогда побежит.

Пошёл дождь, мелкий, безнадёжный.

Человек в капюшоне сжал зубы, с некрасивой ухмылкой кинул в шляпу мелкий медяк и двинул в сторону метро.

* * *

Прошла неделя.

Группа нашла им квартиру в северном районе Гамбурга, рядом со станцией метро «Кивитсмор». Первый этаж, балкон с выдвижным навесом — идеально для старшего с бутылкой «Францисканера» или стаканом «Чивас Регал» в руке. Майор наслаждался затянувшейся командировкой. Вечером вышвыривал из головы все эти разноцветные фасады, черепичные крыши и перекрестия линий метро и расслаблялся, глядя на перерытую кротами и облюбованную кроликами лужайку.

Иногда у балкона раздавалось просительное мяуканье полосатого кота. И тогда сердце Глеба тянулось к жене и коту Филимону. Сердце старшего, казалось, не имело магнитов для тоски, билось ровно и безупречно.

Скоро отзовут, думал без сожаления Глеб. След нуса потерян. Куплю Верочке сувениров и домой.

Иногда он думал о природе нусов. О людях с расстройством нервных клеток, экстрасенсорным феноменом. Думал поверхностно и некомпетентно, как думают об устройстве компьютера, ничего в этом не смысля.

— Медленно пьёшь, — сказал майор, вперившись взглядом в тяжёлые от дождя липовые соцветия. — Что, не угодили гитлеровские пивовары?

— Вкусное, — причмокнул Глеб. — Не люблю быстро.

— Так ничего не успеешь, — выдал философски старший.

— Вы его знали? — спросил Глеб, и глаза майора потемнели. — Он ведь из Группы? Так человека раскурочить — подготовка нужна.

— Много ты знаешь… — Старший вздохнул, потом сдался: — Знаю. Только нашим он перестал быть, когда полковника кокнул. А в бывших долго хаживать не позволят.

— А если не найдём?

— Так не одни мы ищем.

— А если перебежит?

— К фрицам-то? Испугается. Или они испугаются. Ты бы стал работать с шаровой молнией?

Глеб пожал плечами. Он пока не понял, как к этому относиться. Труп полковника на фотографиях оставался трупом на фотографиях. Мало, что ли, он видел жмуров? В учебке на вскрытиях насмотрелся. А что до нусов… Ну, вот неделю бок о бок — как прислуживать волшебнику, не понимая секрета фокусов. Попросить старшего, чтобы стёр из памяти измену Верочки? Которую простил, выдавил кровью и гноем… но не до конца.

Кстати, умеют ли нусы стирать воспоминания?

— Чушь всё это, — сказал старший, и Глеб впервые почувствовал, что кто-то рядом, в его мыслях. Это было похоже на неприкрытую дверь в ванной.

Глеб понял, что майор безбожно пьян. Глаза провалились в глазницы, лицо будто онемело. Самое время для расспросов.

Только в голову ничего не лезло. Какая-то теория, общее и неважное.

— Как работает мыслеформа?

— Как стрела, раз — и всё, — отмахнулся интонацией старший, но по своему обыкновению продолжил: — Знаешь, что такое аффирмация? Установка, фраза… Например: «У меня всё хорошо» или «Чтоб ты сдох». Повторяй многократно, и будет тебе счастье. Ну, или несчастье другому. Рано или поздно. У сканеров, — старший говорил о нусах так, будто сам им не был, — аффирмация срабатывает почти мгновенно, временные рамки ужимаются, курок спускается: «рано или поздно» превращается в «сейчас». Фатальный сдвиг.

— Быстрое проклятие, — пробормотал Глеб. — Выходит, надо только подумать?

— Не только. Надо, чтобы тебя услышали. Подключиться к реципиенту, взломать защиту и проорать ему это прямо в мозг.

* * *

Старший лежал в наполненной до краёв ванне. Из воды торчали фермы колен, аккуратные ноздри и синеватые губы. Вода была холодной. Глеб поёжился, глядя на майора.

— Вода, — сказал старший, минуту назад позвавший Глеба, — совсем забыл о воде.

Младший ждал.

— Вода, которая помнит. Чем больше воды, тем лучше. Для телекинетиков — это как бесплатный Интернет. Знаешь такое местечко?

— Мы ведь были на Эльбе. Паром, старые порты.

— Да, да, — шевельнулись над водой губы старшего, — но там много шумов, вода слишком низко… Нет экскурсий на подводной лодке?

Глеб подумал. Заглянул в воспоминания трёхгодичной давности, когда одноклассница Верочки позвала подругу к себе, в Гамбург, и тут же увидел то, что искал майор.

— Эльб-туннель, — сказал Глеб.

— А поподробней?

— Старый туннель под Эльбой, почти полкилометра под рекой. Построили больше века назад, когда перестали справляться паромы.

Старший сел в ванне. Высокий, даже в таком положении. По мраморным мышцам медленно ползли капли.

— Далеко от нас?

— Станций пятнадцать. С пересадкой.

— Погнали.

* * *

Каждое новое утро он говорил себе: завтра. Ещё один день — и уеду.

Но не уезжал — слушал тяжёлое шевеление Эльбы над головой. Часами бродил по туннелю и внимал отпечатавшемуся в воде прошлому. Самые яркие и крикливые воспоминания передавались от молекулы к молекуле, всегда оставаясь на одном месте. Над туннелем.

Человек в капюшоне чувствовал копошение образов, шёпот мёртвых голосов. Прошлое, как ржавчина, покрывало железобетонные плиты, которыми сорок лет назад укрепили свод.

Видел, как организмы строителей пожирает кессонная болезнь — чтобы избежать течи, в штольне поддерживали повышенное давление.

Видел агонию погибшего под колёсами парового автомобиля ребёнка.

Видел дуэль немецкого унтер-офицера и австралийского пилота, которого сбили над Эльбой. Забрызганные кровью погоны вермахтского типа и изогнутую нашивку с бледно-голубой надписью на тёмно-синем фоне. Безумные глаза. Они стояли друг напротив друга, как два сломанных орудия, а лампы на грязных стенах брызгали искрами. Из ушей австралийца выстрелили толстые курящиеся струи, кровавая кашица полилась на спасательный жилет — из глазниц, из ноздрей, изо рта. Но первым упал унтер-офицер. Его лицо было чёрным, в глазницах кипела кровь, челюсть неестественно оттопырилась. Австралийский пилот улыбался мёртвым расплавленным ртом.

Человек в капюшоне пересматривал эту дуэль десятки раз. Как любимую сцену из фильма (такой когда-то была сцена на крыше из «Бегущего по лезвию»).

Ещё один день, говорил он. Ещё один. Последний. Но завтра был очередной сеанс. Дуэль длиною в жизнь. Трагичное, страшное, чарующее.

Человек в капюшоне хотел оказаться на месте одного из дуэлянтов. Остаться в тоннеле, в памяти Эльбы.

Ещё бы научиться ненавидеть противника, как немец и австралиец ненавидели друг друга. Видеть настоящего врага, а не того, кто хочет избавиться от тебя из страха.

Глаза в глаза. Ненависть, отражённая в ненависти.

На середине тоннеля, под информирующей об этом табличкой, кто-то нарисовал чёрным маркером фигурку человека, сидящего в позе лотоса. У человека было три глаза, третий — между бровей. Чакра аджна. «Приказ» на санскрите. Аджна управляла умом. Третий глаз вывели синим маркером.

И ни фига она не синяя, со злобой подумал человек в капюшоне, чакроведы сраные. Она, аджна эта, жёлто-зелёная, трупного оттенка. А ещё ей можно взрывать черепушки. В прямом смысле: бах! — и кровь с кусочками думалки во все стороны.

Уеду, пообещал он себе, завтра.

* * *

Суббота пахла праздником. Была звонкой, яркой: розовой, зелёной, жёлтой, голубой. Ближе к обеду разноцветные струи потекли в чашу района Санкт-Паули.

Электричка полнилась нарядными людьми. Напротив Глеба сидела троица в пёстрых брюках-клёш, блестящих пиджаках и кукольных париках. Мужчина у окна порос улыбчивыми подсолнухами. В пластиковых стаканчиках искрилось и пузырилось молодое вино. Повсюду были цветы и ленты: на одежде, в волосах, в глазах и даже, казалось, в немецкой речи — тяжёлые соцветия с треугольными лепестками.

— Что празднуют? — спросил старший.

— День хиппи. Любовь, свобода… что-то в этом духе.

Они вышли на станции Санкт-Паули, впереди стучали огромные деревянные калоши, над эскалатором плыли золотые и изумрудные кудри, соломенные шляпы, бархатистые шарфы.

Автомобильное движение перекрыли, двери баров были распахнуты настежь, в хмельном воздухе покачивались шары и гирлянды, звучали шлягеры семидесятых. У Глеба рябило в глазах. Старший косился на мужчин, переодетых в женщин. Грузовики ждали у обочин, чтобы — скоро, скоро! — покатить по проспекту, изрыгнуть в толпу конфеты, цветы, мыльные пузыри.

Спустившись к набережной, они направились к кирпичной меднокупольной ротонде. Никаких табличек, вывесок. Глеб вёл старшего, как когда-то вели его.

В подъёмной шахте майор изменился. Но не до конца, будто по принуждению — на середине трансформации из человека в ищейку. Размашистым винтом уходила вниз лестница, липла к выгнутым стенам. Мерно гудели моторы грузовых подъёмников.

Они спустились лестницей.

По тротуару туннеля жиденько текли туристы. В жёлобе проезжей части зазвенел велосипед. Негусто: видимо, многих привлекли гуляния в Санкт-Паули.

Керамическая чешуя свода блестела в электрическом свете, казалась влажной. Длинные чёрные турбины, отвечающие за вентиляцию туннеля, будили воспоминания о Жюле Верне; барельефы из майолики — раки, рыбы, змеи, пингвины — о Лавкрафте.

— Что? — вырвалось у Глеба при виде осунувшегося лица старшего.

Майор остановился и смотрел вверх. Парочка корейских пенсионеров с ворчанием стянула чемодан на проезжую часть, чтобы обойти зазевавшегося мужчину.

— Если он был здесь и видел это… — произнёс старший, — я найду его.

— Видел — что?

— Это, — повторил майор. — Эти двое… уф-ф… память о них как радиация…

— Мы сами как радиация!

Глеб дёрнул головой в сторону старшего. Голос принадлежал не майору, но странным образом исходил из его головы, будто череп нуса превратили в динамик.

Превратил тот, кто продолжил:

— А теперь они пытаются залить нас бетоном. По одному. Что тебе сказали, майор?

— Правду. Что ты стал убийцей. — Старший смотрел на человека в капюшоне, который сидел у стены в нескольких метрах от них.

— Стал, — согласился человек в капюшоне. — Выбор, как всегда, был невелик. Убей или будь… Ирония в том, что тот, кто направил мне ствол в лицо, тоже был в списке. Ты знал, что полковник Цигун — сканер?

— Догадывался, — ответил старший.

Майор оставался неподвижным. Нусы использовали для схватки другие мышцы — ментальные. Глеб почувствовал, как в старшем разгорается жаркий ком, пульсирует, ищет выход, зеленовато-жёлтый, опасный, прожорливый. Каким-то образом Глеб оказался включён в искрящую цепь, на концах которой были два телекинетика: слышал их мысленный разговор, задыхался от едких паров решительности. Если они начнут сейчас, пострадают люди, подумал Глеб, надо их остановить… пока не подступило, не порвалось, не выцелило…

Он двинулся вдоль стены, пальцы левой руки скользили по белому кафелю, правой — скручивали колпачок со шприца со снотворным.

Сидящий у стены человек поднял голову, в чёрном овале капюшона Глеб не увидел даже глаз. Не смотри туда! Он отвёл взгляд, принялся повторять про себя дурацкую считалку — всё, как учили в учебке.

— При любом раскладе Группа в выигрыше, — сказал человек в капюшоне. — Минус один сканер. А то и два. Как семьдесят лет назад… Ты ведь видел эту дуэль, майор… видел что-нибудь прекрасней?

— Видел, — невозмутимо произнёс старший. — Улыбку дочери.

— Тогда отступи. И любуйся ей каждое утро.

— Ты знаешь, что не отступлю.

— Знаю…

Человек в капюшоне замолчал. Почему? Майор взял верх?

Глеб подскочил к нусу и выбросил вперёд руку.

Игла чиркнула о плитку, застряла в шве за спиной бесплотной фигуры и сломалась.

— Фантом! — крикнул старший.

Глеб понял это секундой раньше. Человек в капюшоне создал своего двойника, обманку из эфирной энергии.

Взгляд майора метался по туннелю. От туриста к туристу, словно плёл невидимую сеть. Рот старшего распахнулся, лицо постарело, под кожей проступили чёрные вены.

— Где ты?!

Мимо Глеба проковылял мертвец в замызганной полевой куртке, стальном шлеме и чёрных сапогах. Челюсть призрака словно выдернули из черепа. Глаза были забиты свернувшейся кровью. Нашивка, свастика…

Мертвец прошёл сквозь велосипедиста, и оба миража потеряли чёткость.

Длинные жёлтые лампы оглушительно моргали, между металлическими конструкциями в кирпичных дырах проскакивали голубые молнии.

А потом в туннеле под Эльбой остались лишь трое.

Глеб, старший и тот, кто шагнул к ним из темноты со стороны южного входа.

Голова нуса едва помещалась в капюшон. Человек ткнул пальцем в розовую опухоль на лбу и крикнул:

— Я забрал их у воды, майор! Теперь они здесь! Продолжают сражаться и умирать. Взгляни на это последний раз!

Мыслеформа была настолько сильной, что увидел и Глеб. Дуэль двух паранормалов прошлого века. Скрученные пальцы пилота Королевских военно-воздушных сил Австралии. Пену в уголках рта унтер-офицера. Две столкнувшиеся стихии, два энергетических потока, извергнутых разумом противников. Немец атаковал первым, но гого (ответный удар) австралийца не уступал в силе.

Глеб не видел в этом сражении ничего прекрасного. Лишь бессмысленность, облачённую в бессмысленность. И восхищение этой матрёшкой разрушений, которая овладела сердцами старшего и человека в капюшоне.

Бессмысленно, особенно в свете того, что паранормалов в те времена не использовали по назначению — о них попросту не знали; ещё не были созданы ни Группа, ни Zentrale, ни что-там-у-них-в-Британии…

Бессмысленно…

Мысль показалась правильной, яркой, способной разорвать замкнутый круг копирования смерти. Она подняла Глеба на ноги и поставила между нусами, лицом к старшему. Надо было остановить его, дать уйти человеку в капюшоне.

Глеб сконцентрировался на полубезумных глазах майора, постарался мыслить направленно, как учили на тестах.

«Бессмысленно. Всё уже было раньше. Копия. Обманчивая красота», — транслировал он.

«Отпустите его. Он уже мёртв. Мертвецы в голове. Холодная вода».

Рот старшего левобоко пополз вверх.

Глеб почувствовал проблеск согласия, словно в голове майора вскрылась рана, и гной уносил напряжение и яд, но… не кончался.

А выплеснулся — прямо в рассудок Глеба. Горячим, ярким, жёлто-зелёным.

Глеб вскрикнул, сдавил виски ладонями, страшно выгнулся назад. Его тело дико хрустнуло. Изо рта выплеснулся фонтанчик крови.

— Уйди! — закричал без слов старший. Не просьба… возможно, попытка обмануть себя, улыбку дочери, оправдать, заглушить. Майор жаждал дуэли не меньше, чем человек в капюшоне.

Кожа рвалась багровыми полосами, сухожилия отслаивались от костей, мускулы натягивались и лопались. Глеба словно сломали через колено, но он продолжал висеть в воздухе, скребя по полу носками ботинок.

А потом стало жарко и бело — и больше никак.

Яд чужих мыслей вскипятил мозг, давление алого пара разломило череп на фрагменты — треугольный осколок вспорол кожу под правым глазом, цветом свернувшегося молока.

Лоб младшего ударился об асфальт. Сердце остановилось. По костям и позвоночному столбу прошлось чёрное землетрясение.

Глеб рухнул, и его встретила и приняла тяжёлая вода.

Дуэлянты мысленно шагнули друг к другу в старом туннеле под Эльбой.

Перила выщербленной лестницы

— Мне нельзя, — сказала она.

— Ой, а кто это нам запретил? — поинтересовался он дурашливо. Его пальцы замерли под резинкой её трусиков.

— Матушка Природа. Потерпи пару дней.

Олег погладил Олю по животу, поцеловал в плечо, откатился на свою половину кровати. По потолку проползли серые полосы — во двор свернула машина.

Он не сильно расстроился из-за несвоевременного каприза матушки Природы. Теперь, перед сном, мог спокойно подумать о том, что его волновало весь день и, похоже, не отпустит…

— Я в пятницу уезжаю.

— Куда? — сонно спросила Оля, и её голос с трещиной-хрипотцой всё-таки заставил его пожалеть о несостоявшемся сексе — снять напряжение не помешало бы: не думать о письме, о прошлом…

Она ведь тоже оттуда, неожиданно подумал Олег, из их прошлого. Белокурая, весёлая, воздушная Олька, с которой недолго встречался Стас, танцевали Жека и Игорёк, о которой мечтал Олег… Она нравилась им всем — четырём друзьям, их компании, банде.

— В Брест, — сказал Олег, — в «Оверлук».

Глаза привыкли к темноте. Оля перевернулась на другой бок. Её лицо лежало на подушке красивым овалом, светлая прядь спадала на пухлые, словно искусанные губы… и никуда не делась её лёгкость, её неисчерпаемая юность. Он встретил Олю спустя десять лет и не смог отпустить. А ведь раньше они с ней даже не целовались…

— Ты шутишь? — спросила Оля без надежды на положительный ответ. — Его, наверное, давно снесли.

— Не снесли. А выкупили и достроили. Я погуглил.

— «Оверлук»? Тот самый?

— Ага.

Оля села, зажгла бра и подтянула острые коленки к груди, разглядывая напедикюренные пальчики.

— Рассказывай, — сказала она. Словно ждала сказку на ночь. Тёмную историю.

— На «мыло» письмо пришло. — Он сел рядом с ней и тоже обхватил колени руками. Оля толкнула его плечом. — От кого-то из парней.

— Жека?

Олег обрадовался, что она вспомнила первым Жеку, а не Стаса. Конечно, у Оли со Стасом было не очень серьёзно, не так, как хотел Стас, до самого главного не дошло, но всё-таки… Олег был уверен, что Оля любила Стаса — тогда…

— Не знаю. Может и он. Письмо не подписано. А название ящика… сейчас….

Он взял с тумбочки телефон, открыл письмо и показал. Overluk2004@mail.ru.

Оля прочитала, а затем перечитала. Олег следил за её лицом.

— Хм. А если это шутка?

— Тогда посмеюсь и возьму такси до вокзала.

— Ты на письмо отвечал?

— Само собой.

— И что?

— Тишина.

— Но всё равно поедешь?

Олег кивнул.

— Я с тобой.

— Нет, — вырвалось у него.

— Почему?

— Потому…

— Хорошо, — помогла ему Оля, — хорошо.

Понятливая. Тёплая. Желанная. Осязаемый призрак прошлого.

Её рука зашарила по внутренней стороне его бедра.

— Хочешь, я ручкой?

Он закрыл глаза и утвердительно промычал.

* * *

Почему он не хотел, чтобы она ехала с ним?

Из-за Стаса?

Или потому что один из его друзей умер тринадцать лет назад?

Умер и возвратился.

Это практически не имело значения, потому что ничего не изменилось. Потому что они были вместе. Молодые и настоящие. Почти всесильные в своей дружбе, почти дикие в её обнажающихся трещинах.

Они были лучшими друзьями. Которые раз и навсегда. Которые с самого начала. Которые уже никто — огрызки людей, — когда всё кончается. Но, естественно, не понимали этого тогда. Не каждое из условий.

Они просто жили.

Даже после того, как один из них ушёл и вернулся.

* * *

В поезде до Бреста Олег перечитал письмо с ящика Overluk2004@mail.ru:

«Приезжай. Соберётся всё каре. Встретимся в вестибюле Оверлука».

И никакой даты и времени. Просто приезжай.

Каре. Так они называли свою банду. Четыре одинаковые карты. Четыре друга.

Он попытался вспомнить строки стихотворения Бродского, которые когда-то привязал к потерянной дружбе, к навалившемуся одиночеству, но не смог правильно выстроить слова. Пришлось лезть в телефон:

Да. Лучше поклоняться данности

с убогими её мерилами,

которые потом до крайности,

послужат для тебя перилами

(хотя и не особо чистыми),

удерживающими в равновесии

твои хромающие истины

на этой выщербленной лестнице.

За шторкой чувствовалось угасающее солнце. Олег убрал шторку. В окне прополз зелёный с жёлтой полосой бок тепловоза, открытые вагоны с углём и дровами. Посыпались окраины Минска. Кирпичные склады с синими крышами, гниющие под навесом деревянные поддоны, щётки вентиляционных труб, цистерны.

Он следил взглядом за высоковольтным проводом, считал ворон. Одна. Через столб — две. На следующем пролёте — четыре. Потом восемь. Геометрическая прогрессия какая-то…

Пожилой сосед напротив рассказывал краснощёкой женщине о качественной белорусской обуви, даже расшнуровал ботинок и продемонстрировал.

Олег улыбнулся и закрыл глаза.

На боковушке кашляла чеченка (чеченцы пёрли через Брест в Польшу — их возвращали, а они снова) в чёрном платке, сплёвывала в ведёрко из-под майонеза. В проходе гомонили её отпрыски, два пацанёнка в спортивных костюмах и шапочках «адидас».

Олег открыл глаза. Бетонные заборы. Грузовые вагоны без локомотива, некоторые с лесом. Провода разлиновали красноватое небо, Олег, как в детстве, следил за их нырками и резкими взлётами, надеясь, что вот-вот всё изменится: вселенная смилостивится, и он, наконец, выиграет в эту игру — провод избавится от столба-надзирателя и уйдёт ввысь, не останавливаясь…

— Можно пройти? — обратилась к смуглому мальчонке краснощёкая женщина.

— Куда вы все спешите, на тот свет? — сказала чеченка, оттягивая старшего.

— Это вы сейчас умно сказали, — фыркнула краснощёкая.

Пожилой мужчина возился с ботинком.

«Оверлук», подумал Олег. Банда-каре.

А потом: Оля.

Они, парни из каре, прозвали её Редиской. Она не обижалась. Казалось, что она не умеет обижаться в принципе. Даже когда её бросил Стас, перестал отвечать на звонки, — она, спокойная и рассудительная, с грустной улыбкой попросила Олега передать Стасу какую-то мелочёвку, тому не важную, но, наверняка, важную ей. Отпустила.

Моя девочка, подумал Олег, и в этот момент низкое, налившееся кровью солнце скрылось за облаками, и тёплая ладонь соскользнула с его лица.

* * *

Что он знал о дружбе? Даже не так: что он знал о настоящей дружбе?

Была ли их дружба настоящей? Или они просто выросли вместе? Или — была, но сплыла?

Эти вопросы, мучившие Олега больше десяти лет, сейчас звучали особенно громко.

Он отмахивался.

Его друзья, банда-каре — это раз и навсегда, других не будет. Других не нажил. В универе и на работах случались хорошие знакомые, которые, чего греха таить, были лучше и надёжней Стаса, Жеки и Игорька (во всяком случае, казались такими), но Олег полуосознанно держал новых знакомых на расстоянии, не впускал всецело в свою жизнь; возвращался в домик на дереве, над входом в который была прибита табличка «ДРУЖБА»… чтобы встретиться с призраками старых друзей.

Однажды он прочитал у Прилепина (на страничке в социальных сетях), из чего, по мнению писателя, слагается настоящая дружба: из комфорта в компании человека, в застолье с ним, и общей цели. Революции. Литературы…

Общих целей с парнями из каре Олег не имел. Какие, откуда? Когда не видишься долгие годы с теми… с кем просто вырос вместе.

— Пошёл ты, — сказал Олег Прилепину. — Они мои друзья, что бы там ни было. И других не будет.

Он бросил сигарету в металлическую воронку урны и потянул на себя дверь отеля «Оверлук».

Они прозвали так это место, когда в бетонном остове чернели неостеклённые дыры, а ветер беспрепятственно гулял по этажам: целую вечность здание стояло недостроенным, брошенным инвесторами, разрушаемое влагой и температурой (отец Олега, архитектор, говорил, что стройку не законсервировали на зиму).

Никаких призраков в «Оверлуке» не водилось, но придуманное Олегом прозвище сразу прижилось. Правда, пришлось пересказать друзьям сюжет романа Стивена Кинга — кроме Олега, никто «Сияние» не читал.

Не водилось…

А теперь?

Дверь не поддалась.

Олег заозирался, словно ошибся местом. Возможно, временем.

Он спустился по широким ступеням и задрал голову, измеряя взглядом стеклянный цилиндр. Гостиница казалась прозрачной — в ней отражались облака. Округлый мираж.

Зеркальные панели у основания башни искажали пешеходную улицу: выпучивали фонари, лавки, прохожих. Комната кривых зеркал. Олег посчитал этажи: двадцать четыре. Или двадцать пять, если считать зеркальный пояс, делящий здание пополам. Гостиницу не только довели до ума, но и добавили несколько этажей — превратили в билдинг из сверкающих блоков и нержавеющей стали.

На фасаде всплыло и стало расправляться огромное лицо, разобранное зеркальными поверхностями на кривляющиеся части. Один фрагмент не очень удачно сходился с другим. Будто бы не одно лицо, а по кусочку от разных. Мужчина с плоской улыбкой и подленькими глазами — или глаза не его? и рот не его? и всё это по отдельности? Олег смотрел, как скользит, как дробится, как играет солнечный свет — как ползёт вверх титаническое бездушное лицо.

Он обернулся через плечо.

Рабочие крепили баннерную растяжку, метров пять в длину и четыре в высоту: фальшивый врач с плоской улыбкой, реклама какого-то медицинского центра или стоматологии — Олег не вникал. Ткань трепетала на ветру.

— Олег Батькович! Не проходите мимо!

На крыльце стоял Евгений Коржан. Жека. «Оверлук» открыл свои двери.

Олег поднялся к другу, немного смущаясь. Прошлое стыковалось с настоящим, он не знал, что чувствовать, как себя вести.

Олег протянул ладонь.

— Отставить, — широко, по-хозяйски улыбнулся Жека. — Дайка брата обнять.

Олег опустил сумку на ячеистый резиновый коврик, и они обнялись. Олег смотрел на макушку друга, короткие, с сединой волосы, и чувствовал себя одновременно глупо и хорошо. Жека был самым низкорослым в каре, но по этому поводу не грустил, брал девчонок нахрапом, бойкостью, иногда деньгами. В девяностых он тарился оптом аудиокассетами (позже дисками) и толкал их скучающим в приграничных очередях дальнобойщикам, имел хороший навар — хватало и на погулять, и на отложить. Школу бросил после девятого класса, подал документы в техникум, где почти не появлялся. После отчисления брат помог устроиться водилой в облисполком. Лучше всего Жека умел, да и любил, крутить баранку; в принципе, никакой другой профессии он так и не приобрёл (про Жеку-коммерсанта забудем — в девяностых каждый второй был коммерсом).

Надёжный, правильный (как говорили, по понятиям), простой Жека.

— Привет, друг, — сказал Олег.

— И тебе привет. Ты зачем, дурилка, шевелюру отпустил?

Олег неосознанно провёл рукой по волосам: в юности он брился под машинку.

Жека усмехнулся.

— Ну заходи, заходи. Вэлком. Сумку не забудь.

Коридор вывел в круглый гостиничный холл. Стойка регистрации без портье выглядела сиротливо. Дремали, смежив пластиковые веки, торговые киоски. От пола до потолка клокотала восточная страсть: пёстрые камни, яркий орнамент ковров, резная мебель, много пальм, тканей и броских мелочей. Не хватало разве что фонтана.

В вестибюле звучали только шаги двух друзей. Полированные полы отражали не хуже зеркал.

— «Тысяча и одна ночь» ещё не открылась? — спросил Олег.

— А? Ты про отель? Пока нет. Хотя кое-кто живёт. — Жека сделал невнятный жест рукой. — В общем, не удивляйся.

— Тестовый режим?

— Типа того.

В простенках стояли цветочные горшки с экзотической растительностью. Часы над стойкой врали почти на час.

Олег и Жека устроились на диване в зоне отдыха. Олег погладил резную спинку, положил на колени декоративную подушку-валик, будто кота, который поможет обвыкнуться в новом месте. Жека пододвинул к краю стола мозаичную пепельницу, положил рядом пачку сигарет и закурил.

— Помнишь, как по детству бычки собирали?

— А то, — улыбнулся Олег. — Потрошили и самокрутки делали.

— Или так добивали. Вы со Стасом даже проблевались однажды.

— Было.

Жека выпустил изо рта серию колечек, откинулся на спинку и взял с места в карьер:

— Рассказывай, братка. Как живёшь, чем дышишь? Семья? Дети?

— Пока не обременился.

— Встречаешься с кем?

— Есть такое дело.

Олег решил, что позже расскажет об Оле (о Редиске, чтобы долго не объяснять). Как случайно, после стольких лет, встретил её в минской подземке, пригласил в кафе, чтобы вспомнить, прочувствовать то звонкое время, которое считал лучшим в жизни. Как всё следующее утро лежал и думал о ней, а потом вскочил, чтобы разыскать в «ВКонтакте» или «Фейсбуке», где угодно, и нашёл, и… Он расскажет, когда соберётся вся банда-каре, — если придётся к слову, и без всяких розовато-приторных подробностей.

— Ну а ты?

— А что я! — хлопнул по коленям Жека. Маленький, щупленький, в сером костюме (Олег помнил Жеку исключительно в водолазках и спортивных кофтах), как-то высохший лицом и телом, но узнаваемо бойкий, прежний. — А я лучше всех! Сегодня одна, завтра другая, и все довольны. Коллеги мы с тобой, брат!

Олег не стал спорить, что «сегодня одна, завтра другая» вовсе не про него.

— Хотя, если подумать… — Жека вздохнул, скорее мечтательно, чем с грустью. — Конечно, семьи хочется. Малышню… Как у Стаса. Только пацанов, чтобы в танчики, пестики, на костёр поссать… Сорокет скоро, сворачивать надо лавочку.

— У Стаса девчонки?

— Ну. Две. Ты не слышал?

— Кажется, слышал. — Олег не был уверен; странное дело: то, что у Стаса две дочки, не стало для него новостью, но он не мог вспомнить, когда и от кого это узнал.

— Пить хочешь?

В сумке была бутылка минералки, но Олег сказал:

— Не откажусь.

Жека затушил окурок, сходил к киоску (тот оказался не заперт) и вернулся с двумя стекляшками пива. Чокнулись горлышками. Олег закурил. Они проговорили почти час, в основном о прошлом, в котором банда-каре была неразлучна. Олег погрузился в воспоминания, как в тёплую ванну. Расслабился и даже будто бы задремал.

— Теперь ясно, почему детишками не обзавёлся. Реакции нет… — Голос Жеки потянул на поверхность. Что-то упало под ноги. Та-а-ак… Выяснилось, что Олег, оказывается, стоит у мраморного изгиба стойки. Он опустил взгляд и увидел ключ-карту.

Олег поднял пластиковый прямоугольник, который ему кинул через стойку Жека, озадаченно повертел в руке. Всего несколько секунд назад они с Жекой сидели на диване, разговаривали, и было тепло и уютно. Что изменилось, ну, кроме их местоположения? Олег зажмурился: о чём это он…

— У меня скоро встреча, тёрки с хмурыми поставщиками, — сказал Жека. — Ты в номер вещи закинь, отдохни, отель глянь. А вечером словимся.

— А остальные?

— Стас в городе только завтра будет. А Игорёк вечером подтянется.

— Игорёк в Бресте? — спросил Олег.

— Ага. Там же, на Востоке. С женой, малым и мамкой в двушке локтями толкаются.

— Слушай, а что название отеля значит?

По лицу Жеки стало понятно, что он подумал о другом, и Олег уточнил:

— Не «Оверлук», а настоящее. «Бурдж-что-то-там». Читал, но не запомнил.

Жека пренебрежительно поморщился.

— Это по-арабски. Башня. Не загоняйся.

— А арабы здесь при чём?

— А арабы сейчас при всём. Деньги вкладывают.

Они остановились у лифтов, и Олег обернулся. Арабы, значит. Ну да, вестибюль как бы располагал.

— А ты здесь кем?

— Управляющий, — важно сказал Жека.

Из водил да в управляющие отеля. Олег присвистнул.

— Стас подсобил, — добавил Жека.

— Стас?

— Ага. Это всё его, если закрыть глаза на арабские инвестиции.

Олег медленно кивнул. Не свистелось. Не хотелось признаваться даже самому себе, но, похоже, это была зависть. И не сказать, чтобы абсолютно белого оттенка.

— Падишахом, значит, заделался.

— Чего?

Олег помотал головой.

— Ладно, — не стал уточнять Жека, — увидимся. Хорошо, что приехал, брат.

Первыми открылись двери правой кабины, внутри играла спокойная музыка. Лифтовые шахты поднимались по оси башни. Второй этаж, третий, четвёртый… Олег обратил внимание, что на панели нет кнопки «13».

Лифт открылся в тамбур. Олег прошёл по кругу, читая таблички над дверями в коридоры-лучи. Толкнул нужную дверь.

Короткий серо-зелёный коридор со скупым декором из хромированных полос, светильников и зеркал. Ни одной изогнутой линии. Хай-тек — так ведь называется этот стиль? Только техники маловато — потолочные камеры наблюдения да динамики. Восточный стиль холла, видимо, был уступкой арабским инвесторам.

Олег остановился у последней двери и сверился с наклейкой на электронном ключе. Дверь с табличкой «1428» смотрела на лестничную площадку. Олег задержался взглядом на цифрах. Хмыкнул. А что, забавно бы вышло: ночевать в «Оверлуке» в номере 1408. Вполне. Главное, не в 217-ом. Ванные комнаты и мёртвые женщины (даже воображаемые) — не самое вдохновляющее сочетание.

В отличие от Дэнни Торренса, стоящего перед номером 217 в параллельной литературной вселенной, номер 1428 ничем не манил Олега. Он приложил ключ-карту к замку и открыл дверь. В узкой прихожей было темно. Олег щёлкнул выключателем. Темнота усмехнулась. Олег нахмурился, сильнее надавил на клавишу, но тут сообразил, что надо вставить ключ в специальный пластиковый кармашек на стене. Да будет свет!

Было душно: помещение, будто пёс, обрадовалось хозяину жарким дыханием. Олег бросил сумку под дверь гардеробной, разулся, снял куртку и прошёл мимо двуспальной кровати к радиатору. Так и есть — кочегарят. Рановато для отопительного сезона, октябрь только зашевелился. Олег удивился, когда не нашёл ни регулятора, ни шаровых кранов: радиатор висел на торчащих из стены толстых трубах и грел так, что не прикоснуться.

— Что за подстава, — сказал Олег и потянулся к двери на лоджию.

Открыть удалось не сразу, будто кто-то держал дверь с той стороны, а наигравшись — отпустил. Обливаясь потом, Олег вышел на лоджию, распахнул окно и закурил. Внизу, за пустой парковкой, лежал двух-, трёх-, редко пятиэтажный Брест — кусочек старого центра. Над трубой бывшего консервного завода вертелся флюгер, декоративные часы показывали полночь. Олег поискал пепельницу и, не найдя, достал из пачки последние две сигареты, смял окурок о внутреннюю поверхность крышки.

Пульт от встроенной в стену телевизионной панели лежал на прикроватной тумбочке. Там же стоял белый, с оплавленным носиком электрический чайник. Узкий дээспэшный шкаф справа от арки, слева — письменный стол со стулом, забитый напитками карликовый холодильник… Стандартный номер в стиле «ухоженная съёмная однушка». В ванной нашёлся тёмно-синий банный халат, тапочки (маленькие, розовые, влажные на вид), мыло, шампунь и лосьон после бритья. Ау, господа инвесторы! Где витые золотые скульптуры, рога антилоп, резная мебель, чеканные безделушки, арабская вязь? Где романтика восточных сказок? И балдахин над кроватью — где? А ванна… какие у них ванны? Мысль застряла на хаммаме. Олег выбрался из тесной душевой кабинки, вытерся, прошлёпал босиком к застеленной простынёй кровати и упал на неё с телефоном.

До чего же жарко, как в парилке, даже с открытыми окнами. Климат-контроль слабо было поставить? Олег позвонил Жеке. Гудок — бесконечно-длинный, за статическим шумом. А затем щелчок (наверное, так заканчивается что-то важное в одном месте и начинается неведомое в другом) и — «номер не существует». Сменил, поди, как-никак десять лет прошло. Ладно, новый вечерком запишем, куда Жека денется с подводной лодки… управляющий, блин! Котельной!

Единственным напоминанием о прохладном душе остался колющий халат.

Было начало первого.

Олег набрал номер Оли. Сначала ничего — ни гудков, ни треска; тишина в поисках другой тишины. Потом пошли обычные гудки дозвона, но Оля не отвечала. Олег нажал на «сброс» и встал с кровати, чтобы одеться и исследовать внутренности «Оверлука».

* * *

Он спустился на лифте на первый этаж. Сквозь стеклянные панели струился солнечный свет. Ступенчатый потолок, укравший часть второго и третьего этажей, переливался мозаикой. В животе у Олега урчало. Прогуляться до ближайшей забегаловки? А как же ресторан при отеле? Где она, эта отдушина для постояльцев? В вестибюле не было и намёка на лобби-бар или кофейный зал.

За стойкой регистрации появился портье, возился со стендом: вынимал ключи-карты из одних кармашков и опускал в другие, перепутывал… Зачем? Пустых кармашков было около десяти. Слева от стенда на крючке висел красно-синий магнит-подкова, большой и какой-то мультяшный, из «Автомобиля Кота Леопольда», кажется. Олег устремился к портье, чтобы узнать про ресторан, но тот скрылся в подсобке. Олег постоял у стойки, разглядывая холл.

Тишину нарушала поломоечная машина, за которой сидела пожилая горничная. Машина ползла в направлении входных дверей, цилиндрические щётки скребли по полу, горничная клевала носом над панелью управления. На диване, укромно спрятанном в тени пальм, сидел сухой старик. К подлокотнику была приставлена трость с набалдашником в виде головы какого-то животного.

Прошло десять минут, портье так и не вернулся.

Олег поднялся по лестнице на второй этаж и сразу наткнулся на яркую вывеску, обрамлённую бутафорскими пивными бокалами с пенными шапками. На буквах «Б», «А» и «Р» раскинули увесистые клешни багровые раки. Стиль а-ля рюс. Всё смешалось в Датском королевстве, упрятанном в стеклянную башню.

«Пока не открылись, — сказал Жека. — Хотя кое-кто живёт». А раз живёт, значит, кушает… Олег потянул за ручку: не заперто.

Цепляясь взглядом за развешанные по стенам веники, черпаки, шайки, запарники и шапки, Олег прошёл по деревянным трапикам к барной стойке. Бармен поднял на посетителя скучающе-равнодушное лицо.

— Пиво, — сказал Олег. — И меню.

— Какое?

— Обычное, со списком блюд.

— Какое пиво?

— А, светлое… Живое есть? Отлично. Живое.

— Сделаем, — ответил бармен с натянутой угодливой улыбкой.

Когда на стойку опустилась деревянная кружка с ароматной пеной, Олег заказал сваренных в пиве раков и картофельные дольки с чесноком. Столов было пять — винные бочки в окружении низких бочонков с подушками. Олег решил остаться у стойки, какое-никакое общение — но бармен передал на кухню заказ, устроился на высоком стуле в дальнем конце своей вотчины и уткнулся в телефон.

Олег медленно пил пиво и думал о друзьях. Как сильно они изменились — внешне, внутренне? Как пройдёт встреча? Так же легко, как и с Жекой? С Жекой всегда было легко, но эта лёгкость отдавала унынием — общих тем мало, Жеку интересовали только машины да пустоголовые курицы, которых он катал на рабочих авто; он почти не пил, просто был рядом с друзьями, важный, но неприметный кирпичик… Интересней всего Олегу было со Стасом — интеллектуальное родство, братское уважение, боязнь обидеть своим мнением… А Игорёк… с Игорьком было проще, но в то же время сложнее — слишком обидчивый, упрекающий всех своим неблагополучием… Олег вернулся мыслями к Жеке: интересно, Жека сохранил засмотренные до зажёванной плёнки кассеты с сериалом «Бригада»?

Подоспели картошка и раки. Олег быстро разобрался с первым клешнявым, не забыв о сочной мякоти лапок и панциря. Мясо было нежным, немного сладковатым. С пальцев капало. Олег ухватил за поджатый хвост второго рака, с икрой между жабрами, и в этот момент двери бара распахнулись.

Вошедшего мужчину Олег не знал. Сухой, длиннолицый, с ушами без мочек и серыми веками. Он устроился через стул от него, кивнул бармену, положил безвольные руки на стойку и уставился в зеркало над стройными рядами алкоголя.

Видимо, кивок был условным сигналом — бармен поставил перед длиннолицым пять рюмок, которые наполнил коньяком. Завсегдатай, значит. Завсегдатай в ещё не открывшемся отеле. Олег улыбнулся краем рта и с хрустом оторвал рачью шейку.

В кармане заёрзал телефон. Олег вытер руки салфеткой и ответил:

— Привет. Почему не брала?

— Что-то с телефоном. Завис, наверное. Ты как? Встретился?

— Только с Жекой. Остальных ещё нет.

— А зачем в ночь поехал?

— Только сейчас спрашиваешь?

— А что это меняет?

Олег пожал плечами, словно Оля его видела.

— Хотел немного подумать… свыкнуться.

— С чем?

— С городом. Со встречей.

— И что ночью делал? Поезд в половине первого в Брест прибыл. С бомжами вокзальными на лавках куковал?

Не похоже на Олю: она никогда не разговаривала с ним таким тоном. Первые ростки ревности? К кому, чему? К прошлому?

— Прогулялся по центру.

— А сейчас где?

— Обедаю.

— В «Оверлуке»?

— Да.

— И как там?

— Неплохо. Внушает. Оказывается… — Он запнулся: передумал говорить, что отелем владеет Стас. — Жека тут управляющий.

— Ничего себе!

— Вот и я о том же.

Раков больше не хотелось. Прижав телефон плечом к уху, Олег ковырнул вилкой остывшую картошку.

— Сколько планируешь пробыть?

— Не знаю. Стас только завтра подъедет. Может, два дня или три.

— Передавай всем…

Связь оборвалась. Олег перезвонил, но в трубке звучали короткие гудки. Он спрятал телефон.

На лице человека с ушами без мочек застыла ухмылка, призванная сообщить Олегу, что он сделал что-то не то.

— Цепляешься за звонки?

— Не понял?

— Абонент безвременно недоступен, — сказал длиннолицый и прикончил очередную рюмку. Полных осталось две.

— И что это должно для меня означать?

Завсегдатай ответил так, будто оказывал Олегу необязательную услугу.

— То же, что и для всех.

Олег отвернулся. Продолжать не хотелось. Бред какой-то. Бармен оторвался от телефона и напялил на голову банную шапочку, словно только сейчас вспомнил об этом элементе униформы.

Олег попросил счёт и одним глотком допил пиво.

Длиннолицый напряжённо вглядывался в зеркало. Пальцы крутили пустую рюмку.

Олег расплатился и встал. В фальш-окнах искрился зимний пейзаж. Свет ламп едко сочился сквозь полукруглые решётки, собранные из фигурных реек. Олега окатил приступ клаустрофобической паники.

— Как получаются отражения? — спросил завсегдатай.

— Что?

— Свет, с другой стороны тьма. И между ними, на тонкой плёнке, — человек. Или…

Олег не хотел реагировать, но не сдержался:

— Или?

— Или не человек, — ответил любитель коньяка и обратил в сторону Олега глуповато-угрожающее лицо.

Ясно, подумал Олег и двинулся к выходу.

Из горла длиннолицего вырвался хриплый, свистящий звук. Пародия на смех.

* * *

В поисках нормального окна — в настоящий мир, в отрицание удушливого одиночества — он почти бежал по коридорному кольцу. Толкнул первую попавшуюся дверь и оказался в просторном помещении с греческими колоннами и столиками, покрытыми белоснежными скатертями. Окна, здесь были окна, глубокий панорамный глоток, и улица за ними, и разноцветные зонты, и баннер с лицом лже-врача, плоско улыбающегося прохожим. Изображение перечёркивала стрела автокрана, в люльке стоял рабочий. Водил газовым резаком по ткани, превращая правый глаз в чёрную дыру. В оранжевую каску барабанил дождь.

— Добрый день, — поприветствовала Олега молоденькая официантка. — К какому столу вас проводить?

— Я просто… э…

Официантка услужливо ждала.

— А Евгений… э… — Олег не мог вспомнить отчества Жеки, — управляющий отеля не заходил?

— Евгений Вячеславович? Нет, сегодня не было. Но у него заказан столик на вечер, для друзей.

— Хорошо, — кивнул Олег. — Спасибо.

Ресторан находился на втором этаже, в противоположном от бара секторе окружности. Олег не сразу отыскал проход к лифтовому фойе. Зато обнаружил дверь с табличкой «КИНОЗАЛ», закрытую и неприметную, в тон стен. Пришпиленный под табличкой стикер сообщал, что кинозал работает только по чётным дням. Хоть бы расписание сеансов повесили, афишу…

Из динамика в потолке кабины лилась всё та же негромкая мелодия, но теперь в ней чувствовалась скрытая угроза — Олега словно хотели усыпить, чтобы сделать с ним нечто ужасное. Он нажал кнопку «14», затем коснулся пальцем кнопки «12»… И сюда добрался предрассудок? Как там называется боязнь числа тринадцать? Тердекафобия? Ну, с американцами понятно (хотя не совсем: при образовании Штатов объединились как раз таки тринадцать колоний), а нам-то зачем?.. Делать вид, что тринадцатого этажа нет, когда он есть, — глупость какая.

В спёртом воздухе номера вспомнился бар: в «бане» было прохладно, а в номере жарко. Мир, определённо, сдвинулся с места. Олег снова покрутился у горячего радиатора, и снова не нашёл, как его утихомирить. Включил телевизор, пощёлкал каналы, остановился на «Науке 2.0», разделся до трусов, умылся ледяной водой и устроился на кровати, подальше от глумливой отопительной трубы. На улице лило как из ведра, истерично крутился флюгер над старой котельной трубой, ряженой под средневековую башенку. В распахнутые окна летели призраки прохлады.

На программе о тайнах человеческого мозга Олег уснул (сказалась бессонная ночь — странное знакомство с городом, в котором вырос и который покинул десять лет назад), а проснулся от стука в дверь.

На пороге с улыбкой во всё круглое лицо стоял Игорь Буткевич. Игорёк.

* * *

— Дайте нам водочки, бутылки этак четыре, — начал Игорёк, наблюдая за реакцией официантки; та невозмутимо записывала, — пивка литров десять, — девушка на секунду-другую задумалась, посмотрела на Игорька, потом на Олега, видимо, складывала, делила, — и по одной новой жизни, — закончил Игорёк и только тогда довольно улыбнулся.

Официантка моргнула, посмотрела в блокнот, нахмурилась.

— Так нести?

— Девушка, милая, это шутка. Водочки нам бутылку, а пива по бокальчику для начала.

— Некогда мне шутить…

— Так шутил я, а не вы. Ну же, улыбнитесь.

— К счёту прикреплю.

— Улыбку? Вот! А говорите, некогда шутить!

— Чем закусывать будете? — строго спросила официантка. Олег смотрел на девушку поверх меню. Может, бывшая Жеки? Ладно, Жека придёт — проясним.

Они выбрали закуски, и официантка поцокала на кухню.

Игорёк плотоядно смотрел на её зад в фирменной юбке.

— Хорошая, да?

— Ты точно женат? — спросил Олег. — Или развёлся?

— Не каркай!

Олег примирительно поднял руки.

— Понял. Годы идут, Игорёк стоит. Сколько малому стукнуло?

— Двенадцать.

— Ого! Скоро баб начнёт домой таскать.

— Лучше в номера. С папой! — Игорёк хохотнул, плеснул в рюмки принесённую официанткой водку. На томно-запотевшем фужере вывел пальцем улыбающуюся рожицу. — Ну, за встречу!

— Прозит!

Они выпили и предались воспоминаниям. Как куролесили на турбазе по купленной мамой Олега путёвке; на базе отдыхали только семьи проектировщиков, часто с детьми, и банда-каре быстро заработала дурную славу: перевернули холодильник на общей кухне (искали закатившийся шарик для пинг-понга), горланили ночами напролёт у мангала, браконьерствовали сетями. Как помогали сливать Жеке бензин с рабочей машины (кажется, Жека тогда возил замдиректора отделения железной дороги), чтобы найти лавэ на обезвоживающие дискотеки; Олег и Игорёк покидали танцпол лишь под утро, если, конечно, Игорёк не срывался в разгар ночи с какой-нибудь кралей.

— Что у тебя с головой? — с напускной серьёзностью спросил Игорёк.

— А что с ней?

— Парикмахер дядя Толик заболел?

— А-а, и ты туда же.

— Татуировки, пирсинг, генные модификации?

— Присутствуют.

— Ты это брось, — пожурил Игорёк, с волос которого можно было собрать тюбик геля.

За столиком у окна пила вино женщина с большой грудью. Видимо, ждала кого-то. Вино в бокале было красным, губы грудастой постоялицы — бледно-розовыми, в креманке на подложке из взбитых сливок нежились огромные виноградины. Странно, что Игорёк игнорировал грудастую — официантка и в подмётки ей не годилась.

Они снова выпивали и снова вспоминали. Песни под гитару на лавочке. Футбол двор на двор. Лапта. Тархун в автоматах с газировкой. Речка-вонючка Мухавец…

Принесли жаркое и овощную нарезку. Графин опустел на две трети. Игорёк запивал пивом, Олег не рисковал — в голове приятно шумело.

— У Жеки отец в прошлом году умер, сердце, — сказал Игорёк. — Жека поэтому в Брест и вернулся.

— А до этого где был?

— В Москве таксовал.

— На похоронах был?

Игорёк кивнул, с осуждением, как показалось Олегу.

— Только я из наших и был. Каждый день к Жеке ездил, поддерживал, помогал.

Олег запил грейпфрутовым соком, отвёл взгляд. За окнами шумел дождь. С баннера улыбался ослепший на оба глаза лже-врач. Олег всё-таки вчитался в рекламный текст: «Центр микрохирургии глаза». Вот те на…

— Хорошо, что с Жекой не потерялись, — сказал Олег, чтобы нарушить молчание. — А со Стасом часто видитесь?

Игорёк нахмурился.

— Как же. У него когда первая малая родилась, с третьего раза трубку стал брать. А дальше… — Игорёк досадливо отмахнулся. — Деловой теперь, бизьнесьмен. На кривой козе не подъедешь.

— Жеку вот пристроил.

— Пристроил, — буркнул Игорёк.

А тебя нет, подумал Олег. В этом ведь дело?

Десять прошедших лет утяжелили и округлили Игорька. Перед Олегом сидел полноватый парень с лицом, в котором угадывался его старый друг. Тяжёлые веки, двухдневная щетина с чешуйками отшелушенной кожи, красноватые глаза.

— А ты на кого вкалываешь?

Игорёк работал на стройке; его плечи остались узкими, но обросли мышцами. Олег не рискнул бы, как в детстве, сойтись с Игорьком в шутливом спарринге.

Игорёк рано женился, сразу после армии. Побегал за девками по дворам и общагам, подъездам и форточкам, да и женился через год. Стас был уверен, что по залёту, но эту тему при Игорьке они никогда не поднимали. Крёстным стал Жека.

— Стас… и нас, и вас… — сказал Игорёк, остервенело опрокидывая рюмку. Всё не мог отпустить эту тему. — Легко быть добрым, когда всё хорошо. А пускай попробует, когда плохо.

Официантка принесла луковые колечки в панировке и ещё двести грамм в маленьком пузатом графине. Олег воспользовался заминкой, чтобы направить разговор в безопасное русло:

— А помнишь, как за Танькой Каплан всей бандой бегали? — сказал он, и глаза Игорька загорелись. Скуластая да сисястая Танька в итоге предпочла именно его.

— Эх, времена! Видел бы ты лицо её мамки, когда она нас застукала…

Олег видел: и маму Тани Каплан, и саму Таню, и Игорька, смазливого, светловолосого, а-ля молодой Ди Каприо, девчонки от него пищали…

Жека в тот вечер так и не появился.

* * *

Телефон Оли не отвечал. Это не сильно его расстроило — не хватало только нотаций. Оля никогда не упрекала его за алкоголь (Господь с вами, она не упрекала его ни в чём до этого дня), но Олег чувствовал: сегодня будет. Как будто «Оверлук» воздействовал на неё на расстоянии. Глупость, конечно, но перед внутренним взором настойчиво шипел раскалённый котёл, стрелка манометра ползла по шкале вправо.

— Что ты сделал с моей девочкой? — невнятно спросил Олег и громко икнул.

Тут же схватился за перила, оступившись. И зачем попёр по лестнице? Продышаться? Надышишься тут, ик… Ох, и набрался он с Игорьком. Хотя по тому не скажешь, бодренько прощался, по спине хлопал, обещался завтра же… ик, зайти… всенепременно… и тогда — все вместе, банда-каре, живые и мёртвые…

Олег похлопал себя по щекам. В глазах немного прояснилось.

Сколько ещё этажей? Пять? Десять?

Напомнил о себе мочевой пузырь. Зря он всё-таки брал второе пиво, да и первое зря… Но ведь хорошо было, несмотря на проскальзывающие обиды Игорька и шумный осадок в голове, хорошо…

— Теперь расхлёбывай, — сказал он пустому лестничному пролёту и обрадовался, что прошла икота.

На четырнадцатый этаж он попал со второй попытки, сначала перевыполнил план и ввалился в коридор пятнадцатого. Чертыхнулся и спустился вниз.

Подпёр лбом дверь и занялся поисками ключ-карты. Карманы брюк казались бездонными, полными мелочи, гальки и крошечных крабиков. Олег не помнил, платили ли они по счёту или записали на Жеку.

Его отвлёк звук шагов со стороны лифтов.

Пустой коридор показался плохо освещённым и неестественно длинным. Несколько секунд по нему расхаживали люди в тёмносиних халатах и розовых тапочках. Стояла странная, абсолютная тишина, в глубине которой прятался едва уловимый звук шагов. Шорохи.

Кто-то прошёл у лифтов за стеклянной дверью, Олег не понял кто. Не в том смысле — знакомый или нет, мужчина или женщина, а — человек или… кто-то ещё, всего лишь похожий на человека. Да, именно так.

Ясно было одно — этот кто-то (или что-то) был красного оттенка. Алый костюм и маска? Олег в это не верил, но очень старался.

Онемевшие пальцы нащупали электронный ключ, Олег впечатал его в замок и рванул на себя дверь.

* * *

В номере его разморило окончательно. Парилка ведь. Олег залез в душевую кабину, пустил холодную воду и сел на поддон. Ледяные струи жалили кожу. Олег стиснул зубы.

Из ванной он вышел не тем человеком, что цеплялся за перила и разговаривал с отелем. Клацнул пультом телевизора. Почему Игорёк не потребовал продолжения банкета? На Игорька не похоже. Или потребовал — да он, Олег, отбрыкался? Олег не помнил…

Дверь на лоджию была открыта. Ему не настолько полегчало, чтобы курить, поэтому он просто вышел к ночному городу. В центре парковки плескалась огромная лужа. Чудилось, что башня гостиницы плывёт по воде. Олег смотрел на фонари по периметру забора, на редкие жёлтые окна жилых домов и представлял, что он единственный постоялец.

Пленник.

Кто-то стучал во тьме, там, куда не доставали фонари. Нет, за спиной… стучат в дверь номера… Вернулся Игорёк? Жека?

Олег открыл. Дверной проём заполнил фактурный здоровяк с монументальным лицом. Рот, казавшийся на этом лице биологической избыточностью, кривился и подёргивался.

— Это нормально? — Здоровяк подался всем корпусом вперёд, будто хотел войти таким странным образом, не переступая порог. — Вы время видели?

Олег не видел, но примерно представлял — что-то около часа ночи. Или детина имел в виду какое-то материальное воплощение Времени?

— И?

— Сколько можно бегать?

Оправдываться за то, чего не делал, Олег не хотел.

— На пятках, — уточнил здоровяк.

— Что — на пятках?

— На пятках хватит бегать.

— Никто и не бегает. — Всё-таки придётся объяснять. Включить дурака — не выход. Здоровяк распалялся. — Я недавно пришёл, только из ванной.

— А кто тогда бегает?

— Без понятия.

— У меня что, галлюцинации?

Олег почувствовал, что сам начинает злиться. В голове хмельно заплескалось.

— А я откуда знаю.

Знавал он таких соседей. Любил с Олей потанцевать в зале, посмеяться и попрыгать под что-нибудь незатейливо-ритмичное. Поздние танцы иногда заканчивались визитом соседей. Снизу обитала недавно родившая школьница, которой мамаша оставила квартиру, и её тощий, покрытый тату хахаль; хахаль продержался недолго — сбежал, но свято место пусто не бывает, его сменил парниша повыше и покрепче, который постоянно таскался с кейсом для перфоратора. Олег успел познакомиться и с первым (папашей ребёнка), и со вторым (возможно, будущим отчимом) — они возникали на его пороге с возмущёнными лицами и просьбами «не шуметь». У Олега сложилось впечатление, что школьница хвалится перед ним своими избранниками.

— Так ведь по потолку, — настаивал здоровяк.

— Хорошо. Понимаю. По потолку. Пятками. Но мне что делать, если даже на цыпочках не бегается?

Здоровяк озадачился. Подался назад.

— Тогда извините.

— Ничего, — буркнул Олег и закрыл дверь. Тут же открыл: — Вы с тринадцатого?

— Какого тринадцатого? Нет здесь тринадцатого. Проспитесь.

Олег щёлкнул замком.

Набрал в графин воды, вернулся на диван. Поднёс графин к сухим губам, замер.

— А что у нас над двенадцатым? — спросил он у шепчущего телевизора.

* * *

— Ну здравствуй, дорогой, — сказал Станислав Варюха. Стас.

Утро. Тяжёлое. Рыхлое. Подвывающее в черепной коробке.

Олег приподнялся на кровати. Искал правильные слова — и не находил. На Стасе были серая жилетка, аквамариновая рубашка, остроотутюженные тёмные брюки и блестящие туфли — Олег видел правую туфлю, потому что Стас заложил ногу за ногу.

— Привет, друг, — сказал он, сдавшись, и протянул руку.

Стас крепко её пожал. В глазах цвета зелёного бутылочного стекла плескалась сдержанная радость.

— Хорошо вчера погуляли? — Стас улыбнулся, помахал рукой, разгоняя воздух. — Амбре ещё то. С Жекой гудели?

— С Игорьком. — Олег сдавил виски. — Жека не пришёл.

Стас кивнул.

— Деловой теперь. Впрочем, как всегда.

Стас почти не изменился. Разве что пивной животик отрастил… Пиво они обожали, под сушёную рыбку, беседу, даже с некой извращённой гордостью называли себя пивными алкоголиками; личный рекорд Олега насчитывал десять бокалов за вечер, Стаса — двенадцать.

Со Стасом Олега связывали самые крепкие и тёплые отношения, но в то же время — немного натянутые. Оба понимали хрупкость и уязвимость их дружбы, и это, наверное, сплачивало ещё крепче. Привлекательный, немногословный, всегда собранный Стас… С ним было интересно, хотелось, даже после стольких лет дружбы, заслужить его доверие, но порой казалось, что Стас что-то недоговаривает.

— Полечиться достать? — Стас кивнул на холодильник.

— Не, переболею.

— Болеть нельзя.

— Минералки, если не трудно…

Стас достал из холодильника запотевшую бутылку и кинул Олегу. Тот словил и спустил с кровати ноги. Стас задержался у столика, на котором лежала книга в самодельной бумажной обложке. Открывать не стал.

— Что читаешь? — спросил Стас.

— Урсулу Ле Гуин перечитываю.

— А я Мураками. К тебе подходит: «Если можно — угловую комнату подальше от лифта». Помнишь? Отель «Дельфин» из «Охоты на овец», откуда герой начал поиски овцы.

— Угловую… — задумчиво произнёс Олег, — в круглом здании… Я бы глянул на схему «Оверлука». Номера ближе к центру вообще без окон — я правильно понимаю?

— Сразу видно, сын архитекторов, — усмехнулся Стас, но на вопрос не ответил.

— Слушай, а почему здесь так жарко?

— Жарко?

— Ну. Как этот гадский радиатор обесточить.

Стас глянул на стену под открытым окном на лоджию и почему-то засмеялся, резко и отрывисто.

— Разберёмся. Слушай, мне сейчас бежать надо. — Узнаю друга, подумал Олег. — Давай через пару часиков найдёмся. Заходи ко мне в пятьсот второй.

Сквозь жалюзи падал полосчатый свет. Олег основательно приложился к ледяной минералке, аж зубы заломило.

— С отелем познакомился? На втором есть кинозал, сходи, покемарь в кресле.

Олег кивнул. Веки были тяжёлыми. Голова звонкой.

Стас хлопнул в ладоши и сделал движение к двери.

— Добро. Тогда до встречи. — Он нахмурился, снова глянул на радиатор. — Жарит, говоришь? А как вообще здесь… неплохо «Оверлук» отгрохали?

— Неплохо. Жека кое-что рассказал. И как тебя угораздило в такие деньги вляпаться?

— А-а, — отмахнулся Стас. — Скучная история. Влез в удачное дельце. Потом расскажу.

— А пятьсот второй… живёшь там? С женой поругался?

— Типун тебе на язык. Для работы номер. Ну, иногда на ночь остаюсь. Людка и девчонки понятливые. И знаешь, что иногда чувствую здесь? — Стас задумался, вспоминая. — «Боюсь гостиниц. Может, потому, Что чувствую, что в номере когда-то. Остаться мне случится одному. Навеки. В самом деле. Без возврата».

Олег сглотнул. Ему почему-то стало не по себе.

— Это кого?

— Евгения Винокурова, — подмигнул Стас, но весёлость исчезла из его зелёных глаз. Он всматривался в лицо Олега, искал реакцию. Потом тряхнул головой. — Ладно. Увидимся!

И вышел из номера так, словно ожидал удара по шее.

* * *

Олег выключил телевизор, набросил на плечи куртку, запер дверь и отправился в кинотеатр на втором этаже.

Электронное табло над дверью сообщало, что сеанс начался в 15.15. Олег сверился с телефоном. Пропустил двадцать минут «Драйва» с Марком Дакаскосом. В юности у Олега была кассета с этим фильмом, а ещё «Саботаж» и «Плачущий убийца». К фильмотеке Олег подходил ответственно: записывал достойные ленты (второй видеомагнитофон приносил Жека), стирал шлак, удлинял или укорачивал плёнку на бобинах, маркировал кассеты, вёл каталог; а потом, после разгромного наступления дивиди, снёс две огромные сумки с кассетами Игорьку, и видик присовокупил; Игорёк с радостью принял — прогресс халяве не помеха.

В крошечном аванзале ютился стол с кассовым аппаратом, но ни кассирши, ни расценок Олег не обнаружил. Толкнул дверь в зрительный зал и, подсвечивая телефоном, спустился по боковому проходу к первому ряду кресел. Всего рядов, по прикидке Олега, было не больше десяти, в каждом по семь кресел. Олег сел на четвёртое. Остальные кресла первого ряда пустовали.

Олег обернулся в зал, тускло освещённый экраном. На крайнем месте пятого ряда сидела грудастая из ресторана. Женщина, как показалось Олегу, посмотрела на него и даже улыбнулась. Двумя рядами выше сидел длиннолицый из бара. Ряды за ним терялись в полумраке, в котором кто-то сидел, но кто — понять было решительно невозможно; угадывался только силуэт с неправдоподобно большой головой.

Олег повернулся к экрану и, поёрзав, нашёл оптимальную позу.

«Драйв», как и в юности, увлёк трюками и несерьёзностью происходящего… Ностальгия в чистом виде. Интересно, как сложилась карьера у смешливой миловидной актрисы, хозяйки отеля?..

Кто-то упёрся ногами в спинку его кресла. Олег был уверен, что за ним никто не сидел. На экране Дакаскос красиво делал капоэйру плохим парням.

Давление на спинку кресла исчезло, но через минуту кто-то снова толкнул в неё. Олег сжал зубы. Его всегда выводили из себя подобные ситуации. Что ему делать? Обернуться и высказать? Или не обращать внимания?

На какое-то время сосед сзади угомонился. Напарник Дакаскоса — негр, фамилии которого Олег не помнил, — плясал под градом пуль в номере отеля с картонными стенами.

Кресло снова качнулось.

Да что ему там не сидится?

Чужие колени или ступни давили Олегу в спину. Ему было стыдно обернуться, поэтому он с силой откинулся на кресле. Сидящего сзади это не смутило.

Нет, это уже наглость! Сейчас Олег ему скажет… скажет что? Сразу наехать, мол, ноги девать некуда? А вдруг там здоровяк с двенадцатого этажа… Вежливо попросить убрать ноги?

Чувствуя неловкость за чужую наглость, Олег будто невзначай опёрся на подлокотник, делая вид, что рассматривает что-то в проходе. Между спинками кресел маячила аморфная приземистая фигура. О большем боковое зрение умалчивало. Повернуть голову и встретиться с мучителем взглядом?

Олег сел прямо. У героев «Драйва» случилась редкая передышка между мордобоями и перестрелками.

Давление на кресло исчезло.

Через минуту вернулось.

Исчезло.

Вернулось.

Исчезло.

Через мгновение в спинку кресла ударили — по ощущениям, сразу двумя ногами. И — прежде чем Олег успел переварить дикую выходку — ещё раз, да так, что Олега едва не выкинуло из кресла.

Он вскочил и развернулся лицом к залу. За подголовником кресла никого не было. Ни монументального лица здоровяка, ни какого-либо другого. Олег перегнулся через спинку, чтобы убедиться, что это не дело рук (точнее, ног) ребёнка.

Никого.

Причём не только на втором ряду.

Зрительный зал был пуст.

* * *

Олег вызвал лифт. Двери тут же раскрылись. Внутри теснились две расфуфыренные дамочки с детской коляской. Выходить они не собирались.

Олег сдержанно улыбнулся: дождусь другого. Дамочки даже не взглянули в его сторону, продолжали щебетать, громко, но неразборчиво, как почерк врача. Та, что без коляски, нажала на кнопку «13». Но как? Не было на панели кнопки тринадцатого этажа…

Двери медленно съехались. Олег продолжил стоять, раздумывая, могут ли разниться кабины соседних лифтов. Кстати, каким он пользовался до этого? Тем, в котором после «12» шла кнопка «14»…

Двери разъехались. Дамочка с коляской смотрела на Олега.

— Это вы вызвали?

— Нет, — сказал он.

Вторая дамочка нажала на кнопку, и двери снова затворились.

Олег вызвал второй лифт. Судя по экрану, кабина находилась на двадцать пятом этаже.

Открылись двери соседнего лифта. Держась за ручку коляски, как за поручень, дамочка выглянула в фойе.

— Зачем вы нажимаете?

— Я не нажимал, — глупо улыбаясь, покачал головой Олег.

Дамочка хмыкнула. Она отклонилась так сильно, что было непонятно, почему коляска остаётся на месте. Олег услышал, как подруга мамаши нервно стучит пальцем по кнопке нужного — тринадцатого? — этажа. Дамочки считали, что не могут уехать из-за его шкодничества, и Олег пытался стряхнуть несправедливое чувство вины.

Мамаша вернулась в вертикальное положение. Лифт закрылся. Соседний застрял на двадцатом этаже.

Прошло несколько секунд. В шахте что-то щёлкнуло, и двери почти бесшумно подались в стороны. Олег едва сдержался, чтобы не сбежать. Теперь наверняка на него свалят, а он стой, оправдывайся.

— Наверное, что-то с лифтом… — начал он, отступая влево.

Кабина была пуста. Ни дамочек, ни коляски, ни «улик» — такие особы обычно пахнут, как разбившийся пробник парфюма.

Ничего не понимая, Олег зашёл в лифт и нажал на кнопку пятого этажа. Двери закрылись, кабина поползла вверх. Олег поднял глаза на панель.

К добру или нет, но кнопки «13» на панели не было.

* * *

Стас открыл сразу.

Номер 502 оказался намного просторней 1428-го. Застеленная кровать. Телевизор на полстены. Барный шкаф. Велотренажёр. А главное — не кочегарит радиатор! Свежо, уютно…

— Входи, дорогой. Как здоровье?

— У Дакаскоса лучше, — буркнул Олег.

— Что? А-а, понял. Ну да… Жека афишей занимался.

— А сам управляющий где?

— По делам отеля всё мотается.

— А Игорёк?

— Звонил утром.

— И?

— Забыл перезвонить.

Письменный стол был завален бумагами, тетрадями, папками, книгами. Документы лежали на вертящемся кресле. Хм, на аккуратиста Стаса не похоже.

Стас опустился на стул возле кровати и предложил Олегу сесть в офисное кресло.

— На пол скинь, — показал он на бумаги.

В комнате был второй стул — свободный, в отличие от кресла, но Олег не стал спорить. Переложил документы на стол. Над столом висел рисунок, напоминающий чернильный эскиз Леонардо да Винчи: песочные часы с шестью сферами в нижнем сосуде и шестью в верхнем, тринадцатая сфера — в горловине. Песочные часы были заключены в цилиндр, который что-то Олегу напоминал…

— Символ временного круга, — сказал Стас, — который замыкается через объединяющее звено.

— Объединяющее звено? — спросил Олег.

— Да. В центре, — ответил Стас, как будто это что-то объясняло. — В круглом здании этот принцип выстраивается идеально. Во внутреннем цилиндре с двенадцатью… объектами… появляется вектор времени. Пространство — это движение по спирали… помнишь ряд Фибоначчи?.. я тоже не помню, но он описывает круговое движение… А Время — это луч, вектор, проходящий через центр спирали… тут можно применить геометрическую прогрессию с двойкой в знаменателе…

— И что? — сказал Олег, недоумевая.

— А то, что одно без другого невозможно, — ответил Стас, словно равноценному участнику дискуссии. — Время и пространство. Как электричество и магнитное поле. Движение. Жизнь. В которую можно вовлечь… хм, удержать… объекты за пределами цилиндра, так сказать, тонкого мира. Тут, дорогой, какая штука… Материя — это идея, образ в сознании, которое вне времени и пространства, где все идеи и образы всегда одномоментны, существуют в чистом виде… Для их воплощения и требуются пространственно-временные координаты. Это если вкратце.

— Ага, — сказал Олег. — Ну-у… вкратце вопросов нет.

Стас нервно хохотнул и, вскочив со стула, стал копаться в баре. Забрякали бутылки.

— Извиняй, заумь попёрла, хобби такое… Ты что будешь, пиво или покрепче?

По поведению Стаса чувствовалось, что он сболтнул лишнего и старается это сгладить. Олег решил: плевать.

— Пиво.

— Будет исполнено!

Олег вдруг вспомнил, что Оля так и не перезвонила. Но при Стасе набирать не стал. Между Стасом и Олей всё случилось быстро и невнятно. Красивый мальчик, красивая девочка, поцелуи, прогулки, неудавшийся переход к сексу («это» едва не случилось на квартире Олега, когда он вломился в спальню, думая, что там закрылся пьяный Игорёк), проклюнувшаяся отстранённость Стаса, смирение Оли. Безмолвный разрыв: Стас просто исчез на неделю, и Оля всё поняла. Да и бог с ним, с прошлым… но ведь сидит внутри, неприятно шевелится… Олег помнил глаза Оли, когда рядом был Стас…

Почему она не звонит?

Стас открыл по стекляшке немецкого пива, набросал на кровать закусок в пакетиках и налетел с вопросами. Где работаешь? С кем встречаешься? Как родители? Олег не узнавал старого друга, но догадался, что причина в остаточной нервозности из-за разговора, навеянного эскизом. Наверное, чувствует себя глупо из-за того, что поднял тему, от которой я далёк, решил Олег.

Они скрестили горлышки бутылок, и Стас мечтательно вздохнул.

— Помнишь, как в санатории? Пирс, пиво… хорошо.

— Идеально, — улыбнулся Олег.

Тот отдых он считал лучшим в жизни; возможно, время сгладило и подкрасило, весь проблем хватало и тогда, — пускай! Неделя в санатории, вдвоём со Стасом, в окружении пенсионеров и зимнего леса, виделась иллюстрацией к настоящей дружбе. Кусочек застывшего в прозрачном льду времени. Путёвки предложила мама Стаса, и друзья рванули на озеро — от непоняток с девчонками, новогодних обид Игорька, от всего… Утром они завтракали в санаторной столовой, затем шли на процедуры, после обеда брали пиво в придорожном магазинчике и устраивались на пирсе с видом на заснеженное озеро, вечером смотрели кулинарную программу Юлии Высоцкой по старенькому телевизору и встречали ночь на высоте тринадцатого этажа, на балконе номера, с килькой в томатном соусе и бутылкой водки, которая почти не пьянила… Они много разговаривали, читали (Олег — «Морского волка», Стас — «Так говорил Заратустра»), вживались в размеренную тишину, и не мешали друг другу в ней, а дополняли…

Они с радостью окунулись в воспоминания о том времени. Стас принёс ещё пива, а потом ещё. В голове Олега прояснилось, а потом снова затуманилось. Через какое-то время он с удивлением понял, что они говорят о детях.

— Всегда хотел девочек, — говорил Стас. — Когда старшая родилась, с собой постоянно носил её варежку, молоком пахла…

— И вторую девочку хотел?

— И вторую. Дочки такие ласковые, ты не представляешь…

Олег внутренне спорил. Что бы не говорили мужики по поводу пола своего ребёнка, если они говорят, что хотели девочку (разумеется, дочку они и получили или получат — об этом красноречиво сообщает узи), — они трындят. Врут себе и другим. Конечно, любой ребёнок желанный, поймите правильно, любимый и лучший, но… Мальчик — вот мечта настоящего мужчины. Мальчик, первенец, продолжатель рода и фамилии, маленький ты. И точка. Остальное семейный и социальный этикет. Мина при плохой игре, если хотите. Пока у мужчины не родится пацан (первый, второй, третий, …ребёнок), он не обретёт полной гармонии. Будет подгонять ожидания под реальность, говорить нужные слова. Мужчина хочет сына. Он может впоследствии быть плохим отцом, но это ничего не меняет.

— Ерунда. Всего лишь ритуал обмана. Что ты можешь ещё сказать? Что мечтал покупать кроссовки, а теперь вынужден покупать туфельки? Что хотел играть в футбол, а теперь учишься плести косы? Что мальчики — не такие ласковые, как девочки? Что…

Олег запнулся. Он что, сказал это вслух? Судя по глазам Стаса — да. Неправильные слова. Некрасивые слова. Что это? Желание обидеть или крик о помощи при виде смертельных ран, нанесённых временем их дружбе? Возможно, разницы не было.

— Извини… — сказал он. — Хреновый из меня друг.

— Хороший. — Стас обнял Олега. — И другого не будет.

Олега проняло. Он ткнулся лицом в плечо друга. Глаза щипало.

— Извини, — ещё раз сказал он.

— Всё нормально. — Стас взъерошил ему волосы. — «Ёжик» вышел из моды?

— Вопрос уже не актуален.

— С чего так?

— Жека и Игорёк опередили. — Олег сходил в прихожую за сигаретами, глянул вопросительно на Стаса, тот махнул: кури здесь. — Когда всей бандой соберёмся?

— Общий сбор объявлен завтра.

— Игорёк не дотерпит.

— Ему полезно, — усмехнулся Стас, глянул на бар. — Немецкое или чешское?

— Тут без вариантов.

Пока Стас решал с закусками (внезапно захотелось печёного вепрева колена, и жареного сыра захотелось; он бросился звонить в ресторан), Олег вспомнил об инциденте в лифте.

— Слушай, а почему в отеле нет тринадцатого этажа?

— Почему нет? Есть.

— А кнопки такой в лифте нет. Да и этот говорил… — Олег не закончил фразу, навеянную воспоминанием о постучавшем в номер здоровяке. «Нет здесь тринадцатого».

— Так на тринадцатом лифт и не останавливается. Этаж нежилой. А ты что подумал, предрассудки?

Олег кивнул.

— Плавали, знаем, — сказал Стас и передал Олегу бутылку. — Но не боимся. Ты, кстати, в курсе, почему боятся числа тринадцать?

— Ну…

— Есть две версии. Библейская и тамплиерская. Библейская — это Иисус и двенадцать апостолов на Тайной вечере. Чем всё закончилось, напоминать не нужно. Его, к слову, в пятницу распяли. А тамплиеры… орден этих ребят прикрыли тринадцатого числа, и опять-таки в пятницу, постаралась святая инквизиция.

— Вот как, — сказал Олег и глотнул пива. Тёмное чешское потеряло вкус.

— Как-то так, — сказал Стас. Вскинул брови и показал на окно. — Видал, какие у нас гости?

На оконной раме сидел богомол. Богомола в Беларуси Олег видел первый раз в жизни. Серо-бурое насекомое царапало по стеклу передними лапками.

Олег вернулся в номер ближе к полуночи, выпил три маленьких бутылочки виски и заснул с мыслями о тринадцатом этаже отеля «Оверлук».

* * *

На подземном этаже сыскались фитнес-клуб и сауна — закрыты. В вестибюле посапывал на диванчике сухой старик. Интересно, подумал Олег, был ли он здесь, когда мы болтали с Жекой?

Лифт открыл двери на двенадцатом этаже. Олег прошёл коридором. На лестнице было сыро. Он поднялся этажом выше. Пахло чем-то горелым, к слизистой носа липла пыль.

Между двенадцатым и четырнадцатым этажами ютилась площадка с низкой, облезлого вида дверью. Пластмассовая табличка: «ТЕХЗОНА». Прослойка между реальностью и вымыслом.

Что за техзона и почему на тринадцатом этаже, отрицаемом лифтовой? Чем проектировщикам не угодило привычное техподполье и технический этаж на чердаке?

Олег постучал в дверь.

Кто мог отозваться на стук? Ведь зачем-то он постучал… Олег потянул за ручку.

Дверь неожиданно легко подалась.

Ему пришлось нагнуться, чтобы зайти.

В жёлтом свете голых лампочек пространство казалось слегка искривлённым. Искажённо-вытянутые очертания коридора, узкого, длинного, опутанного проводами, трубами отопления и вентиляционными каналами. Олег прошёл, инстинктивно сутулясь (высота потолков не превышала двух метров), в конец коридора. Кабели и трубы будили воспоминание о парижском Центре Жоржа Помпиду, необычном здании с вынесенной на фасад инфраструктурой. За показные коммуникации — трубы, лифты, эскалаторы — Центр обозвали «внутренностью», а проектировщиков — сумасшедшими.

В дальнем конце обнаружился грузовой лифт. Олег свернул по стрелке без надписи и оказался в квадратном помещении с гудящими щитами. В простенке между шкафами автоматики пряталась рассохшаяся старая дверь, приоткрытая на ширину ладони. За ней — новый коридор.

Во всём чувствовался небольшой наклон, почти незаметный, но меняющий восприятие мира. На Олега накатила тошнота. Из-за слабости он остановился и какое-то время глубоко дышал, упёршись руками в колени. В глубине коридора мерещились промельки движения. Олег зажмурился, а когда открыл глаза — вокруг было темно.

Он поднёс ладонь к глазам, во тьме проступил контур кисти оттенка мокрого пепла. Или клешни… Всё казалось абстракцией. Чернота давила на тело, словно толща воды. Олег ощупал своё лицо. Он — это он. А вокруг что? Какая из реальностей?

Олег достал зажигалку, но чиркнуть решился не сразу — боялся, что мгла вспыхнет, как нефть. Этот страх парализовал руку, а когда отпустил — оказалось, что в зажигалке закончился кремень. Колёсико беспрепятственно крутилось.

Олег протянул руку туда, где рассчитывал коснуться вертикальной поверхности, и пошёл вперёд, медленно, на ощупь. Стена была влажной и гладкой, как запотевшее стекло… как холодная кожа. Пол был непривычно мягким. Воздух — затхлый, кислый, пыльный, словно на запечатанном чердаке. Звуки — его дыхание, скрип резины под ногами — вязкие, нереальные. Свернул — налево. Через десяток шагов — снова налево. Впереди тускло светился крошечный живой огонёк. Свеча? Спичка? Огонёк светил будто бы сквозь толстую плёнку, которую в фильмах расстилают, чтобы не заляпать пол кровью…

Олег медленно переставлял ноги. Он мог находиться где угодно. В любом пространстве и времени. В космической пустоте. В подземной лакуне. Он закрыл глаза — дурацкое действие в темноте — и сухо сглотнул. Футболка взмокла от холодного пота.

Коридор свернул налево. Звуки исчезли. Рука провалилась в пустоту. Олег ощупал стену за поворотом — неровная, крошащаяся под пальцами поверхность, которая обрывалась…. Не поворот, а дверной откос.

Кто-то поднялся в кромешной тьме и страшным шаркающим шагом направился в его сторону. Олег окаменел, слепо вглядываясь вглубь невидимого помещения; оно могло быть большим — звук шагов не отражался от стен, а наплывал, как зловонное дыхание.

Шаги приближались. Потом стихли. Тот, кто двигался прямо на него во мраке, остановился, и Олег оттолкнулся от откоса. Стал отступать. Чиркнул головой о потолок. На пальцах осталась бетонная крошка. Олег потерял осязаемый ориентир и оказался в густой безмолвной темноте. Огонёк, на который он шёл, пока не наткнулся на проём, потух. Олег сделал два шага назад и упёрся спиной в дверь. Дверь была холодной — ладони распознали металл. Спина покрылась коркой льда.

Олег стоял не дыша. И кто-то стоял в нескольких шагах от него, и тоже не дышал… потому что не умел? А может, вовсе и не стоял, а подкрадывался…

Олег пошарил в поисках ручки, нашёл что-то другое, похожее на клавишу выключателя (на двери?). Вдавил и на секунду ослеп от вспыхнувшей под потолком лампочки.

— Кто ты? — сказал тот, кто стоял в дверном проёме на противоположном конце комнаты.

Это был Алый человек.

* * *

Алый человек внимательно смотрел на гостя.

Олег не мог пошевелиться — тело не слушалось. Стены, казалось, клонились на него, стараясь быть ближе. Ниточка страха, что копошилась в животе всё это время, выросла до размеров з меи.

Алый человек напоминал манекен. Облитый кровью манекен. Такой никогда не поставят в магазине, и дело не только в крови — Алый человек выглядел мёртвым или раненым, в его позе было что-то отталкивающее, несовместимое с жизнью: позвоночник, руки и ноги казались сломанными. Алый человек стоял в полусогнутом положении, правая рука почти касалась земли. Почему он так мучительно-пристально смотрит? Всматривается, будто пытается узнать. Его глаза были розовыми, словно у кролика.

Сейчас он бросится на меня, отчётливо подумал Олег, и меня не станет.

Но Алый человек не двигался, минуту, две, десять.

А потом его рот распахнулся, и Олег закричал от страха, вдруг осознав, что в помещении и в коридоре стали медленно гаснуть лампочки. При этом тринадцатый этаж постепенно оживал навязчивым звуком. Олег вслушивался в его пробуждение, и этот звук напомнил ему… откуда он знает это звук? Из детства: с таким звуком нож Игорька вскрывал живот крысы… Игорёк запихнул в живот мёртвого грызуна большую чёрную петарду и поджёг серу…

Свет почти погас.

Олег обернулся к двери, на которую наткнулся в темноте. Никакого выключателя не было. Ручка находилась так низко, словно её сделали для того, кто мог только ползать. Дверь распахнулась на лестничную площадку. Олег кубарем выкатился из технической зоны, пробежал несколько пролётов, бросился по коридору к лифтам.

В лифте отдышался. Что это было? Ожившая история с привидениями, которую должен иметь всякий уважающий себя отель? Карты на стол, дорогой постоялец, у нас нет от тебя секретов…

Олег спустился на первый этаж. Передумал и нажал на кнопку «14». По пути к номеру услышал, как в шахте загромыхали лифты — будто не новое оборудование, а старьё. Затем пришла тишина.

Навстречу прошёл мужчина средних лет в светлом костюме. Олегу не удалось рассмотреть его лицо. Бледная тень человека, присутствия которого почти не ощущалось. Из-за плотно закрытых дверей не доносилось ни единого звука, но стоило резко обернуться — за дверями лифтового тамбура мерещились мистические силуэты.

* * *

Олег достал из холодильника бутылку пива, открыл и оставил на тумбочке. Побрился, осмотрел лицо в зеркале. Ничего нового. Как всегда.

Кажется, он успокаивался.

Хорошо, это хорошо. Сегодня он встретится с друзьями, соберётся вся банда-каре… А тринадцатый этаж… к чёрту тринадцатый этаж!

Олег упал на кровать. Голая спина липла к простыне, всё тело подмокало потом. Воздух… кисель, а не воздух! За окном четырнадцатого этажа маячил привычный пейзаж: серое предгрозовое небо.

Что-то щекотало лицо. Волос или паутинка. Олег зажмурил правый глаз и провёл по нему и щеке ладонью. Отметил, что сделал это с некой брезгливостью и поспешностью, словно по лицу полз тонкий червь.

Через некоторое время он снова потёр лицо, на этот раз сильнее и настойчивее. Раздражитель не исчез. Кожа посылала сигналы мозгу: нити, по мне двигаются нити. Теперь едва заметно покалывало всю правую половину лица, будто он сидел в парикмахерском кресле, безуспешно пытаясь сдуть колкие волоски. Олег не мог заставить себя ещё раз коснуться собственной кожи — появилось ощущение липкости и затхлости.

Он вскочил, включил в ванной свет и с опаской заглянул в зеркало.

Отшатнулся.

Правую половину лица облепила паутина. Белая, мохнатая, жирная на вид — улов зазевавшегося грибника. Паутина покрывала кожу и волосы старой разлезшейся марлей, в дыре блестел испуганный глаз с дёрганым зрачком.

Олег медленно поднял руку, за считанные миллиметры до цели передумал, крутанул вентиль и склонился над умывальником — унылое, почти незнакомое лицо мумии выпало из зеркала, зато отразилось в керамике серым пятном. Он бросил в лицо две горсти воды, набрал третью, стал оттирать паутину.

Кран ревел. Плевался кипятком. Олег с трудом закрыл воду (вентили оказались свинченными) и схватил полотенце.

* * *

Развалившись в кресле со стаканом виски с колой, Олег смотрел на своих друзей, со смехом и кривляньями отплясывающих у барной стойки, и думал о том, как сильно их любит. Возможно, сильнее кого бы то ни было; здесь и сейчас — да. Он мог смотреть на радость друзей вечно. Даже понимая, что во всём виноват алкоголь, музыка и бездушная пустота внутри него, в которую хлынула эта избыточная нежность и благодарность к трём парням из его детства.

Одним словом — банда-каре десять лет спустя.

Их дружба имела все шансы перетечь в подобные встречи, которые суть компромиссы с жёнами, детьми и подругами, встречи семьями, но для Олега не перетекла. Или ещё не поздно? Вернуться в Брест, вместе с Олей…

Олег сел ровно и схватил с коктейльного столика телефон.

Номер не отвечал. Олег подавил раздражение. Представил, что Оля рядом и парни снова принимают её, но на этот раз как его девушку. Сейчас он хотел этого как никогда.

В соседнее кресло упал взмокший Игорёк.

— Ноги больные?

— А?

— Чего не танцуешь?

Олег поднял бокал.

— Хорошее дело. Поддержу.

Игорёк плеснул себе рома.

— Чего вчера трубку не брал? — спросил он.

— Когда?

— Да весь день.

Олег глянул на экран телефона.

— Не было прощенных.

— Ага. — Игорёк смерил Олега долгим взглядом. — Чем занимался?

— В киноху сходил. Со Стасом посидели…

— Ясно…

— Что тебе ясно?

А тут Игорька прорвало:

— Да всё ясно. Что я не могу позвонить другу и сходить с ним на пиво.

— Почему не можешь? — попытался остудить Олег. — Можешь.

— И как это организовать? За неделю с тобой договариваться?

— Разные ситуации бывают. Но тебе ведь пофиг на дела других, пофиг, что у других в отношениях. Все ведь должны под тебя подстраиваться.

— Да ты хоть раз подстраивался?!

— Подстраивался. Только ты этого не знаешь. Не ценишь ничего. Каким был неблагодарным и обидчивым, таким и остался. Все у тебя плохие…

Разговор выходил странным. Будто они не расставались на десятилетие, а продолжали общаться, встречаться, копить обиды.

— Да не обижаюсь. Больно вы мне нужны.

— А что ты тогда сейчас делаешь?

— Я тебе по факту говорю.

— По какому факту? Да в четырёх случаях из пяти Стас или Жека не пойдут со мной в кабак по первому звонку. Договариваемся, переносим. Я что — обижаюсь на них?

Игорёк пропустил мимо ушей.

— Что вы за друзья такие? Я вот знаю: если мне что-то понадобится, ты не поможешь.

— А ты пробовал?

— Пробовал. Мы только побухать вместе можем, и всё.

— Что-то ты раньше не жаловался. Сам на пиво тащил, а кошелёк доставать не спешил.

— Ага! Вот что тебя волнует — деньги!

— А тебя, походу, нет. Особенно чужие, которые можно одолжить и не отдать. Почему я должен на тебя работать, делать доброе дело, а потом ещё и выслушивать это? Я, что ли виноват, что ты живёшь в этом говне? Какого хера ты считаешь, что все тебе должны? Государство, друзья…

Олег вдруг понял, что они и правда общались и встречались, редко, раз в два-три месяца, но… факт. Но почему он считал, что потерял друзей на долгие годы? Мысль была скользкой, неудобной. На другой стороне столика некрасиво ухмылялся Игорёк.

— Боже, сам Святой Олег. Направо пойдёт — добро сотворит, налево пойдёт… Ночью позвоню, убивать будут, не подъедешь. Вот сто пудов, не подъедешь.

Олег протяжно вздохнул и поднялся.

— Всё. Хватит с меня. Хочешь жить обиженным — живи.

Он направился к барной стойке, не сразу осознав, что Стаса и Жеки там нет — наверное, вышли покурить.

— Какие вы, нахрен, друзья! — крикнул в спину Игорёк. — Вы даже не знаете, что это такое.

— Да, да, конечно, — пробормотал растерянный, терзаемый ненайденными словами Олег.

Он хлопнул дверью бара и зашагал по коридору.

В руке затренькал телефон.

— И чего ты ушёл? — выдохнул в трубку Игорёк.

— Захотелось.

— Графьё, вашу мать. Что ты, что Стас. Царьки херовы! — Слова оборвались рвотным кашлем.

— И тебе спокойной ночи. — Олег отключил и спрятал телефон.

Царьки… графьё… это ж надо… Он даже усмехнулся: Стас оценит.

Он прошёлся по кругу. Ресторан. Кинозал. Никого не нашёл и спустился на первый этаж. Набрал Стаса. Короткие гудки. Нового номера Жеки у него по-прежнему не было.

— Станислав Тимофеевич и Евгений Вячеславович уехали, — сообщил портье за стойкой.

— Как? — не понял Олег.

Портье протирал шёлковой тряпицей большой магнит.

— Машина пришла, и уехали, — пожал он плечами.

Олег достал сигарету и покатал в пальцах. Что за ерунда… И что теперь — возвращаться к нализавшемуся Игорьку?

В знак протеста он закурил прямо в лифте. Играла тихая музыка. На пятом этаже динамик замолчал. Олег обратил к потолку лицо.

Через секунду из динамика раздался такой оглушительный звук, что Олег выронил сигарету. Звук испугал его. По правде говоря, рок-композиция была не такой уж и громкой, но настолько неожиданной, что в первые мгновения он принял её за вопль голодного существа. Олег зажал уши и не отнимал руки, пока не оказался у дверей номера.

* * *

Он лежал в душной комнате, в пульсирующей тишине, вспоминал разговор с Игорьком, брошенные через столик фразы, маскирующие обиду под презрение, пока не понял. На него кричал не Игорёк, а собственный здравый рассудок. Продолжая общение с Игорьком, он истязал себя и его. «Ты мазохист», — сказал себе Олег. Но почему продолжал? В память о старой дружбе? Хм, если копнуть глубже — их дружба всегда была такой. Вечные детские обиды Игорька (Олег знал его дольше других, по сути, Игорёк ввёл его в будущую банду-каре), из-за которых Олег переживал, первым просил прощения, и Игорёк этим пользовался. Потом накипело: Олег перетерпел — сошёлся со Стасом, и Игорёк прибежал сам. Нарыв лопнул, Олег уже не боялся потерять дружбу Игорька. Они повзрослели, но мало что изменилось. Игорёк был халявщиком — где лучше, там и он; требовал от остальных комфортной для себя дружбы и бесился, не получая.

Впрочем, у каждого из них водился свой грешок. Со Стасом невозможно было по-человечески договориться о встрече: он мог опоздать, не прийти, а потом просто пожать плечами — не сложилось. Жека так и не выбрался из трясины азартных игр, со всеми вытекающими — просьбы дать в долг, маленькое, но колючее враньё. Сам же Олег — да, да, попробуем взглянуть правде в глаза — был до определённой степени ленив и мягкотел, просто плыл по течению…

И всё же Олега терзало саднящее чувство, словно он, а не Игорёк, проявил неблагодарность.

Может, так и было?

Он вышел на лоджию, высунулся в окно и поджёг сигарету спичками, предусмотрительно прикарманенными в баре.

У ног башни лежали бестолково-безликие здания, и дворы, и деревья, и даже флюгер этот — всё бестолковое, никому не нужное, будто измазанное грязью, коричневой дорожной жижей, подсыхающей наплывами. При взгляде на дома казалось, что пахнет прелой листвой и чем-то давно мёртвым, погребённым в ней. Свет горел в считанных окнах, ядовито-жёлтый и подвижный, с вертикальными чёрными полосами, словно окна были экранами, на которых пытались настроить изображение.

Его привлекло движение на парковке. Бесформенные фигуры лезли через металлический забор. Как крысы. Задние ряды напирали на передние. Жуткое зрелище заставило выплюнуть сигарету, закрыть окно и вернуться в комнату.

Игнорируя звуки улицы, он взял со стола томик Урсулы ле Гуин, положил обратно, нашёл в сумке ридер и забрался на кровать.

Заканчивался его третий день в отеле «Оверлук».

* * *

Мне часто снится отель «Дельфин».

Он пробудился с этой мыслью, и с этой мыслью лежал на кровати. Пытался вспомнить, видел ли вывеску над крыльцом зеркальной громадины — «DOLPHIN HOTEL»… тьфу ты, начитался на ночь Мураками… Никакой вывески, только стеклянные панели. Безымянная башня, которая наросла на скелет мертворождённого здания. Без вывески гостиница выглядела как бизнес-центр. Или призрак неба, которое отражала.

Сперва Олег удивился тому, что сравнивает два отеля — ну не похож «Оверлук» на захудалый «Дельфин» из романа «Охота на овец», но вспомнил, что «Дельфин» преобразился в романе «Дэнс, дэнс, дэнс», сохранив лишь название и адрес. А новый отель «Дельфин» как раз напоминал гостиницу, на четырнадцатом этаже которой, в номере 1428, сейчас лежал Олег. Гостиницу, которая родилась из советского постперестроечного недостроя, с тринадцатого этажа которой тринадцать лет назад…

…сорвался Стас.

В тот год самому старшему из банды-каре, Жеке, исполнилось двадцать три. Олегу — двадцать два. Стасу и Игорьку — двадцать один. Самой младшей была Редиска, их с Олегом разделяла манящая пропасть молодости — пять лет.

Да, это случилось тринадцать лет назад.

Бетонный остов гостиницы давал друзьям временное прибежище. Слоистый пирог из плит перекрытия и ветра. Они устраивались на ящиках, смотрели на город, курили, мечтали. Иногда подходили к краю, чтобы получить дозу безопасного страха. Только теперь Олег вспомнил: и скрежет алюминиевой рамы, и крик Оли, и безмолвное падение Стаса… и удар, страшный удар…

И звук шагов по лестнице без перил, от которого холодели внутренности. Полный задора крик Стаса:

— Эй, где вы там? Чего не спускаетесь?

Они сделали вид, будто никто не умер. Будто ничего не случилось… Ничего!

И, кажется, со временем поверили в новую реальность.

Забыв другую. Ту, в которой один из них умер и вернулся. Олег не говорил «воскрес», потому что воскрешение, в его понимании, предполагало нечто светлое и чистое, как рождение с примесью ослепительного чуда, а здесь… его друг, их друг просто вернулся. Из чего-то мрачного и душного. Точно поднялся из грязи, отмылся, отскоблился, но не избавился от неё до конца.

Это было жестокое чудо, точно в «Солярисе» Лема.

Бесценное, но пугающее.

Лёжа в зыбкой тишине, Олег пытался очистить разум от видений прошлого, и вдруг понял, кого видел на тринадцатом этаже отеля «Оверлук».

В этот момент зазвонил телефон.

* * *

Он схватил телефон, словно от него зависела его жизнь.

— Олег? Олег, это ты?.. Боже…

— Ты плачешь?

— Почему ты был недоступен? Я столько себе понавыдумывала…

— Я звонил, ты не брала…

Она вроде бы не услышала или не поняла его последней фразы.

— Что ты уме… что с тобой что-то случилось. Что ты с другой. Бросил меня… Боже… Мне стало казаться, что я становлюсь невидимой… растворяюсь…

— Успокойся. Всё хорошо.

Олег потёр лицо.

— Всё хорошо… — повторил он и стал рассказывать, сбиваясь, перепрыгивая с одного на другое, будто оправдывался. Но на душе стало легко. Он слышал свою девочку, и она говорила ему о любви.

— Слушай! — воскликнул он, вдохновленный внезапной мыслью. — А давай ты приедешь. Ребята будут рады тебя видеть. Погуляем по Бресту, а?

— Ты точно этого хочешь?

— Да.

— Хорошо.

— Вот сегодня же, первым поездом!

Жека выглядел хмурым, погружённым в себя. Он позвонил, как только Олег закончил разговор с Олей. Попросил спуститься в ресторан. Когда Олег вошёл, Жека сидел за столиком у окна — ждал. На лице друга играла едва приметная улыбка.

— Кто живёт на тринадцатом этаже? — сходу спросил Олег.

Жека напрягся, но вопрос его не удивил.

— Ты видел… его?

— Как тебя.

Жека поёжился.

— Я знаю, кто это, — сказал Олег.

— Хорошо. — Жека откинулся на стуле. На его лице читалось и облегчение, и растерянность. — Стас говорил, что ты сам всё поймёшь.

— Стас? Как давно вы поняли?

— Неважно.

— И кто это?

— Скажи сам.

Олег кивнул, тяжело глядя на Жеку.

— Алый человек — это призрак нашей дружбы.

— Как? — Брови Жеки вздёрнулись.

Олег понял, что ошибся. От того, что ещё секунду назад казалось хоть и безумным, но органично вплетённым в события последних дней (лет!), снова повеяло кошмарным бредом, абсурдом… Или ошибается не он, а Жека?

— Что ты знаешь об Алом человеке? Кто он?.. Оно?

Жека покачал головой. Потянулся к стакану с минеральной водой, сделал глоток, хотел поставить бокал, но передумал и допил долгим судорожным глотком.

— Ты скоро поймёшь. Я надеюсь.

— Мы все надеемся, — раздался голос Стаса.

Олег обернулся.

К столу приближался Стас, позади него плёлся Игорёк, явно мучавшийся после вчерашнего, в последнюю очередь из-за сказанного.

— Это какой-то развод? — спросил Олег.

Стас снисходительно покачал головой, присел за стол и позвал жестом официантку. Олегу расхотелось продолжать этот разговор. К чему эти загадки? Он внимательно смотрел на Стаса… и тут вспомнил о звонке Оли, ухватился за него.

— Оля… Редиска, помните? Она скоро приедет. Мы теперь с ней, уже два года.

— Редиска умерла, — выдохнул Игорёк. Стас не успел его одёрнуть, но тут же смягчил взгляд: ладно, можно, продолжай.

— Вы нормальные? — сказал Олег. — Я с ней разговаривал полчаса назад.

— Одно другому не мешает. — Игорёк, похоже, получал от разговора удовольствие, которое не пытался скрыть. Мстит ему за откровения вчерашнего вечера, за все эти годы? — Отдыхала с каким-то уродом или уродами на яхте, назад Редиску привезли со сломанной шеей. Хрен его знает, что там у них случилось. Может, и правда, как говорят, неудачно нырнула, а, может, приложил кто, когда не дала.

— На какой яхте?

— На пиндосской. В Штаты Редиска перебралась после универа. Не знал?

— Какие Штаты… Это не смешно, — произнёс Олег. — Это нихера не смешно.

— Никто и не смеётся, — сказал Стас. — Мамка Редиски даже тела не видела. Хоронили в Штатах, а Валентиновна с визой не успела.

Олег вспомнил, как кружила вокруг Стаса мама Оли, Эльмира Валентиновна, обхаживала, нахваливала.

— Всё. Хорошо. — Олег порывисто встал. — При Оле только свою чушь не порите.

— Когда она приезжает? — спросил Стас.

— Когда приедет, тогда приедет, — упрямо сказал Олег. — Увидите.

— Не сомневаюсь. Один раз через океан к тебе уже возвратилась… — Губы Стаса сжались в белый шрам. — Сильно же ты её не отпускал.

Олег перестал что-либо понимать. Какой-то фарс. Зачем им всё это? А он ещё и Олю позвал… ладно, приедет, посидим на дорожку со всеми — и домой. Если отпустит «Оверлук»… Мысль рассмешила, как смешит в момент горя нечто неуклюжее, неожиданное.

— Ты ещё не понял? — спросил Жека.

— Да скажи ты ему… — начал Игорёк, но Стас оборвал:

— Заткнись.

Олег сунул руки в карманы и двинулся к лестнице. Вниз. Надо проветриться: три дня в стенах «Оверлука», будто и правда отрезало снегопадом от внешнего мира. Заточило.

Понял, всё он понял. Дружба закончилась, остался один цирк. Хвататься за перила выщербленной лестницы было бессмысленно, ступени разваливались под ногами; развалились давно.

— Пускай идёт, — услышал он, но не разобрал, кому принадлежал голос. Наверняка Стасу. Да и хрен с ним. Хрен с ними со всеми.

Дверь. Бегущий по кругу коридор. Ниши с пожарными щитами. На полу — плитка «под мрамор». Лампы дневного света не горели, работало лишь аварийное освещение. В полутьме светились кнопки вызова, экраны с красной цифрой «13». Лифты стояли на месте.

Олег нажал одну кнопку, затем вторую.

Первым приехал левый лифт. Двери открылись.

Из темноты на него смотрели глаза мёртвой рыбы. Транслировали холод внутрь черепа.

Олег побежал к лестнице.

За спиной с лязгом захлопнулись двери, лифт пришёл в движение, задребезжал, словно кабину болтало из стороны в сторону. Появилось ощущение, что башня ходит ходуном. Скрип металла и потрескивание бетона — звуки разбегались в разные стороны. Что это? Плач, зов? Неспокойный сон «Оверлука», который и не здание вовсе, а он, Олег, часть чего-то дышащего, тёплого, безутешного.

Он вывалился в вестибюль. Плитка под ногами трескалась и крошилась. С потолка падали кусочки мозаики. Обивка диванов пожухла, ткань покрывали тёмные пятна. За барной стойкой гудела поломоечная машина. Кто-то всхлипывал.

Двери на улицу не открывались. Окна будто покрыли чёрным лаком.

Олег заметался в поисках выхода. Отель — гробница, и я в ней заживо похоронен… похоронен… Почему он подумал именно так?

Двери лифта распахнулись, и из кабины вышел Стас.

— Как тебе удалось вернуться? — закричал Олег.

— Ты не понимаешь…

Олег не слышал.

— Как?! Мы ведь никогда не спрашивали тебя об этом! Просто сделали вид, что ничего не произошло, а потом забыли… Но как?! — Олег осёкся. — Оля… она… если смог ты, то и она…

— Она призрак, — кивнул Стас. — Она вернулась к тебе. К тому, кто больше всего её ждал.

Олег часто задышал. Глаза забегали, словно слёзы пытались провернуть их в глазницах. Пальмы в кадках засохли. Деревянную резьбу пожирала плесень. Холл разрушался, старел, но Стас не обращал на это внимания. Смотрел прямо на Олега.

— Ты… она… может, и Жека с Игорьком? — Олег нервно рассмеялся. — Кругом одни призраки!

Стас подождал, когда Олег немного успокоится.

— Только она и… — Стас осёкся, прикусил губу. — Из окна «Оверлука» выпал не я.

— Ты не помнишь?

— Помню. Это был не я.

Олег хотел возразить, но наткнулся на взгляд Стаса, на собственное отражение в его глазах, и проглотил слова.

— Ага… — вырвалось вместо этого. — Ага… ясно…

Он повернулся и пошёл к лестнице.

— Я знаю, это трудно, — крикнул Стас, — но ты должен понять… ты…

Экран телефона был мёртв — сел аккумулятор. Олег швырнул телефон в стену.

Думать о том, что сказал Стас, не хотелось. Олег поднялся на третий этаж, опустился на ступеньку и стал считать тех, кого встретил в отеле с момента заселения. Бармен, длиннолицый, официантка, грудастая, здоровяк с двенадцатого, сухой старик, портье, горничная, дамочки с коляской, безликий мужчина в коридоре… получается одиннадцать… двенадцать, если считать младенца в коляске… мертвенно-бледные лица, как у подземных животных… А Стас, Жека, Игорёк — их считать? Или живые не в счёт?

Так что всё-таки сказал Стас?

Ты разделился.

Какого чёрта… Что это значит?

Когда Олег добрался до двери с табличкой «ТЕХЗОНА», он уже плохо понимал, сколько времени провёл в этом отеле. Неважно. В голове воцарилась удобная пустота. Он нырнул в низкий проём и оставил дверь открытой. Прошёлся по коридору до помещения со шкафами автоматики и электрики, открыл старую дверь, шагнул в коридор и закрыл глаза. Дальше шёл по памяти.

Вспоминал строчки из книг. Он помнил наизусть целые абзацы. Не был уверен только в названиях городов и мест. Предпоследним вспомнил финал рассказа Келли Линк «Тайная личность»:

Когда мне исполнится восемнадцать, я снова поеду в… (пустота) Прогуляюсь по парку. И возьму с собой шахматы. Я сделаю это в свой день рождения. Я буду там целый день.

А потом рассказ Смита Майкла Маршалла «Что-то тёмное и печальное»:

Как говорят в этих краях, что есть, то есть. Или что было, то было.

А потом остановился и открыл глаза.

* * *

Зеркало висело на том же месте, прямо напротив входа в комнату. Не дверь напротив двери — а зеркало от пола и почти до самого потолка. Но Олег знал об этом с самого начала, ведь так? Просто не был готов признаться самому себе.

В зеркале отражался Алый человек.

Стоя перед зеркалом, Олег стал ждать.

Течения Времени огибали его… или несли в неведомом направлении вместе с комнатой, отелем, городом. Под потолком мигала белая, в краске, лампочка. В голове Олега было темно. Со всех сторон наступала тишина, глотала малейшие отголоски далёких звуков. Тишина была бетонным руслом в толще Пространства, внутри которого мчалось Время. А потом тишина треснула, дала течь.

— Зачем ты пришёл? — спросил Алый человек.

— Чтобы вспомнить, — отозвался Олег и услышал, как со щелчком перегорела лампочка.

* * *

Комната погрузилась в кромешный мрак. Некоторое время Олег стоял неподвижно, затем достал коробок и разогнал спичкой чёрный воздух перед собой.

В зеркале отражался мужчина с коробком спичек.

— Они не хотели вываливать на меня всё сразу, — сказал Олег, — дали время, оставляли подсказки…

— Они? — спросил Алый человек.

— Стас, Жека, Игорёк.

— Я почти не помню их… только тебя… нас, вместе…

Олег промолчал, зажёг новую спичку. Алый человек тоже не стал продолжать. Рассматривал окровавленные ладони. Потом осмот релся.

— И это место помню. Но это даже не воспоминание… это сейчас, всегда…

— Ты не можешь покинуть отель? — спросил Олег.

— Я не пробовал. Зачем? Я не знаю ничего за его пределами.

— Но ты помнишь меня.

— Какой прок от снов? Вот если бы проснуться самому…

— Что ты помнишь? О нас?

— Ты был рядом. Мы были целым. А потом было больно, удар, и нас раскидало в разные стороны. И я остался один… — Алый человек будто споткнулся, замолчал.

— Что ты чувствовал?

— Я не знаю. Когда ты был рядом, я помнил, что означает то или это. А когда остался один, стал забывать. Я просто был здесь.

Олег глубоко вдохнул. Спичка обожгла пальцы — он чиркнул следующей.

— Ты понимаешь, что умер?

Алый человек ответил не сразу. Секунды тишины заполнились животным ужасом. Этот страх — его или мой? Или снова — наш?

— Да, — тихо сказал Алый человек. — Теперь понимаю. Мы умерли.

* * *

— Мы разбились. Облокотились на раму и выпали из окна недостроенного «Оверлука». Но ты смог вернуться к друзьям, а я остался здесь. Истекать кровью, страдать… Если это важно. Мне не было. Или было, но прошло. Я забыл. Коснулся чего-то злого, смерти, и забыл обо всём человеческом: о чувствах, о страданиях…

— Тебя нашёл Стас? — спросил Олег.

Спичка погасла, и комната снова погрузилась во мрак.

— Откуда мне знать? Это не мои воспоминания, и не наши, раз уж мы становимся самим собой. Просто однажды мне стали сниться странные сны, а затем пришёл ты.

— Что тебе снилось?

— Разное… Четыре мальчишки на крыше насосной станции у реки, и яркое солнце над ними… Светловолосая девушка, которая танцует, кружится, подняв руки к потолку, она смеётся…

— Оля… — вырвалось у Олега, он попытался взять себя в руки. — Тебе нравились эти воспоминания?

— У меня не было критериев их оценки. И желаний не было. Единственное, чего я хотел… исчезнуть. Навсегда.

Спичка потухла.

— Навсегда, — повторил Олег и закрыл глаза.

Когда он их открыл, ничего не изменилось. В смысле, было темно, словно он не поднимал веки.

— Слушай, а что такое дружба? — спросил Олег. — Что ты видишь внутри нас, сейчас?

Ответа он не получил. Неожиданно его охватил озноб. Тишина сделалась жирной и холодной. Он будто бы снова оказался за краем бетонной плиты.

Олег сунул коробок в карман джинсов, сжал зубы, чтобы не закричать, шагнул вперёд и почувствовал, как Алый человек сделал шаг навстречу.

В темноте посыпались на пол осколки.

* * *

Он осмотрелся.

Серые колонны, потолок, пол — всё серое. На полу — обрезки металлических прутов, мусор. Гнилые стойки и опалубки. Ветер был тёплым, но от железобетонных конструкций тянуло холодом.

Рядом стояла Оля. Смотрела на клочковатые облака.

— Стас мне всё рассказал, объяснил… — Она взяла его за руку. — И я рада, что смогла вернуться к тебе.

— Но к кому вернулся я…

— К своим друзьям, ты вернулся к ним.

— Не весь… тот человек в зеркале…

— Я знаю. Стас сказал, что иногда душа расщепляется, но её половинки не понимают этого. Живут в разных мирах. Одна не помнит смерти тела, а другая помнит, но только саму смерть и место, где это случилось. Она привязана к нему. Потерянный призрак. И если их не соединить, они растворятся навсегда…

— За пределами цилиндра, который есть время и пространство, — задумчиво сказал Олег. — Банда-каре… Я больше их не увижу?

— Кто знает.

Олег кивнул.

Далеко внизу безмолвно катил пассажирский поезд. На секунду пространство между колоннами, соединёнными армирующим поясом, стало вагонным окном, за которым над рекой проплыли ржавые фермы моста, весёлый жёлто-зелёной частокол, деревья выпрямились и налились сочной зеленью, а электрический провод, вибрируя на ветру, оторвался от бетонного столба и пошёл вверх, вверх, вверх, не останавливаясь…

Олег сморгнул.

В большом треугольном осколке зеркала, лежащем у его ног, отражались коротко стриженный юноша в спортивных штанах и футболке и молодая светловолосая женщина в зелёном купальнике и красной морской куртке.

— Не замёрзнешь?

— Не страшно.

Олег крепко сжал её руку, они спустились по лестнице без перил и шагнули в мир без воспоминаний о будущем.

Фарт

— Твою ж мать…

На экране игрового автомата менялись заставки: ранжир покерных комбинаций, надпись «PIRAT-CLUB», процессия мастей. За червями следовали трефы, следом тянулись пики, в спину которым дышали бубны. Щиты, мечи, копья и знамёна. Или духовенство, крестьяне, военные и купцы. Смотря какой символики карточных мастей придерживаться.

Сейчас Андрею было плевать на обе версии.

— Су-ука.

Он помассировал глазные яблоки, с силой надавливая пальцами на веки, словно хотел наказать себя за проигрыш. Открыл глаза, моргнул, взгляд сфокусировался на окошке «CREDIT: 0». Чёрт, как же тупо и уныло. В ещё большее уныние вгонял пресловутый ноль в карманах. С чем он остался? Полпачки «Мальборо» и бутылка «Тинькофф».

— Во засада, — сказал Андрей, но тут же наигранно приободрился: — Ничего, ничего, придумаем…

Всегда оставался шанс сделать то, за что условный отец бил условного сына. «Не за то, что играл, а за то, что отыгрывался».

Он должен вернуть спущенные в электронный унитаз деньги. Столько вложил в этого мудилу (Андрей зыркнул на автомат), а тот хоть бы хны — ни флеш-рояля, ни каре по крепкой ставке, две «шляпы» на последней карте зажилил… Андрей лихорадочно думал, у кого бы занять, чтобы и проигранное вытянуть, и приумножить.

Он откинулся на спинку стула и постучал каблуком по упору для ног. Курить не хотелось, но он закурил. Пуская носом дым, поглядывал на затемнённую лестницу, будто ждал, когда откроется дверь, и в клуб внесут сундук с наличкой — у кого, парни, плохой день? Налетай!

Вместо этого в никотиновый туман «Пирата» юркнул мальчишка.

— Э-э, дверь перепутал? — крикнул заряжальщик. Сегодня была смена Дениса.

Паренёк двинулся вдоль автоматов. Глаза в пол, работали только руки — длинные, костлявые, они выстреливали в направлении лотков для монет (хромированные кармашки исполняли роль пепельниц). «Он что, бычки собирает?» Андрей смотрел на мальчишку с жалостью и неприязнью. Замызганная футболка, рваные джинсовые шорты, дырявые кеды. Похожее на череп лицо: желтоватое, шелушащееся, с розовой выпуклой сыпью на лбу. Тощий, что смерть.

— Малой, с ушами туго? — Денис приподнялся над креслом. — В ГТА здесь не рубятся!

Ходячий Освенцим скатился по лестнице и хлопнул дверью.

Андрей наклонился и заглянул в лоток соседнего автомата. Под хромированной табличкой «AMERICAN POKER II» лежала визитка. Не бычки, значит… Брезгливо, двумя пальцами Андрей выудил прямоугольник плотной бумаги. Чёрный фон, барабаны «однорукого бандита» с черепами, костями и уродливыми мордами… игровой клуб «Фарт», адрес. Тут недалеко. Что, ещё один? Хотя чему удивляться. Когда открылся «Питер», первый игровой клуб в городе, в узком длинном помещении к автоматам стояли очереди. Казино для малоимущих.

В «Питер» Андрея затянул Вадик, дворовый друг. Они быстро подсели, срослись с новым миром, в котором десять долларов можно превратить в сто, а сто в пыль, только кто думает о фиаско перед первым ударом по «старту»? За два года они сделались завсегдатаями игровых клубов, познакомились с заряжальщиками, пропитались суевериями (по пути к клубу Андрей неизменно скармливал халяве несколько мелких купюр — комкал и бросал по ветру), знали, при ком лучше не светить лавэ и у кого можно одолжить. Это был жестокий мир со своими законами, главный из которых — «Как ни крутись, всегда будешь в минусе» — игроки упорно игнорировали. Умом Андрей понимал, что падает в яму, на дне которой, в смрадной куче кредитов и заложенных вещей, стонут изломанные тела игроков, а редкие удачи — всего лишь отчаянные попытки ухватиться за ржавые перекладины лестницы, но… но как же пьянили победы, эти маленькие рывки к свету, пойманные в экранные сети стрит-флеши, флеш-рояли, каре на тузах, да на чём угодно; как же бурлила кровь от мелодии пробитой «шляпы», растущих в окошке кредитов, сигаретного дыма, крика «сними!»; как же ласкал взгляд вид кассирши, которая отсчитывала за барьером кассы твой выигрыш, спасибо, спасибо, а это тебе, улыбчивая, на шоколадку, и тебе, Денис, на пиво, выручал ведь, в кредит не раз заряжал, бонус догнать, ладно, чао, мы праздновать, казино начинает и проигрывает, сегодня наш день, увидимся завтра! Назавтра «нажитое непосильным трудом» и не пропитое вчера спускалось вчистую, автоматы высасывали до дна — деньги, настроение, силу — и отхаркивали в серый вакуум. Эта песня хороша, начинай сначала… Редко, но случались полосы фарта. Однажды им с Вадиком пёрло в течение недели: доили клубы, обналичивали кредиты, шли в город — прикупить шмотья, перекусить и хлебнуть пива, а потом возвращались за автоматы, с лихвой отбивали потраченное и продолжали кутёж. Алкоголь, проститутки, дорогие вещи. Мир вертелся вокруг них, границ не существовало. В конце концов они настолько уверовали в свою везучесть, избранность, что ломанулись в «Интурист». Из казино вышли с бутылкой шампанского — приз за три собранных в «очко» семёрки — и ветром в карманах; говорить не хотелось, пить не хотелось, они сделали по глотку и вылили шампанское на клумбу перед ЦУМом…

Андрей сморгнул воспоминание и сунул визитку клуба «Фарт» в карман ветровки.

Денис с раздражённым выражением на лице прошёлся по автоматам, собирая остальные визитки.

— Задолбали уже, — процедил заряжальщик, но перед тем, как бросить карточки в мусорное ведро, прочитал информацию о конкурентах.

В «Пират» зашли двое ханыг, устроились за одиннадцатым автоматом, откупорили бутылку яблочного винища и позвали Дениса. Зарядили на сто кредитов, которые спустили по первой ставке в электронную чёрную дыру.

— Эй, друже, — повернулся к Андрею высокий и краснолицый, — бонус догнать не долганёшь?

Андрей развёл руками:

— Сам пустой.

Ханыги допили вино и ушли. Занимать автомат не стали. Денис подошёл к «одиннадцатому», в окошке бонуса которого значилось «98», кивнул и подпёр автомат стулом. Заряжальщики, против правил, играли сами, в основном без риска догоняли оставленные бонусы: ничего не словишь, так бонусом сотню кредитов вернёшь.

За стенами клуба люди спешили по бульвару между саженцев берёз и ив, кто-то к речке, кто-то с набережной. Время в «Пирате» текло по-другому, его течение преломлялось, становилось величиной случайной. Иногда Андрей чувствовал себя пилотом, ежедневно минующим часовые пояса.

Появились три подростка. Уселись скопом за шестой автомат, закинули триста кредитов, прогнали ставку по кругу; длинноволосый погладил кнопки, отвечающие за подтверждение и смену карт. Автомат не принял ласку — сожрал кредиты за двадцать минут, побаловав двумя стритами и фулл-хаусом. Подростки ретировались с туманными взглядами.

Андрей поджёг сигарету, подумывая завязать. Ха, уверенность в том, что удастся бросить курить, крепче всего после выкуренной сигареты.

В этот момент на лестнице появился Вадик.

— Ба, какие люди в Голливуде!

Андрей с невесёлой усмешкой пожал протянутую руку. Вадик был младше его на три года, заканчивал одиннадцатый класс, торговал сотовыми, воровал у брата шмаль и постоянно нуждался в бабле — новая краля тянула на шмотки, кабаки и дискотеки. Брал своё и «Пират». Последние полгода друзья редко играли в другом клубе — «Пират» под боком, всегда можно сгонять домой за деньгами; Андрей занимал у родителей Вадика, а Вадик — у его.

— Шикуешь? — Вадик кивнул на бутылку «Тинькофф» и «Мальборо».

— Как же, — протянул Андрей. А ведь и вправду шиковал, только весь шик вышел, когда автомат сожрал последние кредиты.

— Много всадил?

— Да писец… полстепухи.

— Так ещё половина есть!

— Да не своей. Группы лавэ. Городские после пар дождались, а с общаги пацаны по домам ломанулись… И нахер с баблом сюда попёрся…

Вадик присвистнул.

— Всю степуху общажных?

— Ага.

Андрей жевал губу. Было стыдно, но к стыду, к его вариациям и оттенкам, он привык. Как к похмелью после пьянок. Когда сидишь на игле азарта, стыд — перед родителями, кредиторами, самим собой — обычное дело. Но вот так вляпаться — не одолженные слить, а тупо чужие, которые в понедельник надо отдать, иначе деканат, отчисление…

Ладно, не киснуть. До понедельника два дня. Целых два дня. Прорвёмся.

— У самого как? — с надеждой спросил Андрей. — Есть зарядить?

— Пыль. На две сотни кредитов.

— Долганёшь?

— Давай на двоих. Поднимем — рассядемся.

— Добро.

— Бонус на одиннадцатом чей?

— Денис занял.

— А тебя какой нагнул? Этот гад? — Вадик кивнул на автомат, за которым сидел Андрей. Над экраном висела наклейка «№ 4».

— Ага.

— Будем вынимать. Денис, закинь!

Заряжальщик, молодой жилистый парень со шрамом на правом виске, выбрался из кресла. Вотчиной заряжальщиков было небольшое пространство перед кассой: столик, телик на тумбочке. Сидя в кресле, Денис походил на отца огромного семейства, часто выдёргиваемого с насиженного места окриками детишек.

Денис пересчитал деньги.

— На все?

— Так точно, — сказал Андрей и пододвинул к автомату высокий табурет с мягким сиденьем. Стряхнул чешуйки растрескавшегося кожзаменителя и уселся верхом.

Денис вставил ключ, повернул вправо, зашёл в меню набора кредитов, два раза ударил по кнопке «старт», повернул ключ влево и озвучил:

— Двести.

— Спасибо, — сказал Андрей.

Денис был толковым парнем, не то что второй заряжальщик «Пирата» — сорокалетнее чмо по имени Олег, нервный очкарик, который часто оставлял себе часть выигрыша (борзых ребят побаивался, наглел только с теми, кто, по его прикидкам, не мог ответить). Денис такой хернёй не занимался, работал «по понятиям». Шрам он заработал в драке с пьяным упырём, который не хотел уходить из клуба после закрытия. Денис получил по голове пустой стекляшкой из-под водки, но, истекая кровью, уложил упыря мордой в пол.

— Сцапаем гада за хобот, — сквозь зубы, сцепленные на сигаретном фильтре, процедил Вадик.

— Кого?

— Кого, кого… фарт! — Друг сплюнул окурок в лоток и затушил пивом (Андрей покосился в сторону кассы: при Денисе лучше не наглеть). — Ох, чую — фартанёт сегодня. Раком сучку отдрючим.

Андрей не стал уточнять, какую сучку: видимо, женскую ипостась фарта — удачу.

Вадик суеверно похлопал автомат по шершавому пластиковому боку, выбрал пятую ставку, поплевал на сложенные щепотью пальцы и нажал на «старт». Андрей подвинулся ближе: поехали, два против одного.

Через сорок минут он пнул автомат ногой и выудил из пачки последние две сигареты. «CREDIT: 0». Знакомо, как же знакомо. Электронный мудила снова его поимел.

— Андрюха, дай степуху, — глупо улыбаясь, поддразнил Вадик, — ну дай степуху…

— Очень смешно.

Заверещал мобильный. Вадик похлопал по карманам штруксовой куртки и выбежал на улицу. Наверное, Даша, краля с вселенскими запросами.

Андрей докурил, ткнул сигаретой в пачку «Мальборо» и бездумно уставился на вход. Ступеньки покрывала истоптанная красная ткань, слева лестницу огораживали «дорогие» автоматы, на которых сто кредитов стоили в два раза дороже, чем на обычном. Больше и куш. Или стремительней влёт.

Вернулся Вадик. Взвинченный, задумчивый.

— Новая сумочка или сапоги? — спросил Андрей.

— Чего? А-а, не… Тут другая тема, не с Дашей. Лавэ можно поднять.

— В чём косяк?

— Косяк, Андрюха, в том, что и огрести можно хорошо. У человечка, который мне телефоны возит, партию на границе отжали. Пятьдесят труб.

— Ого. А кто отжал?

— Авторитеты одни, в «Командоре» часто в билик шпилятся. Человечек сам лезть боится. Говорит, если верну мобилы, отдаст партию за полцены.

Андрей сник.

— Гиблое дело. Да и пока продашь…

Вадик постучал сотовым по раскрытой ладони.

— Скинуть не проблема, у меня на двадцатку уже клиенты есть. Да и заложить всегда можно… Ты как, в доле?

— У бандюков мобилы выбивать? Шутишь?

— Не-а. Половина навара твоя. И трубу новую подкину, а то ходишь с хламом каким-то. Короче, есть одна задумка.

Андрей почесал затылок. Похоже на выход, но… мало у него проблем? Только с блатными осталось зацепиться. От задумок Вадика всегда не ахти попахивало.

Вот только — был ли у него выбор? Где найти деньги за выходные? Лимит доверия у родителей давно исчерпан, одолжить не у кого.

— Лады, — сказал он онемевшим от плохого предчувствия языком. — Выкладывай.

Глаза Вадика блеснули. Нехорошо так блеснули, с придурью.

— Знаю, где надыбать гранату.

* * *

Старенькое, без номеров, такси с визгом сорвалось с парковки и нырнуло во дворы. Бильярдный клуб «Командор» растворился в сумерках. Андрей и Вадик орали на заднем сиденье — от радости, от шока, от неверия в победу. Выгорело, отбили, ушли! Ушли?.. Андрей следил за дорогой через заднее стекло. Пусто, никакого огромного внедорожника, нескладного и бурого, как медведь.

— Нет, ты видел, ты видел! — нервно смеялся Вадик. На его коленях подпрыгивал металлический чемоданчик, внутри бренчали мобильные.

— Уф! — выдохнул Андрей. — Чуть кирпичей не наложил.

— Как прошло? — обманчиво сонно спросил Миша, знакомый таксист Вадика. Сутулый мужичок в потёртой кепке. Вадик рассказывал, что Миша сидел по малолетству за разбой.

— Как по маслу!

Такси скатилось с моста, свернуло налево и через три минуты встало около частного дома, утихло, фары освещали деревянный забор. Миша закурил «астру». Вадик выбрался из салона с чемоданчиком, а вернулся без него.

— Всё хоккей, — сказал он. — Десять труб сразу ушло, остальные под залог оставил.

Миша тронулся с места.

Вадик отсчитал и передал таксисту «благодарность». Тот взял купюры, открыл бардачок, закрыл. Андрею досталась стопочка потолще.

— Здесь за пять мобил навар, лады? Ах да… — Вадик полез в карман и кинул на колени другу новенькую «нокию» с откидной крышкой. — Трофей!

Андрей неловко улыбнулся. Адреналин схлынул. Остался страх — «авторитеты» видели их лица. Его потряхивало, как там, в «Командоре»…

Бандиты гуляли в вип-комнате на втором этаже бильярдной. Пятеро молодых, шумных, плечистых. Стол ломился от красивых бутылок и еды, в центре высилась горка варёных раков. Чемоданчик с мобильными лежал на скамейке рядом с детиной в лёгком свитерке. Он первым заметил Вадика и Андрея. Глянул лениво:

— Чего?

Большие руки оторвали раку хвост, хрустнул панцирь.

— У вас мои телефоны, — сказал Вадик, стараясь придать голосу уверенность.

— У нас только наши телефоны, — сказал «авторитет» и положил рачий хвост на стол.

Теперь на парней смотрели все пять пар глаз. У седого не по годам бандита, который сидел ближе всех к двери, глаза были тупые, опасные.

Вадик достал руку из кармана куртки. Рука сжимала гранату.

— Опа-опа, — сказал седой, неприятно улыбаясь. — Бузить-то зачем? Приболели, что ли?

— Чемодан сюда, — кивнул на лавку Вадик.

Андрей стоял слева и немного сзади и делал каменное лицо. Он старался не смотреть в глаза сидящих в вип-комнате. Мышцы вибрировали на хрупких костях.

— А если не дадим? — спросил детина в свитерке.

Вадик сунул палец в кольцо и выдернул предохранительную чеку.

— Мне терять нечего. Что с вами себя в расход пущу, что голову потом отстрелят за трубы. Так и так — хана.

— А другу твоему?

Вадик не понял.

— Другу твоему есть что терять? — спросил седой, щурясь. Говорили только он и детина в свитерке, остальные наблюдали с полуулыбками.

Вадик не ответил. Поднял гранату над головой, немного разжал пальцы на спусковом рычаге. Андрей на секунду усомнился: точно бутафорская, или таксист боевую подсунул?

— Ладно, не кипиши. — Детина в свитерке поставил на пол чемодан и подтолкнул к Вадику.

— Бежать быстро будете? — усмехнулся седой. — Мы пожрать успеем?..

Такси остановилось у ночника, недалеко от «Пирата».

Миша щёлкнул по ёлочке-пахучке, сунул в рот не менее пахучую «астру» и сказал:

— Теперь в «Командор» дорогу забудьте, за километр обходите. И ухо востро — искать будут.

В ночнике они взяли две пачки сигарет, два «ред булла», четыре стекляшки пива, попросили разогреть сомнительного вида хот-доги.

Андрей прикинул. Денег, что дал Вадик, без малого хватало на покрытие долга перед одногруппниками. Сейчас бы сдать назад, пролистнуть этот сумасшедший день, выдохнуть, но…

— Вот чёрт! — сказал Вадик на ступеньках «Пирата».

Андрей тоже остановился. Сердце провалилось к копчику.

— Что?

Вадик усмехнулся и распахнул куртку: внутренний карман бугрился, будто там лежал лимон.

— Гранату Мише забыл отдать.

* * *

Им катило. Они прыгали с автомата на автомат и с каждого снимали сливки.

Обналичивая выигрыш, Вадик порывался поцеловать тонкую белую кисть кассирши, называл её «девочкой» и с каждого выигрыша оставлял на шоколадку, тортик, шампанское. Ему трезвонила Даша, и он поставил мобильный на беззвучный.

Андрея захлестнула волна эйфории. Наколотить гору бабла — лучшее лекарство от хандры.

Они пересели за «вишню» — «однорукого бандита», который сыпал монетой, если собрать три вишни в линию. В «Пирате» было всего два таких автомата, Андрей и Вадик не особо их жаловали. Хотелось думать, что на покерных автоматах от них хоть что-то зависит, а здесь — только жми на «старт» и смотри, как крутятся барабаны с фруктами.

Они смеялись, пили пиво, табачили, как паровозы, вспоминали забавные случаи.

Однажды мама послала Вадика за сметаной, по пути в продуктовый тот свернул в «Пират», просадил все деньги, вернулся, сказал, что потерял, мама дала ещё, история повторилась, мама всё поняла, сунула в руки ведро — мусор хоть выкинь, балбес. У мусоровоза Вадик встретил Андрея, у того нашлось на минимальную зарядку, они оставили вёдра в подъезде и ломанулись в клуб, проиграли, вернулись — под лестницей пусто, вёдра кто-то спёр…

Всё это забавляло лишь издалека, по прошествии времени. Потому что, если присмотреться, к их головам — головам всех игроков — присосался огромный клоп, округлый, с алым от крови брюшком, но перманентно ненасытный, он пил, и пил, и пил… деньги, время, нервы, чужое уважение…

Но какое сейчас им было до этого дело? Автоматы выворачивали карманы, фартило так, что мама не горюй.

— Денис, сними! Пятьсот на третий перекинь.

Заряжальщик ударил кулаком по панели пятого автомата и пошёл снимать и перекидывать. Злой как чёрт: попал ключом в замок с третьего раза, заколотил по кнопке.

— Много слил? — спросил Андрей.

— Косарь втюхал. Как теперь кассу сдавать…

Андрей сочувственно покачал головой.

«Вишня» отдала шестьсот кредитов. Раскинули по сто пятьдесят на «дорогие» автоматы. Часы над телевизором показывали половину первого. Время летело, как птичка.

Андрей вытряс из пачки «Парламента» сигарету и закурил. Автомат раздал пять карт «рубашкой» вниз; он подтвердил первую, вторую и пятую — три короля, нажал на «старт», автомат заменил третью и четвёртую. Пришёл ещё один король: каре. Заиграла «победная» мелодия. Вадик за соседним автоматом поднял вверх большой палец.

Хлопнула дверь.

Рослый, крепко сбитый парень вкатился по ступеням, с накинутой на голову и плечи кожаной курткой. С косухи стекала вода. Крепыш стянул куртку, кинул на спинку стула и с прищуром осмотрел зал. Миша Ежевикин, кажется. Все звали его просто Ежевика.

— Денис, приветствую! — пробасил Ежевика.

Рука заряжальщика всплыла над спинкой кресла, вяло вильнула кисть. Ежевика был тем самым пьяным упырём, что разбил ему голову. После того случая Денис не заряжал Ежевике, даже не пускал на порог, но потом как-то порешали, уладили. Пьяным Ежевика в «Пират» не совался.

Андрей внутренне напрягся.

— Курево есть? — панибратски навис над плечом Ежевика, небритый подбородок почти касался уха Андрея. — Как оно, выдаёт сегодня?

— Потиху, — осторожно сказал Андрей.

Ежевика без спросу нашарил в лотке пачку, вытянул сигарету с зажигалкой, подкурил, выпустил в экран дым и только тогда спросил:

— Я угощусь?

— Валяй.

Андрей старался выглядеть беззаботным, но внутри всё сжалось. Он удвоил каре в красную — загорелась нижняя ступенька пирамиды («шляпы», как её называли игроки).

— Дай пробью! — гаркнул Ежевика, чуть ли не хватая за руки. — Чёрная будет, зуб даю!

«Заряжая на свои и пробивай», — подумал Андрей, поспешно сливая выигрыш в счёт кредитов. В окошке значился косарь с хвостиком. Ощущения полёта, всемогущества улетучилось, Андрей пожалел, что не успел снять тысячу и закинуть сотню или две, которые можно было проиграть и остановиться — мол, нет у меня денег, Ежевика, видишь, последнее ушло.

Он уменьшил ставку, проиграл «хвостик» и крикнул Денису, чтобы снял. Играть перехотелось, не с Ежевикой над душой.

Крепыш разочарованно фыркнул. У него были круглые жёлтые кулаки с буграми вазелина под кожей на костяшках, этими рукам часто приходилось кого-то бить.

— Слушай… — начал Ежевика, собираясь одолжить денег, но между ним и Андреем вклинился заряжальщик, позвал на разговор.

Андрей и Денис отошли к ширме около кассы, за которой прятались маленькая кухонька и туалет. Денис попросил занять до завтра, и Андрей тут же согласился — отпадала необходимость что-то мямлить, оправдываться перед Ежевикой, а Денис железно отдаст, как в банк положить, а потом и сам выручит, если понадобится.

— Спасибо. Не забуду. — Денис хлопнул его по плечу и пошёл снимать с «дорогого» автомата набитый Андреем косарь.

Ежевика всё понял без слов. Уже нависал над Вадиком, который трижды пробил фулл-хаус, списал и позвал Дениса.

— Малый, долгани пару сотен. — Ежевика не просил, командовал.

— Не могу.

— Да ладно. Два косаря срубил, что тебе пару кредитов.

Вадик развёл руками.

Ежевика вышел за ними на крыльцо. Дождь закончился, асфальт почти высох.

— Да чё ты щемишься?

Ежевика толкнул Вадика в спину, тот едва не упал, развернулся.

— Свои же, Миша… — нетвёрдо улыбнулся Вадик. — Что творишь?

Ежевика несколько секунд смотрел на Вадика, склонив голову набок. У него был незрячий, вызывающий взгляд — так смотрят мертвецы.

— Ты, что ли, мне свой? С какого перепугу?

— Ну так… с одного района…

— И хули? Мне теперь с каждым чепушилой брататься? — Ежевика взял Вадика за воротник куртки. — Лавэ, говорю, долгани.

— Сам в долгах.

Вадик покосился на Андрея. Тот не знал, как себя повести. Лицо Ежевики выглядело каким-то осунувшимся, исхудалым, но он всё равно оставался тем, против кого у Андрея не было ни шансов, ни смелости.

Наличка в карманах джинсов давила на задницу.

— Хули твои долги, — наседал Ежевика. — Ещё настучишь.

— Руку убери…

— А то что? Брата натравишь?

Ежевика раньше имел со старшим братом Вадика какие-то делишки. Вадик не ответил, держал взгляд. Глаза блестели, он уже не улыбался.

— Ладно, хер с вами. — Ежевика отпихнул Вадика, с презрением, живи, мол. Зыркнул на Андрея. — Валите.

— Зря ты это. — Вадик отряхнул воротник, словно измаранную гордость, и медленно спустился с крыльца. Уходить, даже после такого, надо уметь. Иначе — в «Пират» лучше не соваться, каждый удод начнёт деньгу сшибать.

Ежевика сплюнул через перила и вернулся в клуб.

Андрей догнал Вадика и услышал, как тот цедит сквозь зубы:

— Сам ты чепушила, вафел.

* * *

Они остановились во дворике возле опорки, закурили.

— Раз прёт, надо дожимать, — сказал Андрей. Он не считал, сколько выиграл — тоже своего рода традиция, главное, в плюсе, — но по прикидкам, две стипендии группы, а то и три. Мысли были лёгкие, несущественные, приятные, и ни одной о том, чтобы остановиться. Раз прёт, надо…

Вадик допил энергетик, отрыгнул и швырнул банку в урну. Не попал.

Со стороны улицы кто-то стремительно шагнул в арку.

Андрей инстинктивно отступил. На них надвигался Ежевика. Он шёл как пьяный, но пьяным не казался. Скорее, истощённым. Наверное, так ходят изголодавшиеся вампиры.

— Что, малые, думали так уйти? Карманы вывернули, живо!

Андрей потянул Вадика за рукав: бежим.

Вадик не сдвинулся с места. Улыбался, снова с придурью в глазах, чего-то ждал. Андрей обернулся на опорку: может, хоть раз менты в тему придутся? В зарешёченных окнах не горел свет.

— Я туда, сука, попаду… — сбился на бормотание Ежевика, — весь их фарт вытрясу…

Вадик шагнул навстречу и сделал то, чего Андрей уж никак не ожидал — подпрыгнул и ударил Ежевику кулаком по макушке. Словно кувалду обрушил. Отскочил, снова подпрыгнул, чтобы компенсировать разницу в росте, и саданул.

Ежевику повело на стену. Он рухнул на колени. Вадик схватил его сзади за волосы, оттянул голову и ударил в лицо, в переносицу, плотно, глухо.

Ежевика упал лицом вверх, глаза закатились, из ноздри выдулся розовый пузырь.

Только сейчас Андрей понял, что кулак Вадика уж слишком округл. Вадик держал бутафорскую гранату. Он присел на корточки рядом с телом и, тяжело дыша, сказал:

— Сколько тебе отслюнявить, вафел?

В окнах опорки зажёгся свет.

Андрей подскочил к Вадику, потянул из арки.

Они перебежали на другую сторону проспекта и немного попетляли по дворам. Затем, сидя на детской горке, долго молча курили.

— О чём он там тёр? — спросил наконец Вадик. — Какой фарт?

Андрей достал и протянул визитку.

— Походу об этом.

— Что-то слышал, — покивал Вадик, — сказки Венского леса. Типа, в вип-зале у автоматов отдача девяносто процентов.

— Гонево.

— Ага. И взнос бешеный, чтобы туда попасть.

— В клуб?

— В вип-зал.

Друзья переглянулись.

— Проверим? — сказал Вадик.

Андрей щелчком отправил бычок в песочницу и устремился к гаражам, чтобы отлить.

— Айда.

* * *

«Фарт» прятался в глухом дворике за молочным комбинатом. Андрей здесь почти не бывал — не мог вспомнить, новое ли перед ним здание или отреставрированное старое. На парковке стояли дорогие иномарки.

Вадик первым поднялся по лестнице и толкнул дверь.

В полутьме круглого зала светились только экраны автоматов. Зал был головкой чёрного сыра, а мерцающий свет — дырками в нём. Вдоль высоких стульев бродили заряжальщики, тонкие и медлительные, как скелеты.

— Ого, — присвистнул Вадик. — «Пират» и рядом не валялся.

Вадик имел в виду не только интерьер, но и количество автоматов. Полсотни, не меньше. Ни одного покерного, сплошные «однорукие бандиты». Большая часть занята.

На входе в вип-зал скучал охранник, похожий на гориллу, которую не первый месяц морили голодом. Под глазами темнели круги, кожа на лице воспалилась; казалось, что охранник не спал несколько дней. «Они здесь все такие… высохшие? — подумал Андрей. — Какой-то дебильный дресс-код?» Словно в подтверждение его мыслей, мимо проскочил тощий мальчишка в дырявых кедах. Шмыгнул на улицу с пачкой визиток в костлявой руке.

— Куда? — спросила горилла.

— В вип-зал, — ответил Вадик. — Деньги есть.

— Деньги не главное, — сказал охранник, наклоняясь и заглядывая в лица. — Вам ещё рано.

— С какого?

— Рано ещё, говорю.

— А когда не рано будет? — влез Андрей.

— Поиграйте здесь, а там посмотрим.

Друзья отошли.

— Что за хрень, — недоумевал Вадик. — Ладно, давай зарубимся.

Они сели за слот, на барабане которого крутились золотые монеты, горшочки и мешочки с золотом, и сразу зарядили на косарь. Стулья были удобными и, судя по всему, дорогими — из цельного дерева, с сидушкой из крокодильей (да ладно!) кожи. Имелись даже подлокотники.

Андрей распечатал вторую пачку «Парламента».

Через час на экране значилась сумма с пятью нулями, а автомат продолжал крутить и крутить в призовом режиме. Из горшочков сыпались золотые, в углу экрана плясал весёлый лепрекон. Андрей хлопал Вадика по плечу, тот улюлюкал и подпрыгивал.

Принесли пиво, хотя они не заказывали. Сухой, как сломанная ветка, заряжальщик поставил бокалы на подставку и исчез с серебристым подносом под мышкой.

«Однорукий бандит» накрутил ещё одну призовую.

В лотке заёрзал сотовый. Вадик глянул, кто звонит, и поморщился. Телефон не замолкал. Вадик схватил трубу.

— Пошла в сраку, шлюха драная! Что непонятного? Не беру, значит, занят! — Вадик нажал на «сброс» и рассмеялся.

Андрей поддержал кашляющим смехом.

— На проституток ща поедем, — сказал Вадик.

Андрей пялился в экран. В голове было хмельно, звонко и тягуче. Он не хотел уходить, но спорить было лень. Он плыл по золотой реке.

— Сними! — крикнул Вадик.

Андрей открыл рот, чтобы возразить, не нашёл слов, блаженно улыбнулся и кивнул. Глаза чесались.

— Андрюха, ты тут денег дождись, а я на улицу выскочу. С водилой каким добазарюсь, поедем девок мять.

Вадик вернулся через минуту. Весь взвинченный, кадык дёргается.

— Твою! Там их джип!

— Кого?

— Бандюков командоровских.

Андрей встал из-за автомата, подошёл к окну и глянул в щель между рекламным щитом и откосом. Так и было: на парковке, под кривым фонарём, припал на брюхо большеглазый внедорожник, в салоне горел свет.

Он не почувствовал страха. Скорее, облегчение: теперь не надо никуда ехать, можно продолжить игру.

Обернулся в зал. Игроки за слотами почти не двигались, поднимались только руки, жали на клавишу… или не жали, автоматы крутили барабаны по своей воле.

Вадик куда-то подевался.

Андрей словил за локоть — ух и острый! — светловолосого заряжальщика.

— Где здесь туалет?

— Там. — Под впалыми щёками наклюнулась учтивая улыбка, сорвалась.

Андрей двинулся, куда показали.

Облегчившись, он долго отмачивал лицо в холодной воде. Затем вспомнил, что не забрал выигрыш. Или забрал Вадик? Забрал и… нет, Вадик не мог…

Андрей резко выпрямился. В кадыкастую раковину капала вода — из крана, с подбородка, носа. В зеркале кто-то был.

Сзади стоял Ежевика. Бледное лицо, разбухшая синей почкой переносица, слипшиеся от крови волосы. На крепыше была футболка с эмблемой компании «Diesel», косухи не было.

Андрей развернулся. В коленях сделалось пусто. Страха по-прежнему не было, только какая-то слабость, апатия. Туман в костях.

Ежевика размахнулся и ударил его кулаком в зубы. Андрей почувствовал, как взрываются губы. Он налетел позвоночником на умывальник. Рот наполнился кровью.

Ежевика поднёс кулак к своему лицу и слизал с уродливых силиконовых костяшек кровь.

— Какая группа? — сказал он.

— Что? — не понял Андрей.

— Крови! Какая группа крови?

«Что за бред?» — подумал Андрей, губы опухали, но не болели. Язык расшатывал верхний клык.

— Ну?!

— Третья отрицательная.

Ежевика потёр ладони:

— Отлично. Заряжу тебя на «дорогой»…

Он потянул к Андрею раскрытую пятерню, видимо, намереваясь схватить за воротки.

Дверь открылась, в уборную вошёл Денис. Заряжальщик посмотрел на Андрея цепкими воспалёнными глазками, затем перевёл взгляд на Ежевику, кивнул и с наскока влепил крепышу локтем в ухо. Ежевика упал на четвереньки, замотал головой. Денис, со спокойным лицом, ударил остроносой туфлёй по рёбрам. Ежевику подбросило. Он закашлялся и пополз в сторону писсуаров.

Денис ударил ещё раз — в висок, и Андрею показалось, что он услышал треск, с каким откалывается дно керамической вазы.

Руки Ежевики растянулись по плитке. На небритом лице застыло недоумение.

Денис открыл дверь кабинки, отмотал ленту туалетной бумаги и стал вытирать обувь.

— Спасибо… — выдавил Андрей, — но…

Денис не взглянул на него. Бросил скомканную бумагу в унитаз, зашёл в кабинку и закрыл дверь.

— Уходи отсюда, — услышал Андрей.

Он повернулся к зеркалу. В губы словно закачали фиолетовые шарики, по подбородку текла кровь. Он набрал в ладони воды.

«Где Вадик?..» Мысль ушла на дно. Он попытался её ухватить, но в голове зазвучала мелодия призовой игры. Надо вернуться в зал и вздрючить другой автомат, их всех, ему сегодня прёт, он…

Он понял, что уже в зале. Стоит перед исхудавшей гориллой в чёрном костюме.

— Так, так… — Охранник всмотрелся в глаза Андрея. — Ага, вижу, уже готов.

Он отошёл в сторону, освобождая проход.

«В смысле?» — хотел было спросить Андрей, но ответ пришёл сам: «Готов… замариновался азартом… заходи».

В конце длинного, похожего на кишечник коридора горел свет. За фешенебельным залом скрывался другой мир: кирпичные осклизлые стены, сочащийся влагой потолок, чавкающая под ногами грязь.

Андрей оказался в квадратном помещении пять на пять метров. Три стены занимали автоматы. Он сел за свободный.

— Эй, — позвал скелет за соседним автоматом, — знаешь, кто карточные масти придумал?

Он не смотрел на Андрея, только на экран. Если вообще видел — глаза игрока были цвета воды, в которой прополоскали грязное бельё.

— Ну, — кивнул Андрей. — Или лягушатники по принципу социального деления: черви — святоши, пики — вояки, бубны — торгаши, трефы — деревенщины. Или рыцари, когда от оружия в глазах зарябило: черви — щиты, пики…

— Ага, точно… Ланселот, готика… А третью слыхал?

— Третью чего?

— Версию… распятие Христа…

Скелет закашлял, сухо, страшно. Его будто выворачивало наизнанку: широко открытый рот, подпрыгивающая грудина.

— Не-а, — сказал Андрей, когда игрок откашлялся, резко сплюнул в сторону и замолчал.

— Карты у христиан — грех, кощунство… дьявольская игра. Отсюда символы: крест, на котором распяли Христа…

— Трефы, — одними губами произнёс Андрей.

— Копьё, которым ткнули под рёбра Иисуса…

— Пики.

— Губка с уксусом, которую воины поднесли к его губам…

Червы или бубны?

— Четырёхугольные металлические шляпки, торчащие из рук и ног прибитого к кресту… ублюдка! — Игрок сорвался на крик. — Мерзопакостной паскуды! Светолюбивой твари!

Сосед снова закашлял всем телом. На экран полетели брызги слюны и желчи. Андрей ощутил боль между рёбрами, перед глазами расплывались круги света — будто это он заходился надрывным кашлем.

Скелет замолчал. Андрей тут же забыл о нём и странной вспышке гнева. Понял, что если смотреть на экран, то остальные звуки — кашляющие, чавкающие, сосущие — становятся неважными, тают. В окошке кредитов значилось «1000». Хотя он не помнил, как заряжал. И взнос у него никто не требовал… или…

Плевать. Рука вдавила «старт». Кнопка казалась влажной и тёплой. Тоже плевать.

Иногда он всё-таки поворачивал голову и смотрел на других игроков. Некоторые были высосаны до дна. Автомат справа от входа втягивал через лоток пустую оболочку, как ломкую купюру. Звонко потрескивали кости. Кожа порвалась, и по полу покатился череп, белый и чистый, он ударился о стену и замер, в полых глазницах ползали жирные пиявки, жёлтые зубы скалились на Андрея, высохший язык прилип к нёбу, мёртвый, жалкий…

«Это он зря… надо уметь остановиться… я смогу…»

На лицах скелетов застыли блаженные улыбки.

В помещение проник сухощавый мужчина в костюме уборщика и смёл череп в полиэтиленовый пакет. Андрей забыл о нём, как только повернулся к экрану.

Полая трубка, похожая на хвост змеи, заползла под футболку, под мышку, присосалась; к лимфоузлам потянулись белёсые жгутики…

На барабане крутились распятия, кресты Лалибелы, катакомбные кресты. Джокером служил распятый Христос в армейских башмаках и противогазе, богохульная картинка, что-то подобное Андрей видел в научно-исторической передаче: антимилитаристские манифесты и прочая бодяга.

На третий день у него сломалась левая рука, хрустнула под собственным весом и упала на пол, он не отреагировал и продолжил игру.

Глаза помутнели. Щёки ввалились. Из пор на лице сочилась кровь — капли вызревали, но не стекали, а с шипением растворялись в воздухе. По одним трубкам к автомату ползли чёрные столбики, по другим бежал голубоватый раствор. Андрей представлял азарт именно так: жидкий электрический ток.

Помещение дышало, питалось, жило.

Автомат выдавал призовые игры, ещё и ещё. Выигрыш рос. Андрей чувствовал себя счастливым.

Он поймал удачу за хвост. Или фарт за хобот. Или… поймали его?

Андрей улыбнулся треснувшими в уголках губами: без разницы.

Ольга Рэйн

Безмолвные крики

Синяя соль

Некоторые воспоминания — как незваные гости, они стучатся в дверь, и если ты, не посмотрев в дверной глазок, открываешь — вваливаются в прихожую, громко гомоня, проходят по еще только что тихим коридорам твоей души, по-хозяйски рассаживаются в комнатах и не уйдут, пока не выйдет их время, а какое оно — известно не тебе самому, а только им, только им.

Когда я думаю о тех странных месяцах, что я жила и работала в подземном санатории в городке Великие Соли, вспоминаются мне не страх и беспокойство долгого спуска в земные недра в скрипучей клетке чуть облагороженного старого шахтерского лифта. Не высокие своды соляных пещер — запах древних морей, блеск кристаллов их стен, темные глади подземных соленых вод, тайны темных лабиринтов. То есть и они тоже, но первым делом, глядя в прошлое, вижу я свою юность — яркое цветное стеклышко, оставленное на старом фотоснимке. Все сквозь него кажется странным и волшебным, и блики пляшут по сводам моей памяти, как солнечные зайчики на кристаллах соли.

— Мы-то все тоже из соли сделаны, Бетка. Кровь, моча, пот, слезы, да что не возьми, все соленое, — говорит мне Мишка, наклоняясь, потому что высокий, и его темные глаза блестят, а лицо кажется очень бледным под лампой дневного света. Над нами — полкилометра земли и соли, немыслимая тяжесть. Вокруг — серые коридоры соляных забоев, которые снующие вокруг рабочие деловито разгораживают стенками, перегородками, дверями — деталями человеческого жилья. Дверь — это важно, если ты можешь ее закрыть за собою — ты в убежище, а если можешь в нее пройти, то есть выход, а значит ты в безопасности, даже в месте настолько странном, что в голову прийти не может, что кто-то захочет здесь жить и спать. В старину тут и работать никто не хотел, только каторжники ссыльные звенели цепями, а соляная пыль заживо разъедала их кожу. Я говорю об этом Мише и кладу на высокую фанерную тумбочку, только вчера собранную каким-то умельцем, стопку цветастых занавесок и постельного белья, на котором слово «Минздрав», отпечатанное сотни раз, образует затейливую, не лишенную эстетической приятности вязь.

— Ну, положим, «хотеть» лезть в шахту и тут ночевать никто не хочет, Бетка, — говорит Мишка задумчиво. — «Хотят» люди, чтобы им полегчало. Чтобы дышать можно было нормально. Чтобы боль ушла, спазмы расслабились, легкие не сжимались, аллергические реакции перестали отравлять организм. Вот чего люди «хотят». Избавления. И согласно нашим и зарубежным исследованиям, терапия соляным воздухом в течение трех недель гарантирует как минимум полгода ремиссии. А многим и вообще может помочь на всю жизнь. Ты-то знаешь, каково оно, когда дышать не можешь? Не то что под землю полезешь, но и к черту лысому в…

— В горло? — подсказываю я, когда он спотыкается.

— Пусть будет в горло, — улыбается Миша. — Но тут-то мы все обустроим по высшему разряду, да? Чего стоишь, Бетка, давай вноси лепту в уют, вешай свои занавески в пошлых цветочках…

Они не мои, а казенные, но спорить глупо. Из коробки лифта выносят ящики с оборудованием для физиотерапии уха, горла и носа, Мишка убегает, размахивая руками, он кричит «осторожно, дурачье!», и «угол поддержите!», и «уронишь — закопаю прям тут за поворотом!»

* * *

Миша Изюбрин. Мне вообще-то его было положено звать «Михаил Харитоныч», потому что он — врач, а я «сестричка-невеличка», только из медучилища, совсем еще зеленая, да еще и с веснушками этими дурацкими, неистребимыми ни тертой картошкой, ни огуречным соком. С ними я и вовсе не казалась взрослой уже женщиной-медсестрой, которой себя мнила. Девятнадцать лет — странное время в жизни, когда бури и шторма отрочества вроде как переплыл, получил профессию, готов к труду и обороне. Но мир вокруг при этом так нов для тебя, так свеж, будто ты без кожи по нему идешь, да еще и почти все, что с тобой происходит, происходит впервые.

Вообще-то я знаю, каково это, когда больно дышать. В детдоме у меня пять подряд лет были воспаления легких, каждый раз под новый год, как по расписанию, последнее уже и не чаяли вылечить, пенициллин не помогал. А в училище как курить начала — так и пневмония от меня сбежала, и для взрослости вроде как надо было, да и в общаге все так дымили, что если сам не куришь — не продохнуть.

* * *

Вот мы все весело гомоним в курилке, молодые и умеренно молодые сотрудники, обсуждаем предстоящую через неделю церемонию открытия «Санатория-профилактория по лечению хронических респираторно-легочных заболеваний № 3» (сокращенно — СППЛХРЗ, очередная нелепая корява в дойном стаде советских аббревиатур, хотя в народе уже прозвали «Соляшкой», отделив от «Солонки», как испокон веку звали сами соляные шахты).

Оля Дронова, незамужняя, двадцатипятилетняя, плотно утвердившая себя в роли моей старшей подруги и наставницы, полушепотом рассказывает мне, как правильно завивать на ночь волосы на тряпочки, и «лучше, чем на бигуди, выходит». Кудряшки у Оли и правда аккуратные, светлые, тугие, подпрыгивают, когда она смеется. Мимо курилки идет наш главный врач Сергей Дмитриевич Терехов, останавливается и оглядывает медперсонал.

— Мороз-воевода дозором обходит владенья свои, — громко шепчет Оля, встряхивает головой и чуть приоткрывает рот, призывно глядя на главврача, а тот вдруг показывает пальцем, но не на нее, а на меня.

— Вот ты, — говорит он хриплым голосом, по слухам под Сталинградом навсегда сорванным, когда он в тридцатиградусный мороз выносом раненых под артобстрелом командовал. — Ты, новенькая, с именем каким-то странным, да же?

Я робко лепечу про день рождения в мае сорок пятого, будто оправдываясь за себя и за маму, которая тогда еще надеялась, что муж может вернуться с фронта, и что младенца с именем «Победа» ей будет легче объяснить, а ему — принять. Терехов кивает невнимательно, будто слушает не мои слова, а что-то другое, потом перебивает.

— А ну-ка громко скажи чего-нибудь! Что угодно, но во всю грудь.

Я оглядываюсь — кто-то усмехается, Оля недоуменно пожимает плечами.

— Партия сказала «надо», комсомол ответил «есть»! — кричу я лозунг с новенького плаката за курилкой, на котором бодрая и упитанная комсомолка с чемоданом едет работать туда, где важнее для страны.

Терехов кивает.

— Я так и думал, — говорит он. — Вчера еще услышал, когда ты про Югославию политинформацию бубнила… В общем так, комсомолочка, тебе курить я запрещаю. Как старший товарищ, главврач и твой начальник — вот ни-ни. С этой самой секунды. Как представитель партии говорю тебе «надо!» Принимаешь приказ?

Тень мысли проносится в моей голове, что надо бы поспорить, потребовать объяснений, сказать, что я взрослый человек с паспортом и правами гражданина… но я стою навытяжку, как солдат на плацу, и говорю ему, что принимаю и больше курить не стану.

— Комсомол ответил «есть!», — смеется позади меня курилка.

Терехов не улыбается, но дергает уголком рта, будто вот-вот улыбнется. Серые глаза его на секунду теплеют.

— Я бы и вам всем, остолопам, запретил бы, — говорит он, обводя курилку пальцем. — Уже есть масса исследований, связывающих курение с заболеваниями вплоть до рака. А вы ведь в респираторном санатории работать будете, подавать пример отдыхающим.

Оля и пара девчонок вздыхают смущенно, а кто-то из ребят и наоборот, затягивается демонстративно.

— Внизу, в шахтах, курилки не будет, так и запомните, — говорит Терехов. — А кого с сигаретой поймаю — а поймаю непременно в силу особенностей вентиляции…

— Уволите? — спрашивает Мишка вальяжно, раздавливая окурок в банке из-под тушенки.

— Заставлю соль жрать, — отвечает Терехов без улыбки и уходит, хромая сильнее, чем обычно.

Вот такой был товарищ Терехов, когда вспоминаю о нем — сердцу и больно, и горячо, и радостно.

В Великих Солях добычу начали очень давно, еще при Екатерине, но под землю долго не лезли, первые лет сто на поверхности ямы рыли, выпаривали, соскребали. Потом уже решили прокладывать шахты — и накопали на сегодняшний день уже больше ста километров — лабиринты кротовьих нор в шести уровнях. Сейчас-то добычу временно прекратили, другие месторождения развивают — Илецкое, Артемовское. Но могут возобновить в любой момент — потому что только в нашей «Солонке» встречаются пласты очень редкой синей соли, какой в мире вообще больше нигде нет, только немножко в Персии, но у них, конечно, хуже. Вся соль в Великих Солях очень высокого качества, сероватая, яркая на вкус, похожая на ароматическую «четверговую соль», как ее делали в русских деревнях, перекаляя в печи с квасной гущей. А синяя соль образовывалась там, где в ушедшем в землю древнем море росли особенные водоросли — их скопления меняли кристаллическую структуру соляных осадков и придавали соли ряд чуть ли не волшебных свойств во взаимодействии с живыми организмами…

Спуск в лифте очень долог, оборудование неприятно вибрирует, под нами — темная бездна, мне страшно. В желтом свете лампы я читаю познавательные плакаты, которые наклеили на решетки стен. Физическую панику очень тяжело обуздать рассудком, можно только попытаться отвлечься и я, чувствуя тесноту в груди, украдкой оглядываюсь. Оля держится за решетку и смотрит в пол, лицо ее кажется зеленоватым. Другие девчонки шепчутся, за громыханием лифта не слышно, о чем. Завхоз Антонина Ивановна стоит посередине, как статуя императрицы, скрестив на груди могучие руки, будто бросая вызов страху и темноте. В лифте со мною — почти половина сотрудников будущей «Соляшки», главврач Терехов тащит нас на экскурсию на самый нижний уровень копей, туда, где пятьдесят лет назад во время наводнения на речке с неприятным названием Огрызка поднялись грунтовые воды и затопили нижние камеры.

«Узники царизма, одетые в рубища, были скованы тяжелыми цепями. При тусклом свете керосиновых ламп топорами они выламывали из стен глыбы соли, а соляная пыль проникала под одежду, разъедала кожу, слепила их глаза. Здесь же, под землей, постоянно жили лошади, подвозившие вагонетки к клети. Из-за темноты и соли все они были полуслепыми. Когда воды начали подниматься, капиталистические наймиты-надсмотрщики не озаботились спасением рабочих. Вода быстро наполняла гигантскую камеру, поднимаясь все выше и выше. Ржали испуганные лошади, каторжане напрасно молили о помощи. С трудом карабкались несчастные по соляным уступам стен, а тяжелые цепи на их ногах затрудняли движение и тянули вниз. Лампы потухли, не хватало воздуха для дыхания. Страшные крики умирающих людей и животных звучали в полной темноте…»

Я хватаюсь за решетку, чтобы не упасть, и за локоть меня поддерживает крепкая рука.

— Не читайте страшного в таких ситуациях, — говорит Терехов, он невысок и наши глаза почти на одном уровне. — У вас и так богатая фантазия, не заряжайте ее взрывчаткой чужих несчастий. Под землей человек чувствует себя неестественно, страх смерти сильно усугубляется. Полезно помнить, что так же будут ощущать себя и наши пациенты, и вы, медперсонал, обязаны будете их отвлечь и развлечь, попытаться представить происходящее приключением…

Я киваю, как кукла, еще не определившись, упаду ли сейчас в обморок или все же сдюжу.

— А у вас тоже страх смерти усиливается? — спрашиваю, от смятения забыв про субординацию. Он улыбается, но невесело.

— У меня нет страха смерти, — говорит он.

Потом наклоняется ближе и шепчет:

— Мне часто кажется, что я уже умер, давно, в снегу на Мамаевом кургане. И все это, — он обводит глазами жестянку клети, людей в нем и великую темноту за решетками, — мне только чудится…

От него пахнет мятой и солью. Зря он мне так говорит, я чувствую, как глаза закатываются под лоб, и оседаю на пол. Прихожу в себя от того, что Оля меня хлопает по щекам.

— Ну чего ты, — говорит, — поднимайся давай, мы внизу уже, приехали.

И, наклоняясь к уху, шепчет:

— Скажи спасибо, что не обоссалась. Я когда-то в электричке переполненной в обморок шмякнулась, потом весь день в мокром ходила, стыдобища… Вставай же, пошли, чем сильнее отстанем, тем страшнее догонять…

Мы выходим из клети, проходим по узкому соляному коридору, в конце которого — яркий свет. В стене коридора три высоких металлических двери с крепкими замками, за одной из них гудит генератор, за двумя — тихо, хотя «не влезай — убьет!» отпечатано на всех трех.

— Зачем тут-то генераторы? — спрашивает Оля. — Тут же нет ничего, только озеро ледяное, сюда кто спускаться будет?

Я пожимаю плечами. После обморока всё кажется сном. Коридор поворачивает, мы выходим в темноту и останавливаемся, обратившись в соляные столпы. Нижняя камера так велика, что в ней можно было бы возвести бок о бок три Больших Театра, и им бы не было тесно. Но огромное пространство пусто, прожекторы, установленные у входа, не справляются с ним, яркие лучи истираются о темноту и распадаются световым туманом, липнущим к соляному потолку. Люди, разошедшиеся по залу, кажутся крохотными, лучики их фонариков — слабые мазки на темном полотне. А за ними, насколько хватает взгляда — черная поверхность воды. Хлябь.

«Температура у рассола зимой и летом минус пятнадцать, — рассказывал мне Мишка на прошлой неделе, когда я помогала ему сортировать таинственные препараты, привезенные из Ленинграда спецдоставкой. — Берега и дно — из чистой соли. Если в бутылку налить воды и опустить в Хлябь, то она быстро замерзнет. Уникальный природный объект, изучать надо!»

Я стою у Хляби и смотрю в ледяную бездну, она прорастает в меня, кристаллической паутиной соли расходится по сосудам. Прошло много лет, но до сих пор, закрывая глаза, я вижу черную гладь и белый бриллиантовый свет над нею. Свет и тьма смотрятся друг в друга, совершенно равнодушные к человеческому присутствию, хотя именно им и рожденные — без света, который мы принесли с собой, тьма не могла бы себя таковой осознать. Потому что если все вокруг — только ты и есть, как узнаешь, где твои начало и конец?

— Ну что, Бетка, хочешь эксперимент с бутылкой? — спрашивает Миша Изюбрин, материализуясь у моего локтя, и я вздрагиваю, потому что меня только что вовсе не было, я растворилась в темноте, и мне было спокойно и хорошо.

— Я хочу эксперимент, — говорит Оля, поправляет волосы и улыбается Мишке мелкозубой своей улыбкой, влажно блестящей в свете фонаря. Честное слово, неужели она сама за собой не замечает? Как щенок бесхозный ко всем ластится, будто ждет каждую секунду — кто же поманит? Кто же станет хозяином?

Мишка торжественно достает из-за спины бутылку из-под молока, наполненную водой.

— Подержи-ка, — говорит он Оле и разматывает бечевку, чтобы привязать за горлышко. Оля «ненароком» прижимается к его локтю грудью. Я вздыхаю.

— Откуда ты бутылку-то взял с водой? — спрашиваю Мишу. — В лифте у тебя ее не было.

— О, у товарища Изюбрина здесь богатый инвентарь, — говорит Терехов, подходя из темноты и с интересом наблюдая за манипуляциями с бутылкой. — Ведь он только на полставки в нашем санатории, да, Михаил? Остальное время — тайные исследования в лаборатории нижнего яруса. Как в известной истории про доктора Джекила и мистера Хайда — утром он ставит целебный горчичник старушке-ветерану труда, а вечером проводит зловещие эксперименты в глубоком подземелье…

— Вы, Сергей Дмитриевич, так говорите, будто бы я родного деда за эту возможность на рынке продал, — обижается Мишка, завязывая бечевку вокруг бутылки в крепкий узел. — Хотя знавали бы вы моего дедулю — согласились бы, что это ничего себе поступок. А я хочу советскую науку продвигать, мне предложили заочную аспирантуру и исследовательский проект — я и обрадовался. Я же у вас честно отрабатываю, нет?

— Честно, честно, — машет рукой Терехов. Даже в свете фонаря видно, как Мишка покраснел.

— Вон там мостки над озером, — говорит он. — Пойдемте бутылку опустим, сами увидите…

Они с Олей идут впереди.

— Ты в порядке, комсомолочка? — спрашивает меня Терехов вполголоса. — Прости дурака старого, тебе сказал о темном не думать, а сам ляпнул …

— Экзистенциальное?

Терехов хмыкает. Оля громко созывает всех на просмотр фокуса с бутылкой. Ее звонкий голос гуляет под соляными сводами, рождая странное потустороннее эхо. Вода в бутылке замерзает за три минуты. Путь наверх в подъемнике — еще восемь. Мир наверху полон света, свет везде, но стоит закрыть глаза руками — и опять становится темно, как под горою.

* * *

Открывался санаторий наш к первому мая, тогда принято было все к особым датам приурочивать. Планировали успеть раньше, к дню рождения Хрущева, но нам не поставили часть оборудования, плюс пришлось заново заливать смолой крышу надземного корпуса и ремонтировать затопленную электропроводку на верхних этажах.

Большие товарищи приходили с инспекцией, хмурились недовольно, говорили «ну, Дмитрич, смотри, к майским-то праздникам вынь да положь» и «если придется путевки отменять людям, которые уже больше года ждут лечения, будем еще серьезнее разговаривать». Будто Терехов сам, лично, гадко хихикая, сверлил ночами дырки в крыше и отключал электричество в далеком Свердловске, чтобы нам не смогли собрать аппараты для электрофореза. Мы, медперсонал, стояли вдоль стен, приветливо и показательно улыбаясь, в полной парадной форме, медсестры и санитарки в белых шапочках.

— Хорошо тут у вас, — сказал высокий толстяк, кивая Оле. Та улыбнулась и опустила ресницы.

— Давайте-ка мы на следующей неделе пробную партию отдыхающих вам направим, — предложил старик, на котором костюм висел, как на вешалке, будто он очень много веса потерял за последнее время. — У меня вот сын женился недавно, у жены — бронхиальная астма, ужасные приступы. Пусть попробует шахты ваши недельку-другую. А ты, товарищ Терехов, заодно персонал потренируешь. Еще детдомовских вам по области человек тридцать наберем респираторников. И Герой Советского Союза недавно в райком партии обращался письмом, товарищ Корчагин. Он после Курской дуги дышит тяжко, в танке горел…

Вниз проверяющие спускались только с Тереховым и Мишей Изюбриным, да и то не все. Толстяк отговорился клаустрофобией и слабым сердцем, попросил кого-нибудь лучше парк за корпусом ему показать, и тут же выбрал Олю экскурсоводом.

* * *

Так неожиданно закончились наши подготовительные дни, сразу много работы стало, курилка пустовала. Хотя я туда и не бегала больше, держала свое обещание комсомольское. Недельку покашляла, а потом совсем иначе дышаться мне стало, но я к тому моменту уже внизу, в копях, много времени проводила, дышала целебной солью. В неделе у нас было по шесть рабочих смен, три внизу, три в наземном корпусе. Но это по графику, а на деле многие не хотели внизу находиться, боялись, беспокоились, спать там не могли, просили поменяться. Я же от страха своего у Хляби избавилась совершенно, так и жила бы под землей, не вылезая, ходила бы по соли среди соли, дышала прохладным воздухом шахт. Детдомовцев привезли целый автобус, я их сильно опекала, по пять-шесть ночей внизу с ними ночевала, со многими мы подружились, особенно с девочками. В парке у нас киноэкран был установлен, Миша Изюбрин ездил договариваться в кинотеатр «Орленок», нам для детей хорошие ленты привозили, и «Добро пожаловать» — посмеяться, и «Обыкновенное чудо» — сказку, где и поплакать можно было.

Мариночка из детдома номер шесть особенно рыдала после сказки — опухла так, что еле-еле глаза открывались. Очень на нее истории про любовь и волшебство воздействовали, наверное потому, что в ее жизни ни того, ни другого не было. Лет ей было двенадцать, росла она плохо, хотя и сильно поправлялась. Мать-алкоголичка ее наградила полным букетом неприятностей, от врожденного диабета (два инсулиновых укола ежедневно) до характерных черт лица, плосковатого, с неразвитой нижней челюстью и складочками у носа. При этом характер у Мариночки был, как у зверушек в детских мультфильмах: добрый, смешливый, совершенно необидчивый. Ну и с ребятами в детдоме ей, по всей видимости, повезло — не обижали сильно. Там, где я росла, затравили бы девочку наверняка, но тут уж кому как на роду написано. В нашем санатории тоже Мариночку полюбили — больные дети часто добрее и отзывчивее здоровых, это я часто в жизни замечала. Я с ними проводила лечебную физкультуру. Лечение соляное, воздух пещер, тишина и вечный покой в недрах породы детям всем помогали очень хорошо, уже через несколько дней все легче дышать начали, гонялись друг за другом по коридорам, с солью, как с песком играли — в ведерки набирали, горки и дороги строили. Смеялись, а таких звуков соляные камни никогда не слышали за все свои миллионы лет.

К сожалению, танкисту нашему героическому с героической же фамилией, товарищу Корчагину, терапия не очень помогала. К тому же под землей он очень боялся, в руках себя держал, но паника и напряжение сквозили в каждом движении. Наверное, после горящего танка любое замкнутое пространство кажется ловушкой, даже если потолки в нем высокие, серые стены искрятся, и тут и там на них выступает от влажности пушистая белоснежная соль, которую можно лизать или просто трогать пальцем. Если бы танкиста спустить на нижние уровни и показать ему черноту Хляби, ему бы, возможно, полегчало — но туда теперь никто не спускался, кроме Мишки. Ночью только уснешь — подъемник вниз едет, бух-бух-бух, и мимо, дальше в землю.

— Изучаю свойства солевых растворов, — отвечал Миша уклончиво. — Хлябь уникальна. Максимальная концентрация рассола при комнатной температуре — триста двадцать грамм на литр воды. Если нагреть воду, можно до тридцати девяти процентов довести. Но это в кипятке. А в Хляби, при температуре минус пятнадцать — триста тридцать три грамма! Понимаешь, Бетка, какая тут невозможность?

Я не понимала, а он начинал объяснять и тут же упирался в свои секреты и «государственные тайны». Терялся, махал руками, зачем-то лез целоваться. Мне Миша нравился, и даже очень, но ответить я ему не могла — после того, что в детдоме со мной когда-то было. Директор наша, Антонина Алексеевна, когда узнала, сначала криком кричала, по инстанциям ходила — а потом сдалась, вышла из кабинета своего, шатаясь и благоухая коньяком, и нам сказала: «Не убудет от вас, девочки, а у него брат в райкоме и связи железобетонные… ну не по двенадцать же вам лет уже… вы простите меня, ладно?» Переживала сильно, потом уволилась, а там и спилась, поговаривали. Но не суть. Было и прошло. А только никак я Мише Изюбрину на веселые его приставания ответить не могла. И никому не могла.

* * *

С детства у меня была привычка давать предметам и людям тайные имена-клички, «для внутреннего употребления». Когда с мамой жили, холодильник у нас был «Потопыч», потому что часто выключался сам собою и подтекал. Соседка по коммуналке — «Миледи», как у Дюма, она об этой кличке знала и, кажется, весьма одобряла. Гордилась стервозностью. Я всегда думала, что она меня терпеть не может, но когда мама умерла, она прошение подавала, чтобы меня удочерить, чтобы я осталась дома, с нею. Но ей было семьдесят четыре года, и комиссия решила, что в детдом надежнее.

И сейчас будто карточки библиотечные на пациентов выскакивали: «Танкист», например — товарищ Корчагин.

«Худо» — молодой московский художник с хроническим отеком легких (кличка была обусловлена как тем, что я видела его папку с эскизами, так и его поведением в моменты приступов).

«Кокетка» — невестка того самого партийного старика. Я воображала себе бледную, изможденную светловолосую девицу, но невестка оказалась крупной дамой под сорок, с капризным голосом, высоким бюстом и твердой уверенностью, что все мужчины мира почли бы за счастье пасть перед нею в лужу, чтобы она могла по ним пройти, не замочив ног. Внизу, в шахте, ей выделили номер-люкс, отдельную маленькую солевую камеру, на стенах которой наш местный умелец Федорчук кривовато, но искренне вырезал сцену из мультфильма «Кошкин дом», а кровать была двуспальной, и куда удобнее обычных панцирных. Кокетка же не радовалась своим удобствам, капризничала, вместо санаторной еды грызла сладкое печенье, причем когда оно было из соседнего гастронома — убирала за собою мусор, а когда из магазина «Березка» — оставляла упаковки, чтобы мы все полюбовались, как ей не чужда импортная роскошь. Поднимаясь наверх, она ежедневно требовала, чтобы ей предоставили телефон, и подолгу звонила своей дочери, громко спрашивая «ну как вчерашняя контрольная?», и «как четверка с минусом, ты что, совсем тупая?», и «какой он тебе «дядя Женя», договорились же его папой называть!». Все мы дождаться не могли, чтобы она закончила курс и убралась уже восвояси. Впрочем, астма у нее была действительно тяжелая, а лечение ей помогало.

* * *

Вот я иду по коридору — не под землей, а в корпусе санатория, на третьем этаже. Думаю: «как там внизу мои детки?» и, грустно, о том, что еще три дня — и все разъедутся, пройдет церемония открытия с гимном из громкоговорителей и перерезанием красной ленточки. Начнется следующий заезд, плановый, народу будет в пять раз больше, кончится относительная тишина, придут трудовые будни.

У меня ночное дежурство по корпусу, здесь почти никого нет, пациенты ночуют внизу, в шахтах, поэтому мне дали полезную нагрузку — оформление стенгазеты по результатам пробного заезда. Я хорошо пишу тушью и пером, мама была чертежницей и меня учила лет с шести. Из-за двери кабинета главврача раздаются громкие голоса — Танкист уезжает завтра, прощается с Тереховым двумя бутылками коньяка «Арарат». Я иду в столовую за хлебом и колбасой и по-быстрому делаю стопочку бутербродов. Потихоньку открываю дверь, откашливаюсь. Танкист сидит за столом, уронив голову на грудь, и тихо храпит — как говорила моя бабушка, «укатали сивку крутые горки» (в данном случае — Арараты).

Сергей Дмитриевич сидит неподвижно, очень прямо, смотрит перед собою в никуда, будто не замечает меня, будто я — тень на стене, призрак с запахом вареной колбасы. Я ставлю тарелку на стол, киваю ему и тихо ретируюсь, уже в мыслях о стенгазете. Терехов нагоняет меня в коридоре, прижимает палец к губам — тссс! Кроме нас на всем этаже никого нет, но я послушно молчу. Он берет меня за плечи и прижимает к стене — аккуратно, непреклонно, руки у него стальные. Несколько секунд смотрит мне в глаза — от запаха коньяка можно бесконтактно захмелеть — потом наклоняется и прижимает ухо к моей груди. Мне делается странно и горячо, а по спине как иголочки острые вверх-вниз.

— Дыши-ка, — говорит Сергей Дмитриевич. — Не дыши. Глубоко. А теперь быстро… Ну вот, уже на порядок лучше…

Он треплет меня по волосам — коротко, резко, и уходит обратно в кабинет, почти не качаясь.

* * *

Говорят, в медицинской практике сильнее всего помнится самая первая смерть, которой ты становишься свидетелем — когда, вооруженный своими знаниями, медицинским оборудованием, всем арсеналом, который дала тебе профессия, ты впервые выходишь с нею на битву и проигрываешь.

Миледи рассказывала мне, что на мою маму смерть прыгнула внезапно, как тигр из засады. За маму никто бы не успел побороться. Они пили на кухне чай, мама сказала, что хорошо бы к нему абрикосового варенья, поднялась к Потопычу, открыла дверцу, ойкнула и упала — уже бездыханная, с широко открытыми глазами. Миледи, постанывая от ужаса, помчалась к соседу-милиционеру, у которого был телефон, «скорая» приехала быстро…

— Паралич сердца! — повторяла Миледи снова и снова. — Ну надо же… паралич! И тридцати семи девочке не было! Ну, зато не мучилась она совсем, Победочка, ты за себя-то плачь, а за мамочку радуйся! Испугаться она даже не успела, а ведь страх телесный — самое в смерти ужасное, остальное-то — раз, и всё, упорхнула к богу в рай…

Наш московский гость, рыхлый Худо, хлебнул смертного страха сполна. Он умирал мучительно, двадцать пять минут, и ему было очень, очень страшно.

В последнюю неделю заезда он вдруг стал оказывать Оле Дроновой знаки внимания — привез ей из города букет розочек, почти не вялых, подкарауливал ее в коридоре и занимал разговорами о погоде, перспективах ее приезда к нему в Москву в гости и возможного совместного похода в Третьяковку.

— Ну, а чего, — говорила Оля, разворачивая подаренную от Худовских щедрот конфету из набора «Маска». — С отдыхающими пофлиртовать — святая обязанность симпатичного медперсонала. Знаешь же, «ласковое теля двух коров сосет», как в народе мудро говорят.

— Это телятам можно. А про женщин, которые так себя ведут, в нашем мудром народе совсем другие слова говорят.

— Отстань, Беда. На тебе конфетку, может, подобреешь? Вкусные! Были бы в магазинах такие, я бы себе с каждой зарплаты покупала!

Обещанием прощального дефицитного подарка Худо и заманил Олю к себе в номер. Видимо, волновался и решил себе помочь успокоиться — мы на тумбочке нашли две пачки фенадона, хотя по данным медицинской карты прописан он ему не был. Не знаю, сколько он на наркотиках сидел и превысил ли обычную дозу в этот вечер, а только нашла его Оля на полу, хрипящим и посиневшим.

— Приступ уже начинался, а он сидел расслабленный, — сказал Миша, поднимаясь с колен — решили не передвигать Худо, на полу с ним возились. — Упустил возможность позвать на помощь или самому что-нибудь сделать. Хорошо, что ты, Оленька, к нему заглянула проверить… а зачем ты, кстати, к нему зашла-то?

Я сняла с кровати серый плед с оленями и накрыла посиневшее искаженное лицо Худо, с содроганием сдвинув веки на его выпученные от асфиксии глаза.

— Фенадон дыхательный центр угнетает… Ну что за болван! Удивительно, что столько прожил! — бросил Терехов, с досадой отбрасывая в угол стетоскоп. Из-за хромоты ему было трудно подняться, но помогать он никому не позволял, мы были уже ученые и просто смотрели в сторону. — Мог бы и обождать пару деньков, помирал бы в своей Москве, пусть бы столичные товарищи с ним возились…

* * *

Приехала скорая из Великих Солей, зарегистрировали смерть, все бумажки подписали, покурили с Мишей. Я рядом стояла, обняв локти.

— Не знаю, чего делать, — сказал симпатичный толстоватый фельдшер, до странности, кстати, похожий на новопреставившегося. — Морг городской не принимает, холода нет, подстанция третий день как сдохла и холодильники все пережгла. Хорошо, у нас пусто как раз было, — одна бабуля столетняя, но там вскрытие не требовалось, родственникам выдали, и всё. А тут теперь… москвич же…

Миша почему-то обрадовался, будто ему торт на день рождения испекли.

— У нас внизу очень холодно, в шахтах, — сказал он оживленно. Я подумала про черную ледяную Хлябь. — Мы туда тело опустим, если бумажки нам подпишете, сохраним сколько надо. Вскрывать будете?

— Ну, посмотрим, — степенно отвечал фельдшер. — Если семья потребует… хотя чего там смотреть, понятно же, что больной был человек, здоровые по санаториям не ездят.

* * *

Оля плакала, стоя у окна и прижимаясь лбом к темному стеклу.

— Ну чего ты?

— Да жалко же… — всхлипнула она. — Непутевый такой был, вот правда ни… туда, ни в красную армию — а тоже ведь хотелось человеку и любви, и понимания… счастья хотел, а вот — в собственной слизи захлебнулся и поехал в темноту… ох… и эскизы-то его — говно полное, — разрыдалась она. Я встала рядом, обняла ее и похлопывала по спине, пока она не затихла.

— Езжай домой, — сказала я. — Я за тебя внизу отдежурю. Езжай к маме, Оля. Она у тебя такая славная.

— Ругается, — всхлипнула Оля.

— На тебя и надо ругаться. Мало ругается.

— Ты же с суток, сама уставшая. Еще и с Худо напрыгалась, вон, бледная вся.

— Я внизу вздремну, не волнуйся. Там же только детки сегодня, можно поспать.

Большинство отдыхающих уже разъехалось, Кокетка ни с кем даже не попрощалась. За детдомовцами автобус должен был приехать к обеду. Ребята весь день прощались, подписывали друг другу послания в толстых общих тетрадях, украшенных вырезками из «Работницы» и «Советского экрана». Мариночка плакала, бросалась всех обнимать, даже Терехову досталось.

В шахте после того, как подъемник с дневной сменой уехал обратно наверх, стало тихо-тихо. Я обошла общие палаты и прилегла на узкую тахту в дежурке — глубоко на такой не уснешь, неудобно и нельзя, а чуть передремать можно.

Я сплю и снится мне, что надо мною опять грохочет лифт — бух-бух, мимо, вниз, Худо едет к Хляби, на каталке, накрытый черной простыней. У одной девочки мама была злая колдунья и купила ей на рынке черную простыню. Девочка просила не стелить черную простыню, но мама взяла и постелила… На черной поверхности проступают звезды и я понимаю, что это — Хлябь. Разверзлись хляби небесные. Откуда же там звезды? Из глубины поднимаются люди — медленно, ведь в жилах у них не кровь, а ледяной соленый мед. Двигаются слаженно, будто они — части единого целого. Все они — мужчины, голые, их одежда давно истлела, их цепи распались в труху, их кожа светится неярким голубоватым светом, волосы длинные, мокрые. Они смотрят на меня глазами-звездами, потом образуют круг в воде. Из круга поднимается моя мама — она прозрачная, из воды и соли, она светится, она улыбается и протягивает ко мне руку. Я тянусь к ней — и вдруг мы уже не в пещере, а дома, на моем топчане за ширмой, и я уже почти сплю, а мама пришла с вечерней смены на заводе и наклоняется меня поцеловать — от нее пахнет цветочными духами, улицей, трамваем, тушью и сигаретами.

— На корабле «Победа» остались без обеда, — напевает мама мне нашу детскую считалку. — Случилась беда, пропала еда… Спи, доченька.

Я сплю. Просыпаюсь оттого, что меня зовут — Мариночке приснился кошмар, она плакала, но сейчас уже успокоилась. Я сажусь на край ее кровати, поправляю одеяло, глажу девочку по жидким рыжеватым волосам.

— Снилось черное озеро, — говорит она, зевая. — Без дна, холодное. А в нем — мертвяки…

* * *

Хорошо, что была у нас эта пробная смена, потом как по накатанному пошло, будто бы мы уже давно открылись. Каждые три недели — новый заезд, вместимость санатория сто шестьдесят человек. Некоторые семьями приезжали, с детьми. Ужасны и несправедливы легочные болезни, ведь дыхание — самое простое и важное взаимодействие с миром, и как же страшно, когда оно в любой момент может подвести. Совсем маленьких деток привозили, и хоть в правилах и было написано, что младше девяти лет нельзя спускать в шахту — если родители просили, мы всегда исключения делали, и потом очень радовались, когда лечение помогало. Человеческий поток проходил через наш санаторий, как вода сквозь камни — скользнули, были, жили, касались этих стен, ели эти столовские котлеты, тайком вырезали свои имена на соляной стене за знаком «хода нет!» — и упорхнули, утекли дальше по течению своих жизней. А у нас что? Новые воды, иные люди, река не мелеет, дальше течет.

Многие возвращались повторно, хотя путевку, насколько я знала, достать было непросто. К сожалению, для нашей старой знакомой Кокетки препон не стояло, и в сентябре ее имя появилось в списках нового заезда — вместе с именем, по-видимому, ее дочери, Фаины Михайловны, пятнадцати лет.

— Бедная девочка. А могла бы три недели отдохнуть от нее, — сказала Оля, пудря нос перед сменой. — Чем такую мамашу иметь, лучше уж совсем никакой…

— Не лучше, — прошептала я.

— Ой! — Оля, взглянув на мое лицо, уронила пудру, бросилась извиняться, обнимать-целовать.

— Ну прости дуру, а? Беточка? Ляпнула не подумав… Конечно, тяжко без мамочки. Моя-то помнишь, какая строгая? Все-то ей не так, ругается на меня все время. Приезжай в воскресенье на обед к нам, она и на тебя наругается, хочешь?

Я посмеялась и отказалась — в воскресенье, в свое дежурство внизу я планировала полюбезничать с Мишей и упросить его, чтобы взял с собою вниз, к озеру — желание увидеть Хлябь, постоять в огромной темноте, было как тайная жажда, как беременным, говорят, хочется соленого огурчика, или пожевать грязи.

Миша был очень бледен и рассеян — он в августе ездил в Ленинград на две недели, вернулся сам не свой. Несколько раз приезжали к нему научные и явно ненаучные товарищи «с ответными дружественными визитами», спускались вниз, в самый низ, к Хляби, некоторые подолгу обратно не поднимались, выглядели внушительно и серьезно. Пару раз я видела у них оружие, а некоторые были сами как оружие.

— Миш, ну мне ж только у озера постоять… Не знаю, зачем — душа просит, а тебе жалко что ли? Там же акустика какая, а я, может, всегда мечтала об оперной карьере, встану под сводами и как затяну из «Аиды» или же свое, советское, из Прокофьева, «Любовь к трем апельсинам», знаешь? Рассказать тебе либретто? Значит, смотри, король Треф и его советник Панталон…

— Отстань, Бетка, не паясничай. Нельзя. Не могу. Чего тебе так приспичило? Водички из Хляби тебе могу в бутылку набрать. А пение в душевой репетируй, там тоже акустика сносная. Меня предупреди, как соберешься — я большой любитель оперы. И балета. Могу заглянуть и оказать тебе… моральную поддержку. Или спинку потереть.

Я показала ему язык. Дамскую нравственность в нашем общежитии для приезжего персонала (несколько квартирок со служебного входа за санаторием) блюла завхоз Антонина Ивановна, у нее был железный нрав и способность мгновенного перемещения в пространстве, так что моей добродетели ничто не угрожало.

* * *

Пришел сентябрь — сначала похолодало, но тут же началось бабье лето, зелено-желтое, нежное, с запахом астр и зрелых яблок. Дети в Великих Солях пошли в школу, я иногда ездила на автобусе в городской центр, садилась в кафе, покупала мороженое и яблочный сок и с удовольствием наблюдала за стайками девчонок и мальчишек — в школьных платьях и костюмчиках, с пионерскими галстуками и такими разными, еще не прописанными в книге жизни судьбами. Восемь лет назад, в сентябре, и я была такой же, не зная, что страница моя вот-вот перевернется и начнется новая глава, черными буквами по черной бумаге. Утром я повязала галстук, чмокнула маму в щеку и убежала в школу, вся в мыслях о записке, которую мне на прошлой неделе передал на физике Вовка Зайцев.

— Доча, осторожно через дорогу, — как всегда крикнула мне вслед мама из открытого кухонного окна, я как всегда помахала ей рукой, выбегая со двора, и мамина любовь развевалась за моей спиной, как складки мушкетерского плаща. Плащ мой с годами все ветшал — как я в него ни куталась, мне было холодно.

* * *

В октябрьском заезде оказалось еще одно знакомое лицо — путевку повторно дали и Мариночке.

Вот я жду ее на автовокзале — меня прислали встретить и сопроводить — а лысеющий таксист рядом все бубнит и бубнит, какой урожай картошки он вырастил, и как непременно надо клубни перед посадкой замачивать в селитре, а потом обваливать в золе. Я слушаю вполуха, вежливо мыча каждые пару минут. Двери междугороднего автобуса открываются, и Мариночка мчится ко мне через пыль стоянки — на плоском личике огромная улыбка, зубки через один темные, тонкие косички подпрыгивают. Вся она — порыв и радость, она бросается мне на шею, обнимает, тараторит, смеется.

— Хорошо, что тебе путевку дали, — говорю я в машине. — У нас сейчас детей среди пациентов нет никого, учебный год же начался. Как тебя-то отпустили?

— Да испугались, — Мариночка задумчиво смотрит в окно и прихватывает зубами уже и так до крови обкусанный ноготь. — В детдоме тараканов и клопов травили, у меня реакция пошла, легкие отекли… Пять минут клинической смерти! — говорит она с гордостью. — Теперь уже нормально. Но сказали, что снова в санатории пролечиться надо, раз мне в прошлый раз так хорошо помогло.

За окнами мелькают лесопосадки, поля, серые лиманы, камыши.

— Все так за меня беспокоились, — говорит Мариночка тихо. — Приходили в больницу со мной сидеть, разговаривали… Как будто они меня любили. Ради такого и умереть не жалко.

Я тянусь и глажу ее по голове. Бедный бездомный котенок, страшненький, никому не нужный, кроме своих блох — что же делать с тобою, что прописано в твоей книге?

* * *

Кокетка за полгода ничуть не изменилась, разве что держалась теперь, в большом заезде и полностью заполненном санатории, еще более надменно и спесиво. Дочка ее, высокая темноволосая девочка-подросток, казалась совершенно подавленной присутствием матери, ни с кем, кроме нее, не разговаривала и все время читала книжку, которую носила, прижав к груди обеими руками, как щит. Я подсмотрела — это была «Аэлита» Толстого, у нас в детдоме было старое издание, из которого какая-то зараза местами повырывала страницы, так что многие перипетии сюжета мне остались неизвестны.

Кокетка повелела, чтобы Фаине тоже назначили процедуры, хоть у нее проблем с дыханием никаких и не было, но «мы же лечиться приехали».

— Что-то она бледная последнее время, мрачная и кушает плохо, — говорила она Терехову, перехватив главврача на выходе из столовой, высоким своим капризным голосом, при звуках которого мне хотелось подойти и влепить ей пощечину. — И в школе никакой концентрации, а ведь у нее выпускной класс, ей в МГИМО поступать, на внешнюю торговлю, — она повышала голос, чтобы как можно больше людей услышало.

— У нас же, Екатерина Сергеевна, даже результатов анализов ее нет, амбулаторная карта пуста. Хоть это надо было сделать…

Кокетка поморщилась и повела плечом.

— Мы не успевали, — сказала она. — Вы же медицинское учреждение, вот и сделайте.

— У нас нет лаборатории, — вздохнул Терехов. — Надо будет в город отправлять, это неделя минимум…

— Назначь-ка ей что-нибудь безобидное, — сказал он мне тут же, задержав в коридоре и взяв под локоть. — Я подпишу потом. Вот от парафиновых прогреваний никому еще вроде хуже не делалось…

Я кивнула, что поняла, но он все стоял рядом и держал меня за руку, будто сам не сознавая. Я подождала несколько секунд, потом высвободилась и ушла.

— Нравишься ты ему, — без симпатии объяснила мне Оля. — И Мишке нравишься. Я, как дура, кудри накручиваю, а они… Дурачьё. Впрочем, у медиков производственные романы недолгие, хотя и весьма приятные. Ну чего ты такими глазами смотришь? Девочка, что ли, ещё?

Я ей сказала, что, конечно же, нет, и я, можно сказать, опытная… дама с камелиями. Оля так смеялась, что у нее чай носом пошел.

* * *

Фаина и Мариночка были единственными детьми во всем заезде — санаторий, парк, подземные угодья, и среди толпы кашляющих, озабоченных взрослых только эти две девочки. Казалось бы — совсем ничего общего не было у них: одна — избалованная принцесса из семьи «со связями», другая — нелюбимый больной подкидыш. Но они быстро подружились и проводили вместе много времени — Кокетка морщилась, но напрямую дочери не запрещала «привечать дурочку», расценив умение общаться «даже с такими» как полезный навык для ее будущей элитной карьеры.

* * *

Вот Кокетка сидит в кресле на балконе, рядом — Миша Изюбрин. Они негромко о чем-то разговаривают, она улыбается, то и дело поправляет прическу, он цедит томатный сок из высокого стакана и смотрит на девочек в саду — те играют в догонялки-прятки, смеются, высокие голоса гуляют между пушистых, пару лет назад высаженных елей. Миша щурится, явно в плену какой-то мысли. Я вежливо откашливаюсь, он поворачивается, улыбается мне, прощается с Кокеткой и уходит. Кокетка недовольна.

— Чего вам? — спрашивает она.

Я объясняю, что наблюдаю за Фаиной с самого начала заезда, и меня беспокоит, что девочка все худеет и бледнеет, хотя и хорошо питается.

— Может быть, ей не следует больше спускаться в шахту? — предлагаю я. — Она там боится, а по респираторной части у нее все в порядке, так что пользы особой нет. Пусть ночует в вашем номере здесь в санатории, побольше времени проводит на воздухе, девочка она уже большая, персонал за ней присмотрит…

— А вы что же, врач? — спрашивает Кокетка надменно. — Вот и держите свое мнение при себе, носик конопатый не суйте не в свое дело. Вас в училище научили клизмы ставить и полы с хлоркой драить, этим и занимайтесь… Моя дочь при мне будет, я с нее глаз не спущу!

* * *

Я несу амбулаторную карту Фаины на подпись главврачу и замираю перед дверью — за ней громкие, сердитые голоса, я много раз слышала, как Терехов кричит на подчиненных, но впервые слышу, как на него орут в ответ.

— Я вашего разрешения для проформы спрашиваю, Сергей Дмитриевич! Я уже позвонил, мне уже все утвердили! Через две недели мой научный руководитель приезжает, у меня уже будут предварительные результаты! Да и девчонка эта — кому она нужна-то? Какая у нее цель в жизни? Почему на нее советская медицина должна столько ресурса тратить, без всякой ответной пользы?

Голос Терехова бел от ненависти.

— Это, Мишенька, знаешь чья риторика? Знаешь? Я от таких, как ты, сволочь, Штуттгоф освобождал. Какое там мыло варили, а?

Мишин голос тут же меняет тональность, звучит испуганно.

— Да вы что же, Сергей Дмитриевич? Я, что ли, ребенку этому зла желаю? Вы за кого меня принимаете? Я себе препарат синей соли вводил, себе самому, понимаете? И вот стою перед вами, а вы меня… с фашистами… А если ей поможет? Какие у нее иначе перспективы со здоровьем-то? Вы же сами сокрушались…

— Нет! — говорит Терехов, слово тяжелое и окончательное. Я потихоньку ретируюсь, а то еще подумают, что я под дверями подслушиваю.

* * *

Не вышло у Терехова Мишу остановить и запретить ему Мариночку трогать. Да он и сам знал — заранее бутылку водки в морозилку сунул, попросил меня бутербродов принести и стал звонка ждать. Долго не пришлось — позвонили тем же вечером.

Миша стал Мариночку каждое утро в процедурную уводить — ненадолго, минут на десять.

— Пройдемте, мамзель, — говорил он ей после завтрака, и она, хихикая, бежала за ним радостно, только что хвостиком не помахивала. Толстая, маленькая, платье казенное, куцые рыжие косички прыгают…

— Не переживай, Бетка, хорошо все с девчонкой будет, — Миша от меня отмахивался, как от мухи. — С завтрашнего дня бери кровь у нее каждое утро, мочу на сахар — перед уколом инсулина, не после. Ну знаю я, что ты не дура, чего ты. Вот эти бланки оформляй с анализами, курьер будет каждое утро за образцами приезжать, а лаборатория тут же делать и по телефону результаты диктовать. Вот сюда записывать будешь, в эти графы…

На синих бланках — надпись «СРОЧНО» и печать Института экспериментальной медицины Академии медицинских наук СССР.

* * *

В сестринской звенит будильник — закончились прогревания, пора снимать парафин. Оля вскакивает, но я машу ей рукой — сиди, отдыхай, все утро промаялась с приступом у пожилого колхозника, устала. Я вхожу в кабинет — Фаина и Мариночка лежат на соседних койках, на груди у каждой — тяжелые мягкие пласты парафина в брезентовых клеенках, прикрытые одеялом. Между кроватями занавеска, но девочки отодвинули ее и смотрят друг на друга, зеркально повернув головы. Они не двигаются, будто играют в «гляделки», кто первой моргнет.

«Ну что, хорошо погрелись?» застывает у меня во рту, потому что что-то в этой сцене неправильно, странно — девочки не двигаются, глаза их расширены, словно на месте другой увидели они что-то удивительное, чудесное и немного страшное. Я стою в дверях, пауза длится, переходит порог МХАТовской. Мариночка протягивает через проход пухлую руку в веснушках, Фаина тянется к ней своей тонкой белой рукой. Мне хочется крикнуть, чтобы они остановились, я понимаю, что сейчас руки встретятся и замкнется электрическая цепь, а что она питает — я не знаю, но ничего хорошего. Детские пальцы встречаются, обе девочки дергаются, будто по ним и вправду пустили ток. Потом одновременно садятся и смотрят на меня. У Мариночки глаза светло-голубые, в светлых ресницах. У Фаины — желто-карие, ресницы темные и густые, будто накрашенные тушью. Я внезапно понимаю, какой невозможной красавицей станет эта девочка через несколько лет — как кинозвезда, как Софи Лорен.

— Они ждут, — говорят девочки совершенно синхронно, будто один голос разъят на два. — Они не совсем умерли, но совсем не живы. Они внизу.

— Где? — спрашиваю я, держась за дверной косяк.

— В темноте. В воде. В соли. Под горой они зовут.

Я понимаю, что это розыгрыш, ха-ха-ха, очень смешно — девчонки скучали, лежа полчаса под парафином и придумали надо мною подшутить.

— Ну, зовут и зовут, пусть их, — говорю бодро, шагаю наконец в комнату. — Давайте-ка снимать эти слои тяжеленные, на ужин сегодня котлеты и перловка вкусная…

— Она за твоим плечом, — говорят девочки. — Она не ушла в свет, не смогла тебя оставить. Всегда смотрит, всегда любит.

— Ну, хватит, — говорю я, разозлившись. — Пошутили, и будет…

— На корабле «Победа» остались без обеда, случилась беда — пропала еда. Ты съела, да? Открой рот, скажи «А», — говорят девочки, и тяжелые парафиновые компрессы падают у меня из рук, в голове темнеет. Я наклоняюсь и разнимаю детские руки. Девочки дышат глубоко и вдруг начинают смеяться — не синхронно, а нормально, каждая по-своему.

— Вот это да! — говорит Мариночка, отсмеявшись.

— А кроме перловки есть другой гарнир? — спрашивает Фаина. — Меня от перловки тошнит. Меня вообще от всего тошнит последнее время, особенно утром.

У меня колени подгибаются от впечатлений, я сажусь с нею рядом на койку, прижимая к груди теплые, тяжелые шматы парафина.

— Завтра утром возьму у тебя тоже анализ крови, — говорю я Фаине строго. — Это не страшно, вот Мариночка подтвердит.

— Не страшно, — подтверждает Мариночка. — Нам с тобой теперь вообще ничего не страшно, да?

Страшно становится мне.

* * *

Следующим утром после завтрака девочек не могут найти. Кокетка визгливо требует, чтобы все побросали свои дела и пациентов, и Фаину отыскали немедленно. Миша нервничает — ему нужна Мариночка, у него график таинственных процедур.

— Пойди ты поищи, Бетка, — просит он. Мог бы и приказать, но просит.

— Пойду-найду, если расскажешь, что ты делаешь внизу у Хляби, — опять пытаюсь вызнать я. — И что ты колешь Марине Ивановой?

Миша устало вздыхает, грызет карандаш, которым писал в раздерганном карманном блокноте, мотает головой.

— Меньше знаешь — крепче спишь, — делится он со мною народной мудростью. — В саду поищи, а?

В углу сада, у самого бетонного забора с чугунной решеткой есть тайная полянка — я ее Мариночке еще весной показывала, там зелень густая и очень тихо, как в лесу. Я раздвигаю ветки черемухи, наклоняюсь, пролезаю между кустами. Девочки стоят в центре полянки и держатся за руки, а под их взглядом тяжеленная каменная ваза для цветов висит в воздухе сантиметрах в сорока от земли — я отчетливо вижу темный круг в траве, где она стояла.

Не отдавая себе в том отчета, я, комсомолка, поднимаю руку и крещусь, движением инстинктивным, автоматическим, будто бы прописанным во мне десятками православных поколений моих бабушек.

— Девочки, — говорю я, потому что надо же что-то сказать. Мариночка и Фаина поворачиваются ко мне синхронно, как одна — они тут же отпускают руки и ваза падает вниз. Качается, кренится набок, но выстаивает, чуть в сторону от места, где стояла до того. Даже не трескается.

Я тупо смотрю на девочек, на круг земли в траве, на вазу. Думаю — жалко, что не разбилась, редкого уродства вещь, немудрено, что засунули ее в самый угол сада. Работа нашего умельца Федорчука. Резные ленты, бантики, шишковатый чей-то профиль на боку. Я вдруг понимаю, что по замыслу автора это — Владимир Ильич Ленин, только похожий на самого Федорчука, носатый и скуластый, и сгибаюсь пополам от смеха.

— Вы чего, Победа Денисовна? — беспокоится Мариночка.

Я объясняю, девочки тоже начинают смеяться, мы хохочем до слез, мама моя про такие состояния говорила «смешинка в рот попала», когда уже живот от смеха болит, а остановиться никак.

— Тебя доктор Изюбрин ищет, — говорю я Мариночке. Пока идем к санаторию, пристаю к ней с вопросами. Она отвечает охотно и весело. Миша (симпомпончик!) колет ей в вену странный ярко-голубой (навроде купороса, но говорит, что не купорос) препарат, постепенно увеличивая дозу (вчера уже почти полный шприц был). За доставленное неудобство (обходительный!) Миша дает шоколадную конфету (говорит, что для диабета ничего). И чувствует она себя последние дни все лучше и лучше (а что голова болеть начинает сильно, то тройчатку выпить, все и проходит).

Кокетка стоит на террасе и, нервно оглядываясь, смотрит в сад.

— Меня потеряла, — говорит Фаина сквозь зубы.

* * *

Я иду в кабинет к главврачу с двумя проблемами. На самом деле их три, но третья — невероятные вещи, которые происходят, когда маленькие ведьмы берутся за руки — настолько огромна, что как говорить о ней, я не знаю и никому не доверяю настолько, чтобы рассказать. Пожалуй, и сама себе не доверяю.

— Войдите, — кричит Терехов в ответ на мой стук. Я вхожу и с порога чувствую, насколько он пьян. Воздух спертый, струи перегара ползают по кабинету, как потертые зеленые змии.

— Чего тебе, комсомолочка? Ну, не смотри так, выходной у меня сегодня. Но граница на замке — моя будущая смена, Мишенька, сегодня на дежурстве. Внизу, вроде. А наверху кто? Лапоть… Топоть… Копотько же, тьфу, не выговоришь…

— Первым делом давайте окно откроем, — говорю и делаю. За окном — нежный осенний вечер, в тепле которого уже чувствуется запах будущей зимы.

Я рассказываю Терехову про Мариночкины головные боли, про Мишины шоколадные взятки и про анализ крови Фаины, который я контрабандой отправила в лабораторию со срочным синеньким бланком.

— И сколько ей? Пятнадцать? Ну, рановато еще… И мать ей, конечно, трепку задаст. Но, думаю, все выживут. Что же до Ивановой… эк у них в детдоме с фантазией на фамилии небогато… То можно сказать, по поводу этой проблемы я и пью… Решить никак не могу, нет моей власти. А свербит, свербит… Я же, знаешь, Штуттгоф освобождал…

И тянется меня обнять пьяными руками.

— Знаю, — говорю, отстраняясь. — Там было мыло. Еще знаю, что когда с детьми что-то плохое происходит, а взрослые помочь не могут — то есть без ущерба для себя не могут, но вообще-то могут — то они очень часто от этого противоречия выпивкой лечатся. Но знаете что, Сергей Дмитриевич? Я теперь и сама взрослая.

И иду к выходу. Думаю, что надо правдами или неправдами спуститься в Мишину лабораторию. Посмотреть, чем он там занимается, потом смесью лести и шантажа заставить его оставить Мариночку в покое. А заодно и у Хляби постоять.

— Эй, комсомолочка, — зовет меня Терехов. Я оборачиваюсь. Он выглядит уставшим и старым. — Ты вот кодовые имена всем даешь, да? У меня-то какое?

Я пожимаю плечами.

— Раньше было — Добрыня. Теперь не знаю даже.

— Как насчет «Слизняка»? Или «Старой тряпки»?

— Как скажете, Сергей Дмитриевич. — Я аккуратно закрываю за собой дверь кабинета.

* * *

Внизу, в «спелеологическом отделении», ночевало по сорок пациентов. Я думала так — сегодня в мое дежурство Кокетка и Фаина будут внизу, в своем «номере-люкс». Я зайду и скажу им то, что обязательно нужно сказать. Орать Кокетка при народе сильно постесняется, а пока время придет наверх подниматься, уже остынет, успокоится. Девочке же нужно на учет встать сразу, и так уже поздновато. Осмотр сделать, витамины начать принимать, питание скорректировать, со школой разобраться…

Сразу скажу, что я ошибалась. Кокетка выхватила у меня бланк с результатами анализа, поморгала на него несколько секунд и начала орать, эхо в ушах звенело.

— Как ты… Кто посмел? Ты с кем посмела?

— Ну, мне на который вопрос отвечать-то? — спросила Фаина негромко. Она сидела на краю кровати, спокойная и бледная. Кокетка подскочила и отвесила ей такую пощечину, что у девочки голова дернулась.

— Кто? Кто?!

Фаина подняла на мать больные, полные ненависти и смятения глаза.

— Дядя Женя, — сказала она. — Или мне его и в этой ситуации положено «папой» называть?

Кокетка захлебнулась визгом и несколько секунд молча булькала. Я начала подозревать, что мой план по тихому выяснению семейных отношений в подземной изоляции мог срикошетить.

— Лучше б я тебя придушила сразу, как родила, — зашипела наконец Кокетка. — Ты же, шалава маленькая, у меня под носом его окрутила. Лишь бы меня, меня побольнее ранить!

Фаина вскочила. Одна щека у нее была ярко-красной, другая — белее соли, глаза сверкали.

— Почему ты сразу меня обвиняешь? С чего ты взяла, что я этого хотела? Хоть бы раз в жизни ты обо мне подумала, а не о себе!

— Ну ничего, ничего… — Кокетка закивала, понизив голос. — Утром уезжаем. Я тебя, паразитку, сразу в областную гинекологию отвезу, у меня там Раиса Львовна, завотделением. На стол тебя тут же, и чтобы без наркоза! Завтра к обеду все уже кончено будет!

— Екатерина Сергеевна, вы что же такое говорите? — вмешиваюсь я. — Я понимаю, что вы в шоке, но у Фаины примерный срок — пять месяцев. Вопрос об аборте уже не стоит…

— А ты помолчи, сопливка конопатая! Как скажу, так всё и будет! Как мы будем от этого… избавляться — это пусть мой врач решает. А как я свою дочь наказывать буду — это уж я решу, — она повернулась к девочке, хищно осклабившись. — В школу и из школы… ни шагу никуда… книжки твои сожгу все… всё с балкона побросаю, что тебе дорого… глаз не спущу… Ты у меня, паршивка, по струнке ходить будешь, а то много я тебе воли дала…

— Нет, — сказала Фаина.

— Какое «нет»? — засмеялась Кокетка. — За «нет» будешь бита ремнем, красный узенький помнишь? «Мамочка, не красным, возьми папин широкий!» — заверещала она ломаным детским голосом.

Дверь за моей спиной осталась открытой. Женщины в теплых халатах с хмурым любопытством заглядывали в комнату, подошел крупный мужик в спортивном костюме, почесал пузо, спросил, что тут творится и кто орет.

— Чего вы все смотрите? — зашипела Кокетка, хватая свою сумку и запихивая в нее одежду со стула и косметичку. — Идите отсюда, мы сейчас же уедем, тихо будет… Эй, конопатая, ну-ка вызывай лифт!

Странно, но подъемник наверху тут же загрохотал, кто-то спускался в шахту. Кокетка продолжала собираться, бормоча.

— Опозорить она меня собралась… Ты врешь все про Женю, да? Нагуляла от одноклассника какого-то, за школой ноги раздвигала, да? А теперь врешь, чтобы меня ранить, сердце материнское порвать, неблагодарная тварь…

Фаина обошла ее по стеночке, выглянула в коридор. Мариночка шагнула вперед, потянулась к ее дрожащей руке. Фаина была бледна до прозрачности, как кристалл соли на свет, глаза казались огромными, темные волосы рассыпались по плечам.

— Не надо! — воскликнула я, но девочки взялись за руки и одновременно повернулись ко мне.

— Надо! — сказали они двойным голосом. Я задрожала.

— Идите спать, — сказали девочки толпе в коридоре. Люди без слова повернулись и разошлись, зевая и глядя прямо перед собою, будто сомнамбулы.

— А ну отойди от нее, дебилка рыжая, — велела Кокетка. — Не смей ее трогать, вшами детдомовкими делиться…

Девочки повернулись к ней — синхронно, слажено, с одинаковым выражением на лицах.

— Мариночка, Фаина! — взвизгнула я, чувствуя, как соляная порода под ногами мелко задрожала. — Девочки, мы под землей! Над нами тысячи тонн соли!

— Что тут происходит? — закричал из коридора Миша Изюбрин. — У нас землетрясение? Эвакуируемся?

В эту секунду с потолка камеры откололась тяжелая и плоская глыба соли и с глухим стуком впечаталась в макушку Кокетки, та странно как-то хрюкнула или всхрапнула и упала, как подкошенная. Миша бросился к ней.

— Да что ж тут такое? Тащи аптечку, Бетка! Что за чертовщина? Тут же крепко все, сто раз инженеры проверяли, и каждый месяц с инспекцией проходят!

Мы подняли Кокетку с пола и уложили на кровать — она была как тряпичная кукла, большая, тяжелая, мягкая. Я сбегала за бинтами и аптечкой — в коридорах было совершенно пусто и тихо, из-за занавесок то тут, то там раздавался храп, сопение, тихое сонное причмокивание, взрослые спали глубоким сном, как велели им дети. Самих девочек нигде видно не было.

— Черт, кровит сильно как, — бормотал Мишка, ощупывая края раны на Кокеткиной голове. — Череп вроде не проломлен, но сотрясение будет сильнейшее…

— И что тут у вас… у нас? Откуда боевые потери? — в дверях стоял Терехов, совершенно трезвый, пахнущий зубным порошком, будто и не он четыре часа назад сидел пьяный и расхристанный у себя в кабинете.

— Вы видели Фаину и Мариночку? Их нужно срочно найти и…

Я, конечно, не знала, что с ними следует срочно сделать. Успокоить и обнять? Напоить чаем с конфетами? Сжечь на костре? Развезти по разным концам страны и никогда, никогда не давать больше встретиться?

Терехов не успел ответить — в полной тишине загрохотал подъемник, бух-бух, поехал вниз. Терехов и Мишка оба резко дернули головой, заговорили, перебивая друг друга.

— Как это он? Куда?

— Кто?

— Он же без ключа не едет, а мой у меня!

— Мой вот! Запасные наверху в сейфе и у меня в кабинете… Здесь еще у кого есть? Или подъемник напрямую замкнуть как-то можно?

— Да и кто тут сейчас Кулибин-то у нас, проводку замыкать? Спящие астматики да две испуганных девчонки, у одной на глазах чуть мать не убило!

— Девочки и уехали на лифте, — устало сказала я, подтыкая бинт, которым закончила заматывать Кокеткину голову. — Вниз уехали, к Хляби. Но насчет испуганных, думаю, верно. Им страшно.

— А ключ? — не унимался Миша, потрясая своей связкой. — Ключ же нужен!

— Им не нужен.

— Говори, — велел Терехов. Я вздохнула, помотала головой и поправила раненой подушку. Сергей Дмитриевич подошел, чуть приподнял меня за плечи и аккуратно, но сильно встряхнул, глядя в глаза. — Говори, — повторил он. — Ты мне вообще веришь, Победа? Веришь?

Я заговорила, не отрывая взгляда от его светло-серых, усталых глаз. Закончила — тихо стало, из звуков только хрипы Кокетки, подъемник уже вниз спустился и затих.

* * *

— И что теперь? — прервал молчание Терехов. — Они внизу, нормальная жизнь наверху, а мы посередине застряли? И нам ни туда, ни сюда? Песня какая-то есть про это, Бернес, вроде, поет…

— Есть и другой спуск, — сказал Миша после долгой паузы, — узкий ствол, старый, царской постройки — там кое-где ступеньки, а есть участки, где скобы в стену вбиты. Я лазил пару раз, когда надо было отсюда… быстро и потихоньку. Страшновато первый раз, потом ничего. Полезем, Сергей Дмитриевич?

— Победу здесь оставить надо, — сказал Терехов, на меня не глядя, поправляя Кокетке одеяло. — Не бросим же мы раненую женщину одну!

— Вот еще, пусть спускается, — Мишка на меня тоже не смотрел, будто они обсуждали, брать ли с собою громоздкий, но потенциально полезный какой-то инвентарь, вроде совковой лопаты. — Мы подъемник запустим, а она за девочками присмотрит.

— А с раненой кто останется? Больше же никого из наших нет, весь медперсонал наверху?

— Вообще-то есть… Оля Дронова тоже тут, внизу, — Мишка сказал, откашлявшись. — У нее же выходной, она спустилась со мной… за компанию отдежурить. Сейчас позову, скажу, чтобы… одевалась, ну…

Вышел, на меня не глядя. Оля тут же прибежала, растрепанная, чуть покрасневшая, мне улыбнулась неловко: «ну а чего такого-то?» Я плечами пожала: «ничего, конечно». Ввели ее в приблизительный курс ситуации и оставили сидеть с Кокеткой — пока мы спустимся по запасному стволу, найдем сбежавших девочек и вернемся с подъемником, чтобы можно было поднять пострадавшую наверх и отправить в больницу.

* * *

— Чего это никто не проснулся? Такой шум-гам, а все сопят себе в две дырочки! — удивился вслух Миша, отодвигая решетку с большим знаком «Не входить! Опасно для жизни!» и проводя нас лабиринтом коридоров. Здесь не было света, кроме туристического фонарика, который Миша нес в руке. Я озиралась, жалея, что по античному примеру не привязала к решетке моток веревки, чтобы потом найти путь обратно. Веревки у меня не было, но, наверное, можно было зацепить чулки, и пусть себе распускаются.

— Что, Бетка, заблудиться боишься? Тут все просто — по Маяковскому идем! — он поднял лампу повыше. — Грудью вперёд бравой! Флагами небо оклеивай! Кто там шагает правой? Левой! Левой! Левой! То есть один правый поворот, потом три левых. Обратно — наоборот. Запомнила? Главное про грудь запомни. Она у тебя бравая?

— Прекрати трепаться, Михаил, — сказал Терехов мрачно. Он шел последним и хромал сильнее обычного.

— Как это вы так быстро… вернулись в строй, Сергей Дмитриевич? — язвительно спросил Миша. — Я к вам заглядывал за подписью прежде чем вниз на дежурство ехать, вы были… в некондиции, мягко говоря.

— Как-как… каком кверху, — мрачно сказал тот. — Добрел до процедурной, порылся в шкафах, сел и прокапался, чем бог послал… Физраствор у тебя из ящика взял, говорю тебе, чтоб не искал потом, если у тебя там опись ведется.

Миша остановился, как вкопанный, я влетела в его жесткую спину.

— Ой!

Он медленно повернулся.

— У меня там физраствор был особый, — сказал он негромко. — Из синей соли.

— Ну, значит, и я теперь твой подопытный морской свин, — медленно кивнул Терехов. — Можешь мне потом давление померить и в глаза заглянуть, разрешаю. А сейчас давай, товарищ Изюбрин, пошевеливайся. Девочки там уже наверняка страху натерпелись, пожалели, что вниз, а не наверх на подъемнике сбежали.

— Что теперь с Фаиной будет? — спросила я, пока Мишка возился со старой, покореженной деревянной дверью, покрытой белыми наростами и потеками соли.

Терехов пожал плечами.

— Не нам знать, комсомолочка. У нее своя жизнь и судьба. Наша задача — лечить людям легкие и бронхи. Остальное — они пусть сами.

* * *

Лаз вниз узок, как старый колодец у бабушки в деревне, куда я в незапамятном детстве когда-то спускалась за упавшей курицей. Я тогда ободрала руку о ржавую скобу и две недели страшно боялась умереть от столбняка, даже спала плохо. А сломавшая ногу, но героически спасенная мною курица назавтра же оказалась в супе — я тогда на бабушку очень обиделась, мама меня утешала.

Мишка лезет первым, потом я, Терехов последним, «чтобы не задерживать». Я по дыханию его слышу, как у него сильно нога разболелась, сухожилие простреленное не хочет через ступеньку усилие принимать, протестует. Он все сильнее отстает.

— Видишь, Бетка, какой я джентльмен, — начинает опять ерничать Миша. — Первым спускаюсь — а вверх не смотрю усиленно, чтобы не оскоромиться лицезрением твоих панталон…

— Лягни-ка его от меня, комсомолочка…

— Что такое синяя соль? — перебиваю обоих. — В информационном плакате было что-то про ископаемые водоросли, меняющие кристаллическую структуру соли. И что эта соль по-особенному воздействует на живые ткани…

— Не только на живые, — говорит Мишка после долгой паузы. — На мертвые тоже. Вот воздействие это и изучаем…

Я промахиваюсь ногой мимо ступеньки, наступаю ему на голову, Мишка бесцеремонно меня хватает за щиколотку и ногу возвращает на место.

— Хочешь на шею мне сесть, Бетка? Поаккуратнее-ка. У меня тут пока лаборатория маленькая совсем, экспериментальная. Обкатываем проект, но результаты уже есть, удивительные. Товарищ Азоян будет после нового года с докладом в Ленинграде выступать. К лету следующему будут нам ресурсы, сотрудники, оборудование… Грядут тучные годы!

— А санаторий?

— Ну, может оставят Соляшку работать в штатном режиме. А может и прикроют — сделают из нее НИИ нам, штат, оклады, проекты. Пойдешь ко мне лаборанткой? Интересно — закачаешься!

— Эк ты, Михаил, развернулся со шкурой неубитого медведя! — звучит сверху мрачный голос Терехова. — Уже и Нью-Васюки построил, с регулярным отправлением самолетов и дирижаблей во все концы света…

— Свет! — говорю я, глядя вниз, мимо Мишкиной коротко стриженной головы. — Откуда свет? Мы уже почти спустились?

— Да, — кивает Мишка. — А свет — лампы, прожекторы, я их не выключаю, зачем.

— Не бережешь электроэнергию? Что, страшновато в полную темноту спускаться?

— Да, — просто и коротко отвечает Изюбрин. — В темноте их громче слышно. Ну, да вы сейчас и сами поймете, Сергей Дмитриевич. Синяя соль быстро абсорбируется тканями…

Он спрыгивает на соляной пол, поддерживает меня за талию, помогая спуститься.

— Меня ждать не смейте, — сквозь зубы говорит сверху Терехов. — Идите, ищите девчонок.

* * *

Все три железные двери распахнуты, Миша ахает и бежит мимо, к Хляби. Я заглядываю — проклятое любопытство, восьмая жена Синей Бороды мне свидетель. За одной генератор пыхтит в свете желтой лампочки, старательно и скучно. За второй — неопрятная лаборатория, везде окурки, на длинной столешнице вдоль соляной стены — кюветы, банки, пробирки с червяками какими-то. За третьей — то же, только еще и бутыли рассола, и вправду похожего на раствор медного купороса, каким бабушка моя когда-то виноградную лозу опрыскивала. Поперек камеры стоит ширма — точно за такой же я все детство в углу спала у нас в коммуналке. Как во сне подхожу, сдвигаю ширму, какой-то частью разума ожидая увидеть свою старую комнату, и полосатый плед, который мама связала крючком, и неказистого Митю — набивного рыжего песика, без которого я не засыпала когда-то. Но в детство не вернуться, ширма оказывается не волшебной, а просто стандартной, за нею — стеллаж с банками, большими, как в Кунсткамере. На нижней полке все банки пусты. На верхней — три пустых, в одной неприятного вида распухшая белесая рыба, в другой — два бельчонка, маленьких, жалких, мертвых. На средней полке банка одна, и в ней — человеческая голова. Это Худо, которого я на всю жизнь запомнила, которого я за руку держала, пока он умирал. Волосы отросли за полгода, вьются в синей жидкости, щеки ввалились, припухшие веки смежены в гримасе страдания. Я смотрю на него и вдруг понимаю, что сплю — потому что как иначе такое может быть? И повинуясь логике сна, я с такой предельной ясностью знаю, что голова сейчас откроет глаза и на меня взглянет, что закусываю губу от ужаса и начинаю пятиться, не глядя больше на банку, чтобы ни в коем случае этого не увидеть.

— Бетка! Ты чего?

Миша ловит меня за плечи — я спиной в него влетаю, он жесткий и настоящий, во сне таких не бывает. Смотрю на него с ужасом, как на доктора Франкенштейна, дергаюсь, когда он меня за руку берет.

— Худо… — говорю я. — Голова…

— Ну что — Худо? Он умер, ему все равно уже. Родственников не осталось. Он, может, и добровольно бы завещал тело науке, только не успел, понимаешь? Ну чего ты зубами стучишь, ты же медработник, у вас же была практика в морге…

Он аккуратно прикрывает дверь, я не успеваю взглянуть напоследок, закрыты ли по-прежнему глаза Худо.

— Пойдем, Бетка, нужна твоя помощь.

— Ты нашел девочек?

— Чего их искать-то, они вон стоят на мостках над Хлябью. Но я подойти не могу — они зовут так, что у меня голова лопаться начинает с каждым шагом к ним. Поэтому ты иди, ты же не слышишь…

— Кого зовут?

Мишка вздыхает, дергает из кармана уже обгрызенный карандаш, нервно кусает его, как папиросу.

— Каторжан из озера, — наконец говорит он. — Ну чего ты смотришь так, ты нам тоже бредятины понарассказывала, должна понимать… Я когда соль себе ввел несколько раз, стал их слышать тут, внизу. Но внимания стараюсь не обращать — у меня свои дела, они за моими мыслями все равно не успевают и не понимают их. У них-то все происходит как в замедленной в десять раз съемке, и мысли, и понимание. Так что… ну фонит себе эхо в голове и фонит, у меня свой проект, исследования, амбиции, наука, не до них мне. Да и кто поверил бы… Проще игнорировать.

Я отстраняюсь от него. Прохожу по коридору и выхожу в огромную пустую черноту подземного зала со странным, щемящим чувством возвращения домой. Будто мама поворачивает ключ в замке, а я сквозь сон слышу. Будто я нашла те вырванные страницы из «Аэлиты» — и наконец прочитала всю историю. Будто то, чего я всю жизнь ждала и хотела — здесь, вот оно, передо мною, руку протяни, и больше не нужно бояться и тосковать, потому что все вот-вот закончится и перестанет иметь значение.

Мостик над Хлябью — трехметровая царапина от края бесконечного черного стекла. Фаина и Мариночка стоят на самом краю, держат друг друга плечо к плечу, вторая рука в воздухе, будто пытаются они объять необъятное подгорное пространство. Рыжие волосы мешаются с черными в порывах ветра, которого здесь быть не может, откуда ему, но вот уже и я чувствую ветер на своем лице — соленый, теплый, как близкое дыхание большого зверя. Поверхность озера уже не зеркало — по ней идут волны, вода дрожит, качает хлипкий мостик.

— Мариночка! — зову я, — Фаина!

Девочки оборачиваются и улыбаются мне одинаковыми улыбками.

— Они поднимаются, — говорят они двойным голосом. — Мы позвали и они идут. За нами.

— Но зачем же?

Девочки разнимают руки и смотрят на меня.

— Я никогда не была счастлива, — говорит Фаина, девочка из семьи с привилегиями, связями, богатством, всеобщим восхищением и завистью. — Всегда под чужой волей, ни покоя, ни радости… Хочу, чтобы это кончилось. А вот это, — она показывает на свой живот, где, ни о чем не ведая, спит навязанный ей чужим желанием младенец, — чтобы и не начиналось.

— Я всегда была счастлива, — говорит Мариночка, дочь алкоголички, полузамерзшая малютка, подброшенная под дверь сельпо, выросшая в казенных стенах, два укола в день, приступы астмы, клиническая смерть, в школе тройки с натяжкой, «что с нее взять, ясно же, что будущая дворничиха». — И хочу, чтобы это не кончалось…

В нижних слоях воды разливается неяркое синеватое свечение, волны усиливаются, мостки скрипят. Дрожит все огромное пространство, будто что-то огромное встает из камня, воздух и вода вибрируют.

— Ну надо же! — говорит хриплый голос за моим плечом. Терехов смотрит вокруг расширенными глазами, на его лице — неверие и восторг. Я вижу сквозь его взрослое, уставшее лицо коротко стриженного щербатого мальчишку со старой фотографии («Сереженька с мамой, 1930, Алушта»), которую он держит на столе, под толстым потрепанным томом «Пульмонологии».

— Я слышу! Я их слышу! Понимаешь, что это значит, комсомолочка? Что жизнь — не просто способ существования белковых тел! Что есть многое на свете, друг Горацио. Ну надо же!

Он порывисто обнимает меня. Мостки перед нами трещат и вдруг начинают ходить ходуном. Девочки визжат, Мариночка падает на край, Фаину отбрасывает от нее, она перекатывается и без всплеска уходит в воду.

— Нет! — кричит Терехов, кидается к Хляби, но нога его не слушается, подгибается, он падает набок. Я бегу к мосткам, доски расходятся под ногами, но я за себя не боюсь, будто бы ничего по-настоящему плохого со мною случиться не может, и если что, то я смогу проснуться. За девочек, однако, страшно. Фаина лежит в воде под поверхностью, ее темные волосы плывут вокруг головы, под нею — голубое сияние. Она смотрит прямо на меня, улыбается. Изо рта и носа у нее идут пузыри, грудь поднимается — она набирает полные легкие ледяной воды, но выражение ее лица не меняется. Фаина протягивает тонкую белую руку к Мариночке — медленным, плавным, необратимым движением. Кисть поднимается из воды, с нее падают капли и катятся по поверхности, будто масло.

— Иду, иду, — говорит Мариночка как-то немножко сварливо, что, мол, ее торопят, отпускает край деревянного настила и тоже уходит в воду. Переворачивается, смотрит на меня из-под воды. Ее кожа в синеватом свечении кажется серой, будто она давно уже умерла, утонула. Девочки берутся за руки, по воде проходит разряд, гора над нами дрожит все сильнее. Из синего свечения в глубине проступают лица — неживые, не мертвые, даже уже не человеческие. Провалы глаз, провалы ртов, водовороты длинных волос. Марсиане из ледяной глубины, и туда, к ним, начинают погружаться мои девочки — еще живые, еще теплые, ведь прошло меньше минуты, а вода в бутылке замерзает за три…

Мне хочется перекреститься, хочется грязно-прегрязно выругаться, хочется позвать маму. Но я просто дышу несколько раз глубоко и быстро, набираю полную грудь воздуха и прыгаю в Хлябь — рыбкой, сильно оттолкнувшись, чтобы сразу уйти поглубже и ухватить девчонок, до того, как меня обездвижит холод. А дальше как уж пойдет.

Если я скажу «вода ледяная, она обжигает, мне делается очень больно» — все будет не то, потому что это просто слова, выстроенные в цепочку моим разумом, они не передают того, как это ощущается. Говорят, во вселенной есть «черные звезды», мертвые, вывернувшиеся наизнанку, ставшие дырами в пространстве и времени, в которых на самом деле нет ни того ни другого, только гравитация и тьма. И меня Хлябь тут же всю перемешивает, кожа становится болью, зрение — льдом, разум и намерение выворачиваются наизнанку. Я застываю кристаллом синей соли — прошло всего несколько секунд, но время не имеет значения, химическая реакция мгновенна и необратима. Холодные струи трогают мое лицо, теплые ладони гладят мое сознание.

И вдруг все кончается — из блаженного синего потока меня грубо дергают вверх, как рыбешку, пойманную на блесну, подсекает с пирса босоногий рыбачок — резко, нетерпеливо, неумело. Толчок, боль, усилие — я лежу на самом краю мостика над Хлябью, обнимаю что-то большое, холодное, тяжелое. Изо рта у меня льется и льется соленая вода, ртутными каплями катается по поверхности озера. Свечение внизу начинает угасать, прожекторы трещат, мигают, их свет переходит в звук, распиливает мой череп вдоль, потом поперек.

— Бетка! — кричит мне кто-то с другого конца мира. — Бетка, шевелись же!

Меня бьют по щекам. В воде я вижу уходящего в глубину Терехова — его голова запрокинута, глаза широко раскрыты, он смотрит на меня сквозь воду, и смотрит, и смотрит…

— Не уходите! — кричу я ему беззвучно. — Не смейте умирать! Не оставляйте меня насовсем!

— Не насовсем, — хрипло шепчет он у меня в голове. — Насовсем никто не умирает, глупая, глупая комсомолочка. Тебе же показали, как оно…

Я хочу еще ему что-то сказать, но меня рвет и рвет холодной соленой водой. Свет трещит, мигает и гаснет. Миша Изюбрин кричит на меня, что-то вроде «шевелись же» и «не спи! Не смей спать!» и еще что-то совсем неприличное, от чего я начинаю смеяться, и на губах у меня от смеха лопаются соленые пузыри — то ли вода из Хляби, то ли кровь из легких. Меня куда-то тащат спиной вперед, ноги волочатся по соли, я держу свою тяжелую ношу, та тоже булькает, я не знаю, кто это, которая из девочек, но, кажется, живая. Луч фонарика разрезает темноту, как нож — сочный арбуз. Темнота лопается. Бу-бу-бу, — заводится мотор подъемника.

— Вода поднимается, — говорит Миша. — Черт, быстро поднимается… Лаборатория моя… Препараты мои… Пласты синей соли… Бетка, ну шевели же булками, затаскивай девчонку на платформу…

Мы едем вверх — а Хлябь идет за нами, темные руки тянутся к платформе подъемника, трогают мотор, гладят меня по волосам.

— Соберись, доченька, — говорит моя мама, которой давно нет, но на самом деле она всегда со мною, всегда во мне. — Давай же. Давай, хорошая моя. Ты же у меня умница.

— Приходи в себя, комсомолочка, — говорит Терехов, мой Добрыня, который здесь, он еще есть, но уже не в человеческом мире. — Спелеологическое отделение эвакуировать надо, срочно. Сорок человек, одна — раненая. Без тебя будет на порядок сложнее. Ты же у меня умница.

Я сажусь ровнее и начинаю усиленно, глубоко дышать, чтобы прояснилось в голове. Одежда на мне — холодная корка соли, жесткая и ломкая, как белье на морозе. Лифт выезжает на свет, я смотрю на девочку, чья голова лежит на моих коленях, кого я успела ухватить, прежде чем за мною нырнул Сергей Дмитриевич и вытолкнул нас наверх, а сам уже не смог выбраться… Это Мариночка. Рыжие волосы кажутся черными от воды, кожа белее мела, глаза закрыты и бегают туда-сюда под веками, будто видит она какой-то глубокий сон. К лифту выбегает Оля — на ней лица нет, она всплескивает руками, кричит на нас, захлебываясь словами и своим страхом.

— Что же так долго! Тут землетрясение! А никто не просыпается, я уже и трясла их, и кричала! Вейсман ваша в себя тоже не приходит! Лежит как мертвая, разве что дышит еще потихоньку! Мишка, что… Почему Беда такая мокрая? Где Фаина? А Терехов???

Она закусывает губу и дрожит.

— Воды поднимаются, — говорю я громко, — Нужно срочно всех эвакуировать. Клеть поднимает пятнадцать человек за раз… Четыре минуты вверх, три вниз… Три ходки… Вода до этого уровня дойдет где-то через полчаса, да, Миш?

Тот кивает, будто через силу, его лицо искажено гримасой, по щекам текут слезы, нос покраснел.

— Должны успеть, если быстро.

Я наклоняюсь к спящей девочке.

— Марина! Мариночка! Скажи всем, чтобы просыпались. Прямо сейчас. Ты и одна сможешь, я знаю… Давай же! Иначе будет поздно!

Девочка стонет сквозь сон, выгибается, как больные столбняком на картинках. И падает, обмякшая, спит дальше.

— Что происходит? — слышится из-за перегородок и занавесок.

— Землетрясение?

— Бля, чо за херня, ребята?

— Эй, поаккуратнее с выражениями, здесь женщины!

— Что за ерунда, товарищи? Меня же уверяли специалисты, что здесь невозможно землетрясение!

Я глажу Мариночку по застывшим соленой коркой волосам, целую в бледный лоб.

— Молодец, — говорю я ей тихо. — Спасибо.

Поднимаюсь, глубоко вздыхаю, киваю Оле — помогай. Мой голос громкий, уверенный, спокойный.

— Так, товарищи, у нас произошла непредвиденная ситуация, вызванная природными явлениями. Сейчас мы разделим вас на три группы и начнем подниматься наверх, у каждой группы будет сопровождающий из медперсонала, наверху вам нужно будут пересечь парк и подняться в свой номер в наземном корпусе санатория. Непосредственной опасности нет, я повторяю — непосредственной…

* * *

Мы успели эвакуировать всех.

Воды Хляби чуть не дошли до второго уровня — если заглянуть в шахту, по которой мы спускались вниз, черная вода плескалась в метре или полутора от первой скобы. Я была там, когда мы спускались вывозить из шахты оборудование и прочую собственность Минздрава — потихоньку улизнула, прошла по коридору (право — три раза лево) и долго сидела на краю, светила фонариком в воду. Звала Терехова, звала Фаину, чувствовала, что схожу с ума.

Приезжали товарищи из Минздрава, решено было санаторий совсем не закрывать, а начать монтаж соляных камер в наземном корпусе, используя пласты с верхних выработок — получать лечение без шахт, воздух прогонять через соль, стены из соли — почти то же самое, только никуда спускаться не надо, безопасно и нестрашно. И без риска внезапного подъема подземных вод в будущем.

Мишу Изюбрина не назначили главврачом. Научный проект его был закрыт, концы в воду. Возможности добывать синюю соль больше не было никакой, в незатопленных верхних выработках ее и не находили никогда. Но через пару месяцев Мишу вызвали в Ленинград, на хорошую должность в Институте экспериментальной медицины, с перспективой заграничных командировок.

— Поедешь со мной, Бетка?

— Олю позови, — сказала я, передернув плечами, чтобы он руку убрал.

Он вздохнул, полез за папиросами.

— Оль на свете много, а ты, Бетка, одна, — сказал он. Я ничего не ответила, мы долго молча сидели рядом на лавочке в саду, пока совсем не замерзли. Наутро он уехал.

* * *

Кокетка долго не приходила в себя, около месяца в больнице пробыла без улучшений, потом стала глаза открывать, говорить потихоньку, к Новому году вроде и ходить опять начала. Про дочь же из-за травмы головного мозга она при этом начисто забыла, будто кто-то ей память ластиком подтер, а если ее прямо спрашивали — начинала моргать, напряженно о чем-то думать, потом облегченно говорила, что детей у нее никогда не было, но если бы дочка, она бы ее Фаиной назвала, красивое имя.

Мариночка, конечно, вернулась в детдом. Характер у нее сильно изменился, она стала спокойной и задумчивой, полюбила читать. Учителя удивлялись не на шутку — отставание в развитии за полгода совершенно исчезло, потом уже и пятерки пошли, и углубленное изучение предметов, даже журналисты приезжали из областной газеты Мариночку расспрашивать и в пример приводить. «Сила духа пионерки» статья называлась. Диабет у нее к тому времени тоже уже исчез, но об этом-то чуде врачи помалкивали — так как чудес не бывает, то значит болезнь изначально неправильно диагностировали и напрасно бедного ребенка двенадцать лет пичкали уколами.

* * *

Прошло десять лет, вот я опять Великих Солях и, как много раз до этого, несу букет цветов к бывшему входу в шахту. Астры. Мне почему-то кажется, что он любил астры.

Санаторий «Соляшка», СППЛХРЗ № 3 наш, год уже как закрылся «из-за сложностей в эксплуатации» и как-то удивительно быстро пришел в запустение. Сад разросся, на дорожках одуванчики прорастают сквозь треснутые плиты — октябрь стоит теплый, как тогда.

У заколоченного входа сидит девушка — высокая, худая, очень симпатичная, в темной рубашке и джинсах. Курит и руками размахивает, будто разговаривая с кем-то невидимым, но хорошо знакомым.

— Победа Денисовна! — окликает она меня, поднимаясь. Я ахаю. Мариночка сильно вытянулась, от нездоровой щенячьей полноты ее и следа не осталось. Кожа посветлела, волосы сделались темнее — она похожа на Фаину, будто часть ее в себя впитала.

— Так и есть, — кивает Мариночка. — Фаинка же тут, под горою. Все они. Ждут. Они же не мертвые… Не живые тоже, конечно. В другом агрегатном состоянии, понимаешь? Синяя соль — ниточка, протянутая к нам другой жизнью из немыслимо древнего прошлого. Эти водоросли — они были… почти разумны, но не так, как люди. Немножко как пчелы, наверное. Общность. И часть ее осталась в кристаллах, записалась, как звук на пластинку. Или, знаешь, сейчас и данные начинают на магнитные носители записывать. Я сюда часто приезжаю, чтобы с Фаинкой разговаривать. Мы же с нею… ну, как объяснить. Мы — одно. Только она теперь медленно так мыслит, медленно, и вместе со всеми. Я иногда палатку здесь ставлю и сплю по несколько дней — тогда у нас хорошо выходит, почти как раньше. В этом году только не могу — последняя сессия, аспирантура… Я в Москве доучиваюсь на химика, не знаю, куда пошлют по распределению, как часто можно будет сюда приезжать. Мне ведь все время хочется вниз, в холод — туда, к ним. Как жажда, знаешь. Но они не позволяют, говорят — еще не время. А когда оно придет, — Мариночка приседает перед заколоченной дверью, просовывает пальцы в щель под нею, и, пошарив, вытаскивает завернутую в брезент монтировку, — я знаю, как к ним спуститься…

Я качаю головой, глядя на нее, как на сумасшедшую. Ведь все, что было невозможного в случившемся, мой разум давно уже затер, сгладил, накрыл салфеточками, связанными из подручных объяснений. В конце концов, я тогда часа четыре давала показания в милиции, мы же все утвердили — про внезапную природную катастрофу, связанную с сейсмологической активностью, подъем подземных вод, несчастный случай, оборвавший жизнь Фаины Вейсман, самоотверженный подвиг главврача санатория Сергея Дмитриевича Терехова, ценою своей жизни спасшего одну из девочек и меня. Я же была в шоке, мне что угодно могло примерещиться. А после мне даже выразили благодарность с занесением в личное дело — за самообладание и отвагу при эвакуации.

Мариночка прячет монтировку обратно под дверь, руки отряхивает о джинсы. Смотрит насмешливо, будто мысли мои прочитав. Достает из кармана синюю пачку «Космоса», чиркает зажигалкой.

— Будешь? — спрашивает низким, хрипловатым голосом. — Или держишь свое слово верное, комсомолочка? А ведь ты тогда тоже рассола хлебнула, и немало, а?

Мариночка закуривает, целует меня в щеку, уходит, а я все сижу на разбитых, прогретых осенним солнцем ступеньках. Сижу и плачу, как дура, слезы текут и текут, я даже пальцами пробую глаза зажать, но они не останавливаются. По всему, что случилось, и по тому, кто со мною не случился. Слезы соленые. Ведь все мы из воды и соли.

Жизнь идет, жизнь продолжается, с каждым годом ускоряясь, как капля воды в водопаде ускоряет свое падение, чем дольше она падает — тем быстрее.

Я была замужем, меня любили, я родила детей. Дети мои выросли, разлетелись по миру. Звонят, пишут, скучают.

В кармане моем телефон, превышающий по процессорной мощности весь государственный Вычислительный Центр, что Гагарина в космос отправлял.

Страна моя три раза поменялась так сильно, что полноте, разве это уже та же самая страна? Где предел, за которым что-то меняется настолько сильно, что становится уже совершенно иным, необратимо, безвозвратно?

А я — иная ли, изменившаяся, или просто слои наросли на сердцевине, а там, внутри я все та же — двадцатилетняя, веснушчатая, болезненно-одинокая? Хотя как я могу быть одинокой? За моим плечом — мама, всегда смотрит, всегда любит. А в городе Великие Соли, глубоко под горою, меня ждут. И всегда будут ждать. В ледяной темноте, в синей соли.

Айя шамана Арбузова

— Ошибка президента, — сказал Як, закуривая и на пару секунд снимая с руля обе руки. Машину как раз тряхнуло на особенно глубокой выбоине, и Лехино сердце пропустило удар — гнал Як быстро, а деревья были совсем рядом.

— Не президента, а резидента, — поправил Леха. — Президент наш не ошибается.

— Так это, не наш, — хохотнул Як. — Наш-то, конечно, нет. Ихний. Буш.

— Это да, — протянул Леха, чтобы что-то сказать, потому что, по правде, не знал о президенте Буше абсолютно ничего, равно как и о никаком ином президенте. Дел у него и своих хватало, вот еще политиками себе голову забивать.

— Вон поворот, — напомнил он Яку. — Притормози чуть, там грунтовка — говно.

Як притормозил, они съехали с узкой разбитой дороги на узкую разбитую грунтовку, запетляли по лесу, поднимая тучи пыли. Проехали мимо дикого малинника, мимо горы мусора под знаком «мусор не бросать» (какая-то тварь даже ржавую панцирную кровать умудрилась притащить), мимо луга, где паслась соседская племенная корова.

— Этот что ли поворот? — сощурился Як. Последний раз он был на Лехиной даче года полтора назад, когда встречали Пашку из армии. Три дня гуляли! Леха чуть из техникума своего железнодорожного не вылетел, мамка ходила за него просить. Она там всех знает.

— За домом ставь, — сказал Леха. — И топчи аккуратнее, мать там луку насадила, еще чего-то, все выходные тут с Басей проторчала.

Тяжелый глухой лай напомнил ему про пакет в багажнике — мамка наготовила Басе костей и жил, еще каких-то разносолов собачьих.

— Погоди, — сказал Яку. — Первым не заходи. Я вас познакомлю.

— Да мы ж знакомы.

— Ага, он тебя полтора года не видел. Что, хочешь рискнуть память ему проверить?

Як не хотел, и вполне резонно — Бася был молодой и суровой помесью московской сторожевой и сенбернара и весил, наверное, больше чем сам Леха (а кличка у Лехи была «Большой»).

Бася вспомнил Яка нормально, завилял тяжелым хвостом, по-свойски сел ему на ногу, прислонился к бедру, подставил голову почесать. Як засмеялся, присел бесстрашно перед полураскрытой огромной пастью, запустил пальцы в густую шерсть за ушами. Бася поднял лапу, положил ему на колено, язык вывалил, довольный.

Яка вообще сильно любили и животные, и женщины. Животные всегда, с детства, а женщины начали класса с седьмого. Была в нем такая азиатская мордастая загадочность, как у Цоя. «Як» потому что «якут», а вообще-то он был Паша Павлов. Но факт фактом — как бы он ни представлялся, девчонки всегда за ним табунами ходили.

— Ты бы, наверное, тоже бы Якута предпочла? — строго спрашивал Леха, поднимаясь на локте и глядя в темные глаза.

— Я тебя люблю, Леша, — говорила Леночка, не моргая. — Никого нет лучше тебя.

Леха верил. Потом они одевались и шли в школу, садились за разные парты и весь день переглядывались.

Но сомнение его никогда до конца не отпускало. Вот и Бася сейчас всем телом демонстрировал большую любовь к Яку, а настоящий хозяин стоял позабытый. Но Леха разорвал пакет, запах пошел, и Бася тут же вспомнил, помчался к нему, гремя цепью, выражая большую радость от встречи.

— Пакет с едой — залог любовного постоянства, — пробормотал Леха.

Якут рассмеялся, достал из пачки сигарету.

— Ничего, будет тебе постоянство. Ну, а любовь не купишь, а у тебя есть. А вы не боитесь Басю тут оставлять? В Разгуляево в прошлом году волки овчарку сожрали. На цепи-то даже с одним волком особо не побьешься.

— Не, нормально, — отмахнулся Леха. — То зимой было, оголодали. Сейчас им в лесу раздолье, вот попрутся они сюда с Басей воевать.

Бася с громким хрустом и без видимого усилия раскусил коровью голяшку, подверждая, что со стороны волков это было бы очень опрометчиво.

— Иди в хату, — сказал Леха. — Мать не запирает, когда тут Бася остается. Я сейчас.

Як кивнул, затянулся сигаретой, пошел в дом.

* * *

Ну как, дом — сарай с сортиром. Лехин Производитель собирался ставить хоромы с сауной и теплицей, но это он пока в завязке был, собирался, а тому уже восемь лет. Успел только стены поднять, крышу мамка уже сама рубероидом крыла, Леха с пацанами помогали, как могли.

Он прошел за дом, по-детски считая шаги от крапивы, открыл заслонку подвала, поморщился от пыльной затхлости. Поднял мешок — тот стоял прямо у входа. Мешок был совсем легкий, легче пакета с Басиной едой, а ведь вмещал двух человек. Кости, конечно, только кости. Одежды не было, вся истлела, но когда их Леха нашел, у немца был шлем танковый, вполне ничего. Васёк в Питере его подреставрировал и сейчас пытался продать. Если получится, Лехиных там баксов триста. Хотя это, конечно, тьфу, капля в море тех денег, которые ему были нужны, и копейки по сравнению с тем, что будет, если они найдут танк.

Леха зашел в дом, закашлялся — Як уже сильно накурил. Леха не курил, ему почему-то не нравилось. И хорошо, потому что теперь Леночку нельзя было обкуривать, а ему и не надо. И при ребенке нельзя курить, а он и не будет. Леха собирался быть отличным отцом по всем фронтам, надо было просто делать все наоборот, чем делал его Производитель. Не орать, не блядовать, а главное — не быть безденежным лохом и неудачником, и не пропивать все мозги и жизненные возможности.

Леха положил мешок на пол, присел, снял пластик, развернул рогожу. Як смотрел с тяжелым грустным интересом, он с поисковиками никогда не ходил, а Леха-то привычный, с восьмого класса.

— Сильны любовь и слава смертных дней, и красота сильна. Но смерть сильней, — сказал Як тихо, и Леху аж мороз пробрал от неожиданности, как будто распахнулось окошко в древнюю тьму, где клубились образы и тени, а Як стоял, строгий, весь в черном, и смотрел в бездну с обрыва. Но тут же он встрепенулся и иллюзия исчезла.

— Шекспир и племянники, — сказал Як. — Китс. Который из них танкист?

Леха показал на коричневый череп покрупнее, с остатками рыжеватых волос над проломленным затылком. Второй был совсем голый, почти белый. Может, тоже танкист, а может и вообще из другого времени — тут по лесам костей много, а ни жетона, ни одежды не было.

— Они рядом лежали, — сказал он хрипловато. — Я заявку отправил на обоих, немцы обычно в июне забирают своих и деньги переводят. Написал, что без жетона, но похоже, они вместе были. Посмотрим. Если не возьмут, похороню в лесу. Нашим не буду отдавать на захоронение, вдруг все-таки тоже немец, нечего братские могилы… поганить.

Як кивнул, провел рукой над костями. Леха опять поежился.

— Тебе что-нибудь нужно? Ну, для этого… камлания? — Леха запнулся на мистическом слове, как будто сказал неловкую непристойность. — Я слышал, шаманам бубен нужен, у тебя есть бубен, Як? А то у меня нет.

— Бубен у тебя есть, — спокойно сказал Як, расстегивая куртку и доставая пакет и блокнот из внутреннего кармана. — И если будешь мельтешить и суетиться, то ты в него получишь. Вот, тут я все записал, две недели деда расспрашивал. Хотя я, конечно, не уверен, он заговаривается, все время переходит на якутский. Саха тыыла, все такое. Я его и не знаю почти. Говорил матери — не надо было его забирать в город, в квартиру, как жил на природе, так бы и умер нормальным, но она упертая, вся в него. Короче, вот…

Як разложил блокнот на столе, развернул пакет.

— Сперва надо кости этим порошком обсыпать. Потом ты вот эти грибы сожрешь, а я читать буду херню из блокнота. С выражением. Ты прушки как, нормально переносишь? Или сильно колбасит?

— Нормально, — пробурчал Леха. Прушки он не любил, подолгу от них отходил, и не физически, как некоторых полоскало, а на каком-то ином, глубинном уровне, которого у него обычно и не было вовсе. А от грибов он появлялся, выпячивался линзой увеличительного стекла, и под этой линзой он видел нелепого человека — Лешу Арбузова, со всей его жизнью, детством, школой, мамой, техникумом, работой, длинными волосатыми ногами, рыбалками, встречами и звонками Леночке, лесными вылазками с «Поиском», разговорами за жизнь под водку, вечными попытками заработать денег побольше… Человек, которого он видел, был даже не работящим муравьем под стеклом, а какой-то противной мелкой вошью на теле мироздания, и обычно Лехе требовалось несколько недель, чтобы отойти от мысли, что это — он, забыть, какое отвращение к этому человеку приходило после поедания прушек.

Но сейчас все было иначе, не для куража, а потому что Лехе срочно нужно было купить квартиру и жениться на Леночке.

— Ну а если все правильно случится, то что тогда будет?

— В этом вопросе ясности у меня не возникло, — ответил Як безмятежно. — Либо этот, танкист, сюда войдет из своего Нижнего Мира, либо ты туда прогуляешься. В любом случае — спросишь его, в каком болоте он тут танк свой утопил. Понравишься — покажет. Дальше сам знаешь. Проверим металлоискателем, поныряем на веревке.

— Тимоха может у брата взять погранцовское подводное снаряжение, — вслух подумал Леха. Як кивнул.

— И тогда Васёк выйдет по своим питерским каналам на покупателя. А дальше смотря какой танк. Если «Тигр», да еще и более-менее сохранный, то вам с Ленкой хватит на элитку в Питере, на джип и на медовый месяц на Гавайях.

Леха кивал, зачарованный перспективой.

— А если не получится? — спросил он. Як пожал плечами.

— Тогда просто пересидишь вон на той тахте. Мы с Басиком тебя покараулим, пока не отойдешь. После свадьбы поедете на три дня в профилакторий «Железнодорожник» в Гаврилово. Жить будете у ее родителей, не тащить же ее с младенцем к твоей матери в финский дом без воды и туалета.

— Хватит, — сказал Леха тихо.

— Ну, хватит, так хватит, — согласился Як, высыпая порошок в стакан и подавая его Лехе. Леха налил воды, размешал, выпил в три глотка.

Як ходил вокруг мешка с костями, глазами уткнувшись в блокнот, а правой рукой рассыпая серый порошок из какой-то расписной солонки. В той же руке он держал сигарету, периодически затягиваясь. Порошок из солонки мешался с пеплом сигареты, падал вниз медленными хлопьями. Мистики и запредельности в происходящем было не больше, чем в тусовках ролевиков в Выборгском замке, и их обсуждениях, как ковать мечи из железнодорожных рельсов.

— Ыраах мастар костоллор. Ол кун олус тымныы этэ, ол кун кыра тыаллаах этэ, — Як читал из блокнота монотонно, Лехе очень хотелось спросить, что это значит, но он боялся прервать ритуал, — а Як, скорее всего, и сам не знал.

Як дочитал и докурил. Не происходило абсолютно ничего. Леха пожал плечами.

— Ни мертвяки не встают, ни прушки не вставляют, — сказал он.

— Может, это и не прушки, — отмахнулся Як. — Может, батя нашел мой тайник и на лисички поменял. Ты просто так просил хорошо… Не смог отказать попробовать.

— Ага, и десять процентов в случае успеха ты тоже от большой дружбы выторговал?

— Любовь любовью, война войной, — усмехнулся Як.

— Блин, а я, как дебил, фразы немецкие учил всю неделю. Цайген зи мир битте… ихь танк. Вот ты бы мне показал, Як?

— Ага, — рассеянно сказал Як, глядя в окно. Нашла туча, воздух потемнел и обесцветился. Бася заворчал во дворе. — Зря напрягался, кстати, в Нижнем Мире языков нет. Можно считать, что все по-русски чешут. И люди, и звери.

— Может, если бы ты у деда учился, получилось бы? — затосковал Леха. Расставание с мечтой найти клад было болезненным, как и взгляд в вероятное будущее.

— Шаманство не в учении, — сказал Як, все поглядывая на окно и выбивая из пачки очередную сигарету. — Оно в крови.

— Чего ты все в окно смотришь? — забеспокоился Леха.

Як нахмурился, открыл рот ответить, но тут Бася зашелся громким неистовым лаем. Леха дернулся к двери, но встать не смог, ноги не слушались.

— Грибы все-таки не подменили, — сказал он.

— И хорошо, — хохотнул Як. — У меня там в тайнике еще куча порнухи, не хотелось бы батю развращать. Сиди, я пойду разберусь.

Леха слышал его шаги по крыльцу, рокот голоса, лязг цепи. Бася гавкнул еще пару раз, потом заворчал, замолк. Стало тихо. И тишина продолжалась, продолжалась, продолжалась.

* * *

Леха опять дернулся встать — тело слушалось как ни в чем ни бывало.

«Наверное, ногу отсидел раньше», — подумал он. Толкнул дверь, сощурился. Туча ушла, солнце опять светило вовсю. Ни Яка, ни Басика во дворе не было. Цепь с порванным ошейником лежала в пыли у грядки с луком.

В недоумении Леха прошел по участку, заглянул к соседям. Пчелы тяжело жужжали у белого улья, на крыше сидела большая ворона и расклевывала стык, зараза. Леха повернулся к лесу и замер — на опушке стояла Леночка, смотрела на него, щурясь от солнца. На ней были джинсы и розовая футболка в черных цветах.

Леха перешагнул проволочный забор, бросился к ней.

— Привет, киса, — сказал он торопливо. — Ты как сюда добралась? Мы тут с Яком зависаем, он, по ходу, за Басей побежал, опять этот дурак с ошейника сорвался.

Леночка смотрела на него своими темными глазами молча, внимательно, не моргая. Он вдруг, впервые за много месяцев, подумал, какая она красивая. Они любили друг друга так давно, с такого глубокого детства, что он совсем перестал замечать, какая она. Не думал же он ежедневно о своей руке или там печени, хотя, безусловно, очень их любил и ценил, и жизни без них не представлял.

— Леша, — сказала Леночка, — я знаю, что ты должен сделать. Тебе нужно отпустить кошку, накормить птицу и наступить на тигра. Тогда все будет хорошо. И ты станешь, кем родился.

Она повернулась, не дожидаясь ответа, и пошла в лес. Леха стоял, огорошенный. Потом бросился догонять, перепрыгнул через упавший ствол, нашел глазами розовое пятно. Догнал, пошел рядом. Опустив глаза, увидел, что на Леночке розовые резиновые «лягушки», самая дурацкая обувь для леса, хуже, чем босиком. Он уже собирался облечь ее глупость в слова, как она остановилась, села на валун, подняла на него глаза. Лехе не хотелось над ней возвышаться каланчой, он тоже присел.

— Я очень тебя люблю, Леша, — сказала она медленно. — И всегда буду. Ты мне как брат.

У Лехи засосало под ложечкой, захотелось убежать, проснуться, не слышать, что она собиралась сказать.

— Я выхожу замуж за Джари Хайкиннена, — сказала она. — Мы познакомились год назад, когда мы с мамой ездили в Финку на клубнику. Он там внук хозяйки. Он ко мне приезжает раз в месяц, иногда два. Я с ним тогда живу в гостинице. Тебе говорю, что езжу ухаживать за бабой Таней. А она умерла в прошлом году.

Леха сглотнул, голову сжимало плотным железным обручем, реальность рушилась.

— А ребенок? — спросил он наконец.

— Я не знаю, — Леночка качнула головой. — Но скорее всего, не твой. Джари. Знаешь, это означает «воин шлема».

— А если я тест потребую на отцовство?

Леночка завела глаза.

— Вот оно тебе надо, Леша? Ну даже если вдруг твой, какой ты отец, сам подумай? У тебя таких детей по сто миллионов в каждом оргазме. А нам с Джари судьбу поломаешь. Он меня так любит.

— И я люблю, — выдохнул Леха, закрыв лицо руками. Жесты, которые в кино и в книжках всегда казались ему преувеличенными, надуманными — да кто, блин, так делает? — оказались естественными реакциями тела, пытавшегося совладать со внезапной душевной болью.

— Любишь, так отпусти, — сказала Лена. — Не хочу быть бухгалтером ООО «Делянка» Леной Арбузовой, а хочу быть домохозяйкой Хелен Хайкиннен. Растить детей и клубнику, путешествовать.

— Так это про деньги, — догадался Леха. — Так у меня скоро… Я поэтому…

Леночка помотала головой, грустно и окончательно.

— Не про деньги. Вернее, не только. Про то, какую я жизнь хочу, какую семью, кем хочу быть. Я из тебя выросла, Леша. Думаю, и ты из меня вырос, только не признаешься себе. Тебе так удобно — по накатанной. Не надо искать, рисковать, напрягаться, вкладываться в незнакомцев.

Леха кусал губы, сердце рвалось, ошметки падали в ледяную пустоту внутри. Леночка смотрела на него серьезно и честно. Он вспомнил, как впервые поцеловал ее: давно, в детстве. Как укачивал ее, рыдающую, когда умер ее отец, как они гуляли и целовались ночи напролет в Питере. Он поднял руку и погладил ее по щеке. Кивнул. Не удержал всхлипа, пошел от нее дальше в лес.

— Леша, — позвала она ему вслед. Он обернулся и с ужасом увидел, что глаза у нее не ее, темные, а белые, неподвижные, выпученные, как у мертвяков в кино.

— Беги! — просипела она, и тут рядом с Лехой земля вспучилась, разорвалась, от сосны полетели щепки, а на поляну перед ним выехал танк. Танк был большой, зелено-черный и пах смертью и болотом. Башня повернулась, дуло уставилось на Леху круглой леденящей чернотой. Он инстинктивно нырнул с валуна, съехал по склону, помчался по дну оврага. Ему было очень страшно, а невозможность происходящего делала все еще страшнее. Крапива, уже разросшаяся на склоне, тут же исхлестала его лицо, шею, руки. Всем телом он чувствовал дрожь земли — тонны тяжелого злого металла мчались за ним по лесу, круша кусты, треща молодыми деревьями. Танк на ходу выстрелил в склон перед Лехой, воздух сжался и разжался, земля вздыбилась. Леха полез из оврага, рассекая руки ежевикой, хватаясь за ветки, не чувствуя шипов. Впереди была Рыжая Горка, сюда они с мамкой осенью ходили за черникой. С другой стороны гранитный массив обрывался крутым склоном, там был густой ельник, а за ним озеро, бездонка. Тяжело дыша, Леха полез по мшистым валунам. Он был уже почти на самом верху, когда снаряд разнес в щепки большую сосну рядом с ним. Тяжелая ветка стукнула его по затылку, острый сук вонзился над глазом, мир залило кровью. Застонав, Леха упал на колени, почувствовал внутри дурную легкость, ткнулся мордой в лесной настил — рыжие сосновые иголки, щепки, молодые кустики черники. Последним ощущением было, как тело — тяжелое, не его — покатилось куда-то вниз.

* * *

— Шшш, лежи спокойно, дядя Леша, — говорил над ним детский голос. На лицо полилась холодная вода.

Леха приоткрыл глаза, удостоверился. Она.

— Тебя нет, ты утонула, — простонал он.

— Ну, утонула, — не стала спорить Наташка. — Это еще не значит, что меня нет.

Леха с усилием подтянулся, сел.

— Я умер? — спросил он неуверенно. — Это Нижний Мир? Это меня Як сюда зафигачил?

— Нет. Да. Да, — закивала девочка. Леха помнил ее хорошо — дочка бабкиной соседки по даче. Леха на той даче все лето после родительского развода проторчал. В лес ходили с пацанами, на озеро каждый день. Наташке было двенадцать, дите дитем. Все сидела с книжкой на скрипучих качелях в своем дворе. Когда Леха выходил из дома с утра или окно открывал, начинала качаться и демонстративно читать. Тургеневская барышня, блин.

Как Леха метался в тот день, когда она не выплыла на пляж из озера. Нырял весь день, до посинения, все казалось, что вот-вот найдет, что она ему в руки дастся, не зря же столько недель по утрам на качелях его ждала. Не нашел, на третий день слег с температурой, Леночка приезжала с ним сидеть, мамка отгулы брала. Леха лежал в горячке и плакал, как маленький.

Он сел, покачиваясь, потрогал лицо. Кожа была вся целая, глаз на месте. Боль ушла.

Наташа смотрела на него внимательно, без улыбки, хорошенькая, светловолосая, очень маленькая для своих двенадцати лет.

— Почему ты утонула? — задал он вопрос, который терзал его семь лет.

Она пожала плечами.

— Ногу свело. Я коленку за день до этого об качелю звезданула. Аж в ушах зазвенело, но потом прошло. А в холодной воде там что-то щелкнуло, и нога стала тяжелая, мертвая. Я запаниковала сразу, позвать не успела, воды наглоталась. А у дна там течение, родник ледяной. Бывает.

Она огляделась, поежилась.

— Давай, вставай, дядя Леша, я тебя дальше поведу. Пока нас Адольф на танке не догнал.

— К-какой Адольф? — Леха аж заикаться начал. — Гитлер, что ли?

— Ну, конечно. — Наташка смотрела с сарказмом. — Во всей Германии Гитлер был единственный Адольф. Как ты на всю Россию один Алексей.

Они шли вдоль озера, стараясь держаться за деревьями. Леха отводил тяжелые еловые лапы, придерживал их, чтобы девочку не хлестнуло.

— Куда мы идем-то? — спросил он.

Наташа встретила его взгляд спокойно, не моргая, как до этого Леночка, только глаза были голубые, светлые. Тут же у Лехи сердце опять стиснуло, и вдруг подумалось: если это все не настоящее, то есть ли хоть слово правды в их разговоре? Есть ли на свете разлучник Джари, или сидит сейчас Леночка на работе, думает о нем, Лехе, об их ребенке, выбирает свадебное платье из журнала?

— Все правда, — сказала Наташа. — Мы из твоей головы, мы не настоящие, но мы — правда. А идем мы, чтобы ты шаманом стал.

Леха остановился, как вкопанный. Пыльная еловая ветка приложила его поперек рта, он сплюнул.

— Чего? — сказал он.

— Айы Тойон, Творец Света, увидел с вершины Дерева Мира, что твоя душа находится между ветвей Древа, как и души всех будущих шаманов. Ну и плюс Як, когда читал, ошибок наделал. В общем ты, дядя Леша, в Нижнем мире, и иначе, как шаманом, тебе отсюда не выйти.

— Но я же это… не якут, я русский, — запротестовал Леха. — Як сказал — это все только в крови. А я русский.

— Русский — в жопе узкий, — пробормотала Наташа, потом кивнула. — Ну, давай посмотрим в крови.

Девочка взяла его за руку, подняла к своему лицу и вдруг укусила за запястье белыми зубами, острыми, как ножи. Леха заорал — боль была такая, как будто вся кровь в каждом капилляре была под током.

— Не якут, русский, — сказала она, облизываясь. — А еще белорус, грузин, еврей, англичанин, чеченец, финн, узбек, украинец и — опа! индиец! Его-то чего бедного сюда занесло? Дай-ка еще!

Она снова схватила его руку, он не успел отдернуть, присосалась к ладони. Леха застонал — острая звенящая боль опять прошла по костям, в глазах потемнело.

— А нет, не бедный, хороший, веселый, счастливый индиец, — отрапортовала Наташка, вытирая окровавленные губы. — Вот тебе и раскладка по геному, дядя Леша. Кровь мешается. Народы и их названия исчезают. Кровь остается. Айы Тойон, Господин Птиц, уже послал за тобой своего орла…

Она посмотрела куда-то вбок и вдруг сильно толкнула Леху. Он упал, свез плечо о сосну, ощутил горячую волну воздуха, камень под Наташкой взорвался гранитными и кровавыми брызгами. Полоса ее крови расцвела на Лехиной футболке, когда-то белой, а теперь серо-зелено-красной.

Наташки больше не было, только кровь и отголосок в воздухе.

— Беги, — сказала она.

Леха побежал. Он падал, поднимался, перекатывался, перелезал через гранитные глыбы, поросшие мхом. Грудь горела огнем, ноги соскальзывали, в глазах плавали темные круги. Танк не отставал, крушил реальность, перемалывал лес, мчался за Лехой.

Упав спиной к валуну, пытаясь перевести болезненное рваное дыхание, Леха вдруг понял, что аж поскуливает от страха. Это было унизительно, как пощечина, и так противно, что страх внезапно исчез. Появилась мысль: лучше умереть стоя, чем сидеть и дрожать, как крыса за камнем.

Он задышал ровнее, потом собрался внутри, поднялся и вышел из-за валуна прямо на танк. Тот остановился метрах в двадцати. Чернота дула смотрела ему прямо в глаза.

— Ну что, Адольф, — сказал Леха тихо. — Стреляй. Цайген зи мир ихь танк, сука фашистская.

* * *

— Не выстрелит, — сказал глубокий голос. Леха вздрогнул, повернулся. Из-за дерева вышла девушка, красивая, незнакомая, со строгим собранным лицом. — Я не дам. Давайте мы его обратно в болото затолкаем. Помогайте.

Она медленно пошла на танк. Сначала ничего не происходило, а потом танк начал пятиться. Гусеницы не двигались — огромная машина просто отодвигалась, с каждой секундой была все меньше здесь, все больше где-то еще. Леха смотрел, и вдруг понял, как именно надо надавить на восприятие в голове, чтобы столкнуть танк в болото. Он подошел к девушке, встал с ней рядом. Она повернула голову, улыбнулась ему, как старому другу.

Леха нажал на танк и он исчез, обрызгав камни ряской и обдав их тяжелым запахом мертвечины и застоявшейся воды. Он перевел дух. Девушка повернулась к нему, отряхнула юбку, поправила короткие темные волосы.

— Анастасия Свиридова, — сказала она, подавая Лехе руку для пожатия. Леха ее потряс, недоуменно представился. Девушка считала его удивление, смутилась.

— Я обычно сильно робею при встречах с новыми людьми, — сказала она. — Поэтому держусь строго. Но вообще я веселая, со мной хорошо, вот увидите, Алексей. Вы меня зовите Настей, хорошо? И, может быть, перейдем сразу на «ты»? Учитывая, что мы, ну… будем близки.

Она рассмеялась, взглянув в Лехино ошеломленное лицо.

— Посмотри в небо, Алексей.

Леха послушно задрал голову. Небо наливалось вечерним светом, облаков почти не было, так, чуть перилось в высоте, а далеко над лесом кружила большая птица, ястреб, вроде.

— Это орел, — сказала Настя. — Великий Орел Айы Тойона. Он летит за тобой, чтобы отнести тебя к Центру Мира, к вершине Березы, — она плавно повела рукой, лицо было мечтательное. — Когда Айы Тойон сотворил шамана, он посадил в своей небесной усадьбе березу с восемью ветвями, на которых вили гнезда дети Творца…

Леха закашлялся, Настя отвела глаза от неба, взяла его за руку.

— Я — твоя айя, — сказала она нежно. — Твоя жена в нижнем мире. Пойдем ужинать. Очень важно, чтобы ты здесь поел. Там посмотрим.

Она снова взглянула на птицу в небе, вздохнула.

— Затем, что ветру, и орлу, и сердцу девы нет закона, — сказала тихо, усмехнулась, потерла виски. — Угадай, что я в школе преподавала?

— Эээ… — Леха мучительно пытался вспомнить, откуда строчки и почему они кажутся такими знакомыми. — Историю?

— Неуч! — Настя рассмеялась, потянула его за собой. — Пойдем, пойдем, мой муж, в наш дом-на-холме. Там горит огонь в очаге, накрыт стол и расстелено ложе. Ну давай же, Алексей, перестань упираться. А то я Адольфа опять из-под болота выпущу, будешь по лесу от него бегать. А он дело знает, это он просто пристреливался. Он знаешь какой наводчик знатный, у него даже медаль была.

Леха ступал за ней, как во сне. Они обогнули холм, пошли вверх. Лес выглядел и ощущался настолько обычно, как сотни раз в Лехиной жизни, что дикость происходящего усугублялась многократно. Муж? Орел? Адольф? Сердце девы?

— Комаров нет, — сказал он вслух. — Тут всегда аж воздух звенит, болото близко.

— Здесь нет, — кивнула Настя. — А были, да, помню. Мы сюда с отцом за черникой ходили. На болоте клюква по осени хорошая.

— Так ты… отсюда?

— Отсюда, — рассмеялась девушка. — Отучилась в Питере, преподавала в Рощино. Русский-литература. Комсомолка. Таким все важным казалось. А, вот и пришли.

Дом был деревянный, старый, похожий на бабкину дачу. Но пах иначе, мхом и свежим деревом, а дачу бабка строила из списанных старых шпал и та устойчиво благоухала креозотом.

Леха сидел на лавке за столом, Настя — напротив. Все в доме было очень просто, и еда на столе была простая: хлеб, сыр, салат, печеная рыба.

— Я хотела тебе жареных змей и жаб в сметане подать, — улыбнулась Настя. Леха вздрогнул и осмотрел рыбу внимательнее. Не, вроде нормальная, карась. — Но ты Пэр Гюнта не читал, красивая литературная аналогия была бы потеряна.

Леха оторвал горбушку, откусил. Было вкусно, хотя голода он и не чувствовал.

— Ты ешь не от голода, — сказала Настя. — Ты здесь закрепляешься, связываешь себя с этим миром.

— Зачем? — спросил Леха. Зачем он миру, этому или какому-либо еще? Он — ничто, никто, оставьте в покое, работать только сильно не заставляйте.

— Чтобы исцелять мир, как положено шаману, — сказала Настя. — И начать с себя. Тут я могла бы тоже удариться в цитаты, но что же я тебя буду ими бомбардировать, если ты их ни хрена не знаешь?

— Некоторые знаю, — пробурчал Леха.

— Ага, — засмеялась она, — тогда скажу теми, которые ты знаешь. Помнишь, когда у Человека-Паука дядя помирал, он ему говорил: «Чем больше сила, тем больше ответственность». Вот и у тебя будет так же.

Она поднялась убрать со стола, Леха смотрел на нее и думал, какая красивая, и старался не чувствовать того, что поднималось в душе, и того, что предполагалось словом «жена».

— Ты давно здесь? — спросил он наконец. — И вообще… как?

— Давно, — улыбнулась Настя, будто бы и не ему, а так, своим мыслям. — Наши наступали. Адольф и Франц зашли в школу с оружием, меня с собой забрали дорогу показывать. Надеялись вырваться из окружения. Я показывала, а сама все с духом собиралась их в болото завести, в голове Глинка играл.

Она завела глаза на Лехин недоумевающий взгляд.

— «Иван Сусанин», балда. Но Адольф меня так глазами ел, что я все не могла момент выбрать, а тут уже и стемнело, они решили заночевать в лесу. Я ночью из веревок выбралась, стала решать — убежать самой, или их убить попытаться. Потом как подумала обо всем, что пережить довелось за последние годы, и сомнений не осталось — сразу потянулась за булыжником… И который ко мне ближе спал, тому и приложила в затылок, кость треснула, как глиняный горшок.

Настя замолчала, задрожала, закусила губы. Леха пересел к ней, обнял за плечи, ему мучительно захотелось ее защитить, убрать боль, изменить прошлое. Настя погладила его по коленке, глухо продолжила.

— Он долго умирал, мучился. Мутер свою звал, метался. Я сначала радовалась, думала: вот тебе за СССР и за меня лично, тварь фашистская. Сидела злая, а страдание его все не кончалось, а радость мести во мне дошла до какой-то высшей точки и вдруг исчезла, как и не было. Каждый стон его стал, как ушат кипятка на голову, уже что угодно бы сделала, чтобы это кончилось. А Адольф ходил по поляне, как зверь по клетке, метался. Меня ударил несколько раз сильно, зубы выбил, глаз рассек. Если честно, то я даже и обрадовалась боли, вроде как она с меня кровью часть вины смыла. Ну, а потом он закричал как безумный в небо, пистолет выхватил и нас обоих расстрелял. Сначала Франца двумя патронами, я только успела дух перевести, что тихо стало, а тут он и меня.

Леха и Настя оба молчали. И тут Лехе стало ее так жалко, так пронзительно, мучительно жалко эту хорошую добрую девочку, что он, казалось, всего себя отдал бы, чтобы ей перестало быть больно и больше так не было никогда. Он потянулся к ней, нашел ее губы.

— Люблю тебя, — сказала она горячо. — Ты будешь моим мужем, а я буду твоей женой. Я дам тебе духов, которые будут помогать тебе в искусстве исцеления, я обучу тебя и буду с тобой. Иди ко мне.

И он пришел к ней, и она была жаркой темнотой и любила его так, как он и представить себе не мог. Позже он гладил ее волосы и смотрел на дерево потолка, освещенное пламенем очага.

— Так эти… кости, которые я нарыл. Это Франц с Адольфом? — спросил он. И не удержал вопроса, который терзал его столько недель, — А где же танк?

— В болоте, — сказала Настя глухо. — Вместе с Адольфом. Он нас ветками закидал там, на поляне, но сам далеко не уехал. Ты же имел удовольствие познакомиться. Я его стерегу, из болота не пускаю, иногда только вырывается ненадолго. А Франца давно отпустила. Он, знаешь, вообще не хотел на войну идти. Был очень сильно влюблен в девочку-еврейку с соседней улицы.

Леха поднялся, сел, глядя на нее — на гладкую кожу, живое лицо, полные груди.

— Так это ты там, у меня в мешке? — сипло спросил он.

— Нет, — она прижалась горячим шелковым телом, — я здесь, вот она я. Там только кости, Лешенька. Только кости.

Он коснулся ее голого плеча, и возбуждение вновь затопило его горячей темной волной, он потянул ее к себе, потянулся к ней сам — всем собой, всем, что он был. Она засмеялась, задвигалась с ним в одном ритме, как волна, несущая его сквозь раскаленный воздух, наслаждение стало почти невыносимым, граничащим с болью, и вдруг, открыв глаза, он понял, что летит.

Огромная птица, Орел Айы Тойона, нес его над холодной чернотой небытия, вверх, вверх, туда, где тепло, где жизнь и любовь имеют смысл. Но вдруг огромные крылья пропустили удар. Через секунду падения птица выправилась, изогнув голову, посмотрела на него, и Леха с ужасом понял, что летит она из последних сил, что не справится с подъемом.

Он вспомнил, как замирало в восторженном ужасе его маленькое сердце, когда мама читала сказку про то, как Иван-Царевич, летя на птице Рок, отрезал куски мяса от бедра и кидал их в голодный клюв — лишь бы долететь. Когда летишь на птице, а внизу — ледяная смерть, то кормить ее приходится собой, потому что больше нечем.

И Леха отсекал куски себя — что-то отходило легко, а что-то приходилось отрывать с хрустом, с болью, с кровью, с хрипом, — отсекал и бросал их птице, и несся вверх.

Он скормил птице все — его, казалось, совсем не осталось. Но тут оказалось, что осталось — на самом дне была любовь, и жалость, и желание помочь, вернуть, убрать страдание. Маленький сероглазый мальчик рыдал на остановке над сбитой автобусом блохастой собакой, которая билась, билась в агонии и никак не затихала. И этого чувства было так много, что оно разлилось по вселенной мощным потоком, осветило каждый уголок, и стало тепло, и Космическая Береза качала восемью ветвями и цвела по-весеннему, и Дети Творца смеялись и щебетали в своих гнездах.

И Леха понял, что не птица Рух несет его вверх, а он сам летит на мощных крыльях, летит сам к себе, потому что Айы Тойон — это тоже он сам, часть его, Лехи Арбузова, а он — часть Творца.

— Ложки нет, — прошептал Леха, и Вселенная остановилась и замерла, прекратила пульсировать и расширяться. Он стоял в лесу, у сосны, на мягкой темной подушке мха.

— Еще три шага, и станешь шаманом, — сказала Настя, его возлюбленная айя, стоявшая на середине холма. Лицо у нее было белое, глаза синие, а губы распухшие от поцелуев. Она улыбалась. — Через пять шагов ты выйдешь в Средний мир. А еще через два сильно об этом пожалеешь.

— А ты? — спросил он. Она пожала плечами.

— А я от тебя уже никуда не денусь. Иди.

Леха пошел по мягкому, пружинящему мху.

Один, два, три, — его голова очистилась, сердце забилось ровнее.

Четыре, пять, — воздух вокруг зазвенел комарами, в лицо подул ветер.

Шесть, семь, — кочка под ногой внезапно расступилась и Леха ухнул в болото всем весом, ушел в вонючую густую воду с головой, вынырнул, забился. Ухватиться было не за что, кочки не держали, проваливались под руками, комары взмывали с них, недовольно звеня.

Леха наглотался воды, почувствовал безнадежную близость смерти, подумал о Наташке, и том, как она тонула в озере. Мысль о ней внезапно принесла всё воспоминание целиком, и Леха перестал барахтаться, как скулящий щенок. Когда голова показалась над поверхностью, он глубоко вдохнул, закрыл глаза и стал раскручивать реальность в голове, как тогда у болота.

Нажал, перетянул, отодвинул смерть, поставил точку с запятой. И его нога нашла опору под водой — длинную, металлическую, крепкую. Он поднялся, тяжело дыша и отплевываясь.

С громким лаем из-за деревьев выскочил Бася, за ним бежал Якут, задыхаясь, хватаясь за бок.

— Блин, Леха, — говорил он снова и снова, сгибаясь пополам и пытаясь поймать дыхание. Леха видел, что он весь дрожит и слезы облегчения блестят на глазах.

— Блин, Леха, ты там нормально стоишь? Глубже не затягивает? Господи, мы ж тебя третий день ищем, щас отдышусь, наберу, — тут и погранцы, и наши все, мать твоя уже… сам понимаешь.

— Блин, Леха, ну скажи хоть что-нибудь… Ты чего?

По шею в болоте, на башне утонувшего танка, стоял шаман Алексей Витальевич Арбузов и смеялся.

Всё течёт

…а за неделю до Ильи-пророка было происшествие престранное. Стали рыбаки сети тянуть и вытащили утопленницу, раздутую всю, уже и не опознать.

Как положено, за урядником послали, а из деревни бабы набежали, любопытно же. Пока ждали, все рядили, кто же такая быть может — может из Скорбиловки кто, или из Воробейчика, или из самого Супряжу, река-то к морю могла издалека притащить. Утопленница была не старая, хотя по лицу-то уже не скажешь, распухшее да обглоданное, и груди, и прочие места крабы с рыбами повыели. Здесь воды ловчие, живностью богатые, после пары дней разве что по одежке узнать покойников можно. Но зубы торчали длинные, почти все целые, и волосы были темные, без седины. Прилив начался, мертвячка на песке лежала, а вода подниматься пошла, уже пена спутанных волос коснулась.

И тут вдруг бабы завизжали, пальцами показывать стали. У покойницы под кожей что-то зашевелилось, дернулось, как живое. А живот ей сильно водой раздуло, будто на сносях. А может и вправду, всякое бывает. Раз что-то шевельнулось, кожу натянуло, другой… Бабы визжали, но не уходили — кому же страшное диво такое пропустить охота? Только Маришка побледнела, глаза закатились, валиться начала. Она сама-то пятого дня как родила, с детской перевязью стояла, с младенцем у титьки. Конечно, поймали ее, отругали на много голосов, что не бережется, глупая баба. А сами глаз не сводили, глядели, как у утопленницы живот ходуном ходит…

Тут урядник подоспел, глаза выкатил.

«Аккуратно вскройте, — сказал. — Были у нас месяц назад ученые из Императорского фонда естественных наук, велено диковины морские найденные в бочках спиртовать и в Санкт-Петербург отправлять. Там кунскамера есть, выставляют гадость всякую, чтобы удивительно было. Младенцы есть хвостатые, куренок с двумя головами. Если у нас тоже чего будет, может, премию выпишут».

И усы вытер, фуражку поправил. Народ зашептался про то, как от Иван Семеныча уже месяц каждый день спиртом разит, видать, ученые много для диковин оставили. Егор Селиванов с ножом над покойницей склонился, лицо перекошенное, не дышать старается — ветер с приливом с моря пошел, от смрада многим на берегу поплохело сразу. Чирк ножом — а плоть мертвая чуть ли не сама разваливается, а оттуда вода морская с зеленью да чернью.

«Глубже кромсай! Да плашмя поверни! Ровней, будто порося режешь!» — уж советов Селиванову понадавали, как только выдержал, не послал всех скопом к черту в срам. Пластанул еще раз — и всем на берегу видно стало, как надутый живот разошелся, будто сугроб стаял за мгновение — сполз в сторону и растекся. Селиванов распрямился и назад попятился, в море. Глаза безумные, нож уронил в прибой — а хороший у него нож был, из обломка сабли турецкой. Тут вся толпа вперед подалась, кто-то из баб закричал в голос, Маришка без чувств таки упала, выдохнув, хорошо баб Люба, повитуха, подхватить ее успела. Мужики закрестились, заохали, кто-то и лицом позеленел.

В разверстой утробе лежал, дергая кулачками, младенец, живехонький, будто и не было на нем холодной гнилой слизи вместо горячей материнской крови. Веки припухшие закрыты, кожа розовая, волосы мокрым темным пухом к голове прилипли. Пуповина от него шла серо-перламутровая, живая, а с середины черная становилась, в мертвую утробу врастала.

Урядник наш крякнул, рот открыв, да воздух хватал, как карась на берегу. Селиванов, пятясь, о камень запнулся да в воду плашмя плюхнул, тут же сел, тяжело дыша.

«Как же это? — сказал. — Чего ж это? И теперь как?»

Словно услышав его, младенец дернул головенкой, глаза открыл, кашлянул раз и другой, вода у него черная изо рта полилась. А потом заорал, как все новорожденные орут, — не то котенок мяучит, не то чайка неладное почуяла.

Маришка очухалась, своего младенчика к груди прижала, он у нее слабенький-то совсем родился, поговаривали, что не жилец. Баб Люба когда по гостям ходила, сплетничала, что если Василий из плаванья вернется, а Маришка ему сынка долгожданного на колени не положит, то и пришибить может запросто. Он-то ее замуж брал — пятнадцати ей не было, а уже два раза скидывала, недоносив, Василий злился.

«А мальчонка-то чахлый, не быть добру», — говорила старуха и прихлебывала чай из блюдца, качая головой.

А тут найденыш страшный запищал — и у Маришки враз рубаха на груди намокла молоком, а губы затряслись. Ребеночка к себе прижимает, с места не двинется, как заколдованная. Тут баб Люба ее обняла и повела с берега в дом, что-то приговаривая. Народ к Ивану Семеновичу повернулся, молча все уставились и стояли, ждали, что скажет, — как-никак власть.

— Экая… — начал урядник, запнулся. — Нет, — сказал, — без спирту тут нам никак не обойтись.

Мужики кивнули, соглашаясь, из баб кто-то охнул, Наташка, мельникова жена, руками всплеснула.

— Что ж вы, — говорит, — звери, живого младенчика спиртовать собралися? Уж тогда на сквозняк его положите, что ли, да водой полейте… — И осеклась, на ребенка взглянув, как он в ледяной гнили лежит, живехонький, и орет, покраснев от натуги.

Урядник распрямился, усы поправил, глаза заблестели. Воздуху в грудь набрал, аж надулся. Нет из растерянности лучшего выхода, чем на ком-то зло сорвать и дураком выставить.

— Ты что, баба, дура совсем? — заорал. — За какого душегубца меня принимаешь? Иди, тетёха, козу подои да принеси молока теплого. А спирт — это для нас. Бери, Селиванов, найденыша, пуповину режь и пошли, показания записывать станем. А ты, ты и ты — утопленницу к скале оттащите, да накройте мешком каким. Батюшку Милослава зовите, пусть с погребением решает, да на предмет бесовщины думает…

Младенец тем временем нашел свой кулак и замолчал, сосредоточенно его губами плямкая. Побледнел весь, от холода дрожать стал. Селиванов его поднял за плечи, как зверька — а головенка назад валится, не держится. Бабы заругались, чтоб темечко поддержал, а он их и не слушал — пуповину резанул, нож сильно дернув, младенец заорал опять, а кровь полилась красная, живая. Рубаху с себя снял, перекрестился, завернул пищащую диковину, да вслед за урядником понес по узкой тропке от моря, вверх, мимо заросших донником и васильками кочек да распорок для сушки сетей.

Пока все отчеты написали, со священником позаседали, суд да дело — уж и стемнело. Утопленницу решили тут же схоронить, была она уже такая порченая, что после ночи, даже и прохладной, пришлось бы тело в бочку сгружать, а бочек лишних не было. Батюшка Милослав, покачиваясь, ушел указывать, где копать — за кладбищем, куда самоубийц клали, младенцев некрещеных, да три года назад — проезжающего путешественника, остановившегося в корчме и умершего от разрыва сердца. Бумаг у незнакомца никаких при себе не оказалось, а осмотр тела выявил анатомическую недостачу, свойственную евреям и мусульманам, так что лег неизвестный в неосвященную землю.

«У Бога чудес много, — так сказал отец Милослав про живого младенца от утопшей матери, — а утро вечера мудренее».

Спорить с такими очевидными истинами никто не мог, да и лыка уже не вязали, так что напоенного козьим молоком детеныша уложили в корзинку, да в селивановской рубахе и оставили до утра в подклети — ночи стояли еще нехолодные, а в дом Иван Семенович, хоть был не суеверен и пьян вусмерть, странного младенца заносить побоялся.

Ночью все ему чудился детский плач, шаги под окнами, скрип дверей, но выпитый спирт будто периной укутывал разум, все казалось неважным, только спать бы. К утру же решать стало нечего — младенец лежал в корзинке мертвый, окоченелый и очень жалкий, так что урядник, моргая с похмелья, вдруг разрыдался над тельцем и даже забыл, что по нужде во двор шел. Потом, конечно вспомнил, перекрестился, и, пока дела делал, размышлял: хоронить ли его теперь или же в спирт закатать и в Петербург отправить? Лицо его озарилось идеей, и вернувшись в дом и выпив полбанки рассола, сел Иван Сергеевич писать записку в Петербург.

«…на подготовку диковины ушло почти восемь штофов спирта, да как из подвала выносить стали — уронили и разбили. Препарат испорчен безнадежно, виновные в учинении убытка наказаны…»

Иван Сергеевич откинулся на стуле, усы поправил. А младенчика к матери подхоронить сегодня — и все, можно дальше жить. Живые с живыми, мертвые с мертвыми…

* * *

— Ма! Ма! Баб Люба с ума сошла! Совсем сошла! Тебя зовет! Мельничиху родами уморила! Бежи!

Женщина вздрогнула всем телом, чуть не уронив чугунок, который несла от стола к печи, но подхватилась, морщась, поставила на шесток, обернулась к сыну. Дёмка стоял в дверях, глаза безумные, от нетерпения аж подпрыгивал. Маленький, белокожий — совсем к нему загар не лип, темные волосы топорщатся вихрами, рубаха в рукавах рваная, в дырках локти сбитые чернеют. Красивый, будто ангелок божий — если б ангел в сене прыгал, потом за раками нырял, потом в пыли валялся, мутузя других ангелов, а потом бежал сломя голову через всю деревню, выкрикивая страшные новости.

— Ты что несешь, сына? Она ж вчера у нас чай пила только. Жаловалась, что голова болит и мушки перед глазами…

— Ма! — опять выдохнул мальчик, громко, нетерпеливо.

— Тихо ты! — шукнула Маришка. — Отец на печи спит, разбудишь, будет нам…

— Да он уже полную высосал сегодня, не встанет… Бежим же! Тебя требует!

Мальчик потянула мать за руку, та охнула — переломанные в прошлом году пальцы плоховато срослись. Сняла передник, платок на голове поправила, шагнула из избы в сени, будто в реку с обрыва. Дёмка припустил по улице, не дожидаясь. Бежали и еще люди, собаки лаяли, переливалось в летнем воздухе ощущение непокоя. Маришка побежала, прихрамывая и морщась, босые ноги тяжело били в пыль. С полдороги разогрелась, будто девочкой опять себя вспомнила, бежала быстро, тело пело.

— Погоди! — нагнала ее Дуня, подруга бывшая, да давно уж Маришку забросившая.

Дуня хорошо замужем была, за бондарем, в достатке и любви жила, не пил ее муж, хозяйство крепкое имел, злость на жене за неудачи не вымещал. Дуня раздалась, ходила гордо, улыбалась часто — и зубы все целые имела. Маришка ощупала языком острые обломки последнего, который ей Василий выбил, поморщилась. Чего уж жалеть — в один конец ей дорога, Дёму бы только дорастить, чтобы в возраст вошел, да женить хорошо…

— Говорят, Наташка мельникова-то чудищем разродилась, — на бегу делилась новостями Дуня. — Не ребенок, а чорт, всю утробу порвал, как на свет лез — крик стоял нечеловеческий, у соседей собаки выли… Николай-мельник-то с утра за доктором поехал в Супряж, да не поспел. Баб Люба, говорят, Наташку-то пожалела да подушкой придушила, как чудище ее разворотило всю — а его связала-спеленала, нож приставила и во дворе ходит, кричит…

— Что ж не повяжут ее?

— Да хотели… Мельник не дает, говорит: вдруг рехнулась старуха, привиделось, а младенец нормальный? Зарежет ведь!

— А Наталья?

Дуня глянула мрачно и на бегу перекрестилась. Маришка тоже руку подняла для крестного знамения, в груди загорчило сразу.

У мельникова дома толпа стояла — яблоку не упасть. Ребятишки заборы облепили, их гонять пытались, но они как стайка воробьев — вспорхнет и снова сядет пыль клевать. Перед Маришкой расступились, Николай-мельник стоял белее белого, сын его старший Пахом его за локоть держал, а сам весь трясся.

— Теть Мариш, она тебя звала, — сказал. — Ты уж уговори… В дом бы зайти… Маменька там…

Баб Люба стояла у крыльца, сгорбившись, платок ее сбился, седые лохмы топорщились, костлявая темная рука дрожала, прижимая к окровавленному свертку длинный хлебный нож. Маришка шагнула во двор, раз заговорить попыталась, другой — голос не шел.

— Баб Любаня, — сказала наконец. Краем глаза ухватила, что на краю забора Дёмка сидел, еще двое мальчишек с ним, как петушки на жердочке — шеи вытянули, смотрят. — Ну чего ты? Знала ж, что тяжко будет Наталья рожать, что поздно ей уж… Сама ж мне так говорила…

Она виновато взглянула на Николая — тот голову уронил, руку к глазам прижал.

— Ну, хорошая моя… Ребеночка мне дай, если живой он, и пойдем чай пить, я баранок насушила…

Старуха подняла голову — и толпа охнула, а Маришка едва сдержалась чтобы назад не шагнуть. Лицо было неузнаваемо — левая сторона его будто растаяла воском и стекла по кости, губа отвисла, глаз уплыл по скуле, стал вертикальной щелью, темным провалом, откуда остро смотрел кто-то незнакомый, страшный.

— Тебя жду, девонька, — сказала баб Люба хрипло. — Тебе сказать надо… Чудовища в мир лезут, сеять беды великие, рвать плоть человечью, жечь кость мира, сквернить имя Божье…

Из оттянутого вниз угла рта ее, пенясь, текла желтоватая слюна. Она ткнула пальцем в толпу, безошибочно указывая на отца Милослава, который стоял в первом ряду, такой же бледный и растерянный, как остальные.

— Он говорит — небеса распахнутся, пойдет дождь из серы, демоны скакнут вниз, как жабы в речку, да? А не так! Их не распознать, демонов, чудовищ, они приходят в крови, в говне, как все мы — из пизды!

Слово повисло в воздухе, мальчишки гоготнули вопреки страху и напряжению. Маришка моргнула и шагнула чуть ближе, примериваясь ухватить руку с ножом — а там уж мужики бросятся, подсобят. Старуха увидела, отскочила.

— Нет уж, — сказала, — второго не допущу. Помнишь, Мариша, ту ночь восемь лет тому, когда Демьян твой помирать начал? Я ж тогда все хитро решила, думала — от трех смертей одной откупиться невелик грех. Ты лежала без памяти, а я пошла потемну…

Маришка стояла ни жива ни мертва, казалось ей — от старухи туча черная к ней ползет, вот сейчас распахнется и поглотит, а внутри там ужас бесконечный, несказанный. Всем хотелось слышать, народ вперед подался, мальчишек с забора во двор спихнули. Баб Люба повернулась, нож на Дёмку наставила.

— Ты! — сказала глухо, — изыди! Из кости, из жил, из суставов, из крови, из шеи. Иди туда, где ветер не веет, где солнце не греет, где глас Божий не заходит, где капища не стоят, огни не горят. Там тебе волю держать, песком пересыпать, камышом махать, мир не занимать, пеньки крутить, ломать, листву обсыпать, дуплами ставать, корни вырывать, а мир горя не будет иметь и знать. Сойди, дух темный, в воду и там навек останься…

Дёма стоял, дрожал, бледнее бледного, губы затряслись. Маришка один взгляд на него кинула — и прыгнула вперед, прямо на нож, как кошка бросается, если знает, что котят забирать пришли. Опрокинула старуху, покатилась, не почувствовала даже, как лезвие руку пропороло.

— Ма! — крикнул Дёмка, и тоже к ним бросился — но баб Люба уж не сопротивлялась, лежала в сухой пыли, тряслась мелко-мелко, потом застонала утробно, так что у всех кровь в жилах встала, и вытянулась под Маришкой, застыла.

— Апоплексический удар, — сказал над нею спокойный суховатый голос. — Делириум, судороги… Классический случай. Поднимите женщину, она ранена. И где новорожденный-то?

Маришку подняли, она стояла, качаясь, рану в руке зажимала, а в пальцы билась кровь горячая, и все казалось как во сне. Доктор уездный — с бородкой и в костюме — склонился над покойницей, нос платком прикрывая. Резко пахло нечистотами, из-под баб Любы расползалась лужа. Дёма стоял тут же, у крыльца, держа на руках сверток с младенцем — платок сдвинулся, открывая раздутую, огромную голову, испещренную багровыми прожилками тонких вен.

— Как пузырь коровий, — ахнул кто-то. — И то правда, чудище…

Дёма смотрел на младенца в своих руках с интересом, без страха. Положил руку на пузырь головы, внизу которого, искаженное и растянутое, морщилось крохотное личико. Мальчик нахмурился и Маришка, будто угадав, что сейчас будет, оттолкнула державшие ее руки, бросилась к сыну, закрыла его от взглядов. Из-под Дёминой ладони полилась ей на подол вода — розоватая, с резким соленым запахом. Плеснула раз, и другой, и иссякла, только капли с пальцев стекали. Младенец открыл беззубый рот и закричал.

— Ну-ка, позвольте… — доктор отодвинул Маришку, наклонился, забрал у Дёмы ребенка. — Это водянка головного мозга, — сказал он, поворачивая младенца, чтобы толпа взглянула. — Очень редкая патология, но ничего сверхъестественного… Если младенец выживет первую неделю, то лишняя жидкость сойдет и он может быть вполне здоров. К сожалению, шансы невелики…

Маришка взглянула на свой мокрый подол, на младенца, потом на сына, с пальцев которого капала «лишняя жидкость». Дёма отряхнул руку и неуверенно ей улыбнулся. Маришка почувствовала дикий страх и такую любовь к нему — животную, нутряную, что колени ее подогнулись и она села в пыль. Ее подняли, куда-то повели, усадили. Доктор промыл ей порез, забинтовал, вздыхая. Осмотрел ее руки, поднял за подбородок лицо, деликатно потрогал подживающий багровый синяк на шее. У него были холодные гладкие пальцы.

— Вы бы хоть пожаловались, — тихо сказал он. — Уряднику или старшим деревенским, управу поискали? Я понимаю, что такие нравы, но он же вас калечит… Сколько вам лет? Сорок есть уже?

— Двадцать пять мне, — сказала Маришка, и он цокнул и покачал головой.

Она поблагодарила его, встала со скамьи и пошла — мимо накрытой платком мертвой старухи, мимо окон, за которыми выли по Наталье мельниковы дети и орал младенец, мимо деловитых равнодушных кур, скребущих двор. Дёма ждал у ворот, смотрел виновато.

— Ма, — сказал он. — Тебе больно?

— Да, — ответила она.

— Руку? Или где батя вчера ухватом?..

Маришка не ответила, подняла его, как маленького, обняла крепко-крепко, вдыхая теплый запах — он пах пылью, песком, прогретым солнышком морем. Он всегда пах морем. Потом взяла сына за руку и повела домой.

* * *

Дёма проснулся рано, не вышло выспаться перед плаванием. Дед Пахом сказал, что в море пробудут два дня, хотя если корюшка опять пойдет, как в прошлом году, можно и за день управиться. Надо было подняться, напиться холодного молока из ведерка в сенях, прихватить нахохленную курицу — он вчера выбрал старую, одноглазую, с драным крылом, в судьбе которой, предположительно, утопление не станет такой уж переменой к худшему.

Дёма рыбачил с артелью уже два года, обучался рыбному делу. Сначала на реке на гребном баркасе, потом парус приладили, в море стали выходить. Пахом был удачлив и суеверен — перед большим ловом с вечера в церкви отстоит, свечек понаставит апостолу Петру-рыбаку, а утром и рыбному царю жертвой поклонится, гусем или курицей.

«Умное теля двух маток сосет», — бурчал отец, смотрел мутными испитыми глазами, матери показывал, чтобы на стол подавала.

И даже трезвым нет-нет да и обидит её, то ложкой стукнет — каша горяча, то за косу дернет — не так глянула. А на сына посмотрит — так и вовсе ярость под кожей ходит — не похож-де, мальчишка на него, Василия, совсем, а бабье блядство у всех на слуху, все суки брехливые… Дёма сжимал кулаки, когда об отце думал.

— Это он не со зла. Как его в рыбацкие артели перестали брать, так и пропал, — говорила мама, в глаза не смотрела, шла с корзиной вдоль борозды, бросала мелкоту, крохотные картошки катились, пытаясь тут же спрятаться в сырой теплой земле, пустить корни, выстрелить вверх крепкой зеленью. Всему живому хочется себя продлить, размножить, в мире закрепить, тем и крутится вечный водоворот.

— Говорят же «кто водкой упивается, тот слезами умывается»…

— Так пьет-то он, а умываешься-то ты. А брать потому и перестали, что пил до чертей, нет?

Дёма взялся за лопату — зарывать картофельных детенышей. Поле отцу община выделила далеко, не находишься, но было в том и добро — первый год по осени кто-то полурожая ночью снес, так Василий теперь с лета шалаш ставил, вооружался вилами и ножом, и жил здесь у поля два месяца, мать хоть дух успевала перевести.

— Пустое это, — сказала она наконец. — Мне уж все равно. Ничего не важно, ничего не трогает. Только ты, Дёма, твоя жизнь, твое счастье… Призыв скоро, я слышала, как вы с ребятами про солдатскую долю говорили… Да ты у нас один сын, не погонят тебя жребий тянуть.

— Я б в матросы пошел бы, — сказал Дёма задумчиво. — На воду…

И осекся, глядя как у матери рот скорбно сжался и брови взлетели, как у богородицы на потемневшей иконе. Больше они про то не разговаривали.

* * *

Дёма оделся, стараясь не скрипеть половицами — пусть мама подольше поспит. Думал, брать ли тулуп — остальные-то артельщики вечером у костра понапьются, разогреются, а Дёма никак алкоголь не принимал, сразу выворачивало, горло будто ссыхалось.

Открыл створку курятника, лучиной посветил, ухватил ту самую курицу. Думал — клекотать станет, клеваться, но та сидела под рукой тихо, прижалась доверчиво, так что Дёме и жалко стало. Но его была очередь подарок нести рыбьему царю, чтобы тот отдарил хорошим промыслом. Ладонь вдруг намокла и он, вздрогнув, перекрестился, картуз снял и туда курицу сунул, чтобы голой кожей не касаться. Мать велела прятать умение страшное, но иногда кровь гудела, жажда распалялась внутри — забрать воду, позвать ее к себе, она и выйдет. Горло пересыхало, драло, мысли все только о воде, что бьется в живом существе под тонкой пленкой кожи, носит жизнь по жилам, наливает мышцы, смазывает кости — дотянуться, осушить, вобрать в себя. Чтобы толкнулась живая вода в ладони, теплая, соленая, а он бы голову опустил — и пил ее взахлеб, вбирая в себя чужую жизнь.

— Что, получше пожалел куру? — дед Пахом осмотрел птицу, сплюнул. — На те, боже, что нам негоже? Не осерчал бы водяной…

— Не осерчает, — сказал Дёма. — Ему неважно, ему лишь бы живое. Теплое, мокрое, не желающее умирать…

Старшой глянул странно, Дёма подавился словами, ниоткуда пришедшими, самому незнакомыми. Рыбаки подтягивались, зевая, почесываясь, поругиваясь — ранний подъем нрава не улучшает. Как от берега отошли на десяток саженей, Пахом встал у борта, поднял курицу.

— Вот тебе, дедушко, гостинцу на новоселье, — начал он, но птица вдруг забилась, вытянув шею, ударила его клювом в щеку, всего на ноготь до глаза не достав.

— Тьфу ты, — заругался Пахом словами, от которых и водяной бы покраснел. Жертва полетела в воду, закричала, но тонуть отказалась, качаясь неуклюжим поплавком, погребла к берегу.

— Порадовали водяного! Обматюкали, в душу плюнули и подарок от него убег!

— Ну что, возвращаемся? Или понадеемся, что не осерчал?

— Какой возвращаемся, моя живьем съест. Водяной-то разозлится ли — еще вопрос, а Нюрка — точно.

Видно, рыбий царь посмеялся в густые водорослевые усы — лов в тот день был отличный, к вечеру заполнили все корзины и тюки. Возвращаться решили поутру — все предвкушали ночь у костра, жареную в казане свежую корюшку, выпивку, веселое товарищество. Заночевали на острове Каменном, неприветливом и каменистом.

— Не потому он так назван, — говорил Пахом, вытянув к костру длинные ноги, откинувшись на булыжник и оглаживая бороду. — А легенда есть, что находили тут людей, в камень обращенных. Раз в году выходят духи моря на сушу и так тешатся.

Дёма поежился, обвел глазами валуны.

— Да не бойся, малец, они только на Кузьминки осенние выходят, по-чухонски — на Самайн…

— Был у нас в полку чухонец, Ясси звали, — вступил Егор Селиванов, задумчиво прихлебывая из глиняной чашки, будто там кисель был, а не самогон. — Храбрый солдат, но очень воды боялся, у него по отцовской линии все мужики в море тонули, тридцати годов не разменяв. И девки пропадали. Говорил — ноксы их кровь любят, к себе утаскивают. Это по-ихнему, по-чухонски, духи темные водные, — объяснил он, поворачиваясь к Дёме. — Людей в воду сманивают, перекидываться умеют и в парня, и в девку, а когда ребят малых умыкнуть захотят — так в коня, значит, и покататься манят… Чего, Дёмка, не пьешь, чашку греешь? Ноксы, кстати, как раз спиртного не приемлют…

— У меня батя тоже пил по-черному, — сказал Пахом мрачно, глядя в огонь. — Я мальцом насмотрелся, лет до тридцати на дух не переносил, потом попустило немного…

Кто-то откашлялся, повисло неловкое молчание.

— А что с вашим Ясси потом было? — спросил Дёма, чтобы его разбить. — Таки утоп?

— Не. Ядром турецким жахнуло — в лоскуты, нас рядом потрохами кровавыми забрызгало, — Селиванов помолчал. — Ну хоть ноксам не достался. Он говаривал — если попался духу водному, надо металлическое чего найти быстро — иголку, пуговицу, на крайний случай — крест нательный. В воду бросить и сказать «Нокс, нокс, возьми железо в воде заместо моей крови».

— А я слыхал — чтобы леший не забрал, надо шишку еловую в жопу сунуть, три раза крутануть и подпрыгнуть, он испужается, только и видели…

— Кому сунуть-то, ему или себе?

— Ну это как дотянешься…

Все смеялись, пили, кто-то песню затянул, Дёма и не заметил, как уснул, привалившись к большому гранитному валуну.

* * *

Дома пусто было, только печка теплилась, пахло свежим хлебом, кашей и перегаром. В тишине послышался ему вдруг тихий дальний звук навроде стона, он осмотрелся, даже в подпечек заглянул — там спал кот Брун, отличавшийся мерзким нравом и особой нелюбовью к Дёме. Впрочем, его никогда кошки не любили — шипели, убегали, близко не подходили.

Дёма взял миску, наложил каши, сел есть, наслаждаясь одиночеством, так-то одному побыть разве что в лесу можно было, да грибы еще не пошли, а охотиться он не умел. Брун вылез из подпечка, потянулся, глянул недобро, коротко мявкнул и поднял голову, принюхиваясь. Дёма проследил за его взглядом, и каша в горле встала комом — на беленом боку печи краснел на высоте роста густой кровавый отпечаток с ладонь размером, с прилипшими двумя длинными волосками, один был каштановый, один седой.

— Мама! Мама!

Дёма заметался по избе — на полатях только одеяла сбитые, под лавками, в сенях — никого. На крыльцо выскочил, толкнул дверь в подклет — та на локоть открылась и уперлась в мягкое, тяжелое, дальше было не сдвинуть. Дёма протиснулся в щель, ноги подогнулись, он упал на колени рядом с матерью. Она лежала на спине, белое лицо ее казалось совсем юным, вымытым страданием. Дёма попытался поднять ей голову — пальцы провалились в мягкое, липкое, осколки кости ходили под волосами. Мать застонала.

— Оставь, Дёмушка, — сказала она тихо. — Не двигай меня, всё уж. Посиди со мной, сына…

— Где он? — спросил Дёма сквозь зубы. — Я его…

— Не надо, — прошептала мать с трудом. — Такой уж он есть. Такая природа его, сам знаешь, как со своей природой совладать непросто. Он не со зла…

— А что же тогда — зло? Что, если не это?

Он принес ковшик из ведра в сенях, руки тряслись, вода плескалась. Напоил маму, взял за руку и сидел так, пока солнце не переползло приоткрытый проем во двор. Тень от кадушки сдвинулась, накрыла мамино лицо. Она заерзала, застонала сквозь стиснутые зубы.

— Больно становится, больно. Как кочерги горячие ко всему телу прислонили… Дёмушка, помоги мне… Забери и муку эту, и любовь мою к тебе несказанную… Выпей…

Дёма, шатаясь, поднялся, затворил подклет, лег рядом с мамой на холодный земляной пол. Обнял ее, как в детстве, руки к рукам, голова к голове, и как тогда, как всегда, почувствовал биение ее жизни — теплое, влажное, устремленное к нему. Он потянул с усилием — забрать в себя оставшееся тепло, себя не помня, растворяясь в нем, как в горячем соленом море. Минута — или вечность — и рядом лежало высохшее мертвое тело, будто вырезанное из дерева, черты ссохлись до неузнаваемости, только волосы остались теми же, темно-золотистыми, шелковыми, нетронутыми смертью. Дёма был как пьяный — мокрый до нитки, тело казалось раздутым, пульсировало жаром, в голове было темно. Темнота накатила, подмяла его и он уснул рядом с тем, что осталось от матери. Во сне виделось ему, как по ночной реке плывет мертвячка, раздутая, серая. У нее огромный живот, он шевелится, плоть рвется с хлопком и оттуда вырывается фонтан крови, бьет в небо, луна становится багровой, вся вода в реке превращается в кровь, густеет и в ней начинают шевелиться черви…

Отца он нашел на картофельном наделе, тот сидел, качаясь, смотрел в огонь костра. Увидев Дёму, подвинул к себе поближе рукоять топора.

— Что, — сказал, — вдовею теперь? Век бы глаза мои ее не видели, суку…

И осклабился невесело, но с издевкой.

В Дёме горячая сила томилась, давила на голову, глаза распирала. Выпустить ее — и весь мир поднять мог бы, удержать на кончиках пальцев. Топор он у отца выхватил легко, как рогатку у пацаненка, отбросил, глянул в лицо ненавистное.

— Не увидят, — сказал и пальцами легонько глаз коснулся. Плеснуло горячим, Василий заорал нечеловеческим голосом. Глаза его почернели, скукожились, провалились в череп сушеными ягодами, черные провалы уставились на Дёму. Тот с отвращением стряхнул воду с пальцев.

— Где… что… сыночек, что случилось-то? — спрашивал отец, шаря руками в темноте перед собой. Лицо у него сделалось растерянное, детское совсем, жалкое, губы затряслись. Он поднял руки, пальцы провалились в глазницы и он, замычав от ужаса, бросился бежать, наступил в костер, отскочил, упал. Замер, скуля, обняв плечи, суча обожжеными пятками по сырой земле.

— Мать сказала, что ты — не зло, — сказал Дёма негромко, подходя к нему. — Что ты не властен над своей природой. Ну, а я теперь буду жить по своей… Но тебя пожалею сейчас, как ты маму жалел всю жизнь.

И он ткнул пальцем в правый бок, под ребра, прислушиваясь к ощущениям, как доктор слушает больного, пытаясь угадать биение чужого тела. Потянул, сжимая тягу до единственного органа. Отер о штаны розовую, резко пахнущую воду.

— Без печени до утра протянешь, — сказал он. — У тебя целая ночь. Длинная. К рассвету уже мечтать о смерти будешь. А там и она придет…

* * *

Мать он унес далеко, к реке и похоронил под приметным, раскидистым молодым дубом. Хорошо там было, привольно на холме, ей бы понравилось. Там сидел до рассвета, положив руки на землю, чувствуя, как пульсирует вода в травяной шкуре холма, как шевелятся в ней неисчислимые существа от личинки до крота, как движется вверх по стволам тяжелая, густая кровь деревьев. В реке мешались струи ледяных придонных источников, ручьев, бегущих из-под полей, снегов, растаявших в далеких горах, скребущих небо в сотнях верст отсюда. Все было едино, все билось и дышало, везде была живая вода, и всю ее он мог позвать к себе и расплескать, выпустить, освободить.

— Господи, — прошептал он, поднимая заплаканное лицо к розовеющему небу. — Что же я такое?

* * *

Мельникова Ивана — того, что с водянкой родился — дальше двора не выпускали. Многие могли недоброе учинить, по суеверию ли, по злобе или по недомыслию. Сидел мальчишка на лавке у стены, слюни пускал да солнышку улыбался. Дема пошарил в кармане, нашел пряник засохший, сунул убогому угощение. Тот потянулся, уронил — пряник упал в пыль и Дёме отчего-то стало стыдно и неприятно.

— Отец-то дома? — спросил он мрачно. — Поговорить надо…

Мальчик улыбнулся светло, слюни по лицу размазал, чавкая пряником, кивнул.

— Батя рад будет, — сказал он вдруг чисто, без обычного своего мычания. — Ты все хорошо придумал. По воде ходить станешь, у воды жить, чужую воду пить, свою беречь, двести лет ей не течь. Мать испил, отца сгубил — друзей схоронишь, царя схоронишь, вождя схоронишь, врага схоронишь. Кто тебя полюбит — будут камнями в земле лежать, кого ты полюбишь — будут в воде плыть, стыть, приплод растить…

Дёма отшатнулся от мальчишки, как от жаркого языка костра, к лицу метнувшемуся. Перекрестился, а Ваня уж про него забыл, пряником занялся. Дёма картуз поправил, на крыльцо взбежал — мельникову старшему, Пахому, жребий солдатский выпал, ужо вся семья обрадуется, если Демьян Рябинин за него добровольцем пойдет. Только в матросы бы получилось попроситься…

* * *

Граммофон всё пел, как утомленное солнце нежно с морем прощалось, но что-то в комнате изменилось, и не к добру.

«Зачем я согласилась? — думала Настя. — Столько лет… ни разу, а тут распахнулась вся, на дачу с незнакомцем поехала, вина выпила. Или так уж изголодалась по рукам сильным, по запаху мужскому, по горячему весу на своем теле? Так почти все бабы сейчас голодают, не повод стыд терять, да и осторожность… Дура, коза драная…»

Демьян улыбнулся ей, и сердце сжалось — предчувствием не страсти, но смерти, пришедшим, наверное, от крови бабушки-саамки. Говорят, что все саамы колдуны, что смерть свою чуют и иногда отвести могут. Мужчина напротив поставил на стол бокал — не с вином, а с водой. Редкая драгоценность — мужик, что спиртного не пьет совсем. Сколько лет ему было — не понять, когда познакомились в книжном магазине, казалось — за сорок, сейчас же, в свете свечей, выглядел совсем молодым парнем.

— Люблю живой огонь, — сказал он задумчиво, проводя пальцем над свечкой. — Куда теплее и нежнее электрического света, вы не находите, Настя? Раньше в избах лучины жгли — полено щепили тонко, ставили горящую палочку в светец, а под него — миску с водой. Вода угольки тушила и пламя отражала — посмотришь, будто жидкий огонь налит… Красиво было, душевно.

— Это до революции было? — уточнила зачем-то Настя. Он кивнул.

— Да, давно… Жизнь меняется. Вода течет, время как вода утекает… Пойдем, Настя.

Он поднялся, протянул ей руку, смотрел повелительно, а за приказом виделась в глазах страшная жажда, желание всю ее в себя вобрать, выпить, так, чтобы не осталось ничего от нее, Насти Сиповой.

«Что же это такое? — думала она. — Что же он такое?»

И тут словно бабушкины истории кусочками мозаики сложились. Сопротивляться его воле было трудно, но она с усилием подняла руку, сорвала талисман свой заветный, теплом тела налитый, бросила в стакан воды на столе.

— Нокс, нокс, — сказала она пересохшими губами. — Возьми железо в воде вместо моей крови…

Демьян ошеломленно поднял брови, засмеялся, зубы влажно заблестели.

— Так вот, да? — сказал он. Поднял стакан, отпил. — Это все суеверия, девочка. Железо, вода, черный петух, три капли нижней женской крови…

Посмотрел на дно стакана и замер. Допил воду, вытряхнул на ладонь Настин шейный кулон на серебряной цепочке — пулю, что в сорок третьем под Курском вырезал из ее груди полевой хирург Михайлов, хороший был человек, замуж ее звал тогда, долго она по нему плакала. Настя прикрыла глаза. Предчувствие смерти теснило ее единственное легкое. Демьян приподнял ей волосы над шеей, надел кулон обратно. Положил руку ей на грудь, на страшный шрам, который она никогда никому не показывала.

— Санитаркой? — спросил он тихо.

— Медсестрой, — ответила Настя. — Перед войной… курсы… неважно уж.

И заплакала, горячие слезы покатились по щекам.

— Давай уже, — сказала она. — Не тяни. Собрался убивать — убивай.

Ей вдруг горячо сделалось, будто огня хлебнула, дыхание встало в горле.

— Тс-с-с, — сказал Демьян.

От его руки боль разливалась, распирала, будто он ей в грудь кипяток закачивал. Настя хрипела, ногтями скребла, царапая, раздирая его кожу, но он не двигался.

— Подожди, — говорил. — Подожди, девочка.

Отпустил ее, она падать начала — ноги подогнулись. Демьян ее подхватил, отнес на постель тут же, в углу — уж она ее приметила, когда только в комнату зашла, хоть и с другими надеждами.

— Спи теперь, — сказал он. — Не бойся. Дыши.

Она боялась засыпать, но темнота накатывала, накрывала. Демьян на подоконник сел, смотрел наружу, в ночь, и все говорил, говорил странное — про Цусимское сражение, про Моонзунд, про гражданскую войну. Как под Смоленском в сорок первом артиллерийскую установку рвануло, его всего обожгло, и когда девочка-санитарка его по грязи тащила, он, себя не помня, потянулся к ней, выпил, осушил досуха…

— А я давно никого не убивал, — говорил он. — Понемножку забирал, потихоньку, уж такая у меня природа, с жаждой не поспоришь, но в руках себя держал. Помнил, как потом горько и стыдно бывает. А тут — девочка совсем, дитё смелое, отчаянное — тащит меня и уговаривает не умирать… Я ее за руку ухватил и через руку всю выпил, больно ей было, кричала, как заживо от меня горела… Упала в грязь веткой сухой, я на нее… Очень я до сих пор по ней горюю, а как звали даже — не знаю. Понимаешь, Настя, если к тигру раненому подойти — он потянется и разорвет, с добром ли ты, или с багром… Такая его природа, понимаешь?

Он наклонился, поправил Насте волосы, провел пальцем по щеке.

— Я и тебя осушать не собирался, но мог бы и не совладать с собой, уж очень ты похожа на… да неважно. Волосы, глаза, даже голос. Спи, девочка. Утро вечера мудренее.

* * *

Настя проснулась в пустом доме. Она села, вдохнула полной грудью, не поверила, вдохнула еще и еще, пока голова не закружилась от переизбытка кислорода. Ощупала себя — старый шрам был на месте, но сгладился, расплылся. Дышалось совсем иначе — работали оба легких, она это ясно чувствовала, только то, что было мертвым, ссохшимся, немного жгло.

Она вышла из дома и побежала — быстро, свободно, как девчонкой до войны бегала, как уже много лет не могла. О том, что случилось ночью, думать не хотелось.

* * *

— Фу, — сказала Оля, — какая гадость. Дима, зачем ты меня заставляешь смотреть гадость? Зачем, Дима?

— Познавательно, — ответил тот, улыбаясь.

— Это тебе, как будущему биологу, познавательно. В ваших науках все мокрое, теплое, хлюпает, копошится… жрет друг друга на завтрак, обед и ужин. Или вон, — она кивнула на монитор, где в высоком разрешении на паузе застыла толстая зеленая гусеница, напичканная личинками осы-наездника. — Яйца друг в друга откладывает… Брр!

— А в ваших науках как? — Дима потянулся, улыбаясь, поднялся из-за компьютера.

— В наших философских науках все чистенько, стерильно. Вечное сияние чистого разума. Никакой чавкающей слизи, только эйдос, континуум и… — Он подошел ближе и от его тепла у нее в горле пересохло. — Эрос, Танатос, всё такое…

— Осу не волнует судьба гусеницы, — сказал Дима, — у нее нет эмпатии, гусеница не видится ей живым страдающим существом. Такова осиная природа… для нее нет добра и зла.

— О, про это тоже книжка есть, — обрадовалась Оля. — Фридриха нашего Ницше. Будешь читать?

— Я читал, — сказал Дима, провел рукой по лицу и вдруг показался ужасно уставшим, древним, словно из двадцатилетнего стал столетним. — Я много всего читал.

Он отошел, наклонился над столом, щелкнул мышкой, сворачивая ютюб.

— Гусеница, инфицированная осой, меняет свою природу. Когда осята, эти маленькие «чужие», прогрызают себе путь наружу сквозь кожу живой гусеницы — она, отойдя от паралича, тут же начинает о них заботиться, как о собственном потомстве, которого у нее никогда не будет. Из последних сил вьет кокон вокруг личинок, ложится сверху, как часовой, и защищает паразитов, пока не погибнет от истощения.

— Фу, — опять сказала Оля. — Дим, хватит про ос, а? Гадость же! Если мне надо будет сесть на диету, — она положила руки на бедра и потянулась, демонстрируя, что никакая диета ей пока не нужна, спасибочки, — я себе эту гусеницу на заставку поставлю и на комп и на телефон…

— У беременной женщины тоже поведение меняется, — сказал Дима. — Она может внезапно осознать, что делает то, что раньше ей и в голову бы не пришло…

— Моя сестра Анька — я вас скоро познакомлю — когда беременная была, мел ела. Покупала пачку в канцелярском, за дом тут же убегала и стояла грызла, даже до дома дойти не могла. А еще — моет она такая посуду, задумавшись, и вдруг понимает, что губку поролоновую стоит жует, прямо в мыле и в помоях… Фу же, да?

— Меня другое тревожит, — сказал Дима задумчиво. — Стоит беременная женщина на берегу реки… У нее длинные темные волосы, она завороженно смотрит на воду. Нет ветра, вода гладкая, масляная, зеркальная. В реке или море отражается лунный свет, или розовые рассветные лучи, или электрический свет фонарей… Женщина наклоняется над водой — будто желая слиться со своим отражением — и, придерживая живот, падает в воду.

— И тонет? — ахнула Оля, прижав руку ко рту. Ах, с какими тараканами мальчик! Но такой красивый-умный…

— Тонет, сразу. Но ребенок не умирает, а становится тем, кем был зачат…

Он провел рукой по лицу, улыбнулся смущенно.

— Прости, чего это я. Ты, наверное, думаешь, что у меня тараканы с бегемотов размером, да? Мне просто такой сон несколько раз снился. Отпечатался. Давай, скажи мне какую-нибудь подходящую к случаю длинную философскую цитату и пойдем кофе попьем, я угощаю. Или поедим где-нибудь, если ты голодная? А вечером… — Он прижал ее к себе и она почувствовала горячую, гибкую твердость его тела сквозь одежду. — Вечером ко мне поедем, да?

— Нельзя дважды войти в одну и ту же реку, — сказала Оля, — ибо воды ее, постоянно текущие, меняются. Текут наши тела, как ручьи… — она замолчала, забыв строчку.

— И материя меняется в них, как вода в потоке, — сказал Дима, поднял ее лицо к своему и поцеловал. Губы у него были горячие и соленые. Он пах прогретым солнцем летним морем, и хотя она знала, что наверняка все у них будет хорошо, — на секунду ей вдруг показалось, что она в этом море утонет, и будет ей лишь соленая, мокрая темнота.

— Пойдем, — сказал Дима, взял ее за руку. Ей почему-то захотелось вырвать руку и убежать, но она тряхнула головой, прогоняя глупые мысли, и пошла пить кофе.

Зеркало Муаран

Мне хочется верить, что раньше я была совершенно нормальной, как все, и изменилась только недавно. Мне хочется думать, что у всех бывают странные мысли.

Например, при виде мужа, чинящего полку и разложенных рядом инструментов — каким крохотным усилием можно совместить затылок и молоток, каким необратимым будет это небольшое движение. Как просто столкнуть с крыши курящую рядом подругу: толчок между лопаток, нажим, короткое мгновение ожидания удара снизу, — и она будет мертва, не успев толком понять, что же произошло. Как легко уронить младенца в стылую воду под мостом, по которой спешат на юг пористые весенние льдины — он спит у меня на груди, он спеленут, он камнем исчезнет под поверхностью, шок ледяной воды убьет его мгновенно. Возможно, он даже не проснется.

Маленькие, острые, темные мысли толкаются в разум, как толкаются изнутри крохотные иголочки крови в отсиженную ногу. С мыслями нетрудно справиться, отодвинуть, притвориться, что их никогда не было. Подать мужу молоток, пошутив про руки-крюки. Докурить с подругой, попросить пудреницу, сказать: «Ну, рассказывай, теперь-то этот козел чего выкинул?» Прижать к груди сына — с облегчением, с бьющимся сердцем, чуть ли не со слезами, будто бы мы с ним оба только что избежали какой-то огромной бесформенной опасности. Покрыть поцелуями спящее личико, уложить младенца в коляску, убежать от реки, со страхом оглядываясь, не гонятся ли за нами от воды гибкие холодные твари.

Разве так бывает не у всех? Разве не отголосок это вечного кружения разума, в толще темных вод которого спят древние ящеры? Мертвое нельзя сделать живым, но живое легко сделать мертвым, и когда мы видим возможность, даже не испытывая к действию никакого сознательного желания — ящеры ревут…

Да, мне хочется верить, что я была совершенно нормальной, как все, пока в меня не вселился дух Мари-Луизы Муаран.

* * *

— На следующей неделе опять в командировку, во Францию, — Тимур испустил неискренний тяжелый вздох человека, которому приходится по работе делать то, о чем многие мечтают как о чудесном досуге. Я вытащила голову из стиральной машинки, из барабана которой уже полчаса выбирала белые плевочки (Данька набил карманы туалетной бумагой, играя в мумий, да так и сунул брюки в стирку) и посмотрела на него.

— О, — сказала я, возвращаясь к своему увлекательному занятию. — Бедняжка. Как тебя жаль.

— Поедешь со мной, Тань?

Я подскочила от неожиданности и сильно ударилась головой о дверцу машинки. Тим, смеясь, поднял меня, усадил за стол, дал пакет с горошком из морозилки и велел прижать ко лбу.

— Смотри, я знаю, что с деньгами сейчас не очень, но у тебя Шенген до февраля, за мой билет и гостиницу платит фирма, правильно? То есть только твой билет и еда остается.

— Я буду много есть, — предупредила я, думая о французском хлебе, сыре, вине и ста пятнадцати видах мяса.

— Я тебя прокормлю, — пообещал мне муж.

— А Данька?

— Твоя мама его возьмет на четыре дня. Она сама предложила.

Я вздохнула. Это означало, что и сам романтический жест «ву ле ву аллер авек муа?» родился не в сердце Тимура, а в размышлениях моей мамы «как нам обустроить Танино счастье». Ну да нищему гордость — как корове седло. После многих лет беспробудного материнства с единственной поездкой к Тимкиным родственникам в Литву, всю неделю которой мы с Данькой мучились желудками (спонсор вашего пищевого отравления — шашлыки ИП Айвазян!) я готова была ехать куда угодно, не обращая внимания на мотивы приглашающей стороны. Сторона забрала горошек, хозяйственно убрала его обратно в холодильник и чмокнула меня в нос.

— Собирай чемодан и бери теплое, на юге Франции снег. Прилетим в Тулузу, потом на машине до Фуа. Будет здорово!

И Тимур ушел на работу, а я заметалась по квартире, одной рукой перебирая одежду, другой начищая картошку на ужин, а ногами влезая в сапоги, чтобы вот-вот уже идти за Данькой в садик по январской холодной слякоти.

* * *

— Это там мушкетеры были? — спросил Данька.

Мы пытались подсовывать ему подходящую детскую литературу про осликов и айболитов, но человек, научившийся читать в четыре года, не испытывал особых затруднений с придвиганием стула и самостоятельным копанием на книжных полках. Я убрала «Камасутру» и «Иллюстрированную энциклопедию секса» под хлебницу на холодильнике и предоставила ребенку свободный выпас среди мушкетеров, робинзонов и гаррипоттеров.

— Привези мне пороховницу, — велел Данька.

Но объяснить, что это такое конкретно, не смог. Хотя я и сама догадывалась, что там держали порох. Пришлось гуглить.

* * *

— Чего это он вдруг? — подняла ухоженные брови подруга Лариса. — Ты же говорила, у вас… не очень все, и уже давно?

Я отпила кофе, машинально отмечая разницу между моими обкусанными ногтями и Ларискиным идеальным красным акрилом на ручке чашки.

— Ну, наверное, он тоже это видит… и вот, делает шаги к тому, чтобы стало очень… как раньше…

— Ню-ню, — сказала Лариса, вздохнула и заказала пирожных.

* * *

— Видишь, любит же, — сказала мама. — Хочет, чтобы вы вместе время проводили, какие-то новые впечатления получали. Это в браке так важно!

— Ты же сама его и заставила.

— Не заставила, а намекнула!

Я провела всю жизнь, лавируя между маминых «намеков», тяжелых и мощных, как пушечные ядра на излете.

— Даньке не давай шоколад лопать, мам, а? Он на Новый год обожрался, я диатеза боюсь.

— Не учи ученого… съешь говна печеного, — с достоинством ответила моя мама, преподаватель литературы, я хрюкнула от неожиданности и потихоньку смеялась до самого вечера.

* * *

Всю поездку из Тулузы я клевала носом, на радостях напробовавшись вина в самолете и в ресторане аэропорта. Иногда я открывала глаза и видела замки на холмах — освещенные снизу яркими желтыми прожекторами, они выступали из темноты и казались то ли порталами в сказку, то ли спецэффектами из эпически-исторических драм. В комнате маленькой гостиницы были деревянные полы, раздвижные двероокна и большая кровать, застеленная полосатым бельем в цветах французского флага.

— Наш российский такой же триколор, — отметил Тимур.

Он улыбнулся мне, но от предложения проявить патриотизм — показать французской кровати русский дух и задор — отвертелся усталостью.

Муж уснул, выставив из-под одеяла голое смуглое плечо, а я сидела у окна и смотрела на Францию. Под окном была речушка, утки крякали и по-хозяйски прогуливались вокруг. В стеклянную дверь заглянула овца, несколько минут стояла неподвижно, потом ушла. Я попыталась вспомнить, когда у нас с Тимуром в последний раз был полноценный запоминающийся секс, а не редкая минутная возня в темноте. Получалось, что еще до рождения Даньки, от этой мысли мне стало тоскливо, и я тоже легла спать, чтобы не думать ее снова и снова с пьяным упорством.

* * *

Утром я не смогла рано проснуться, и Тимур уехал на работу, забрав машину. Весь день я бродила по засыпанным подтаявшим снегом пригородам Фуа, отмечая сходства и различия между провинциальной Францией и средней полосой России. Деревья, сугробы, овцы и уточки выглядели совершенно так же. Дома и заборы, конечно, отличались, и почему-то было меньше грязи, хотя казалось бы, этой субстанции везде должно быть поровну.

Крыша одного из домов была украшена рождественской инсталляцией Санта Клауса в натуральную величину — изначально он, видимо, лез в трубу с мешком подарков, но от ветра и снега сполз, перевернулся, облез и был ужасно похож на разлагающийся труп повешенного за ногу старика, сохранившего при этом остатки добродушной комичности. Ветер трепал красный целлофан его кафтана, пластиковая борода висела серыми космами. Я долго смотрела на мертвый символ праздничных надежд, потом вернулась в гостиницу — с красным замерзшим носом и промокшими ногами.

* * *

— Мне надо позвонить, — сказал Тимур вечером, переодевшись из костюма в джинсы. — Я выйду на улицу, ага?

— Звони отсюда. Я не буду подслушивать.

Если бы я писала это в скайпе, вместо точки поставила бы смайлик — робкую улыбку. Вместо этого пришлось по старинке изображать эмоцию на лице.

— Не, там по работе всякое, я лучше выйду…

Через пять минут я накинула плащ и вышла за ним, не признаваясь самой себе в желании подслушать, убедиться, что он говорит о поставках мебели, тайнах выдвижных полок и комплектации кухонных уголков. Тимур сидел и разговаривал в машине, лицо у него было нахмуренное, он дергал уголком рта и жестикулировал. Мне не было слышно, о чем он говорил, а по губам читать я не умела и не хотела, чтобы он меня заметил.

Мы поужинали в техасском гриле, муж все время подливал мне вина и заказывал еще.

— Красное, под мясо, хорошо же!

Мы много смеялись, обсуждали Даньку, Францию, мебель и еду.

— Я хочу на работу, — сказала я. — Надоело дома сидеть. Лариска обещала с шефом поговорить, меня могут обратно взять. Ну и деньги…

— Деньги, деньги. «Всего шесть букв, а какая в них сила», — с невеселой усмешкй процитировал Тимур.

В номере он помог мне раздеться и уложил спать, а сам сел работать с документами. Я смотрела через комнату на его красивое лицо в желтом свете лампы, руки с длиными пальцами и твердо решила дождаться, когда он закончит, и посягнуть на его добродетель. Но он работал сосредоточенно и долго, а я была слишком пьяна.

* * *

Утром мы вместе позавтракали. Когда Тимур пошел в душ, я попыталась влезть в телефон, но он поменял пароль, и я не смогла его угадать.

— Завтра вместе погуляем, — сказал муж, высаживая меня на остановке в центре города. — Я надеюсь сегодня все вопросы порешать. А сегодня, — он посмотрел на часы, — у тебя полдня на разграбление города. В шесть будь здесь. Ты часы-то перевела на местное время?

Я бродила по узким улочкам среди ярких домов с цветами на подоконниках, равнодушных французских кошек, много курящих аборигенов и кучек собачьего дерьма на старинной брусчатке. Сувениры, как и везде, были неприлично дорогими и сделанными в Китае, пороховниц не продавали.

Свернув в крохотный переулок, я оказалась перед темноватой витриной, полной странных и очень старых предметов. Сквозь толстое стекло на меня с пыльной ненавистью смотрела голова страуса, рядом стояла высокая ваза с лепниной, натюрморт с окровавленными фазанами в золоченой раме и серебряное блюдо с гербом, согласно подписи на ценнике, самого Симона де Монфора.

— Пороховница! — тихо воскликнула я. — Вот где я тебя найду!

В ломбарде было тепло и пахло старым временем, потом и сладким табаком. Пожилой хозяин-араб оценивающе на меня взглянул, кивнул и продолжил курить кальян и смотреть на маленьком телевизоре на прилавке «Крепкий орешек» с французскими субтитрами.

В магазине было много странных предметов, суть и назначение многих из них уже затерялись в потоке времени. Что вот это такое, на длинной ручке? Глазовыколупывательница или ржавая ложка для старинного мороженого? Что держали в этом кисете, похожем на мошонку старого ослика? Табак? Деньги?

Я положила мошонку на стол и сняла с полки зеленый чемоданчик, почти формата А4. Он был отделан мягкой кожей, внутри крышки крепилось зеркало на ручке и щетка для волос, а в основном отделении лежал тонкий журнал — титульный лист был вырван, первые несколько страниц покрыты мелкими нечитаемыми закорючками, остальные — пусты.

«Несессер» — я вспомнила слово, которым такие штуки назывались. Я смотрела на него и понимала, что мне нужно его купить. Мне редко хотелось каких-то определенных покупок, за исключением книг или настольных игр, но пару раз в жизни у меня уже бывало такое чувство — что мне обязательно нужно получить вот эту вещь. Так когда-то я увидела в магазине платье цвета летнего вечера, которое стоило две моих зарплаты. В магазине оно было одно, поэтому я срочно заняла денег у мамы и потом три месяца ела доширак и яблоки, бесплатно собранные на Ларискиной даче. Надев это платье, я познакомилась с Тимуром — он потом говорил, что заметил вначале именно его удивительный, глубокий цвет, потом — летящие линии, потом — меня внутри платья. С тех пор, как родился Данька, мне ни разу не удавалось в него влезть, оно висело в шкафу сброшенной кожей, лепестком прошлого цветения. Иногда я открывала створку и прижималась лицом к гладкой ткани.

Мой французский был рудиментарен, а продавец говорил на нем совсем с другим жутким акцентом. Да, прекрасный несессер, стоит каждого цента своих двести евро. Начало двадцатого века, очень ценная вещь, сто восемьдесят и точка. Местный старик умер, осталась большая квартира, полная старого хлама — но эта вот вещь отличная, меньше чем за сто пятьдесят отдать никак.

* * *

— Тим, прости, я себе сувенир купила, — сказала я вечером виновато. — Дороговато для старой фигни, целая сотня. Но мне очень надо было.

Тимур осмотрел покупку без интереса, кивнул.

— Нормальная старая фигня, — сказал он. — Слушай, Танюш, прости, но завтра ехать надо, не выйдет по городу погулять. Я замок хотел тоже посмотреть, но вот так… вызывают. Билеты в аэропорту поменяем, они у нас «гибкие», в течение дня улетим… Ну не расстраивайся, а?

За ужином я целенаправленно не пила, а когда вернулись в номер, прижалась к нему, потянулась поцеловать.

— Тань… погоди… мне позвонить надо…

— Завтра, — сказала я, слыша мольбу в своем голосе. — Пожалуйста, Тим… Ты мне нужен.

Он сдался, ответил на мой поцелуй, устремился ко мне. Через несколько минут его телефон зазвонил, я повернула голову, но Тимур потянулся и сбросил его на пол.

— Неважно, — сказал он, — перезвонят.

Я уснула на его плече, вдыхая его запах, не в силах двинуться с места, а проснулась на другом конце кровати, одна. Часы на стене светились мягким синим светом и показывали час ночи. Тим улыбался во сне. Я придвинулась поближе, положила руку ему на грудь и поцеловала смуглое плечо.

— Лариска моя, — пробормотал он, не просыпаясь, и сжал мою руку своей. — Ларочка…

Первые полчаса я лежала, замерев, как кролик перед гадюкой, боясь пошевелиться, пытаясь убедить себя, что мне послышалось. Следующие полчаса я дрожала — сквозь меня будто катились волны горячей ртути, тяжелые, раскаленные, ядовитые. Каждое опоздание Тимура, каждая ремарка Ларисы, каждый взгляд через стол в компании, улыбки, жесты были как кусочки пазла, собрав который, я увидела себя — нелюбимую, подурневшую, дважды обманутую. Я вылезла из кровати и на подгибающихся ногах, по стеночке, дошла стола, включила лампу — с вызовом, пусть муж проснется, чтобы я могла вцепиться ему в лицо.

Я открыла несессер, мягкая кожа его казалась теплой, живой. В зеркале отразились мои безумные, широко раскрытые глаза, белые без кровинки губы. Я взяла ручку с логотипом гостиницы, пролистала тонкий журнал до первой чистой страницы. Бумага была старой-старой, шероховатой, нежно-кофейного цвета.

«Я хочу умереть», — написала я в три часа ночи, в начале ведьминого часа, когда истончается грань между мирами. Хочу умереть, хочу умереть. Так я исписала всю страницу, потом снова уставилась в зеркало, пытаясь выжечь боль из своих глаз. Мне показалось, что лицо мое немного изменилось — черты заострились, брови приподнялись. Я смотрела на себя долго, светящиеся синие стрелки на стене почти завершили круг.

«Хочу, чтобы он умер», — написала я в конце часа, всего один раз. Закрыла журнал и с удивлением увидела, как уголки моих губ в зеркале приподнялись в бледной улыбке. Я поняла, что очень устала, и легла в кровать, накрылась одеялом. Тимур начал храпеть, я легонько толкнула его, он чему-то рассмеялся во сне и повернулся на бок. Стало тихо. Я уснула.

* * *

«Какой отвратительный сон», — подумала я утром. Облегчение длилось всего несколько секунд, потом пришло понимание. Тимур вышел из душа, улыбаясь, сел рядом на кровать. Горячо, мокро поцеловал меня в губы.

— Поехали домой, — сказал он. — Родина-мать зовет. Я по Даньке соскучился…

Мне очень хотелось оказаться рядом с сыном прямо сейчас, обнять его, сонного, теплого, раствориться в любви к ребенку, в которой предательство и обман почти невозможны. Но телепортацию пока не изобрели и мне предстояли десять часов дороги с человеком, от которого хотелось быть как можно дальше. Надо было улыбаться и разговаривать, потому что я пока не могла решить, что мне делать с тем, что я узнала. Хотя глагол «узнала» не подходил, ведь я не получила никакой новой информации. Я просто увидела под другим углом то, что происходило уже больше года.

— Ты чего, Тань?

«Скажи, что заболела, — прошептал мне голос. — Этим он объяснит себе любые странности в твоем поведении, если вдруг ими озаботится».

— Я заболела, — сказала я и покашляла для убедительности. — Нездоровится. Горло дерет — говорить больно и голова чугунная. Ноги промочила позавчера…

— Ты же моя бедная! Ну не говори, побереги горло. Мы семь лет женаты, должны уже спокойно переносить совместное молчание… Кстати, я выйду позвоню, ага? По работе надо.

Он вышел, сел в машину и набрал номер, я не сомневалась, чей. Я смотрела из-за занавески — у него сделалось мечтательное, радостное лицо, такое когда-то у него было только для меня. Я села к столу, открыла несессер, вытащила из крышки зеркало и щетку. Держа зеркало в руке, начала расчесывать волосы.

«Сто раз утром, сто раз вечером, — сказала Мари-Луиза, — и волосы будут как шелк, живой драгоценный шелк, все они будут дрожать от желания дотронуться до них, запустить в них пальцы…»

Самое странное, что меня совсем не озаботило — как я вдруг поняла, что несессер и зеркало принадлежали женщине по имени Мари-Луиза, почему она очутилась в моей голове и отчего мои глаза в зеркале вдруг показались гораздо светлее, чем были, из темно-карих стали ореховыми.

* * *

— Мама! — Данька бросился мне на шею, он, казалось, вырос и повзрослел за четыре дня, изменился, как и я.

— Я не нашла тебе пороховницу, — сказала я, обнимая его, вдыхая его запах, сжимая веки, чтобы не разреветься.

— Ну и ничего, — ответил Данька. — Будет еще у нас порох в пороховницах, мам!

Я ждала, что моя мама, большой любитель метких народных фраз, скажет про ягоды в ягодицах и уже приготовила улыбку. Но она подошла поближе и положила мне руку на плечо.

— У тебя все в порядке, доченька? — спросила она, внимательно глядя мне в лицо. — Вы хорошо съездили? Ты отдохнула хоть немножко?

Я кивала.

— Тань… — начала мама, но Тимур, соскучившийся в машине, забибикал нетерпеливо, и мы быстренько распрощались.

* * *

Если я смотрела не прямо, а немножко мимо, не фокусируя взгляд, я видела Мари-Луизу в зеркале несессера, она склонялась над столом и писала длинной перьевой ручкой — изящные завитки тонких черных букв, изящные завитки тонких светлых волос.

Первый раз меня продала мать. Мы жили очень бедно для нашего положения, и когда у семьи появился покровитель — второй муж покойной мачехи моего отца, мама была готова на все, чтобы получить хотя бы небольшую финансовую помощь и надежду на строчку в завещании. Его звали Виктор Агоштон, он был венгерским дворянином, каким по рождению считался и мой отец. Ему было за восемьдесят, мне — восемь. Он приезжал к нам раз в неделю, иногда два, и требовал, чтобы за ужином я сидела у него на коленях. Учитывая, что он платил за ужин, никто не возражал, хоть отец поначалу и хмурился. Моего согласия никто не спрашивал.

— Grand-père любит детей, — говорила мама. — Очарование юности утешает старость.

Дедушка Виктор просовывал руку мне под юбку и больно меня щипал.

— Закричишь — ущипну посильнее, да с ногтями, — шептал он мне в ухо, потом улыбался и громко говорил слуге налить ему бокал кларету. Синяки у меня не сходили, иногда было больно мочиться.

— Я понимаю, что происходящее тебе неприятно, дочь, — говорила мама, поджимая губы. — Если бы у меня был выбор, я бы этого старого козла на порог не пускала. Но нужно платить за школу твоим братьям…

Иногда дедушка потихоньку расстегивал штаны и заставлял меня сидеть на мягкой, мясистой выпуклости, которая слегка твердела и вызывала у меня сильное отвращение.

Через два года он умер и мы поехали на поминки. Гроб был выставлен в небольшой гостиной синего бархата, украшенной цветами. Наша семья простилась с усопшим, по очереди клюнув его в холодный лоб, но я спряталась за портьерой и от поцелуя воздержалась. Прибыл дедушкин адвокат и все прошли в гостиную для чтения завещания. Я вылезла из своего укрытия, подошла к гробу и расстегнула мертвецу штаны. Мертвая плоть была морщинистой и мягкой, как я и ощущала ее раньше, но никакого сходства с le saucisson, как шутили дети прислуги, я не заметила. Я открыла украденную у брата бритву, натянула кожу и полоснула несколько раз, пока у меня в руке не оказался холодный кусок мяса. Крови не было, бальзамировщики слили ее, когда подготавливали тело — старший брат в подробностях живописал мне процедуру по пути сюда, а мама была вся в своих мыслях и не прерывала его. Я застегнула на мертвеце штаны, поправила костюм и завернула свою долю дедушкиного наследства в платок.

— Старый козел нам почти ничего не оставил, — говорила мама, когда мы ехали домой, и плакала холодными злыми слезами.

Я закопала доставшийся мне кусок Виктора Агоштона в глубине сада, за большим кустом, отметила место приметным белым камнем и под настроение бегала туда справлять нужду.

* * *

Дни покатились как обычно, как будто ничего не изменилось. Я готовила мужу и сыну завтрак, целовала Тиму в прихожей, смотрела в окно, как он выруливает со стоянки во дворе и уезжает. Отводила Даньку в сад, а потом садилась перед несессером, расчесывала волосы щеткой Мари-Луизы и смотрела в ее зеркало. С каждым днем глаза мои казались все светлее, и я все больше понимала в ее коротких записях — нечитаемой скорописи на смеси французского и венгерского.

«Зачем ты подвергаешь себя унижению? — спрашивала она меня. — Почему ты ничего не делаешь?»

— Потому что боюсь, — говорила я. — И надеюсь, что все окажется большой ошибкой. И мне ничего не надо будет делать. Когда мои родители развелись, я очень страдала и не уверена, что до конца их простила. Как я могу так поступить с Данькой? Как?

«Зачем тебе развод? Ты же знаешь, чего на самом деле хочешь…»

* * *

Второй раз меня продал отец — на этот раз задорого, но опять не спросив моего согласия. К двадцати годам я стала очень красива и на мне пожелал жениться Пьер Равель, дважды вдовец и однажды банкир.

— Он возьмет тебя без приданого, — говорил отец, набивая трубку табаком и не глядя мне в глаза. — Подумать только, каким это будет финансовым облегчением для семьи…

Пьер был толстым, грубым, волосатым. Он купил большой особняк «для нашей большой семьи» и стал ждать от меня приплода, не зря же женился на молоденькой. Дом мне нравился, муж — нет. В обществе мне с ним часто бывало стыдно, наедине в гостиной — скучно, а в спальне — противно. У него была большая коллекция порнографических дагерротипов, он любил отпускать на вечер всю прислугу и разыгрывать со мною сцены с этих снимков.

Он был верен мне чуть больше года, затем вернулся к своим прежним привычкам — бордели и заезжие танцовщицы. Мне не было жалко его толстого, перевитого венами la bitte, но я боялась венерических заболеваний и испытывала отвращение от мысли, что муж касается меня руками, которыми трогает других, грязных женщин…

…Через два месяца я получила письмо от Пьера — он писал, что бросает меня ради одной из своих шлюх, уезжает с ней в Италию, а меня больше не желает видеть. К этому времени моя беременность была уже заметна, люди жалели меня и не задавали лишних вопросов. Да и тех, кто хорошо знал Пьера, такой его поступок не особенно удивил.

Раз в неделю я, как и раньше, отпускала всех слуг и оставалась в особняке одна. Я зажигала свечи в подсвечнике и спускалась в оббитую цинком кладовую, ключ от которой был только у меня. Я подолгу сидела в кресле-качалке рядом с Пьером, с интересом наблюдая за изменениями в его теле. Он смердел не так уж сильно — в подвале было прохладно и сухо, предыдущие хозяева оборудовали его для хранения запасов, и, похоже, в рассказах о свойствах цинка было много правды. Иногда я разговаривала с мужем, находя его в теперешнем состоянии куда более приятным собеседником, чем раньше.

Наш сын, Карл, родился так тяжело, будто хотел отомстить мне за отца. Я измучилась и потеряла много крови. Младенец лежал в колыбели рядом со мной и издавал странные пищащие звуки, которые меня раздражали. Молоко у меня, к счастью, не пришло, и доктор предложил попробовать «растворимую смесь Лебига для здоровья младенцев». На коробке толстый и румяный малыш тянулся к бутылке с соской, а снизу за ним завистливо наблюдал большой серый кот. Я разводила смесь водой и давала ребенку каждые четыре часа, как рекомендовал в инструкции месье Лебиг. По большому счету, мне было все равно, выживет ли Карл, но я затратила много сил и труда, его рожая, и не дать ему шанса казалось растратой. Я использовала кипяченую воду, а не грязную, которая наверняка бы быстро избавила меня от радостей материнства. На ночь, впрочем, я добавляла в бутылку бренди, чтобы Карл не квакал, просыпаясь, и не будил меня.

* * *

— Ну, что у тебя нового? — спросила я Лариску. — Рассказывай. На личном фронте как?

Она пожала плечами, отпила кофе, промямлила неубедительно: ну есть один, посмотрим.

— Женатый, что ли? — спросила я, изображая невинное, неосуждающее любопытство.

— Вроде того, — вздохнула Лариса. — Все сложно… Ты, Тань, кстати, хорошо очень выглядишь. Похудела, осунулась. И глаза совсем иначе блестят. Молодец!

От нотки снисходительного удивления в ее голосе я очень захотела вцепиться ей в морду.

Я купила веб-камеру, поставила ее на запись на кухне, откуда Тимуру нравилось звонить, и стала ждать. Через неделю, анализируя видео по кадрам, я узнала пароль к его телефону.

* * *

— Ура! Бассейн! — кричал Данька, и бежал сломя голову по скользким плитам к воде, а мы спешили за ним из семейной раздевалки и кричали, чтобы он не бежал. Я представляла, как он поскальзывается и грохается спиной на кафель, и у меня самой мороз шел по позвоночнику.

— Буду мырять!

— Мыряй за ним, — велела я Тиме, — я наши вещи все отнесу в шкафчик…

Тимур кивнул и бросился к бассейну. Я закрылась в раздевалке и просмотрела его телефон, чувствуя, как превращаюсь в лед. Превращаться в лед было больно.

Смски — «я люблю тебя», «не могу уснуть, думаю о тебе» и «хочу тебя прямо сейчас» выжигались на мне огненными письменами. Там были фотографии — селфи их прижатых друг к другу лиц, снимки их прижатых или готовых прижаться друг к другу тел. А на заставке по-прежнему невинно улыбались мы с Данькой — счастливые лица, его пятый день рождения, торт в виде Губки Боба.

Я надела купальник, отнесла вещи в шкафчик, закрыла его на замок и вышла в бассейн. Тима помахал мне рукой и с криком исчез под водой — на него, рыча, нападала огромная, не очень хорошо плавающая акула и терзала его плоть.

— Мама, прыгай, будешь китом! — позвал меня Данька.

Я улыбалась так старательно, что у меня заболели уши.

* * *

«Впусти, — говорила Мари-Луиза, — впусти меня. Сама ты не справишься. Они причинили тебе зло, а зло должно быть наказано».

Она скрывала от меня свое полное имя, но однажды я увидела, как оно отразилось в зеркале несессера, когда она в задумчивости написала его на странице журнала. Она бросила на меня испуганный взгляд, вырвала страницу и сожгла ее на пламени свечи, поворачивая, чтобы быстрее горело.

Муаран. Ее звали Мари-Луиза Муаран.

Гугль знает почти все и переводит с любого языка. Когда я узнала, кем она была, когда я нашла отголоски старых легенд о красивой богатой женщине в подвале, полном мертвецов, я испугалась. Но было поздно, ведь я уже впустила ее.

* * *

Я вышла замуж за Энрике Муарана, красивого, как кудрявый ангел со старых картин в Лувре. Впервые мне хотелось касаться мужского тела, вдыхать пряный запах кожи, целовать темные губы. Он не был богат, но денег у меня было довольно — из Испании пришло щедро оплаченное мною и хорошо подделанное официальное свидетельство о смерти Пьера Равеля в автокатастрофе. Автомобили только начинали появляться тут и там, люди их или хотели, или боялись, поэтому факт, что один из них убил моего распутного первого мужа, никого не удивил.

Энрике не стеснялся тратить мои деньги — мне это не нравилось и мы сильно ссорились, кричали друг на друга, иногда он бил посуду. Но потом он целовал меня, шептал нежности, покусывая мочку моего уха, и я не могла на него злиться. Я была счастлива с ним семь месяцев и десять дней. На одиннадцатый я отправилась с визитом к родителям в Тулузу — чтобы отвезти им Карла, мальчишка рос неуклюжим и не очень умным, это выводило меня из себя — и решила вернуться на пару дней пораньше. На станции дилижансов я столкнулась с нашей кухаркой, собиравшейся навестить сестру в Тарасконе — хозяин отпустил до моего возвращения всю прислугу, кроме дворецкого Симона.

Я потихоньку открыла дверь своим ключом, прокралась вверх по лестнице — и поняла, почему Энрике оставил дворецкого. Симон был очень, очень занят с ним в будуаре. В моем будуаре. Я украдкой, из-за ширмы, понаблюдала за их занятиями, под их стоны и крики спустилась в свой подвал. У меня было два яда — мучительный быстрый и очень мучительный медленный. Я должна была признать, что испытала некоторое возбуждение, наблюдая красивые крепкие тела, соединенные в античной страсти. За это томление я уменьшила им наказание до быстродействующего яда. Но они оба предали меня, поэтому должны были умереть. На столике у дверей будуара стоял графин и два бокала. Я насыпала в графин цианид, потрясла его, тихо поставила обратно на столик и ретировалась в коридор. Энрике всегда хотел пить после tirer son coup, а вино было хорошим анжуйским, которое так приятно смаковать вдвоем…

* * *

Я подпорола подкладку несессера и нашла два стеклянных флакона. В одном был бесцветный цианид, купленный Мари-Луизой в Париже, «чтобы травить ос», быстрая смерть. В другом — серый порошок грибов, которые она разводила в своем подвале. Медленная, мучительная смерть, причину которую гораздо сложнее определить, если тело найдут.

«Я могу все сделать сама, — сказала мне Мари-Луиза. — Если ты не хочешь смотреть… Я любила смотреть. Интересно смотреть, как люди умирают. К этому даже может появиться пристрастие…»

Я отвезла Даньку к маме на воскресенье. Мама приготовила запеканку и заставила меня поесть.

— Совсем отощала, — сказала она грустно. — Диета, что ли? Не дури, Танюш, желудок посадишь.

Данька попросил достать старые фотоальбомы, мама растопила печку, мы сидели и смеялись, перебирая мои смешные детские фотографии. Вот у меня ветрянка и я реву во весь рот, пятнистая, как леопард. Вот я в зоопарке и смеюсь, потому что на меня плюнул верблюд. Данька заливался хохотом, мама улыбалась, и мне очень хотелось навсегда остаться в этой комнате, в этом тепле, в желтом свете лампы, с этой женщиной и с этим мальчишкой. Но Мари-Луиза никого никогда не отпускала и не прощала, и тот факт, что она была мертва уже сто пять лет, ничего не менял.

* * *

— Конечно приезжай, — сказала Лариска немного удивленно, но с энтузиазмом. — У меня бутылка мартини с Нового года стоит. И водка в морозилке, если мы по старой памяти: «Смешать, но не взбалтывать», — помнишь?

Тимур не пришел в восторг от предстоящего веселья «между нами, девочками». Учитывая ситуацию и возможности информационных утечек, я его прекрасно понимала.

— Ужин в духовке, — сказала я. — Говядина с грибами, твоя любимая. Я кастрюльку отложила Лариске, она тоже любит. У вас с ней вообще вкусы совпадают…

Тимур нахмурился, но я солнечно улыбнулась.

— Такси внизу ждет. Пока-пока!

Он потянулся меня поцеловать, и я чмокнула его в ответ.

— Долго не сидите, — сказал он наконец. — Я не буду ложиться, тебя дождусь.

Я не знала, не выветрились ли за сто с лишним лет волшебные свойства ядовитого грибного порошка, поэтому бухнула в подливку весь флакон.

* * *

Лариска очень нервничала, открывая мне дверь.

— Сто лет не собирались, — сказала она и повела меня на кухню.

«Здесь ли они встречаются с Тимуром?» — думала я, исподтишка оглядывалась в поисках улик, знаков, свидетельств места.

— Ой, хорошо, что ты закуску привезла, — она засунула в микроволновку мою кастрюльку. — А то я только с работы, голодная, как собака. Помню-помню, как ты вкусно готовишь, ты всегда такая домовитая была, не то, что я…

Я мысленно закричала. Нет, нет, я так не могла. Я открыла рот, чтобы сказать: «Пойдем отсюда, пиццерия за углом, там выпьем и поговорим, я все знаю, расскажи мне, почему, Ларка, как ты могла, я же знаю, что ты меня любишь?»

Но Мари-Луиза заперла мой голос, завладела моим телом.

— Это все тебе, — сказала она. — Я дома поела. Ты что-то о мартини говорила?

Отравление — самый легкий вид убийства. Но так убить можно только тех, кто тебе безусловно доверяет. Кто тебя любит или верит в то, что их любишь ты. Мари-Луиза болтала с Лариской о неважных мелочах и прихлебывала мартини. Смотрела, как та ест рагу, яд которого уже через пару часов начнет необратимо разрушать ее печень, связывать в клетках ферменты, принимающие кислород. Я при этом испытывала предельную отстраненность и даже иногда провалы в присутствии в собственном теле. Я вздохнула, отхлебнула вина — и вдруг стало на час позже. Лариска потерла виски.

— Что-то не зашло мне сегодня мартини, — сказала она, извиняясь. — Танюш, давай мы на той неделе продолжим, а? Спать хочется ужасно, на работе такие перегрузки. Везет тебе, что есть пока повод дома посидеть, я даже иногда завидую…

И осеклась, замолчала виновато. Мари-Луиза нежно улыбнулась и поцеловала ее в щеку напоследок.

— Я так не могу, — сказала я ей в зеркале лифта, мутном, грязном, с потертой, но читаемой надписью «Света=ТВАРЮГА». — Я не могу. Уходи. Я вызову «скорую». Еще не поздно…

«Уже поздно, — сказала она. — Ты уже согрешила. Ты уже не сможешь убрать грех из своей души, яд из крови отравленных, а меня — из себя».

* * *

Тимур спал, ужин был весь съеден, посудомойка деловито гудела. Все было как обычно, будто бы ничего не случилось. Я хотела разбудить мужа, спросить как он себя чувствует, поцеловать его, заняться с ним любовью, попросить у него прощения… Но вместо этого я открыла зеркало и села расчесывать волосы.

«Не глупи. Ведь он по сути уже мертв. Еще дышит, но безнадежно мертв».

Мари-Луиза мягко отодвинула меня и села рядом с Тимуром. Она любила сидеть рядом с мертвецами.

* * *

За пять лет мое подземелье наполнилось гостями. Я часто ужинала в ресторанах, меня приглашали на вечеринки. Я знала, какое впечатление производят мои глаза — зеленая морская вода — и волосы — сияющий шелк. Мужчинам хотелось до них дотронуться.

Они все были приезжими — с местными связываться казалось небезопасным. Они все были женатыми — и, предавая своих жен, заслуживали наказания. Они все обладали привлекательной внешностью — чтобы быть мне под стать.

Их было уже одиннадцать. Складировать трупы на полу стало неэстетично, и я заказала для своих любовников узкие сосновые гробы — у гробовщика в другом департаменте, представившись экономкой дома для чахоточных. За крупный заказ сейчас и возможность последующих он дал мне хорошую скидку.

Потом я совершила ошибку, которая стоила мне душевного спокойствия и какого-никакого счастья. Я забыла запереть дверь в подвал. Я сидела в своем кресле-качалке с бокалом вина, когда вдруг услышала детский голос.

— Мама? — позвал Карл, толкая тяжелую дверь. — Я проснулся оттого, что мне приснился кошмар, я не мог вас найти, в доме было пусто, я искал, искал, и…

Он замер, открыв рот, вбирая в себя невероятную картину — тускло-металлические стены, горящие свечи, стоящие кругом гробы с телами в различных стадиях разложения, и я в центре, в белом кружевном пеньюаре. Он повернулся и бросился бежать с ужасным криком, я вскочила и побежала за ним. Я схватила его за шею, просто чтобы он замолчал, чтобы прервался этот испуганный, рвущий мои уши вопль. Я не знала, что теперь делать — ведь мальчишка был глуп, труслив, болтлив и не очень ко мне привязан. Я не собиралась его душить, но получилось так, что когда я разжала пальцы, он был уже мертв и осел на ступени с мягким стуком. Я села рядом и заплакала — впервые за много лет.

Я не любила сына, но он когда-то рос во мне, был создан моей плотью. Я не могла оставить его в подвале и не могла вынести из дома так, чтобы точно никто не увидел… не могла вынести целиком. Я подняла еще теплого Карла на руки и отнесла в ванную, потом сходила за разделочным ножом…

* * *

Тимур проснулся под утро, хрипя и держась за живот. Он попытался встать и не смог.

— Тань, мне что-то… как-то мне… вызывай скорую, плохо…

— Нет, — сказала я из кресла. Он поднял голову, посмотрел на меня с ужасом, не понимая.

— Танюш, я не шучу… Живот крутит и в голове странно… Так хреново еще никогда-а-а…

Я заскулила и потянулась за телефоном. Но не смогла его удержать, потому что чужая воля скрутила меня, обездвижила, заставила смотреть, как корчится на кровати Тимка, как он падает на пол, пытается ползти, оставляя за собой желтую ленту рвоты…

— Я передумала, — говорила я одними губами. — Я так не могу. Я не хочу. Я хочу все исправить. Дай мне позвонить…

Но меня уже практически не было, была только она.

* * *

Потом время снова понеслось скачками, цифры на часах менялись, я почти ничего не помнила. Серое неподвижное лицо Тимура — он умер, он умер, он умер. Рассвет за окном. Тяжесть тела. Ванная, белый кафель — Тимка сам клал. Ножи, острые — Тимка сам точил. Треск одежды, хруст костей. Темная кровь. Черные мешки. Прозрачная вода. Перчатки. Белизна. Развода не будет. Дележки не будет. Опеки не будет. Данька мой. Рассвет за окном. Опять рассвет? Время замкнулось. Я пью чай на кухне. Везде сильно пахнет апельсиновым освежителем воздуха, и чай на вкус как химический апельсин. На часах одиннадцать утра. В коридоре на полу детские кроссовки. Данькины кроссовки, в которых я давно, в прошлой жизни, отвезла его к маме.

Ужас выбрасывает меня из ступора. Где мой сын? Где мой телефон?

* * *

— Мама, — сказала я мертвым голосом. — Где Данька?

— Как где? — с ужасом спросила мама. — Ты же приехала вечером вчера и его забрала… Ты смотрела странно, я засомневалась, но Данька так тебе обрадовался, кинулся, домой запросился. Он что, не в садике? Таня, что происходит? Таня! — она кричала. — Таня, я сейчас приеду! Ты дома? Никуда не уходи, доченька, я со всем разберусь, сейчас в садик позвоню и выезжаю!

Я уронила телефон, подняла к лицу руки. Они тряслись и были такими обескровленными, что лунки ногтей казались голубыми. Я ничего не помнила о предыдущей ночи. Наверное, Тимур пораньше уехал на работу. Наверное, я вчера уложила Даньку, уснула, проснулась и на автомате отвела его в садик. Наверное. Я делала это сотни раз, на автомате. Сейчас я в шоке и события могли просто не записаться… Почему у меня под ногтями красное? Почему моя правая рука помнит тяжесть ножа и хрусткое сопротивление под лезвием?

Шатаясь, я дошла до детской и открыла дверь. Пусто. Дверца шкафа чуть приоткрыта. На полосатом икеевском коврике — единственная капля крови, она могла упасть из разбитого носа, порезанной коленки, откуда угодно, жизнь мальчишек полна маленьких травматических драм… Под одеялом на кровати круглел предмет размером с дыню, размером с небольшой цветной мяч, который обычно жил под кроватью у Даньки, размером с его любимого игрушечного толстого пингвина Джонни. Я беззвучно закричала и сползла по стене.

Пожалуйста, пожалуйста, господи, пусть Данька в садике, а на кровати — пингвин или мяч. Пусть меня веками растворяют в серной кислоте, переваривают черви, жгут в углях, наматывают мои внутренности на вилы. Пусть, пусть, я готова, лишь бы мяч…

Зазвонил телефон. Не обращая на него внимания, я дошла до кухни, открыла несессер и достала из крышки зеркало. Мои глаза в нем были светло-зелеными, как морская вода. Мари-Луиза улыбнулась мне. Я разбила зеркало об угол стола и подняла самый большой и длинный осколок. Сжимая его в руке и чувствуя горячую жидкость между пальцами, я шагнула обратно в Данькину комнату. Приложила к горлу острое стекло и взялась за край одеяла.

Если вдруг это не пингвин и не мяч… Если… Мой любимый, золотой мальчик, мой маленький мушкетер, моя душа — подожди. Задержись на минутку среди облачных полей, воздушных замков, стадионов для квиддича, океанов с добрыми акулами, деревянных слонов, говорящих пингвинов, теплых островов, из джунглей которых взлетают стаи попугаев. Подожди меня, подожди, не уходи без меня.

Мама идет.

Марешка

Когда они отъехали от вокзала, Марешка открыла окно, впустила в машину теплый летний ветер, откинулась на заднее сиденье, почему-то пахнущее раздавленными жуками, и стала угадывать, где же они остановятся. За окном уплывали назад деревья, кусты, дома всех размеров, холмы, между усталых пологих спин которых проглядывало море, темно-синее, как мамины глаза.

Они проехали мимо больших новых гостиниц, выстроенных в форме башен из кубиков или поставленных на основания балалаек. Мимо старых советских санаториев с ухоженными тенистыми садами и сколотыми или отвалившимися аббревиатурами на фасадах.

Наконец они остановились возле уходившего в глубину дворов большого сада без забора, начинавшегося сразу от дороги. Сад был заросший, диковатый и очень красивый в сочном предвечернем свете.

— Следуйте же за мною, прекрасные дамы, я провожу вас в апартаменты, — сказал хозяин пансионата, дядя Миша, припарковав машину прямо под большой яблоней и почти уперев бампер в морщинистый старый ствол.

Дядя Миша с мамой шли впереди, он возбужденно что-то рассказывал и объяснял. В машине он сильно жестикулировал, но сейчас руки у него были заняты чемоданами, поэтому он кивал и дергал подбородком. Хохолок черно-седых волос на его макушке подпрыгивал, как одна из веселых марионеток в кукольном театре в Краснодаре. Они там останавливались по пути к морю, и кукольный театр был маминой идеей. Марешка бы с большим удовольствием сходила в кино, или, на худой конец, в оперетту.

— Мам, ну какие куклы, мне уже одиннадцать лет! — говорила она снова и снова.

— Тем более! — отвечала мама. — Детство уже почти прошло, еще немного — и не успели бы!

Они сидели в третьем ряду, мама хлопала и смеялась до слез, и сама казалась лет пятнадцати. Марешка потихоньку гладила маму по руке и очень радовалась, что они пошли смотреть на кукол.

* * *

Дядя Миша жил в большой мансарде с выходом на крышу, единственной симметричной части большого здания пансионата.

Строили в ранних девяностых три большие семьи, заложившие дом вместе, а потом продолжавшие строительство по мере притока денег и новых идей. Строили хаотично, без особенных архитектурных согласований, лет пятнадцать, а потом продали получившееся странное здание дяде Мише и разъехались в разные концы земного шара.

«Концы шара — странное выражение, — думала Марешка, стоя на крыше с дядей Мишей и глядя, как кружит в синем небе голубиная стая. — Шар ведь бесконечный, что внутри, что снаружи».

— Как летят, а? — кричал дядя Миша, и его полное лицо светилось совершенно мальчишеским счастьем.

Голубей он держал около двух десятков — белых, серых, пестрых, и трех тропических, черных, как ночь, с красными пуговичными глазами. Эти летали отдельно от остальных, выше, держа в полете почти идеальный треугольник. Мужик на рынке, продавший их дяде Мише, говорил, что это птицы редкой породы «белдам».

— Да откуда ж я знаю, что белдам значит, Маришка, — говорил дядя Миша, бросая голубя вверх и прищуриваясь, когда птица, хлопая крыльями, взмывала в синее приморское небо. — Но птицы отличные, высоколетные, я не нарадуюсь.

— Марешка, — поправляла его девочка, но он не слушал, подставлял лицо небу и солнцу, следил за птицами, как будто видел сейчас то, что они видели, с ними летел ввысь, позабыв про большой волосатый живот над спортивными штанами и выбитые пробки в комнатах, где жили Марешка с мамой.

Мама очень нервничала — у нее оставалось зарядки ноутбука всего на час, а ей еще надо было закончить проект по работе и позвонить по скайпу дяде Сереже. Марешка напомнила дяде Мише про пробки.

— Да там делов-то на пять минут, — отмахнулся тот. — Успеется. Почему мама твоя «дядям» каким-то звонит? Где отец-то твой, Маришка?

Марешка привычно вздохнула.

Папа пропал три года назад. Ушел на работу и не вернулся. Никто не видел его с тех пор и ничего не знает. Мама трижды ездила на опознания, возвращалась бледно-серая, много плакала, но тела были чужие. А папа исчез, будто нашел в стене перехода в метро маленькую зеленую дверь и ушел сквозь нее в таинственный сад, а дверь тут же заросла плющом, и теперь ему никак оттуда не вернуться…

— Ох ты и фантазерка, Маришка, — сказал дядя Миша, наконец опуская глаза на девочку. — А он что… работа была опасная, или денег много?

— Нет. — Марешка пожала плечами. — Он был инженером-металлургом. Зарабатывал обычно. Читать любил — детективы там, фантастику. Головоломки делал из проволоки. У меня одна есть, я ее никак сложить не могу.

— Иди погуляй, — сказал дядя Миша, вздыхая. — Я сейчас голубей загоню и починю пробки ваши.

* * *

Марешка пошла бродить по саду. Она уже весь его разведала — хоть он и был большой, но она была отличным исследователем.

В старой яблоне у дороги, где дядя Миша парковал машину, было дупло, в котором жила беличья семья. Марешка вчера просидела на скамейке напротив дерева битых три часа, ей хотелось дождаться и сосчитать белок, но они были еще упрямее, чем она (мама бы удивилась, что есть на свете такие особи) — так и не показались.

В большой липе тоже было дупло, но там жили осы — если приложить ухо к дереву с другой стороны, можно было услышать низкое, как дрожь, гудение. Ос Марешка считать не хотела, и встречаться с ними — тоже.

За кустами, со стороны соседского забора, был забит досками старый колодец. Между досками были щели и в них можно было увидеть (или представить) черную воду далеко внизу.

— Говорят, местные мальчишки-живодеры там топили кошек, — сказала Марешке грустная восьмилетняя Оля — её семья жила здесь, в пансионате, уже больше недели. — А потом призрак черного кота стал ночами выходить из стен и пить их кровь. А родители им не верили, пока мальчишки не умерли в страшных мучениях. Тогда смотрят — у них дырки от кошачьих зубов по всему телу и крови в жилах вообще нету. И их тела сбросили в этот колодец, чтобы задобрить убитых кошек, а сверху новые доски набили, крепкие, видишь?

Оля шмыгнула носом и потопала обратно в дом. Ей приходилось помогать родителям — два года назад, в порыве увлечения куклами, она выпросила у них «братика или сестричку». Родилась тройня, и Олино беззаботное детство быстро полетело под откос в вихре кормлений, младенческих колик, постоянного родительского раздражения, смены подгузников и ночных побудок в три глотки.

— Сейчас они уже гораздо лучше ночами спят, — сказала Оля. — Скажи спасибо.

Олино семейство жило через стенку, так что основания для благодарности действительно имелись. Самый большой номер пансионата стоял закрытый, несмотря на сезон, а на первом этаже жила балерина на пенсии Любовь Ивановна со своим сыном-инвалидом Васей.

Вася был умственно отсталый и почти не двигался, сидел в кресле на веранде, куда мать его выкатывала утром, жмурился на солнышко. Он был взрослым, но очень маленького роста, пожалуй, если бы он встал на ноги, то оказался бы одного размера с Марешкой. У него была большая голова и лицо прекрасного принца из диснеевского мультфильма — прямой нос, зеленые глаза, крупно вылепленные губы. Марешка чувствовала от этого раздражение, как будто такая красота пропадала на Васе почем зря, а могла бы составить счастье какого-нибудь другого, нормального человека, который бы ее носил и радовался.

— Ты все сад исследуешь, Мариночка? — улыбнулась ей с веранды Любовь Ивановна. — Что ж на пляж не идете? К морю ведь приехали, а не загораете, не купаетесь?

— У мамы проект срочный, — сказала Марешка. — Ей доделать надо, от интернета не уходя. А загорать я вообще не люблю.

Хотя на пляж ей хотелось — побегать по воде, набрать ракушек. Еще хотелось сделать большую горку из песка, утрамбовать, а потом вырыть под нею сквозной ход, сначала с одной стороны, потом с другой, чтобы пальцы провалились сквозь последнюю тоненькую стеночку песка в темную пустоту под горкой.

— Васенька вчера о тебе говорил, — сказала Любовь Ивановна, поднимаясь и подходя к перилам. Она была уже немолодая, но двигалась очень красиво, легко, как танцующая кошка. — Он тебя заметил, а ведь он мало кого замечает. Сказал: «Пусть Марена не подходит к зеркалу, не смотрит в зеркало, не касается зеркала». Я его поправила, что ты — Мариночка, но он уже как шторки в глазах задернул и замолчал.

Марешка пожала плечами (к зеркалу она подходила обычно лишь раз в день, когда мама ее заставляла причесаться, и вполне могла бы обойтись и без этого). Она побежала наверх спросить маму, можно ли на пляж. Мама сосредоточенно печатала, не отрывая взгляда от экрана, а на айпаде было два неотвеченных вызова от дяди Сережи.

— Какой мне пляж, Мареш? — отмахнулась мама. — Вот закончу, тогда будем отдыхать по полной. В дельфинарий поедем. Купаться будем каждый день.

Марешка кивнула, повернулась уходить.

— Хотя постой, — позвала вдруг мама. — Слушай, да ну его, за пару часов не убудет, пойдем-ка на море!

Они бегали по полосе прибоя, по колено в теплой соленой воде. Марешка нашла круглый камень размером с десятирублевую монету, плоский, с дыркой посередине.

— «Куриный бог», — сказала мама. — Я такой находила в «Артеке». Не помню, куда потом делся. Его еще называли «собачий бог» или Боглаз. Это оберег.

— От чего? — спросила Марешка, пряча гладкий камешек в карман шорт.

— От зла, — сказала мама и вздохнула.

На обратном пути мама купила по початку вареной кукурузы и по эскимо. Они шли и откусывали то горячее-соленое, то холодное-сладкое. И смеялись.

* * *

Вечером в небе собрались тучи и подул холодный ветер.

Маме позвонил дядя Сережа и сначала рассказал, как она его подводит с проектом, потом про то, что он ел на обед, потом как какой-то мужик припарковался к нему вплотную, потом про футбол. Через сорок минут он пожелал маме хорошо выспаться, чтобы завтра побольше поработать.

Мама нажала на красную кнопку в Скайпе и долго сидела молча, не двигаясь. За окном пошел дождь — капли бросались на стекло, как будто пытаясь его пробить, бессильно стекали вниз.

— Мам… — позвала Марешка с кровати. — А там, где папа… ты думаешь, ему там тоже без нас плохо?

Мама повернулась к ней. Глаза у нее были очень блестящие в полутьме.

— Нет, — сказала она. — Я надеюсь, что где бы он ни был, ему там хорошо. Потому что по своей воле он бы нас никогда не оставил. И раз он не возвращается — значит, не может. Или его в этом мире больше нет. Я его люблю. Пусть ему будет без нас хорошо.

Ветер бросил в окна очередной ушат холодного дождя.

— Завтра мне нужно будет много работать, — сказала мама. — Если дождь не перестанет, тебе придется искать развлечения в доме.

* * *

Дождь не перестал.

Марешка попробовала погулять по саду под большим красным зонтом, выданном ей дядей Мишей. Но она насчитала четырнадцать разных сортов грязи — липкая серая, текучая черная, блестящая красноватая и так далее, поэтому гулять было почти негде. Она дошла до дерева с белками и положила на ветку у дупла кусочек хлеба — нечего по дождю за орехами бегать.

Вернулась в дом, немного поболтала со старой балериной. Ее Васенька сидел на веранде в инвалидном кресле и смотрел на дождь так же, как и вчера на солнце.

— Дождь будет долгим, — сказала Любовь Ивановна. — Надеюсь, склоны не размоет, а то местная почва располагает к оползням.

Марешка вернула дяде Мише красный зонтик, а взамен получила черный ключ от закрытого номера, где никто не жил, и информацию о том, что на шкафу там должны быть нарды, а на полке — книги про Алису Селезневу.

— Если принесешь, я с тобой в нарды сыграю, — сказал дядя Миша, с неприязнью глядя на затянутое тучами небо. — Голубей-то не погоняешь в такую погоду.

Черный ключ повернулся в замке с сочным щелчком, как будто раскололся орех. Номер был большой, красиво и дорого обставленный. Марешка не очень разбиралась, но тут сразу поняла, что жить в таком им с мамой было бы не по карману. Она прошлась по комнатам, с любопытством разглядывая картины на стенах — витязя, спешившегося и глядящего вдаль, красивую русалку, задумчиво замершую на камне у воды. Фрукты и натюрморты в столовой ее не заинтересовали, она прошла дальше и заглянула в ванную.

Комната сияла дворцовой роскошью. Унитаз был расписной, с павлинами. Ванна стояла на гнутых золоченых лапах. Три стены были выложены сияющей сине-золотой плиткой, а четвертая была полностью зеркальной. Зеркало было таким чистым и прозрачным, как будто стены и вовсе не было.

Марешка шагнула к стеклу и посмотрела на девочку, вставшую перед нею с другой стороны. Та была худа, бледновата, довольно мала для одиннадцати лет. На ней были джинсовые шорты и футболка с крипером из «майнкрафта». Волосы были рыжие, в папу, а глаза грустные.

Она подняла руку — приложить ладонь к зеркальной поверхности, но поняла, что останется отпечаток и дяде Мише придется приходить и протирать. Ее рука замерла в нескольких сантиметрах от зеркала, но каким-то странным образом девочка в отражении не остановилась и прижала руку к стеклу с другой стороны. Марешка сглотнула, глядя на эту ладонь — это была ее ладонь — с глубокой линией сердца, перечеркнутой белым шрамиком от падения на осколок стекла, с маленькой родинкой на подушечке среднего пальца. Отражение смотрело на нее не моргая, с ожиданием и вызовом, и Марешка медленно, как во сне, донесла руку до стекла и прижала свою ладонь к той, что была в зазеркалье, линия к линии.

И мир дрогнул, качнулся, наклонился, и, чтобы не упасть, Марешке пришлось побежать вперед, все быстрее и быстрее, по наклонной плоскости, а откуда-то дул темный горячий ветер и слышались голоса — то гудящие тяжелым металлом, как рельсы при приближении поезда, то шуршащие сухим песком, как дюны, передвигаемые ветром. Марешка бежала, а мир уходил из-под ног, и, не удержавшись, она упала, ушибла коленку, и движение прекратилось.

Марешка поднялась с холодного гладкого пола и увидела, что стена перед нею — больше не зеркало, а такой же сине-золотой кафель, как и остальные три.

Как научил ее папа, давно, когда ещё водил в детский сад, она закрыла глаза, глубоко вдохнула, досчитала до пяти, выдохнула и открыла глаза. Зеркала по-прежнему не было, а сама комната немножко изменилась. На гнутых лапах, держащих ванну, Марешка заметила черные металлические когти. Павлины на унитазе, до этого умильно тершиеся клювами, теперь спрятались по разные стороны изножья и, вытянув шеи, кричали друг на друга.

Марешка вышла из ванной, быстро прошла через гостиную (витязь на картине, сдвинув доспехи, мочился на окровавленное тело у своих ног, а русалка смеялась, обнажая острые и длинные, с палец, зубы). Со шкафа она взяла коробку с нардами и побыстрее выскочила из нехорошего номера обратно в коридор, который не изменился и был совершенно таким же, и пах так же — пылью, чесноком, цветами и сигаретами. Тяжелая дверь закрылась.

Перепрыгивая через две ступеньки, Марешка бросилась наверх — пусть даже мама занята, она просто сядет рядом, будет смотреть на нее и чувствовать её запах. И ей не будет скучно.

* * *

В их номере все было по-прежнему — на столе стоял раскрытый ноут, шторы были задернуты, на картине на стене птички клевали горбушку хлеба. Мамы не было, но в ванной горел свет и лилась вода. Марешка перевела дух.

Она раздвинула шторы и увидела, что дождь уже почти прекратился, он уже не бросался на стекло, а лишь трогал его робкими прозрачными пальцами. Вода в ванной перестала течь, дверь открылась. Марешка обернулась и застыла с неоконченным «Ма…» на губах.

— Приветик, Марешка! — сказал папа, закрывая за собой дверь. — Ты в саду была? Ноги не промочила?

Не дожидаясь ответа, он прошел к столу и сел за клавиатуру, застучал по ней быстрыми пальцами.

— Я уже почти закончил, — сказал он. — Еще немножко, и в нарды с тобой поиграем, я вижу, ты принесла доску. А то и в карты можно. В дурачка. Или в дурочку, — он хихикнул.

— А где мама? — спросила Марешка.

— За продуктами выскочила, — сказал папа. — Я думаю, мы все сыты по горло дядь Мишиной стряпней — готовит он неплохо, но столько насыщенных жиров и быстрых углеводов я не поглощал с самого детства. Мама купит овощей, рыбки свежей. Помидоры тут вкусные.

Марешкин взгляд метался по комнате, пальцы вцепились в подоконник. Комната все же изменилась — на картине птички клевали не хлеб, а человеческую руку, покрытую коркой засохшей крови. Полоски на обоях казались прутьями решетки.

— Папа, — сказала Марешка. — Откуда ты взялся? Ты же пропал.

Отец обернулся к ней, и Марешка увидела, что вместо глаз у него — большие круглые ракушки. Она нашла одну такую вчера на пляже, и Любовь Ивановна сказала, что это редкий черноморский вид «китайская шляпа».

— Да, я — пропавший папа, — медленно сказал папа. — Я. Пропапа. Разве ты по мне не соскучилась, дочка?

Он широко раскинул руки, и, помедлив всего лишь секунду или две, Марешка бросилась в его объятия и уткнулась носом в футболку на его крепком плече, пахнущем морем.

* * *

У мамы тоже были глаза-ракушки, но даже с ними она выглядела лучше и счастливее, чем та, что осталась в мире за зеркалом.

Они ели вкусную печеную камбалу, салат из помидоров, зелени и огромных, сладких мясистых перцев. Родители много смеялись, папа часто брал мамину руку и прижимал к губам. Мама гладила его по рыжим волосам.

Еда была ужасно вкусной, свежей, какой-то очень радостной — будто с каждым кусочком, который Марешка проглатывала, счастья у нее внутри прибывало.

— Вот ты говоришь «настоящий мир», Марешка и «правильная сторона зеркала», — говорил про-папа. — А что есть «настоящее»? Где тебе хорошо — там и правильная реальность. Там и нужно быть.

— Пойди погуляй, доченька, — сказала мама после обеда. — Мы вымоем посуду, закончим работу, а потом пойдем на пляж.

— Как вчера? — обрадовалась Марешка.

— Да, — кивнула мама. — Но сегодня у нас будет важное дело. Нам нужно найти для тебя две хорошие ракушки, вот такие, — она постучала себя по глазу. Звук был тихий и звонкий.

— Зачем? — спросила Марешка, холодея, потому что уже знала ответ.

* * *

— Молодец, что пришла, Мариночка, — обрадовалась ей Любовь Петровна. — Мы тут тебя все очень ждали. Папа твой всё беспокоился, а мы ему говорили: «Она придет, точно придет!»

Ракушки в ее глазах были с красноватым отливом, а сама она казалась моложе, тоньше, проворнее.

— Я ведь в труппе Большого танцевала, Мариночка, — сказала она, кивая каким-то своим мыслям. — И в «Жизели» была, и в «Баядерке». В примы не вышла, но хороша была, хороша. Вот посмотри-ка!

И она сошла с веранды на мокрую траву, замерла, изогнувшись, потом начала танцевать. Она выгибалась, прыгала, ее коса распалась на золотистые пряди, волосы летели за ней, и казалось — в каждом движении была музыка, создаваемая танцем. Мощная мелодия дрожала на грани слышимости, но не переходила ее. Марешка смотрела завороженно.

Ее отвлекло хлопанье крыльев — большой черный голубь слетел на веранду, сел на спинку инвалидной коляски, в которой неподвижным истуканом, как всегда, сидел Вася. Марешка посмотрела удивленно — птица совсем не боялась, наклонила голову набок, посмотрела на девочку пуговичным красным глазом.

— Почтовый голубь принес послание, — вдруг сказала птица хрипловатым голосом. — Послание для Марены.

— Ой, — сказала Марешка, попятилась, споткнулась и села на гладкие доски.

— Войти можно в одно. А выйти — в любое, — сказал голубь. — Конец послания. Улёт.

И голубь снялся со спинки кресла, вылетел с веранды и полетел вверх, вверх, вертикально, пока не исчез из виду в белесой высоте неба. Марешка выбежала на ступени и провожала его глазами. Солнце сквозь дымку казалось огромной монетой из сияющего белого металла.

А когда Марешка повернулась, то закричала от ужаса. У Васи в инвалидной коляске глаза были живыми, зелеными, блестящими, полными страдания. Звучал крик — немой, потому что рта у Васи не было — его лицо от носа до подбородка было полностью покрыто слоем мелких острых ракушек, какие нарастают на стенах причалов и днищах лодок и называются «балянусы», или морские желуди.

Любовь Ивановна всё танцевала.

— Марешка! Мы готовы, пора идти на пляж, — раздался издалека, со второго этажа, голос про-папы.

Марешка отпрометью бросилась в дом и вверх по лестнице.

«Войти в одно, выйти в любое!» — повторяла она. Ей нужно было найти зеркало. Если дом был таким же, то…

Зеркало нашлось на площадке лестницы — высокое, узкое, в тяжелой деревянной раме. Марешка подбежала к нему близко-близко, так, что стекло затуманилось от ее дыхания.

— Я хочу обратно, — сказала она и прижала к зеркалу обе ладони.

И опять мир качнулся, наклоняясь, и Марешка пробежала несколько шагов и упала. Поднялась с ковра на площадке, чувствуя, как ноют коленки.

На зеркале над нею белели отпечатки ее ладоней.

* * *

Их комната была прежней, птички на картине благовоспитанно клевали горбушку. Ноутбук стоял на столе, выключенный, но еще теплый. Рядом лежал айпад, Марешка подняла его, но включить не смогла — мама поменяла код, «1234» больше не работал.

— Мама! — позвала Марешка. И потом, робко, тихо, на всякий случай: — Папа!

Никто не отозвался.

Номер была пуст, хотя вся мамина одежда была на месте и туфли стояли у стены. В черном кроссовке лежал мамин телефон — он был разряжен.

Дом был пуст — исчезли даже Любовь Ивановна с Васей, нигде не было видно громоздкого инвалидного кресла. Не плакали в три горла маленькие Олины братья. Дяди Миши было не видно и не слышно. Марешка прошла на кухню, открыла холодильник, шкафы. Вся еда была на месте — колбасы, хлеб, сыры, любимый дядь Мишин кулинарный ингредиент — сало с тонкой мясной прослойкой. Марешка утащила яблоко и пачку чипсов и вышла из дома.

Сад был пуст, но когда Марешка присела на лавочку, чтобы перекусить, из дупла яблони выглянула пара бельчат, они посмотрели на девочку блестящими темными глазами и снова спрятались.

Улица была пуста — стояли машины без водителей, пальмы мотали зелеными гривами на ветру, никого не было за стеклами домов и магазинов. Марешка зашла в «Макдональдс» у моря — на одном столе лежал чей-то недоеденный бургер, на другом — начатый лист раскраски и мелки. Марешка наступила в лужу растаявшего мороженого на полу, нога прилипала к полу с каждым шагом, потом отрывалась с противным чавкающим звуком.

Пусто было и на пляже. Волны накатывали на берег и отползали с тяжелым шорохом, утаскивая за собой гальку и ракушки. Марешка зашла в теплый прибой, потом посмотрела под ноги и взвизгнула — все ракушки на пляже были вида «китайская шляпа», они смотрели на нее, как сотни внимательных глаз — черных, карих, серых, зеленоватых. Марешка побежала с пляжа, и ракушки лопались под подошвами ее резиновых шлепок.

Добежав обратно до пансионата, Марешка поднялась к себе в комнату и залезла в кровать. Подушка слабо пахла мамиными духами, девочка свернулась калачиком, накрылась с головой одеялом и уснула. Она проспала весь вечер, всю ночь, и проснулась с первыми, ярко-розовыми лучами солнца, поднимавшегося из-за моря.

Марешка накинула свой теплый синий купальный халат — воздух еще не прогрелся, было холодно. Она обошла дом, вышла в сад, дошла до дороги. Все было по-прежнему — ни одного человека. Только птицы весело щебетали, будто ничего не случилось, осы тяжело гудели в своем дупле. Белки вылезли на нее посмотреть в полном составе — двое взрослых и двое молодых.

Марешка прошла к телефону и позвонила в полицию. Трубку взяли не сразу.

— Алло! — сказала она. — Алло, полиция?

В трубке не было голосов, был лишь тихий гул, как от высоковольтной линии. Потом пошли короткие гудки.

Марешка позвонила бабушке в Москву. Позвонила тете Наташе в Пермь. Позвонила в Китай в компанию, которая произвела ее халат — номер телефона был напечатан на этикетке. Трубку поднимали, Марешка слушала шум, потом короткие гудки.

— Хорошо же, — сказала она вслух и сжала в кармане черный ключ от закрытого номера. — Я иду!

Но вначале она пошла на кухню, нагрела в микроволновке молока и намешала в него целых пять ложек растворимого шоколада — мама ей больше двух обычно не позволяла.

* * *

Про-папа искренне обрадовался ей, поднял в воздух, закружил. Папа так часто делал, особенно раньше, когда Марешка была помладше и полегче. Она закрыла глаза и на несколько секунд позволила себе поверить. Смеяться. Кружиться в сильных руках.

Когда про-папа опустил ее на пол, она покачнулась и села на стул.

— Ты забрал из мира всех людей, — сказала она обвиняюще. — Почему?

Про-папа вздохнул и сел за стол напротив.

— Потому, что я был разочарован, — сказал он. — Я вернулся. Думал — ты меня по-прежнему любишь, и мы будем счастливы, все вместе. А ты…

Его ракушки грустно уставились в стол.

— Это все не настоящее, — упрямо сказала Марешка. — И ты не настоящий.

— Ну вот, опять заладила, — про-папа пожал плечами. — «Что есть реальность? Как ее определить? Если говорить о том, что ты можешь почувствовать, понюхать, попробовать на вкус и увидеть, то «настоящая реальность» — это просто интерпретация твоим мозгом электрических импульсов». Узнала, откуда это?

— Нет, — сказала Марешка. — Отдай мне настоящий мир.

— Этот мир — настоящий. Может стать настоящим, — поправился про-папа. — В нем буду я. И мама будет смеяться. Если ты поверишь и останешься с нами, этот мир станет реальностью. Он будет расти и набирать силу. Мы будем ходить на море. Жарить шашлыки на пляже. Читать книжки. Ловить бабочек и украшать ими стены. Потом мы создадим в этом мире другие города и поедем в них путешествовать. Если мы поверим в Австралию — в мире будет Австралия. Большой барьерный риф, а, дочка?

Марешке очень хотелось сказать «да». Но она упрямо помотала головой. Про-папа встал и прошелся по комнате. Постоял у окна.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Мы с тобой сыграем. Если ты выиграешь — можешь возвращаться в свой мир, он будет точно таким же, как ты его оставила, ничуть не лучше.

— А если я проиграю? — спросила Марешка.

— Мы пойдем на пляж и подберем тебе пару красивых ракушек, — ответил про-папа и улыбнулся, показав острые зубы. Он протянул через стол руку. Марешка чуть подумала и пожала ее. Рука была холодная, влажная и рыхлая, как что-то, что много лет пробыло в воде.

— А как мы будем играть? — запоздало спросила она.

— Ты должна сложить мою головоломку, — сказал про-папа. — До заката.

Марешка побежала к кровати, достала из-под нее свою полосатую сумку и нашла в кармашке папину головоломку. Она была сварена из трех колец толстой стальной проволоки, которые пересекались замысловатым образом и образовывали лабиринт. В начале лабиринта раньше были три бусины — золотая, серебряная и медная, их нужно было провести через проволочные хитросплетения в петельку на конце. Сейчас бусин не было, лабиринт был пуст.

Марешка подняла недоумевающий взгляд на про-папу, который по-прежнему сидел за столом и улыбался.

— Ах, да, — сказал он. — Я буду жульничать.

* * *

Марешка вылезла на крышу, села на край, свесив ноги. Город вокруг был прорисован плохо, настоящим казался только сам пансионат, сад вокруг него и дорога к морю. Остальное терялось в белом мареве. В небе висела белая монета солнца.

— С чего же начать? — пробормотала Марешка.

С неба слетел и опустился рядом с нею черный голубь.

— Почтовый голубь принес послание, — сказал он хрипло. — Для Марены. Золото у того, кто думает, что всем тут владеет. Серебро у тех, кто не застал зимы позапрошлого года. Медь у того, чья нога никогда не ступала на землю. Конец послания. Улёт.

И голубь, как и предыдущий, исчез в вышине. Марешка сосредоточенно думала.

«Всем тут владеет». Она пошла искать дядю Мишу.

* * *

— Сыграем, Маришка? — предложил дядя Миша прямо с порога. Он сидел на полу у дивана и конусы его ракушек смотрели на доску, разложенную для партии в нарды.

Марешка присела на пол у доски, скрестив ноги.

Вместо шашек на доске были большие жуки — белые и черные. Некоторые сидели терпеливо, с большим достоинством, лишь иногда дергая усиками. Были и такие, что перелезали в соседние ячейки, а то и норовили забраться друг другу на спину.

— Я буду черными играть, — сказал дядя Миша и почесал живот. — Ты начинаешь.

Марешка играла в нарды хорошо, хотя жуки ее все время отвлекали — безобразничали, не сидели на месте, а когда она их передвигала, хватали ее за кончики пальцев невесомыми цепкими лапками.

Она наверняка бы проиграла, если бы не сосредоточилась. Раз про-папа сказал, что это и её реальность, уж она её поправит! Марешка прищурилась и выбросила четыре раза подряд по две шестерки на кубиках. Пятнадцать ее белых жуков, освобожденных с доски, расползлись и образовали на столе большой веселый смайлик. Черные жуки в ответ собрались в смайлик грустный, а потом и вовсе разлетелись кто куда.

— Эк ты меня, — почесал в затылке дядя Миша. — А на что мы играли-то?

— На бусину, — сказала Марешка. — Давайте-ка ее сюда.

Дядя Миша вытащил бусину из кармана рубашки и протянул ей на открытой ладони. Как только Марешка ее взяла, он замер, как манекен, перестал дышать и двигаться. Марешка постучала пальцем по его плечу под рубашкой. Звук был пустой, пластиковый. Ракушки смотрели в никуда.

Марешка нанизала бусину на проволоку и ушла из мансарды.

* * *

— Оля! — позвала она из сада. — Оля!

Девочка вышла на балкон. Она казалась еще бледнее и грустнее, ракушки в ее глазах были покрыты мутно-серым налетом.

— Когда твои братья родились? — спросила Марешка.

— Прошлой весной, — отозвалась Оля.

— Я сейчас к вам зайду, хорошо?

Оля посторонилась, пропуская Марешку в комнату. Посередине стояли в ряд три кроватки с деревянными решетчатыми бортиками, а в них прыгали, извивались, перекатывались ужасные скользкие существа, похожие на осьминогов с четырьмя щупальцами или на собак с содранной кожей.

— Это твои братья? — сказала Марешка, опомнившись от удивления.

Оля грустно кивнула.

— Знаешь, я иногда вспоминаю, как раньше всё было — я, мама и папа… И тогда я хочу, чтобы эти — умерли, исчезли. Или хотя бы двое из них исчезли, остался бы один. Но потом я не могу выбрать, который должен остаться, они все такие славные. И тогда я вспоминаю, что они — мои маленькие братики и я их люблю, и чувствую себя ужасным чудовищем, — Оля всхлипнула.

— Это все не настоящее, — сказала Марешка и обняла ее за плечи. — Ты на самом деле так не думаешь.

— Думаю, — тихо сказала Оля. — Мы ненастоящие, но он нас сделал из настоящих. Из наших отражений в черной воде старого колодца. Мы — то, что мы есть…

Склизкие собачки без кожи встали на задние лапы в своих кроватках и грустно завыли. Марешка погладила Олю по голове.

— Где-то здесь должна быть большая серебряная бусина, — сказала она. — Как же мне ее найти?

— Я помню книжку, — сказала Оля. — Там девочка искала стеклянные шарики. И она их видела, когда смотрела сквозь дырку в камне, они тогда светились.

— О, я попробую! — обрадовалась Марешка и стала искать по карманам Боглаз, который нашла на пляже, казалось, уже много лет тому назад. Камень был приятно-тяжелым, теплым от ее тела. Марешка прищурила один глаз и стала смотреть в отверстие в центре Боглаза.

Бусина светилась серебром, она была под подушкой в левой кроватке. Ужасные зверушки сквозь камень выглядели маленькими мальчиками, совершенно одинаково напуганными, с губами, дрожащими на грани рёва. Марешка подошла к кроватке, забрала из-под подушки бусину, погладила малыша по пушистой голове. Почувствовав ласку, мальчик заплакал, и за ним тут же включились остальные двое.

— На, — сказала Марешка, отдавая камень Оле, которая стояла у двери и с ужасом и отвращением смотрела, как чудовища в кроватках лают и визжат. — Посмотри на них. По-настоящему посмотри!

Оля прижала камень к ракушке своего глаза и сдавленно вскрикнула. Ракушка раскололась и выпала, под нею был настоящий глаз — карий, блестящий от слез.

— Да вы ж мои хорошие, — сказала Оля дрожащим голосом и бросилась к кроваткам, обнимать, гладить, успокаивать. — Вы ж мои любимые!

Марешка вышла из комнаты, надевая на проволоку вторую бусину.

— «Чья нога не ступала на землю», — задумчиво сказала она. — Чья же не ступала?

* * *

Васю она нашла на прежнем месте — он был частью веранды, как один из столбов, держащих ее крышу. Когда он увидел Марешку, его глаза вспыхнули радостью и узнаванием, как будто он давно любил её и ждал, и вот, наконец, дождался. Заросший балянусами рот по-прежнему внушал ей ужас и отвращение, но, повинуясь безотчетному порыву, она подошла и поцеловала Васю в лоб.

— Где-то здесь должна быть последняя бусина, она мне очень нужна.

С огромным усилием, как будто на каждом пальце у него висело по ведру воды, Вася приподнял искривленную руку и показал на свой скрытый под ракушками рот.

Марешка поняла, что ей предстоит сделать, и задрожала. Васин палец указал ей за спину, она повернулась и увидела, что солнце уже садится, что его монета уже стала медной, что время, отведенное ей про-папой, кончается. Она повернулась к Васе, нерешительно подняла руку к его лицу.

Он прикрыл глаза — не бойся. Все будет хорошо.

С криком Марешка оторвала первые несколько ракушек, въевшихся в кожу. Потом еще и еще. Ракушки хрустели, кожа натягивалась и рвалась, Марешкины пальцы стали липкими от крови. Балянусы уходили глубоко, вместе с их коркой отрывались куски плоти, но Вася не двигался, пока Марешка не оторвала последнюю ракушку и, рыдая, не опустилась ему на колени, растирая по своему искаженному лицу слезы и кровь. Тогда он открыл глаза.

— Давай руку, — сказал он.

Марешка подняла руку к его рту и он выплюнул ей на ладонь блестящий медный шарик.

— Не плачь, — сказал он. — Я тебя так давно ждал, Марена Свароговна.

— Я — Савельевна, — всхлипнула Марешка, доставая из кармана головоломку и надевая на нее последнюю бусину. — Савельевна.

— Сама увидишь, — Вася улыбнулся разорванными губами. — Ради моей любви к тебе, Марена, закрой мне глаза.

Марешка закрыла Васины глаза своими руками, а потом поцеловала его в оба века. Он замер и стал мёртвым, а она так и сидела на его коленях, дергая бусины в своей головоломке. Как и предыдущие сто пятьсот раз, ничего не получалось.

На веранду пружинистой походкой вышел про-папа. Он казался очень довольным и напевал красивым грудным голосом: «Я вижу, как закат стекла оконные плавит, день прожит, а ночь оставит тени снов в углах…»

— Ну что? — обратился он к Марешке. — Готово? Если нет, то пойдем на пляж.

— Солнце еще не закатилось, — ответила Марешка, не поднимая на него глаз, двигая бусины.

— К чему оттягивать неизбежное? — спросил про-папа, и тут оба они обернулись на хлопанье крыльев. Третий черный голубь опустился на перила веранды.

— Почтовый голубь принес послание, — сказала птица. — Для Марены. Вспомни, кто ты есть, Марена Свароговна. Посмотри…

Голубь жалобно вскрикнул, когда про-папа одним неуловимым движением схватил его с перил, поднес ко рту и откусил ему голову острыми белыми зубами. Потом похрустел, проглотил, а тело выбросил в сад.

— Нямка! — сказал про-папа. — Съел, урча. Сорт «белдам», не иначе. На чем мы остановились, Мареш?

Закат заливал фальшивый мир-ловушку сочным медным светом. Про-папа смотрел на нее своими ракушками.

— А где мама? — спросила Марешка.

— Зачем тебе мама, когда есть я? — пожал плечами про-папа. — Нужна будет — позовем, или новую сделаем. А хочешь — ту, настоящую сюда заберем.

Марешка вздохнула, чувствуя, как собирается в ней белая, ледяная ярость, как первый буран настоящей зимы. И в ее нарастающем накале, как в свете люминесцентной лампы, она вдруг увидела богов.

Себя и его.

* * *

Она видела себя.

Прекрасная зрелая женщина в легкой тунике шла через поле, касаясь золотой рукой склонившихся колосьев.

Белая мраморная статуя воздевала ладони, призывая из земли щедрую жизнь и зеленую силу.

Темная, могущественная сущность клубилась под землей, мчалась сквозь почву, всходила ростками, поднималась в небо, дождем бросалась обратно, впитывалась в трещинки, в поры земли, потом замирала в зимнем сне.

Люди несли на палке набитое соломой чучело, одетое в рубаху последнего умершего в селе человека, подвязанную поясом последней вышедшей замуж невесты. Они пели:

Несе смерть из веси, а ново лето до веси.

Здравствуй, лето любезно, обилье зелёно!

Худенькая девочка в черной футболке лежала на холодном кафеле роскошной ванной комнаты, поскользнувшись и ударившись головой.

И она же, Марешка, стояла сейчас на веранде в несуществующем кармашке мира, куда ее заманил вот этот, темный, жадный, который хочет забрать ее, как забрал ее отца.

— Велес, — сказала Марешка огромным гулким голосом. — Я тебя знаю.

На его месте видела она прорезь древней тьмы, из которой смотрели горящие голодом глаза, видела мрачного рыцаря в тусклой темной броне, и худого старца выше деревьев, и огромного черного волка, крадущегося по подлеску к пасущемуся стаду священных быков.

— Вот тебе игра, — сказала она и бросила головоломку вверх. Она раскрутилась, вырастая, заполнила собой все небо, весь мир.

Боги Марена и Велес стояли в космической пустоте, а позади, треща, рассыпались в темную труху остатки веранды, пансионата, моря.

Золотая бусина стала Солнцем, серебряная — Луной, медная — Марсом.

Марена подняла руки, напрягла разум и провела их по сияющим небесным путям в конец лабиринта, туда, где они слились в безумной плотности точку, готовую по ее слову развернуться в новый мир.

— Я верну тебе твою реальность, — сказал Велес.

— Нет, — ответила Марена. — Её я возьму сама. Ты верни мне то, что из неё украл. Верни мне отца.

И в эту секунду она поняла, что, будучи свободной выбирать любую из своих сущностей и личин — сквозь столетия, страны и народы, сейчас она все равно выбирает девочку Марешку.

— Прости, Марена Свароговна, — поклонился ей Велес. — Мы с тобой часто в эту игру играем. Может быть, когда-нибудь я и выиграю.

Он поднял руку темнее самой ночи, прижал горячий палец к ее губам и исчез.

* * *

Марешка поднялась с холодного гладкого кафеля пустого номера пансионата. В зеркале она видела большую шишку на своем лбу, ссадину и засохшую струйку крови, сбегавшую на висок. Голова ужасно болела.

Как во сне, она вышла из ванной, прошла по комнатам к двери. Витязь на картине смотрел вдаль и чему-то улыбался. Мысли в Марешкиной голове путались, она не помнила, зачем она здесь была и что случилось. Потом, что-то вспомнив, Марешка цапнула с книжной полки толстый том Булычева и еще какой-то, с девочкой и кошкой на обложке. Прижимая книги к груди, она вышла в коридор. Дверь закрылась за ней, мягко щелкнув.

Внизу, у входа, было шумно, кто-то кричал и причитал.

Марешка спустилась и увидела карету «Скорой», каталку с маленьким, накрытым черным покрывалом телом, пустую инвалидную коляску и совершенно растерянную Любовь Ивановну.

— Ах, Мариночка, — она подняла на девочку широко раскрытые глаза. — А Васенька-то мой взял и умер. Дождь прекратился, вышло солнце, он на него взглянул, улыбнулся и умер. Как же так-то? Что же я теперь делать буду?

Каталку задвинули в карету, «Скорая» медленно двинулась сквозь сад к дороге. Дядя Миша поднялся на веранду.

— Все, увезли, — сказал он. — Отмучился раб божий Василий. Пойдем-ка со мной, Любочка. Пойдем-пойдем, тебе сейчас коньячку совершенно необходимо…

Он кивнул Марешке и увел Любовь Ивановну в дом.

Марешка присела в плетеное кресло рядом с опустевшей инвалидной коляской.

Через сад шло к дому Олино семейство — они возвращались с прогулки, промокшие, счастливые. Один из малышей сидел на папиных плечах, второй ехал на маминой спине, а третьего вела за руку Оля и улыбалась. Марешка помахала им рукой. Все трое близнецов одновременно повернули к ней головы и засмеялись.

* * *

Марешка открыла книгу.

«Коралина нашла дверь почти сразу после того, как они переехали», — прочитала она, и тут в саду раздался громкий треск, грохот, земля дрогнула и мелко затряслась.

— Землетрясение! — крикнул из глубины дома дядя Миша, и добавил несколько сочных эпитетов, с его точки зрения, подходящих к этому природному феномену.

На веранду выскочила взволнованная Марешкина мама.

— Ф-фух, — сказала она. — Ты здесь. У меня почему-то в голове мелькнула картинка, как ты стоишь у старого колодца, а досок над ним нет, и ты наклоняешься и смотришь в темноту. А тут еще и дом затрясся, я запаниковала…

Мама перевела дух. Марешка сосредоточенно думала.

— Пойдем-ка посмотрим на колодец, мам, — сказала она. — Мне кажется, нам нужно туда…

Они прошли по мокрой траве мимо разросшихся кустов волчьей ягоды, мимо дерева, гудевшего осами, мимо зарослей крапивы.

Досок над колодцем не было — обломки валялись вокруг, будто разметанные взрывом, а между дырой в земле и забором лежал на животе долговязый голый человек с рыжими волосами.

Мама ахнула, потом побежала к нему, бросилась на колени в грязь, подняла его голову и закричала, завизжала, заплакала.

— Это он, он! — крикнула она, чуть придя в себя. — Мареша, быстрее, беги, звони, «скорую», он живой, живой! Истощенный, но живой! Беги, дочка!

И глаза у мамы были — как небо после бури, как весна после зимы, как надежда после боли.

Марешка повернулась и побежала со всех ног.

Раз пришла любовь

2014

Наташа стоит у ржавых ворот и держится за прутья.

За забором — степь, она пахнет горькой пылью. Над степью плавится небо, в Волгоградской области в августе плюс сорок. Наташе не жарко. Ей никак.

Ворота старые, не крашеные, когда Наташа за них тянет, они скрипят пронзительно, как плачут. Над воротами — металлические буквы «Рассвет», гнутые и проржавевшие, хотя когда-то явно лакированные и красные.

В разросшейся ежевике по обе стороны ворот лежат разломанные гипсовые статуи советских пионеров, слева — мальчик, справа — девочка. Мальчик когда-то бодро играл на горне, его силуэт еще угадывается сквозь ветки. Белая рука девочки высовывается из-под куста — как будто та утопает в густой колючей зелени и тянется наружу в немой надежде, что кто-то ухватит ее за гипсовую ладошку и вытащит из забытья и безвременья. Что кто-то спасет.

Наташа долго смотрит на белую руку. Она бы спасла. Она бы спасла всех девочек в мире. Начиная со своей. Ей хочется сбросить давление горя внутри, хотя бы слезами, чтобы снова можно было дышать без боли. Но она не может.

Наташа поворачивается к воротам спиной, бредёт обратно, мимо неухоженных клумб, осыпающихся стен корпусов, кирпичного туалета, смердящего по жаре, душевой с проваленной крышей, игровой площадки, которую соседний лесок уже начал забирать в себя, проращивая молодыми побегами и гибкими прутьями. Листья уже опали, выжженные за лето безжалостным степным солнцем. Старая карусель, поезд-гусеница, смотрит на Наташу ржавыми круглыми глазами, хохочет клоунским ртом, зазывает в свое безумие, в веселье распада, в дикий хохот на костях.

Спиной к большому грибу-домику, в его короткой тени, сидит Дима Фирсов, сильно пьющий электрик из местного поселка. Когда старый, закрытый уже много лет лагерь отдавали «под беженцев», его привлекли на восстановление, а когда стало ясно, что функционировать лагерь может только в режиме постоянного мелкого ремонта, Дима стал официальным «техническим специалистом».

Дима видит Наташу, машет ей рукой. Она подходит, старательно обходя безумную голову гусеницы, и садится с ним рядом, плечо к плечу. Димины густые седеющие волосы стоят торчком, от него пахнет пылью, потом и перегаром. И ржавчиной.

Здесь всё пахнет ржавчиной. Как свернувшаяся кровь.

— Будешь? — спрашивает Дима, доставая из-за спины бутылку самогона. В ней чуть больше половины. Судя по маслянистому блеску Диминых глаз и пронзительной нежности на его лице, все, чего нет в бутылке, уже есть в Диме.

Наташа смотрит на часы. Около полудня. Она смеётся — над собой, над миром, в котором она, Наталья Витальевна Смирнова, учительница младших классов, мать двоих детей, сорока лет, в разводе, в прошлой жизни едва выпивавшая бокал шампанского на новый год, сейчас будет с утра на жаре пить самогон с едва знакомым мужиком. Она смеётся над затягивающим её хаосом. И она смеётся, потому что предчувствует облегчение скорого опьянения, такое близкое, уже дрожащее на поверхности жидкости, которую Дима наливает в пластиковый стаканчик и протягивает ей. Она пьёт, не морщась, кладет голову на его крепкое плечо. Дима хмыкает невесело.

— Эк тебя жизнь приложила, красавица. Давай еще налью.

Наташа пьёт, слушает его неторопливый рассказ о починке дырявой крыши второго корпуса, о том, какие трубы нужны, чтобы пустить воду в душевые, о том, как он сюда, в лагерь, из поселка бегал пацаном — смотреть на девчонок, задирать мальчишек, прятаться от вожатых и продавать самогон и тем, и другим, и третьим.

— Хороший был лагерь, — говорит Дима. — Назывался «смена пионерского актива». Потом пионерия кончилась, стало просто «актива». Путевок было не достать, моя мамка пробовала. Хотела, чтоб я тут с городскими вместе отдыхал и развивался. У них тут «вечернее мероприятие» было каждый день, кружки. Песни пели вечерами, свечки жгли, стихи читали под гитару. А после отбоя — на луну вздыхали. Или по кустам тут бегали, получали, так сказать, первый сексуальный опыт. Мы с пацанами такого насмотрелись, ух! Да и не только смотрели, бывало…

Дима кладет руку на Наташину грудь, сжимает. Она не отстраняется, она пьяна, ей все равно.

— Пойдём, — говорит Дима хрипло. Она нехотя поднимается, они заходят в ржавый домик-грибок, места в нем мало, но стоя можно. Дима дышит тяжело, гладит ее по бедру, она слышит, как расстегивается «молния». Наташа прислушивается к себе, ищет хоть какие-то чувства, но не находит ничего — ни отвращения, ни возбуждения, ни вызова приличиям, одну только тёмную, сосущую пустоту. Когда Дима вжимает ее в ржавую стенку игрушечного домика, ей кажется, что пустота становится чуть-чуть меньше. Совсем чуть-чуть. Дима стонет в экстазе, толкает ее сильнее, она опирается о стену и разрезает руку о торчащий кусок обшивки.

— Ой, — говорит она, глядя, как кровь капает на утоптанную землю. Капли сразу же исчезают, как будто земля измучилась от жажды и всасывает ее кровь жадно, без остатка.

— Прости, красавица, — вздыхает сзади Дима, застегивая штаны. — Уж очень с тобой хорошо, трудно себя в руках держать. Блин, сильно как кровит. Вот так зажми и беги в медпункт, пусть сразу забинтуют.

Он целует ее в шею, Наташа же стоит, замерев, смотрит на кровь. Крови мало. По сравнению со струями, бившими из культей оторванных взрывом ног ее дочери, крови очень мало. Но она такая же красная.

Наташа закрывает глаза и воет безумной волчицей. Окружающее пространство откликается — тихим шёпотом, густым эхом, тёмной вибрацией. Домик, площадка, деревья — все шепчет ей.

— Мама, — слышит Наташа. — Мамочка, это ты? Ты пришла?

— Анютка? — Наташа выбегает из домика, оглядывается, как в лихорадке, взгляд не свести, от алкоголя весь мир крутится вокруг безумной каруселью, ржавый клоун хохочет, ее изувеченная девочка лежит в земле, убитая далекой войной. — Анюточка, я здесь! Я здесь! Иди ко мне, я жду!

И Наташа оседает без памяти прямо на руки испуганному Диме Фирсову, и последнее, что она видит, размыто, без фокуса — это детский силуэт, поднимающийся с опавших, сожжённых жарой листьев игровой площадки.

1989

— И вот она плывёт за лодкой, голая, глядя на него влюблёнными глазами, — рассказывала Лера, светя себе на лицо фонариком. — И тут раздается всплеск. Жених спрашивает: «Что это за всплеск, Марина, как будто что-то тяжёлое по воде?» А она и ответить не успела — огромная пасть поглотила ее снизу, не жуя. Последними в скользких губах гигантского сома-людоеда исчезли выпученные глаза Марины…

Девочки задышали прерывисто, Лера наслаждалась триумфом. Когда они ехали из Кировского района на электричке, кто-то забыл на лавке «Спид Инфо». Маменька к тому моменту уже уговорила бутылочку тёплого «Жигулёвского» и заснула у окна, а Лера развернула необыкновенную газету и полчаса наслаждалась правдивыми историями и интереснейшими фактами. В автобус на лагерь она садилась, заряженная небывалым количеством информации, и каждый вечер после отбоя щедро делилась ею со всеми желающими. Про Чёрную Руку ведь все уже сто раз слышали, новые неведомые ужасы кололи куда пикантнее.

— Поймали сома-то? — жалобно спросила Настя Богдан, самая маленькая в отряде, ей еще и тринадцати не исполнилось.

— Нет, — сказала Лера печально. — Он так и лежит, затаившись на дне, переваривает своих жертв. Иногда всплывает за новыми.

— А завтра мы с третьим отрядом идем купаться на Волгу, — задумчиво сообщила Оля Волкова. — А наш лагерный пляж местные называют «Сомовья Бухта». Как знать, как знать…

Настя в ужасе всхлипнула, Лере стало неловко.

— Он редко выплывает, — сказала она, сжав Настину руку. — И вообще, это все на Дону было. Не у нас.

— Есть Волго-Донской канал, — не унималась Ольга. — Широкий. Сом пройдёт.

Лера раздражённо ткнула её в бок кулаком. Чего зря пугать младших, девчонка вон дрожит уже. Оля засмеялась, залезла на верхнюю кровать, свесила голову.

— Не бойся, Настя, в нашу часть Волги ему не подняться. ГЭС не пустит, видала, какая она здоровая? Купайся завтра спокойно.

Девочки, зевая, разошлись по своим кроватям, засопели быстро, день был долгий. Лера дождалась, пока все заснут, потом натянула платье, отодвинула занавеску и марлю на окне, забралась на широкий подоконник. Десяток комаров дежурил снаружи, ожидая лазейки и тут же бросился внутрь комнаты, кусать Лериных соседок. Лера виновато поёжилась и решила, что, когда вернется, накрываться одеялом не будет, чтобы комары кусали её, а не других девчонок.

Сердце билось часто-часто — придёт или не придёт? Дима ждал на игровой площадке, под грибком. Его тёмные волосы были старательно приглажены, в руках он держал сильно потрепанную розу и грустно ее рассматривал.

— Я хотел ее тебе подарить, — сказал он Лере, извиняясь. — А пока шел от поселка и тут через забор лез, она вся рассыпалась. Теперь фигня, а не роза. Зато, — оживился он, — я видел лису и барсука.

Лера взяла розу, понюхала. В груди было очень горячо. Ей никто ещё не дарил цветов. И маменьке ее никто не дарил цветов. Весёлая Балка, где они жили, была районом суровым, совсем слегка городским, на самом отшибе длинного, вытянутого вдоль реки Волгограда. Там бил источник полезной минеральной воды «Ергенинская» и царили простые поселковые нравы, не подразумевающие цветов и стихов при луне. На прошлой неделе Дима читал ей свои про любовь и кровь. Прекраснее она ничего в жизни не слышала, аж сердце замирало.

Раз пришла ко мне любовь,

Заиграла ртутью кровь,

И я понял, точно понял,

Что такой не встречу вновь.

— А, вот ещё тебе, — вспомнил Дима, протягивая ей кулёк. — Малины нарвал перед выходом. Только она тоже… это… пострадала.

Лера ела мятую вместе с мошками малину, слушала его неторопливый рассказ о будущем поступлении в медицинский, о ночных повадках барсуков, о том, как он приедет в город, они встретятся в центре и вместе пойдут в планетарий. Лера кивала и улыбалась, ей казалось, что она знала этого мальчика всегда, всю жизнь, что в те редкие минуты, когда ей бывало хорошо, спокойно, весело — это было потому, что он шёл к ней, приближался во времени, и она его предчувствовала. Замирая от собственной смелости, она потянулась к его лицу и прижалась губами к мягким губам. Он задрожал и тоже замер, и так они сидели целую вечность — неподвижные, скованные своими чувствами и своей неопытностью, слушая, как колотятся их сердца.

Внезапно прервав поцелуй, Лера вскочила, ужаленная непонятным ужасом. Она почувствовала на себе взгляд из темноты. Как будто на площадку, где они сидели, незаметно опустилось холодное облако чьего-то внимания, злого и безжалостного. Девочка вдруг поняла, что уже совсем темно, свет фонаря сюда почти не достает, что желтая клоунская морда гусеницы-карусели смеется зловеще, что августовская ночь прохладна, а её кожа покрылась мурашками. Она крепко сжала Димину руку.

— Мне пора, — сказала она резко. Дима закивал, пряча разочарование — прошлое свидание было длиннее. Он даже не успел прочесть ей свои новые стихи.

— Я провожу, — сказал он. Лера помотала головой.

— Поймают, — сказала она. — Вожатые обход делают каждый час. Я сама проскользну потихоньку. Давай тут же увидимся, через три дня.

— А может, завтра? — спросил Дима с надеждой. Лера улыбнулась сквозь страх, сердце растаяло от радости — он хочет её видеть поскорее.

— Ладно, давай завтра.

Она кралась вдоль дорожек, стараясь держаться в тени. Мимо туалета, за деревьями, через клумбу. Ужас скользил за ней, приближался, дышал в затылок. Лера уговаривала себя не бояться, но бежала все быстрее. Вот и окна корпуса. По дорожке под фонарём, или вокруг душевой, через кусты? Она сделала шаг к душевой и вдруг поняла, что неизвестное зло и опасность ждут ее именно там, затаившись в тени. И что даже если она туда не сунется, тот, кто ждет, выйдет к ней и нападёт. Лера замерла, двинуться сил не было. Ужас был всё ближе, вот сейчас она его увидит, но будет поздно…

Послышались шаги, хруст гравия, на дорожку под фонарем вышел начальник лагеря Георгий Иванович, держа за руку одну из вожатых, хорошенькую Светлану с длинной косой. Лера сбросила оцепенение и почти выпала из тени на дорожку перед ними.

— Пивкина! — подпрыгнул Георгий Иванович, отпуская руку девушки. — А мы тут идём… обходим лагерь. Ты почему не в постели?

— Живот разболелся, — соврала Лера, кивая на кабинки туалета. — Надо было… срочно.

Светлана отвела ее в палату, качая головой. С крыльца корпуса Лера обернулась. Георгий Иванович, переминаясь, ждал под фонарём. За его грузной фигурой, в тени здания душевой, затаилась тень. Кто-то в этой тени сверлил Леру глазами и злился, что она ускользнула. Девочка подумала, что, пожалуй, не пойдет завтра на ночное свидание. Хотя Дима будет ждать…

2014

Наташа сидит за столиком кафе на набережной и не пьет свой кофе. Жарко.

— Приглашаем вас на обзорную экскурсию по Волге на одном из наших теплоходов, — зазывает неподалеку мужик с рупором. — Вам откроются замечательные виды на Мамаев Курган…

Через стол у Наташи — вид на её пятнадцатилетнего сына, её бывшего мужа Игоря, бросившего их два года назад, и его беременную новую жену. По силе эмоционального воздействия этот вид сильно превосходит Мамаев Курган.

— Мам, ты где так руку порезала? — спрашивает Стас. Он уже выглядит намного лучше, чем две недели назад, когда они вдвоём ехали на поезде в Волгоград. Она везла своего выжившего сына к его отцу и две ночи сидела без сна на боковой полке, держа его за руку. Сжатые губы Стаса смягчились, скулы чуть округлились, из глаз исчез растерянный ужас ребёнка, падающего в бездну. Он похож на прежнего себя, что обманчиво, потому что прежним ему уже не бывать. Никому не бывать.

— На детской площадке порезалась, — честно отвечает Наташа. — Лагерь ужас какой запущенный, все ржавое, железки торчат.

— Ой, так тебе надо вакцину от столбняка колоть, если ржавое, — оживляется Стас. — Помнишь, у Анютки в классе был мальчик…

Голос у него срывается, он сглатывает, смотрит в стол. Бездна в глазах возвращается. Игорь не выдерживает, заказывает пива.

— Пей, пей, я за руль сяду, — говорит Настя, разлучница. Это из-за неё тогда Игорь всё бросил и помчался из своей налаженной жизни в новую, оставляя за бортом жену, детей, родной город, карьеру и семнадцать лет брака.

Настя успокаивающе гладит Стаса по плечу, видно, что уже подружились. Наташа смотрит в себя — ревности никакой нет. Как будто и её самой уже больше нет, есть остаточное эхо, по инерции еще обладающее физическим телом. Она отхлёбывает невкусный теплый кофе, смотрит Насте прямо в глаза, так и не определившись, что бы ей хотелось сказать.

«Если бы ты, сука, Игоря не увела из семьи, если бы он остался с нами, то, возможно, мы бы вместе спасли Анюту, или сразу уехали туда, где никого не надо спасать?» или «Спасибо тебе, если бы Игорь тогда не уехал с тобой в Волгоград, он бы давно уже лежал мёртвым в безымянной могиле, а Анюта бы погибла все равно?»

Настя отводит взгляд, видно, что она тоже еще не определилась с тем, что могла бы сказать в ответ.

— Я ребёнком ездила в «Рассвет» несколько лет подряд, — говорит она. — И в последнюю смену, после которой лагерь закрыли. Столько воспоминаний…

— Почему закрыли-то? — спрашивает Игорь и заказывает второе пиво. Настя вздыхает, кладет руку на бугрящийся живот.

— Плохо там стало. Страшно. Странно. Вода капала… ниоткуда. Окна бились сами. Деревья гнули ветки… — Настя смущается. — Нет, не могу объяснить. Думаю, может и не было ничего? Я была такая впечатлительная, мне в предпоследнюю смену там девочка одна рассказала про сома-людоеда, так я до сих пор иногда боюсь в воду заходить. Она так хорошо рассказывала, зараза! Не помню, как её звали, а про сома на всю жизнь запомнила. Еще помню, что она пропала в конце смены. Её сначала вроде искали, а потом милиция сказала, что она сбежала с каким-то мальчиком. У нее семья была неблагополучная, в школе проблемы, было от чего бежать. А я за неё боялась сильно, мне всё казалось, что с ней что-то плохое случилось. Но я за всех всегда переживаю…

Настя смотрит на Наташу, извиняясь, и та вдруг понимает — вправду переживает, вправду всех любит. И Игоря, и ребенка во чреве, и Стаса уже полюбила, и ее, Наташу, полюбит, если она позволит.

Наташа улыбается ей, кивает, прощает. С реки налетает ветерок, треплет ее волосы, нежно целует в обе щеки.

1989

— Да что ж с тобой делать, если руки из задницы растут! — говорила повариха тетя Маша в четвёртый раз за день. — Как же ты жить-то будешь, Лера Пивкина?

Лера мрачно выбирала из лужи борща на полу белые острые осколки фаянсовой тарелки. Их отряд дежурил по столовой и она в который раз убеждалась, что к подаче еды и расстановке бьющихся предметов категорически не приспособлена.

— Иди ведро возьми за дверью, там тряпка плавает, затри тут по-быстрому, — приказала тетя Маша. — И шевели булками, вон уже два отряда на подходе, жрать хотят.

Лера толкнула дверь столовой, вышла за ведром. Третий и шестой отряды действительно уже подошли и толпились у входа. Все были голодные после пляжа, нетерпеливо переговаривались.

— Эй ты, из первого отряда, а обед скоро начнётся?

— Пивкина, борщ или суп сегодня будет?

— Чую котлеты, Лер, котлеты же, да?

Лера торопливо подняла ведро — тяжелое, полное грязноватой воды, повернулась затащить его в дверь, и чуть не выронила — в спину ей уперся взгляд, чёрный от злобы и жадного, нетерпеливого желания погубить. То же чувство, что и несколько дней назад, ночью. Она охнула, ухватилась за дверь — не хватало еще ведро разлить на входе, тетю Машу она сейчас боялась больше, чем неизвестного врага. Лера медленно повернулась, но взгляд исчез, чужая злая воля больше не была направлена на нее. Просто толпа ребят — мальчики, девочки, голодные, нетерпеливые. Вожатые стояли чуть поодаль — красивая Светлана с косой, худой высокий Петя, он учился в медакадемии, смуглый красавец Арсен, веселый голубоглазый Саша Заикин, про которого говорили, что его брат-близнец погиб в Афгане, и с тех пор он страшно кричит во сне. Саша поймал Лерин взгляд, подмигнул.

— Тяжёлое ведро, Лерочка, давай помогу. И пару слов хотел тёть Маше сказать перед обедом, дай-ка я с ведром за компанию проникну в ее царство.

Среди гомона, звона тарелок и оглушающего запаха столовских котлет, Лера убирала ярко-красную лужу борща с серого кафеля и гадала — почему же ей так страшно, и не попросить ли маму в родительский день её отсюда забрать.

Отжимая тряпку в мутной воде, она решила, что всё равно останется — потому что, уехав, больше не увидит Диму и тогда точно затоскует навеки. Потому что не бывает любви сильнее, чем то, что она чувствует, глядя на него и слушая его тихий хрипловатый голос. Просто не бывает.

2014

Заместитель мэра, статный красавец в сером костюме, говорит с эстрады уже минут пятнадцать. Из них четырнадцать его никто не слушает. Эстраду подновили перед тем, как открыть и заселить лагерь, но высоко на заднике по-прежнему прибиты обрывки выцветших лент, кусок старого ватмана, сквозь разводы которого еще можно прочитать «мы в ответе за…». Наташа гадает, каким было последнее мероприятие на этой эстраде. Спектакль по Экзюпери или демонстрация гражданской сознательности? Соседка, Алинка, толкает ее локтем.

— Твой-то вон стоит, смотрит. Глаза, как у брошеной собаки.

Наташа поворачивается, встречается взглядом с Димой Фирсовым, которого уже несколько дней старательно избегает. Он курит под деревом и смотрит на Наташу с тоскливым вызовом. Он трезв и, очевидно, не вполне этому рад.

— Он не мой, — говорит она, отворачиваясь. — Хочешь, так забирай.

— Подумаю, — смеётся Алина. Наташа знает, что ночами она слезает с кровати и подолгу стоит на коленях, смотрит на небо за окном и истово молится за мужа, который где-то далеко и не по своей воле ходит с тяжелым автоматом. Иногда плачет, очень тихо, чтобы никого не разбудить.

— Как Стасик? — спрашивает Алина. — С отцом нормально? И с… этой?

— Настя, — говорит Наташа ровно. — С мачехой хорошо, к Игорю заново привыкает. Настя ему уже форму на сентябрь купила, учебники, у них лицей хороший прямо под окнами. За год к университету подготовится. Насте рожать уже вот-вот, Стас помогать будет, он любит маленьких. Когда Анютка родилась, ему четыре года было, и то он ее с рук не спускал. Теперь большой уже, будет у него снова сестрёнка. Всё у них будет хорошо.

— А… ты? — тихо спрашивает Алина. Наташа невесело улыбается. Как объяснить, что её уже нет, что она истончилась, иссякла, впиталась в землю вместе с кровью, которую она каждый вечер ходит и льёт на сухую землю игровой площадки, чтобы к ней вышла мёртвая девочка, похожая на её дочь. Чтобы слушать тоскливый потусторонний шепот, чтобы кивать и говорить — да, да, я мама, расскажи мне, кто тебя обидел.

— Чего у тебя рука-то не заживает? — спрашивает Алина, как будто прочитав ее мысли. — Вон опять кровь сквозь бинты проступает.

Наташа не успевает ничего ответить, все хлопают, чиновник закончил речь.

— Спасибо вам, Пётр Михайлович! — на эстраду к нему поднимается начальник лагеря, грузный старик, имени которого Наташа не помнит. — Ведь наш лагерь снова распахнул свои ворота для тех, кто в нужде, только благодаря энергии и доброте таких, как вы. Двести семь человек нашли здесь хлеб и кров, я считаю это большим политическим достижением. Давайте, товарищи, то есть дамы и господа, хотя в основном, конечно, дамы, похлопаем Петру Михайловичу Репину, выдающемуся уроженцу нашего города, а также, в чём-то, этого лагеря. Я ведь помню вас еще просто Петей, вожатым шестого отряда одним жарким летом. Вы тогда еще хотели стать хирургом, да?

— Мои возможности и… понимание моего призвания изменились, — говорит высокий, еще довольно молодой заместитель мэра. Скользя глазами по толпе, он останавливается на Наташе и медленная холодная улыбка раздвигает его губы. Наташино сердце бьется сильнее, кровь пульсирует толчками, повязка на руке начинает быстро намокать. Поднимается ветер, гнёт ветки тополей вокруг эстрады, рвёт листья, завывает в изгибах металлической крыши. Наташа сглатывает, не в силах отвести взгляд.

Кто-то трогает сзади ее за плечо, берёт за руку, тянет за собой. Она механически переступает, потом оглядывается, моргая.

— Что с тобой? — спрашивает Дима Фирсов. Он гладко выбрит и одет в чистое. Он смотрит ей в лицо, как будто чего-то ищет. Наташа отнимает руку, он вздыхает.

— Второй раз мне в этом лагере сердце разбивают. Что ж за место такое, и чего меня сюда вечно так тянет? Даже когда тут все было закрыто и заброшено, тянуло. Приду вечером после работы, через забор перелезу и сижу часами, как дурак, на той площадке рядом с грёбаным клоуном. Как будто мне снова пятнадцать, и она… А теперь ты…

Он чуть не плачет, Наташе хочется взять его лицо в ладони, разгладить морщины, провести пальцем по губам. Но она не может — вокруг полно народу и ей трудно дышать — взгляд человека в дорогом сером костюме буравит её спину, проворачивается между лопатками, как тёмный клинок назгула.

1989

Последний костер готовили тщательно и масштабно, как новогоднюю ёлку. Грузовик привез доски, их облили каким-то горючим составом, и к вечеру вожатые выстроили из них огромную треугольную конструкцию, похожую на индейский вигвам.

— Фиг вам, — сказала Оля Волкова, тяжело дыша. — Не буду больше толкать, пусть теперь Лерка.

Лера вылезла из вагончика карусели, встала в середину, взялась руками за кольцо, потянула. Карусель завертелась со скрипом, неохотно. Жёлтый клоун смеялся издевательски.

— Ох, раскормила вас за смену тетя Маша, — пробурчала Лера. — Тяжелые стали, не сдвинуть. Домой вернетесь, мамки не узнают.

— Тебя бы узнала, — резко ответила Ольга. Она и вправду поправилась за лето и любая шутка про вес ее сильно задевала. — Твоя-то так и не приехала ни разу, вот как ты ей нужна очень.

— Ну вас, — обиделась Лера, перестала крутить карусель, пошла обратно к корпусу. Настя побежала за ней.

— Ну что ты, не расстраивайся, — заговорила она быстро. — От вас ехать-то как далеко из Кировского. Это часа три с пересадками. Она же знает, что тут хорошо и весело. Она же тебе путёвку доставала, заботилась.

— Путёвку мне в школе дали, — пробурчала Лера. — Она бы сама и пальцем о палец не ударила. Ей… пофигу. И всегда было. С утра глаза зальёт — и всё.

Лера редко позволяла себя жалеть, но Настя смотрела с такой добротой и сочувствием, глаза ее были такими ясными, что слёзы выступили у обеих.

— Не хочу, чтобы смена заканчивалась, — сказала Лера. — Не хочу домой возвращаться. Там всё… по-другому. Убого, скучно, тоскливо. Дышать нечем. Я бы здесь навсегда осталась, или вообще убежала бы. Лодки вон на берегу валяются, я грести умею. Сплавилась бы до Волжского, или пешком через степь, а там — на поезд, спрятаться в товарном вагоне… Приключения, как в книжках. Ну и любовь, может…

Она думала о Диме, о цветах, которые он упорно продолжал пытаться донести до нее в товарном виде, о его растрёпанных волосах и мягких губах. Они убегут вдвоём, будут прятаться в вагонах, целоваться, ночевать в палатке — он говорил, у него есть палатка…

Настя не понимала, но кивала, поддерживала. Ольга догнала их, запыхавшись.

— Лер… — сказала она, толкая ее в плечо. — Лер, я это…

— Ей стыдно и она извиняется, — перевела Настя.

— Да ладно, — сказала Лера. — Чего уже ругаться, завтра последний день смены. Разъедемся, скучать будем. Пошли ужинать, тетя Маша обещала, что сегодня пирожные будут.

— О, отлично! — оживилась Оля. Девочки взялись за руки и побежали по дорожке среди тополей.

2014

Наташа и Дима опять сидят спиной к железному грибку на площадке. Над ними — бесконечное звёздное августовское небо, и им обоим ясно, что кажущаяся огромность планеты вокруг — обманчива, что они сидят на крохотной синей бусинке в россыпи миллиардов таких же, летящих в черной пустоте.

— Выпить хочешь? — спрашивает Дима с надеждой. Наташа с удивлением смотрит на его пустые руки.

— В домике спрятана, — поясняет он с неловкой улыбкой.

— Нет, — говорит она. — И ты не пей. Расскажи мне про девочку. Ту, которая исчезла.

— Ну вот, — говорит Дима. — Про неё-то мне по-трезвому особенно тяжело.

Он сжимает пальцами виски, вздыхает.

— Лера, — говорит он. — Ее звали Лера. Она была из Волгограда, с Весёлой Балки. Я туда ездил её искать, когда она пропала. Мать её… Лера на неё злилась, говорила, что ей всё равно. Но она Леру очень любила. Видно было, что пьющая и несчастная, но любила сильно. Чаем меня поила с баранками. Всё про Леру спрашивала, как смена была, что она делала, было ли ей весело. У них под окном внизу остановка была автобусная, слышно было, как двери открывались, такой лязг, а потом «пф-пс-сс». И вот она на каждый паф подскакивала и в окно всё смотрела, как будто ждала, что вот именно сейчас Лера выйдет из автобуса. А к тому моменту уже два месяца прошло, каникулы были осенние.

— А ты? — спрашивает Наташа.

— А что я, — вздыхает он. — И я ждал. Говорили — убежала она. Свидетели были какие-то, вроде она планами делилась с подругами. А я знаю, точно знаю — никуда бы она без меня не убежала. Мы с ней… виделись в ночь перед концом смены. Потом у них костёр был прощальный, песни пели, старшие напились, как водится, а наутро — все по автобусам, разъезжаться. А Леры не было. Я приходил проститься, видел, как они все забегали. Суета, толкучка, двести детей, вожатые, как уж они там ее искали… В милицию сообщили, но они тоже спустя рукава. Приехали в пустой лагерь, территорию осмотрели, даже без собак, так, пара оперов. В несколько школ съездили, с девчонками из её отряда поговорили. Семью проверили, пожали плечами. И объявили в розыск всесоюзный. Там их тысячи были таких Лер в розыске. Так я и не знаю, куда она делась. А я ведь её так…

— Никуда не делась, — говорит Наташа и разбинтовывает руку. Дима смотрит и ахает — вся внутренняя сторона руки покрыта глубокими разрезами, в слабом свете фонаря они выглядят черными.

— Ты что же делаешь? — восклицает он, когда Наташа достает из кармана нож для бумаги и выдвигает острое лезвие. — Прекрати, дура сумасшедшая!

Наташа проводит ножом по коже между чуть поджившими, более старыми ранами. Почти не морщится. Кровь бежит на землю чёрной струйкой.

— Чего ты, как девочка маленькая, — говорит она. — Заткнись и смотри.

Дима вскакивает, чтобы убежать от нее подальше, но не успевает, замирает, ошеломлённый. Листва на площадке закручивается маленьким вихрем, и из его центра поднимается фигурка, идёт к нему. Дима дрожит всем телом, дыхание застревает в его горле, он опирается спиной о грибок. Наташа держит руку наотвес, кормит своей кровью маленький призрак. Кровь течёт на землю и тут же исчезает.

— Раз пришла ко мне любовь, — говорит Лера и протягивает тонкую прозрачную руку к взрослому, сорокалетнему лицу мальчика Димы, гладит его по щеке.

Он стонет и теряет сознание, тяжело оседая вдоль белой металлической стенки. Наташа и Лера одновременно вздыхают.

— Иди за мной, — говорит призрачная девочка. — Я покажу, где. И будь осторожна. Он придёт за тобой. Скоро. Он уже планирует, как.

1989

От поцелуев кружилась голова. Лера уже вообще ничего не соображала, она как будто парила в тёмной горячей невесомости.

— Подожди, — говорила она Диме, но он снова лез целоваться. Снаружи в металлический домик постучали.

— Эй, Диман! — мальчишеский голос ломался и был освежающе грубоват. — Мы всю самогонку продали, возвращаемся. У них прощальный отбой, все соплями обливаются по корпусам. Изгиб гитары жёлтой, всякое такое. Костёр через два часа. Ты с нами домой идешь? Или тебе там хорошо со своей…

— Эй! — возмутился Дима, отрываясь от Лериных губ. — А в лоб?

Снаружи радостно заржали.

— Валите, — сказал Дима. — Я потом приду.

Мальчишки зашуршали листьями, ушли, пересмеиваясь и переговариваясь.

— Я ничего про тебя не говорил, — извиняющимся тоном начал Дима. — Они вообще дураки, ничего не понимают… Аааа!

Лера опустила руку вниз и расстегнула его джинсы. Всё казалось странным и знакомым одновременно — девочка Лера никогда не делала ничего такого, не касалась этой горячей, шёлковой, бьющейся в ее ладони плоти. Но женщина Ева в ней трогала её миллиарды раз, и знала, что делать, и знала, как.

Времени не было, ничего не было, только темнота, и дыхание, и жажда.

— Ой, блин, извини, — сказал Дима, когда к нему вернулся голос.

— Мне бы в душ и переодеться прежде, чем на костёр идти, — рассмеялась Лера. — Проводишь?

Лагерь был странно пуст, все и в самом деле пели прощальные песни по корпусам, лили слёзы, писали фломастерами в тетрадях «Ты классная девчонка, оставайся такой же». Лера и Дима шли, держась за руки, не чувствуя земли, как будто летели.

— Подожди здесь, — шепнула она, забегая в душевую. Темный кафель пах проточной водой и чуть-чуть плесенью. Лера не боялась, она сегодня была смелая и решительная, защищённая от зла. Она разделась и встала под горячие струи, закрыв глаза, открыв рот. Из блаженного забытья ее вывели голоса снаружи. Голоса спорили, голоса ругались, голоса сердились. В душевую шагнула вожатая Света.

— Пивкина, ну ты чего творишь в последний день, а? Не стыдно?

Лера смотрела прямо на неё, не прикрываясь. Ей не было стыдно. Кто бы говорил.

— Кавалера мы твоего отправили восвояси, — продолжала Света, чуть качнувшись. — Давай быстро одевайся и дуй в корпус. Ночь нежна. Костёр через полтора часа.

Она повернулась, покачиваясь, и исчезла в дверном проеме, внезапно показавшимся Лере очень черным, как окно в бездну. Она натянула платье прямо на мокрое тело, постояла у порога. Свет в душевой моргнул. Из душа на кафель громко капала вода. Оставаться и идти теперь было одинаково страшно, но если побежать к корпусу, то через пять минут страх пропадет и ее окружат свечи и всхлипы. А если остаться тут, то свет так и будет мигать, и душ будет капать, и выход — пугать темнотой.

Лера вышла наружу и зашагала к корпусу. Страх и тень скользили рядом, на самой границе зрения. Хрустнула ветка под чьей-то ногой. Вдалеке звучала гитара, грустным шмелём жужжала песня. Лера побежала. Тень побежала тоже, метнулась наперерез. Лера взвизгнула, помчалась, куда глаза глядят. Почему-то оказалась снова на игровой площадке. Жёлтая голова клоуна с карусели осклабилась ей навстречу. Поднялся ветер, застудил ее кожу, мокрую от купания и от внезапного страха.

— Вот и всё, — сказал голос за плечом.

Лера подпрыгнула, обернулась, уже почти бросилась бежать, но вожатый Петя дотянулся, сгрёб ее за волосы, рванул со своей ладони приготовленный кусок изоленты. Теперь Лера не могла кричать, могла лишь мычать и пучить глаза. Рациональная часть ее, та, что еще не падала в тёмную пропасть паники и ужаса, отметила, что фонарь за площадкой больше не светил — как будто кто-то разбил лампу метко брошенным камнем.

— Ты хорошо мне послужишь, — сказал Петя, наклоняясь к Лериному лицу. Глаза у него были совершенно безумными в лунном свете. — В тебе столько жизни, столько силы для моего господина. И тебя особенно искать никто не будет, правда ведь? Идеальная жертва. Знаешь, имя «Молох» когда-то означало «принесение в жертву детей». Хорошее слово. Ёмкое.

* * *

Время застывает, перестает идти, каждая проходящая секунда больше не создает следующую. Все еще держа Леру за волосы, Пётр наклоняет ее над белым пластиковым ящиком. Опустив глаза, Лера узнаёт коробку от пирожных, которые раздавали в столовой в честь окончания смены.

— Для тебя, о дух Тьмы, я убиваю эту жертву, чтобы ты мог насытиться ее мясом и послал мне удачу и победу над врагами моими, — говорит будущий хирург Петя, прижимая широкое лезвие поварского ножа к шее дрожащей тринадцатилетней девочки. — Дьявол открывает уста, жаждущие поглотить кровь многих, которые должны пасть. Я посылаю пищу и питье богам ада, устроив для них пир из мяса в крови невинных. Прими, Молох! — и он дергает ножом, и Лера видит, как ее кровь струится в белую чашу. Ноги сразу холодеют, тело спешно отключает сигнальные системы, понимая, что повреждения необратимы и смерть неизбежна. Лера мычит и дергается, слабея.

— Прими, Сатана, — говорит Петя, упирается коленом в ее узкую спину, и режет, с силой рубит её шею ножом, и победно выпрямляется, держа за волосы отделённую голову.

Лера знает, что её больше быть не может, но она есть, есть везде — она чувствует, как под корой деревьев струится вверх живительный сок, как ветер трогает пальцы травы, как в земле копошатся личинки, как кровь толчками бьет в короб из её оседающего на землю тела. Она чувствует безумие, идущее по жилам своего убийцы, и понимает важное — что дьявола не существовало за секунду до того, как Петя схватил ее за волосы, но что теперь он есть, человек сотворил его сам из себя, принес ему в жертву боль и жизнь другого человека, и теперь он появился и останется в мире, добавится к чёрному ветру, его обдувающему. Что нет ни дьявола, ни бога до тех пор, пока человек их не выберет и не создаст. Зато потом — они есть.

Тяжело дыша, вожатый Пётр кладет голову Леры в поддон крови, зачерпывает ладонями, льёт ей на затылок, продолжает безумно шептать своему дьяволу, снова зачерпывает, отхлёбывает из горсти.

Лера резко теряет интерес к происходящему, отстраняется, отлетает.

Она видит маму, спящую прямо за столом, на порезанной нечистой клеенке, рядом с пустой бутылкой от палёной водки. Маме снится, что она моложе, и Лерочка еще младенец, и она забыла её где-то, наверное, на лавочке в парке. И мама бежит в ужасе и ищет, и плачет, а Леры нигде нет. «Пфф-псс» — говорят открывающиеся двери последнего автобуса под окном, и мама вздрагивает во сне.

Она видит, как по ночной степи идет домой мальчик Дима, и в паху у него сладостное опустошение, а в голове сочиняется стихотворение для неё, Леры, любимой, а в сердце у него так светло и горячо, что никакому дьяволу не подступиться. Хотя он немножко за неё беспокоится и досадует, что его поймали и прогнали из лагеря, он очень надеется её скоро увидеть. Да, завтра он придёт её проводить к автобусу и отдаст ей красиво написанное стиховорение. И ещё цветы, наконец-то не поломанные, так как через забор лезть не надо будет.

Она возвращается и видит, как Петя, высокий и сильный, без труда несет её обезглавленное тело к реке по тайной тропе в зарослях ежевики. Он заплывает с ним далеко в воду, притапливает его, отпускает. Здесь сильные течения, водовороты, раки на дне. Сомы, опять же. Тело никогда не найдут, кости разойдутся по дну, врастут в ил, уйдут в песок.

На берегу Петя раздевается, завязывает камни в мокрую окровавленную одежду, топит её в разных местах. Потом отряхивается, стоит под луной голый, торжествующий, очень красивый, тянет руки к чёрному небу. В кустах у него спрятана чистая одежда и нужно успеть на костёр — это важный этап жертвоприношения.

Лера стонет ветром, гнёт ветки деревьев, кричит совой, но не может коснуться того, кто, улыбаясь, возвращается в лагерь. Его дьявол сильнее.

2014

Дима открывает глаза, моргает, пытаясь понять, где он и что происходит. Оглядывается — никого нет. Темно. Рядом лежит оброненный жёлтый выдвижной нож. Чувство близкой опасности наваливается на Диму, он обходит площадку, больно спотыкается о железку, шипит.

— Да твою ж раствою, в бога душу мать, — говорит он, засучивает рукав и, зажмурившись, режет руку ножом, на лезвии которого еще не засохла Наташина кровь. Кровь бежит на землю, сухие листья шуршат на несуществующем ветру.

— Сюда, — шепчет тихий голос. Дима идёт в темноту, туда, куда он зовёт.

Наташа стоит на коленях у неглубокой ямы, которую вырыла куском арматуры с площадки у подножия большого дуба. На земле рядом с нею лежит включенный фонарик, в конусе белого света из темноты выступают листья, корни, её грязные дрожащие руки, держащие маленький почерневший череп.

— Твою мать, — говорит Дима, потому что не понимает, что тут вообще можно сказать. — Твою же мать.

Наташа поднимает на него глаза.

— Он избавился от тела, а голову поставил в собранную кровь и подсунул в центр костра, — говорит она. — Так ему надо было по его безумному ритуалу. На следующий день, на рассвете, он поворошил кострище, нашёл и захоронил череп. Под пентаграммой. Завершил ритуальное пожирание. Знаешь, она так ужасно, страстно хотела жить — вырасти, вырваться из своего маленького мирка, всё узнать, всё попробовать, найти себя…

— Я знаю, — говорит Дима, разом чувствуя всю боль, которую мысли о Лере ему причинили за двадцать пять лет.

— Знаешь, она тебя любила, — говорит Наташа, глядя в пустые глазницы черепа.

— Я знаю, — говорит Дима, и снова слышит жаркое дыхание, и чувствует запах Лериных волос.

Руки Наташи дрожат все сильнее.

— А он пришел, и забрал всё, что у нее было, поглотил ее, пожрал. И вызвал дьявола. Привел его в мир, добавил новую порцию к тому, что уже было. Всегда, от начала времен, чтобы темные боги были сильнее, девочки умирают. Их кровь уходит в землю, смывается в воду, сгорает в огне. Как будто их не было, понимаешь! Как будто не было! А потом приходит война. И в ней убивают наших детей, и детей больше нет. Знаешь, в этом — тоже дьявол, и его сила и мощь. И в людях, которые пытаются эту черную энергию оседлать и на ней взлететь над другими.

«Я знаю», — собирается сказать Дима, но сильный удар железа по затылку взрывается в его голове чёрным беспамятством, утягивает в ничто, роняет его тело на землю.

1989

Разговоры еле слышны

И в «Рассвете» ночная тень,

В круговерти забот не заметили мы,

Как был прожит еще один день…

Костер горел ярко, горячо, до небес. Сквозь расплавленный воздух летели вверх искры, лица стоящих напротив, на другой стороне большого круга, расплывались в горячем мареве.

Маленькая Настя Богдан беспокоилась — она нигде не могла найти Леру, а ведь для неё был приготовлен специальный прощальный подарок — «секретик», хитро свернутый из тетрадной страницы и разрисованный внутри прекрасными цветами и небывалыми зверями. И сердечками, но немного совсем, не безвкусно. И там был номер Настиного телефона — ну и что, что у Леры дома его нет, можно же из автомата с улицы позвонить за две копейки.

Настя вздрогнула, почувствовав от костра странный запах — тревожный, жуткий, неправильный, но он тут же исчез, перебитый обычными запахами горящего дерева и керосина.

— Ты Лерку не видела? — тихо спросила она Олю. — Куда она подевалась-то?

— Да с хахалем своим, наверное, обжимается напоследок, — прошептала Ольга с досадой. Ей тоже хотелось душевно попрощаться и было обидно, что Лера не вернулась вовремя. — Ты что, не замечала, как она по ночам убегала? У неё какой-то ухажёр из поселковых.

Настя собиралась спросить ещё — интересно же! — но Петя, высокий вожатый шестого отряда, поймал её взгляд, покачал головой, прижал палец к губам и кивнул на костер. Сам он раскачивался вместе со всеми — руки на плечах тех, кто рядом — и повторял слова песни, глядя в пламя с прямо-таки религиозным рвением.

Настя вздохнула и подхватила песню дальше.

Согревая единство теплом,

Всё теснее орлятский круг…

В сердце огромного костра, в белой коробке, заполненной кровью, начинала гореть голова девочки. Рот больше не был заклеен изолентой, лицо казалось спокойным, спящим. Кровь запекалась, накалялась и пламя на ней дрожало всеми цветами радуги.

2014

Наташа дышит тяжело, а Пётр Михайлович Репин даже не запыхался, догоняя. На нем тёмный спортивный костюм, в руке — охотничий нож, острый, длинный, с чёрным покрытием, чтобы не сверкнул в темноте. Он загнал ее сюда, обратно на игровую площадку, сейчас их разделяет только металлическая голова клоуна.

Наташа стоит неловко — пока они бежали, он пару раз дотянулся до неё ножом, поцарапал бок, рассёк плечо. Он смеётся.

— Вот и не верь после такого в высший промысел… Ну, или низший. На том же самом месте!

Он делает выпад, нож входит Наташе в руку, она кричит, отпрыгивает за жёлтый вагончик карусели.

— Никто не услышит, можешь кричать, — разрешает Петр Михайлович. — В столовой в подарок от мэрии беженцам и персоналу раздают бухло и пирожные. Под музыку. У нас как минимум час.

— Для чего? — шипит Наташа. Петр улыбается безумной улыбкой.

— Чтобы напоить твоей кровью господина моего, накормить его твоим мясом, насытить твоей жизнью. Для чего ты ещё годна, стрёмная тетка, нищая, никчёмная, старая? Тебя даже искать никто не будет, ни тебя, ни алкаша твоего с неожиданно крепкой башкой. К нему я ещё вернусь, и к его крови тоже. Молох пошлет мне удачу и победу над врагами моими, — говорит будущий кандидат в президенты Петр Репин. — Дьявол открывает уста, жаждущие поглотить кровь многих, которые должны пасть…

Деревья вокруг раскачиваются, ветер дует лихорадочными порывами, старая карусель скрипит, но Лера бессильна.

— Ты безумен! — кричит Наташа. — Ты сумасшедший убийца!

— Такова манифестация моего господина, — парирует сумасшедший, выбрасывает вперед руку с ножом и рассекает ей бедро. Кровь хлещет на землю, с земли встает призрачная Лера, смотрит ему в лицо.

— Пивкина! — радуется бывший вожатый Петя. — Первая из многих, любимая моя! Ты совсем не изменилась. Всё такая же… сладкая.

Лера пытается ударить его, сдвинуть что-нибудь на площадке, но не может — пролитая кровь дает ей силу, но этой силы мало. Наташа пятится, спотыкается, падает на спину. Пётр переводит взгляд с призрачной Леры на неё и улыбается хищной улыбкой.

Лера, не думая, бросается наперерез, на Наташу, чтобы закрыть ее своим несуществующим телом, оберечь, попытаться спасти. И вдруг втягивается, всасывается в раны, в глубокие разрезы на коже, в плоть. Она смеется — она внутри Наташиного тела, её призрачную силу теперь кормит весь кровоток, вся энергия живого сердца. Теперь она сильна, теперь они — одно.

Лера встает с холодной земли, с сухих листьев — собой, Наташей, могучей силой. Время замирает, Петр застывает с занесенным ножом, с удивлением в широко раскрытых глазах. Лера поднимает руку — и с ужасным скрежетом ржавая жёлтая карусель снимается с оси, разламывается на части, обрушивается на Петра. Сквозь грохот и вопль боли Наташа и Лера чувствуют, как в двух местах ломается его позвоночник. Крик обрывается, когда на его лицо накатывается голова безумного клоуна, чуть качается, поскрипывая на ветру. Где-то вдалеке слышна музыка и весёлые возгласы.

«Он мёртв?» — думает Наташа.

«Конечно, нет, — думает в ответ Лера. — Гораздо лучше. Он заперт внутри, в своей голове, в своем парализованном теперь теле. Заперт с тем, кого вызвал, и кому так хотел служить».

«Он большая шишка, его подключат ко всем возможным аппаратам, — думает Наташа. — Современная медицина хорошо поддерживает жизнь. У него будет уйма времени».

Наташа, морщась, отрывает подол от своего платья, перетягивает рану на бедре. Хромая, они с Лерой идут искать Диму.

2015

— С Новым годом, — говорит напомаженный мужик в телевизоре, — С новым счастьем!

Дима Фирсов выключает телевизор, долго смотрит в окно, за которым идёт обычный в последние годы холодный новогодний дождь. Теперь и напиться нельзя — от первой же рюмки начинает голова раскалываться. Хотя грех, конечно, жаловаться, и так все врачи удивлялись, что он вообще от такой черепно-мозговой оклемался. Три месяца в больничной палате, исхудал, как палка, волосы отросли до плеч, хоть за гитару опять берись, да на сцену лезь с песнями.

И вот уже месяц дома, в пустой квартире, в пустой одинокой жизни, холодной и омерзительной, как холодильник после долгого отсутствия.

За окнами взрываются петарды, слышатся радостные крики, пьяные и просто счастливые. Люди вступают в новый год с ощущением радостного чуда, до которого — рукой подать. Ну, в этом году уж точно будет.

Дима открывает входную дверь, чтобы выйти на площадку покурить. За дверью стоит Наташа, собирается с духом постучать. Оба вздрагивают, неожиданно оказавшись лицом к лицу.

Она выглядит очень молодо, ее волосы блестят от дождя, она пахнет какими-то горькими духами. Он смотрит в её глаза, и видит их обеих — красивую взрослую женщину, раздавленную неожиданной бедой, и совсем еще юную девочку, жаждущую жизни и любви.

— Прости, что так долго, — говорит она, неловко улыбаясь. — Мы… я… привыкала. Иногда нужно немного подождать, чтобы увидеть, куда дальше.

Дима молчит.

— Раз пришла ко мне любовь, закипела ртутью кровь, — говорит Наташа и протягивает руку к его лицу. Он зарывается лицом в её волосы, в мокрое плечо её куртки, и плачет, как маленький.

Наташа и Лера гладят его по голове.

Прогулки по…

трамвайным рельсам

уютным креслам

остывшим чреслам

красной Пресне

последней песне

часам, усам, голосам

сухим губам

чистым четвергам

пустым небесам

устал, так устал, не могу больше… сам, всё сам

С

Есть в запахе собачьей крови сладкая тошнотворная нотка, скрытая под красно-солёным, под лохмато-звериным, под больно-разбитым. Пропитывает воздух, закручивает внутренности, пока не упадешь на колени на лёд, содрогаясь в болезненных спазмах, потому что в желудке пусто, нечем, никак.

Саня уткнулся лицом в снег посреди побоища, где кровь и мозги пятерых здоровенных дворняг плавили волжский лед, уже застывая на морозе, вмерзая в нечистые серо-бурые глыбы. Примерзала ко льду и стальная лопата дорожного знака (Осторожно! Дети!) — труба нагрелась в схватке с собаками, бегущие человечки на треугольнике перемазались кровью и шерстью (Осторожно! Йети!).

Знак он подобрал кварталом выше, прежде чем спуститься к реке. На развороченном перекрестке что-то очень большое вылезло из-под земли, взламывая асфальт, круша столбы, обрывая провода. Но это случилось давно, а теперь порванные провода лежали под снегом, как дохлые черные щупальца. Элекричества в городе почти не было, хотя трамвай как-то ходил, и иногда, в редких домах, горел свет в окнах верхних этажей.

Адреналин схлынул, Саня лежал, с места сдвинуться не мог, беззащитный, — набегайте и жрите, суки. Вспоминал, как папа ему в детстве купил Лопушка. Он его так назвал из-за ушей — висячих, смешных, шелковисто-черных.

— Уши надо купировать, — сказал отец. — Не спорь. Такой стандарт у породы. Я деньги платил, пусть видят, что породистый пес, а не чучело на поводке.

Лопушок был «выносливым, хорошо поддающимся дрессировке» ризеншнауцером — так говорилось в справочнике юного собаковода. Санька держал его за безвольную лапу, пока папин знакомый ветеринар на дому, «без наценки» обрезал щенку уши. От сладковатого запаха и тихого хруста ушей под скальпелем Саню тогда вывернуло прямо на цветастый ковер, как вывернуло бы сейчас на снег, если бы он не голодал два последних дня. А Лопушок ничего — пару дней скулил во сне, но быстро утешился, вернулся в незамутненное свое щенячье счастье, когда есть вкусная еда, хозяин и веселые игры. Так хорошо им было — мальчику и щенку — что даже сейчас измученный седеющий мужик, вспоминая, улыбался в снег растрескавшимися губами.

Потом встал, минута слабости прошла. Нечего было делать на реке — берег терялся в тумане, доносились оттуда неприятные звуки, посвист, от которого ломило зубы, и тяжелое рычание. Не стоило уходить от трамвайной линии. Саня подергал металлическую трубу своего импровизированного оружия, лед ее крепко держал, но вдруг разошелся трещиной, и тут же плеснула вверх пахнущая сырой нефтью вода. Саня побежал, а трещина змеилась за ним, догоняла, была у самых пяток. Но он успел, добежал до маленького причала, и с него уже смотрел, как весь лед на реке с тихим треском раскалывается на куски и глыбы, как начинает двигаться черная вода, унося белые формы в туман.

Саня огляделся — на причале раньше была кафешка, стояли столики, остатки ограждения с рекламой пива, валялись растрепанные колонки, из которых когда-то наверняка доносился «Владимирский централ» на радость отдыхающим. За прилавком лежал скелет продавца со следами зубов на костях, со множеством недостающих частей. Рядом — картонная коробка с пачками чипсов и сухариков. Саня вдруг понял, что умирает от голода, рвал фольгу зубами и засыпал чипсы в рот, глотал, почти не жуя, давил языком об нёбо и сглатывал, сглатывал. Желудок тут же свело, но боль была хорошая, живая. Еда словно взрывалась у него во рту огненными облаками вкуса — соль! картошечка! мука!

Он с усилием остановился, затолкал оставшиеся пакетики в рюкзак. Сразу захотелось пить — он сегодня только снег жевал. В холодильнике нашлись пара бутылок пива, банка колы и отрезанная мужская голова на нижней полке. Саня поглядывал на голову опасливо, и не зря — та с усилием разлепила покрытые бурыми потёками веки, посмотрела мутным, полным тоски взглядом.

— Я на минуточку, только пиво заберу, — хрипло извинился Саня, прежде чем захлопнуть дверцу холодильника, отсекая от себя чужое страдание и разложение. Сердце бухало в груди.

В разоренной подсобке Саня разжился красным пожарным топориком, не особенно острым, но тяжелым и ладным. Приладил его под бортом своей потасканной лыжной куртки, как Раскольников, и побрел по заледенелой лестнице вверх. Сказал себе, что больше от трамвайной линии ни-ни. Очевидно же, что то, куда ему нужно попасть, лежит в конце трамвайного пути.

Правда, он не мог вспомнить, куда именно идет трамвай, откуда он на нем добирается и как давно. Вроде бы еще недавно было лето, воздух пах горечью, гнилью и горячим асфальтом. Он тогда вышел на остановке «Советская», напился из крана поливальной машины, перевернувшейся под гранитным памятником Ленину, собирался залезть охладиться в фонтан, но одна из бронзовых танцовщиц подняла кувшин, со скрипом покачала головой — не лезь. Саня присмотрелся к воде и увидел в иле на дне десятки маленьких блестящих глаз. Кинул камешек — и вода вскипела тонкими черными телами размером с его руку. Обглодали бы в секунды, как пираньи — быка.

Он тогда так испугался, что бросился обратно на остановку, черный вагон уже стоял, распахнув двери, и сразу тронулся, будто только Саню и ждал. Он долго ехал, даже не думал выходить. За окном город становился другим, пассажиры менялись. Странные они были — дети с серыми лицами, женщина без рта, старик со старухой, сросшиеся плечами. Здоровенный амбал, совершенно мертвый на вид, с порванными ошметками губ над крупными желтыми зубами. Сидел, смотрел в окно пустыми глазами, рассеянно оправлял борта черной своей военной формы. Вышел на «Панораме», напоследок зыркнул на Саню, будто что-то сказать хотел.

А потом он проснулся — в вагоне пусто, натоплено, а в городе за окном зима, снег и низкое, тяжелое серое небо. На полу подтаивала цепочка чьих-то следов, за окном горел фашистский танк, а дальше, через две улицы, вдоль путей медленно брела огромная женщина, слепленная из снега, вместо глаз у нее были опаленные дыры, а между ног — черная проталина. Она задела трамвай плечом, вагон дернулся. Саня очень испугался, вышел на следующей остановке, и вот — прогулялся к реке, а там из тумана на него выскочила стая бродячих собак — молча, без лая, не расходуя сил попусту. Хорошо, что он сломанный знак прихватил, а то переваривался бы сейчас в пяти собачьих желудках.

На остановке ждала женщина, седые пряди свисали из-под нечистого пухового платка. Саня кивнул ей, встал неподалеку, руку от топора не убирал — и не такие бросались внезапно. Трамвай всё не шел. Старуха вдруг схватилась за живот, закричала протяжно и осела в сугроб. Пальто на ее груди натянулось, разошлось, стреляя пуговицами. Под пальто старуха была совсем голая — кожа в коричневых выпуклых пятнах, смуглые мешочки грудей, ключицы, торчащие, как мосты. Женщина выгнулась и вдруг плоть ее разошлась, порвалась изнутри, кровь плеснула на снег. Саня отскочил в ужасе — такого он еще не видел. На старухиных губах крик еще выходил кровавыми пузырями, а из ее разорванного тела неловко поднялась девочка лет пяти. Сидела внутри старухиного тела, как в лодке — голая, вся в крови, тут же подмерзающей на морозе. Волосы начали схватываться бурыми сосульками. На красном лице блестели синие глаза. Девочка заплакала, слезы промывали на щеках белые дорожки.

Не думая, Саня сорвал с себя куртку, выпавший топорик чудом не рубанул по ноге. Вытащил ребенка из трупа, завернул. Девочка теплая была, живая. Всхлипнула еще разок, потом прижалась доверчиво, пачкая его джинсы кровью. И тут трамвай зазвенел, вот-вот подойдет.

— Сейчас согреешься в вагоне, — пообещал девочке Саня, присаживаясь, чтобы их глаза были на одном уровне. Она медленно подняла грязную липкую ладошку, дотронулась до его щеки.

— Мне туда нельзя, — сказала она. — А ты должен вспомнить. Вспомнить, куда тебя везет черный трамвай. Должен понять, что с тобой происходит, пока не стало слишком поздно. Снег покрывает следы… папа.

У Сани дыхание перехватило, в глазах потемнело. А когда он продохнул и огляделся, девочки не было. Лежал, подмерзая, труп старухи. Стоял, раскрыв двери, черный трамвай, ждал его — теплый, пустой, готовый ехать дальше сквозь наступающую ночь. Тихо шепнули, закрываясь, двери, застучали колеса по рельсам.

Саня сел у окна, посмотрел на свое отражение в темном стекле. Прямой нос, глаза чуть навыкате, скулы высокие, щетина трехдневная, волосы растрепанные, седины порядочно уже. «Папа» — она сказала, «вспомни» — она велела. Саня не помнил, что случилось с городом, не помнил толком, кто он такой и как здесь оказался. Контузия? Амнезия? Про щенка Лопушка помнил. А что был когда-либо папой — нет, не было в его памяти эха любви к ребенку.

Хотя было отражение другой любви — оно двоилось, расслаивалось, распадалось на буквы. «О» сияла золотым кружком, туго сжимала его кольцом горячей плоти, шелковым шепотом, острым счастьем. «М» поднималась горами, на которые ему мучительно хотелось взойти — дышать ее холодным душистым воздухом, спать в светлой траве ее волос, слышать голос в дрожи камня, нагревающегося от его тела… «О» и «М» — ом, ом — Санина вселенная вибрировала мантрой, вот-вот готова была перейти границу восприятия, но он не смог, не удержал, уснул.

Черный трамвай мерно катился по ледяному городу, чуть вздрагивая на сочленениях рельс, а в темноте вокруг двигались чудовища, скользили тени, мертвые люди брели между пустых многоэтажек, и только в очень редких окнах, кое-где, горел свет.

О

Прежде, чем войти в кафе, Олька долго смотрела сквозь стекло. Она вчера весь вечер упражнялась в ненависти, растила ее в себе сквозь зеленую тревогу и багровое горе. Подружки приехали помогать и поддерживать, Леночка аж с Тракторного, полчаса на такси.

— Корова моргучая, — говорила Тамара, щедро разливая водку в пепси и добавляя лед. Тот шипел и трескался. — Тварь пердучая, и…

Тамара рифмовала, Леночка кивала, не морщась от мата. Потом еще за одной сбегали. Пепси кончилось, открыли компот столетний из кладовки, еще мама на даче закрывала, до инсульта. Олька думала — вишня с яблоком, а оказалось — с грушей. От компота пахло, как от мамы летом — Олька несколько раз даже поворачивалась в коридор, так и казалось, что мама стоит и смотрит на них из темноты.

Потом они до полуночи писали опорный конспект для Олькиной встречи с мерзкой тварью. Олька утром просмотрела листки.

«Даже в фейсбуке у тебя друзей всего трое — кто с такой овцой общаться станет!»

«Потянуло на чужих мужей? Раз на саму никто за всю жизнь не польстился?»

«Совести можно не иметь, лишь бы тебя кто-то имел?!»

«Ты ж его жене в матери годишься (зачеркнуто) в подметки не годишься!»

Олька сжала виски, поставила чашку кофе на листок, где Леночкиным почерком было коряво, пьяно подписано «суч. не захоч — коб. не вскоч!!!!». Позвонила опять в полицию — капитан Федотов вроде обещал пробить пару зацепок. Поплакала, потому что ничего он не нашел, говорил отстраненно и сухо. На всякий случай еще раз позвонила в центральный морг — там Алевтина Ивановна трубку взяла, она Ольку уже по голосу выучила, сразу ей отбрила, что ночью никого подходящего не привозили.

Олька побродила по пустой квартире. Солнечно было и очень тихо, только вдалеке в трубе вода бульк-бульк. Выпила последний стакан маминого компота. Глаза закрыла, чтобы лучше представить, что мама за спиной стоит, вот-вот ладонь на голову положит. Потом вскочила, как ошпаренная — почудился звук от двери, бросилась, задыхаясь, думала — откроет дверь, а там Саня. Пусть пьяный, весь в помаде, или измученный, заросший, с темными кругами под глазами, вонючий-заскорузлый, она бы сразу на колени кинулась, в квартиру бы его затащила и выдохнула бы наконец, в первый раз за две недели выдохнула без боли в стиснутой груди. Но пусто было на площадке, никого. Почудилось.

Олька села на пол прямо в дверях — ноги подкосились. Посидела, рассматривая рваные полоски на дермантине — когда-то у Сани был щенок. Потом накрасилась, оделась и поехала на встречу к Саниной любовнице Марусе Порониной, сорока пяти лет, незамужней, неработающей, статус в фейсбуке «Помогите найти человека», а до того был — «Ничто не ранит так больно, как осколки собственного счастья».

…Маруся подняла глаза, нервно дергая за ниточку пакетик травяного чая в высокой кружке. Странное у нее лицо было — на фотографиях — ужас-ужас, а живьем — на первый взгляд некрасивое, но чем дольше смотришь, тем труднее взгляд оторвать. А глаза — покрасневшие, полные такой же тоски, как у самой Ольки.

Долго они друг на друга смотрели через столик одинаковыми больными взглядами. Будто молча высказали друг другу всю неприязнь, и тут же признали, что другая — в таком же горе и страхе, любит того же человека и на все готова, чтобы его вернуть. А значит — почти соратница. По крайней мере пока, при потере предмета раздора.

Маруся опустила глаза, вытащила из кружки пакетик и наконец отпила свой чай.

— Мне ничего не говорят, — тихо сказала она. — Меня допросили два раза, и всё. Информацию давать отказываются. Я не член семьи.

Олька кивнула — «так тебе и надо» прошло поверху, плеснуло уродливой зубастой рыбкой и ушло в глубину. Она попросила у официантки кофе, покрутила обручальное кольцо на пальце.

— Ничего они не знают толком, — сказала. — Последнее подтвержденное местонахождение — на записи с камеры станции скоростного трамвая у центрального парка. Вышел из вагона, постоял с телефоном — смс-ку набирал, потом ушел по лестнице. Подняли сверки от оператора, ничего там не нашлось подозрительного — друзья, работа, плюс наша… драма. Про смс-ку тебя полиция спрашивала?

Маруся кивнула, прикрывая яркие синие глаза. Принесли кофе. За стойкой бармен уронил поднос бокалов, взвизгнул под грохот бьющегося стекла. На дереве столика под лаком был потек смолы в форме Италии. Олька с Саней ездили в Венецию, когда поженились. У них был секс на улице, в древнем темном переулке, под звездами. Так себе секс, трудно расслабиться среди призраков. Олька потом купила себе шарфик и магнит на холодильник…

— Мы должны были встретиться в парке, — сказала Маруся, виновато поднимая плечи. — Но я выехала с парковки, и колесо спустило… Пока ремонтники провозились, стемнело совсем. А телефон Санин уже не отвечал…

Она помолчала, кусая губы. Потом вздохнула, будто решаясь.

— Мне сложно объяснить, как я это знаю, но Саня жив, — сказала она. — Ему плохо, он в большой опасности… Я чувствую.

Олька отпила кофе, поморщилась — ну как можно такую гадость набодяжить?

— Ясновидящая? — спросила. Злость взяла такая, что захотелось нагрубить дуре, хлестнуть ее по физиономии. — Жопой чуешь, или еще чем?

— Не жопой, — сказала Маруся тихо. И, со скрежетом отодвинув стул, поднялась в полный рост. Олька дернулась, чуть не умерла тут же, на месте. Живот у Маруси был большой, круглился под неярким платьем. Месяцев семь-восемь, рожать в начале лета, Близнецы будет или Рак по гороскопу, как же он решился, не хотел детей ведь, она же его сколько раз спрашивала, а он всё: потом-потом, успеем, ты же у меня сама еще совсем девчонка… Ольку вдруг резко вырвало прямо на пол у столика — вчерашней пьянкой, разбитой любовью, Саниным предательством, ужасом от его исчезновения, ну и омерзительным кофе, который ее только что угораздило выпить.

Она пулей вылетела из кафе, ни на кого не глядя, за угол, в арку, во двор, мимо, мимо. Упала на лавку, содрогалась в сухих рыданиях, согнувшись пополам. На асфальте у ее ног лежали: сухой лист, пивная пробка и окурок. Когда она, наконец, смогла поднять глаза, рядом с ней сидела Маруся и держала ее оставленную в кафе сумку.

— Оля, он тебя любит, — сказала она, — И меня любит. Что же, плюс на плюс должно быть минусом? Нам с тобой его спасти надо, а с остальным потом разберемся.

Олька смотрела на нее внимательно — красивая, спокойная такая, неудивительно, что Саню к ней потянуло, сама-то Олька резкая, горячая и скорая на гнев и расправу…

— Что ты там про ясновидение говорила? — горько спросила она. — Ты еще и экстрасенс?

Маруся невесело улыбнулась.

— В детстве бывало, редко, слабо. А сейчас — чем она больше, — Маруся показала на живот, — тем чаще и сильнее получается. Если дотронусь, могу мысли и образы чувствовать. Вроде эха…

— Девочка, значит, — горько сказала Олька. Протянула руку — докажи. Маруся кивнула, положила свою мягкую прохладную ладонь на ее сухую и горячую. Подержала. Потом рассмеялась удивленно.

— Серьезно? — сказала. — Кап-кап-кап из ясных глаз Маруси? Прямо на копье?

Тут и Олька засмеялась — потому что песня эта у нее в голове с самого утра по ассоциации крутилась бесконечно, потому что поверила — Саня живой.

— В центральный парк? — спросила Маруся, когда они садились в ее белый лендровер.

Олька кивнула. Хорошо они друг друга понимали, будто долго дружили и многое их связывало.

Следующие два часа Ольке запомнились, как сон или трип — россыпью картинок.

Вот Маруся касается гранитной облицовки станции скоростного трамвая. В одном месте, потом в другом, третьем, пальцы с обкусанными ногтями скользят по полированному камню.

— Вот здесь он стоял, — говорит она.

Олька кивает — она на видео с камеры видела, да, тут он и стоял. Она поддерживает Марусю за локоть, когда они поднимаются по лестнице и думает «Видели бы меня Леночка с Тамаркой!»

Они идут через парк — Олька думает злые, ревнивые мысли, потом понимает, что все еще держит Марусю за руку и та грустно вздыхает.

— Нет, — говорит Маруся, посидев минуту на условленной скамейке. — Здесь его не было.

Пересаживается на следующую. Ее лицо в испарине, светлые волосы прилипли ко лбу. Она выглядит очень-очень молодо, будто не на двадцать лет Ольки старше. Пересаживается на следующую скамейку. Потом стонет, хватается за виски. Олька достает из сумки бутылку воды, подает ей, Маруся жадно пьет.

— Здесь сидел, — говорит она, — с кем-то разговаривал, потом почувствовал укол, боль, бессилие… Ему что-то вкололи? Оля, не кричи… Не знаю, кто — здесь столько народу за неделю перебывало, все наслаивается… Он стал как пьяный, его повело… Подошли сзади, подняли. Ааах!

И Маруся с закатившимися глазами сползает вниз, Олька едва успевает подхватить. Садится, кладет ее голову себе на колени, льет воду из бутылки ей на лицо. От Маруси пахнет травой, молоком и духами. Река совсем рядом, за деревьями, спуск пологий. Олька думает лихорадочно. В ранней юности у нее был поклонник Лёша, жил в Кировском, имел выдающиеся мужские достоинства и моторную лодку. Это было необыкновенное лето на реке, совершенная свобода — оттолкнулся веслом, только тебя и видели. И нет следов на воде…

Она вдруг отчетливо представила, как безвольного Саню, вколов наркотик, волокут к Волге, будто пьяного — а уже вечер, вторник, в парке почти никого, а если кто и есть, то сами пьяные или работающие в этом направлении. На реке ждет лодка, пять минут и след простыл.

— Саня говорил: «Кажется, за мной следят». — Маруся открыла глаза и смотрела на Ольку снизу. — Со смехом говорил, невсерьез. Я даже думала — ты кого-то наняла. Ну, из-за подозрений.

— Ерунда! — сказала Олька дрожащим голосом. — Я не знала про вас, пока он не пропал. Кому надо за ним следить? Он же обыкновенный человек, сама знаешь. Окна пластиковые устанавливает. Стихи пишет, плохие. В дьябло играет, «Властелина Колец» раз в месяц смотрит, политика пофиг, долгов нет, мама — врач, папа — инженер…

Она поняла, что срывается на визг и остановилась. Маруся с трудом поднялась, села, сжала виски.

— Это была женщина, — сказала она. — Та, что заговорила с ним и сделала укол. Я сейчас ее почувствовала. Ей был нужен Саня. Именно он. Получается — действительно пасли и следили. И колесо у меня спустило не само по себе, а чтобы я не пришла на встречу.

Маруся дышала тяжело, обхватила руками живот, показалась вдруг совсем старой, одутловатой, некрасивой.

— Мне страшно, — сказала она. Олька нашла ее руку и крепко сжала.

С

Боль была огромная, яркая, ледяная. Как арктический простор под безжалостным светом северного солнца, она ослепляла сотней оттенков белизны, хрустела на зубах горьким снегом, подтекала в ноги холодной кровью, взрывалась в глазных яблоках неминуемой смертью. Саня хотел замычать, но не мог. Лежал, промерзал каждой клеткой.

— Прижми, — говорил над ним ледяной женский голос. — СБ-четыре. Четыре, Миша, глаза разуй. Брюшистый, не остроконечный. Ты в медакадемии учишься или в ветеринарном колледже? Хотя и там к пятому курсу уже скальпели различают.

— Простите, Марина.

Звон металла. Холодное. Боль протащила Саню из одной камеры своего ледяного желудка в другую и там продолжила переваривать, беспомощного, недвижимого.

— Суши, быстрее.

— А почему только левую часть? Я читал, что если целиком брать, даже от мертвого донора, то период восстановления короче.

— Зажим. Слева. Слушай, ты бы на лягушках потренировался, что ли? Или на кошках. Руки как из задницы растут! Не берем всю печень, потому что пациенту нужно восстановиться перед пересадкой сердца и легких. Минимум дней десять. И донор тоже должен оставаться живым в гомеостазе…

— А, понял. Потому что у нас один донор, с него надо снять все, что можно с живого сначала, а потом уже сердце-легкие… А почему один донор-то, кстати? Не было бы легче разве так же двух или трех… получить? Ну, с медицинской точки зрения легче?

— Ты, Михаил, цинизмом своим передо мной бахвалишься, что ли? Я бы предпочла профессионализм и ловкость рук!

Саня кричал, кричал, кричал внутри в белый свой кокон боли, хотел проснуться, разум отказывался принять происходящее.

Звон. Плеск. Стук сердца. Запах крови — сладкий, соленый, тошнотворный. Тихий хруст собачьих ушей под лезвием. Нет, не Лопушок, это он сам, его кожа трещит, его плоть выворачивается под ножом. Гомеостаз.

— Этот человек у нас сейчас на столе, Миша, — холодно сказала женщина, — по одной простой причине — потому что он генетически и иммунологически почти идентичен реципиенту. Отторжение и дозировка иммунодепрессантов минимальная. Был бы ты такой везунчик — сам бы сейчас у меня под скальпелем лежал. Проверь-ка наркоз, что-то мне не нравится, как мышцы сокращаются. Хотя сложно представить, что ты такой же херовый анестезиолог, как хирург…

В ослепительно белой боли перед Саней открылась черная щель, он протиснулся в неё и полетел вниз, тут же забывая, оставляя услышанное наверху, на белом льду, потому что оно было невыносимо.

— Поправил, Марина, простите, — донеслось ему вслед. — А все же странно так, что в том же городе нашелся…

— Наверняка неизвестный кровный родственник, и близкий, — холод женского голоса гнался за Саней, хватал за ноги, как Гэндальфа — бич Балрога. — Бабушка потихоньку согрешила, или дед, или отец. Кровь мешается, колода тасуется…

Саня вдруг проснулся — приснится же такой ужас! Он лежал на площадке трамвая, тот шел ровно, мерно постукивая колесами. Тук-тук, тук-тук.

На сиденьи напротив сидели три совершенно одинаковых лысых мужика, сутулых, худых, голых. У одного черными нитками крест-накрест, грубо была зашита грудь, у второго — живот, у третьего, сидевшего, широко расставив ноги — пах, плоский, как у пупса.

— Водка, водка, огуречик, вот и спился человечек, — сказал первый мужик противным надтреснутым голосом.

— Да ладно, психологи утверждают, что пристрастие к алкоголю бывает от недостатка любви! — пожалел Саню второй.

— Я не пьян, — пробормотал Саня, поднимаясь. — Просто устал.

Проходя мимо мужиков, он увидел, что третий тоже хочет ему что-то сказать, но губы у него туго заштопаны, нитки впиваются в кожу, и он мучительно, напряженно моргает. Саня быстро отвернулся, прошел в начало вагона, сел к окну и стал смотреть на рассвет над городом. Трамвай шел быстро, ровно. Интересно, скоро ли конечная, где он узнает, куда же все это время добирался?

Тук-тук, тук-тук, дзынь-дзынь.

Солнце всходило над высокими домами, золотило серые стены, а на крыше одного из них стояла девочка, завернутая в мужскую куртку. Маленькие босые ноги не плавили смерзшийся снег. Девочка внимательно смотрела вслед трамваю.

О

В раскрытые окна лилась душистая майская ночь, вот-вот готовая обернуться утром. Сквозь канву тишины город продергивал ниточки звуков — мягко звенели ранние трамваи, приглушенно взрёвывали на реке моторки — ночные браконьеры уходили с охоты на последних недобитых еще осетров.

Олька села на диване, откинула одеяло. Хорошая у Маруси была квартира, большая, уютная, в новом доме у самой Волги. То тут то там попадались маленькие Санины вещички, как крошки, оброненные мальчиком Гензелем по пути в лесную чащу. Вот пуговица с его пиджака, его визитка с запиской «позв. Армену», зубная щетка, такая же, как у них дома. Сюда он приходил, когда врал, что наботы много навалилось, здесь смеялся и целовал Марусю. А потом возвращался домой, к Ольке, и тоже вроде был счастлив. Как так можно?

Олька прокралась на кухню за кофе. На шепот чайника вышла Маруся — под халатом живот казался огромным, как самовар.

— Завари мне мяты, — попросила она, неловко присаживаясь к столу.

— Классная квартира, — сказала Олька, доставая чашки. — И машина у тебя ничего. А не работаешь. Откуда дровишки?

— Дядя умер, оставил мне деньги и две квартиры в Питере. — Маруся будто рассказывала, как у нее зуб болит.

— Ну, это же хорошо? — осторожно уточнила Олька. — Хороший дядя? Самых честных правил?

Маруся поморщилась, долго молчала.

— Он меня… совращал с тринадцати лет, — наконец сказала она тихо. — А в двадцать я с крыши прыгнула. Только ноги сломала, повезло. Когда из дурки выписали — уехала из Питера и больше его не видела, на звонки не отвечала, знать ничего не знала. И… ни с кем не могла, никогда. Ну, до Сани…

Она мучительно покраснела, опустив глаза. Олька подумала — каково оно, жить без любви, долго, всю жизнь, не умея и не желая ни к кому приближаться?

— Плохой дядя, — сказала она. — Чтоб его на том свете черти… того… Чего ты там ему желаешь?

— Ничего, — покачала головой Маруся. — По-своему он меня любил. По-уродски. Пусть в мире покоится.

Она широко зевнула, привалилась головой к стене.

— Ты хоть поспала? — с неожиданной заботой спросила Олька.

— Немножко. Как глаза закрою — всё Саню вижу. Будто он ходит по ледяному городу, а вокруг чудовища, мертвецы, тоска сплошная. Снег… трамвай скоростной… — она говорила сонно, не открывая глаз. — Я ему кричу, а он не слышит, как за стеклом. А она, — Маруся положила на огромный живот тонкую руку, — она с ним говорить может. И со мной пытается, но я никак не пойму…

— А эта… экстрасенсорика. Она у вас семейная?

— Не знаю. — Маруся потянулась за мятным чаем. — Маму я не знала… Бабушка суровая была, говорила со мной мало. Ничего я не знаю, а всегда хотелось. В прошлом месяце рекламная акция была, я себе расшифровку генома заказала, и Саню попросила, интересно же. Как на гугле, только наши делают, и быстро — дня за три. Плюешь в трубочку и «десять процентов ваших предков погоняли скот в древней Монголии». И код можно загружать в разные программы, получать информацию — к каким лекарствам может быть непереносимость, родственников искать можно неизвестных, с кем совпадаешь… Ой!

Она села прямо, а живот у нее ходуном ходил, будто младенец ее пинал пяткой или локтем изо всех сил.

— Генетику сделал? — прищурилась Олька. — Где-то инфа лежит, с кем кто совпадает по геному? От кого можно… кровь переливать? И так далее?

— База данных защищена… — тихо сказала Маруся.

— Ты в мечте живешь? — спросила Олька сквозь зубы. — Кому надо, влезут. Даже Пентагону сайт ломали.

Она присела перед Марусей, положила на ее живот обе руки.

— Сане нужно дать нам знать, где он. Слышишь меня, девочка? Если еще не поздно…

Ребенок затих, перестал толкаться.

С

Трамвай резко затормозил, Санины зубы лязгнули, как стыки вагонов. Он с недоумением огляделся: встали посреди прогона, остановки нигде не было — какие-то низкие частные домики, металлические гаражи, сразу за ними разваленный на огромные конечности ржавый боевой робот. Снег подтаивал, от белизны и следа не осталось, был он теперь грязный, пористый и неприятный, как картинка «легкие курильщика». Вагон снова дернулся, но тут же встал. Двери заскрежетали — их взламывали снаружи, гнули черные створки, срывали с петель.

Тяжело дыша, за разогнутыми дверями стояла девочка в мужской куртке до колен. Ее руки кровили, но Саня поверить не мог, что маленький ребенок только что разворотил крепкую стальную конструкцию. Пресекая его сомнения, девочка рванула на себя остаток левой створки и та с жалобным пневматическим вздохом упала в грязный снег.

— Выходишь? — спросила девочка.

Саня поднялся, наполняясь тяжелым предчувствием, что спокойное путешествие подошло к концу, что предстоит нечто болезненное и трудное. Девочка смотрела синими глазами, по рукам ее стекала кровь, и Саня шагнул из вагона в снег, тут же провалился по щиколотку.

— Иди за мной, — сказала девочка и нырнула за гаражи.

Она не проваливалась в снег, бежала босиком, легко. Саня бросил последний грустный взгляд на трамвай — тот стоял пустой, из него веяло теплом, там было чисто и спокойно. Поперек рельсов перед вагоном лежала нога робота, преграждая путь. Саша побежал за девочкой, увязая в снегу, под которым чавкала жижа, распространяя запах канализации. Девочка ждала его за углом, махнула рукой. Вместе они вошли в подъезд многоэтажки, почему-то очень знакомый Сане, поднялись на шестой этаж — по лестнице, без лифта. Девочка села на верхнюю ступеньку перед его дверью — снаружи дерево, внутри светлый дермантин со следами щенячьих когтей.

— Они ждут, обе, — сказала девочка, положив свою маленькую разодранную руку на его большую, устало лежащую на ступеньке. — Я могу помочь. Могу тебя разбудить. Но будет больно. Это будет отвлекать. Но ты должен помнить, что нужно сделать. Нужно дать о себе знать. Быть быстрым, хитрым и осторожным. И тихим, очень тихим.

— А если у меня не получится?

Девочка вздохнула.

— Тогда мы с тобой больше не увидимся. Ты готов?

Саня думал, что готов. Но разве к такому можно быть готовым?

Он почувствовал свое тело, будто кто-то закачал его сознание в прикрытую тканью форму с ногами, руками, поднимающейся-опускающейся грудью и головой, вжатой в низкую подушку. Гибкие трубки капельниц росли из рук, пробивали подключицу, грудь была облеплена проводами. Оборудование вокруг мигало, попискивало, светилось разными цветами. Боль казалась вполне терпимой — пока он не попытался сесть, тут-то она прыгнула из засады огненной лисой, принялась жевать живот, бить в грудь, размахивать перед глазами пышным своим душным хвостом. Саня скрежетал зубами, пытался снова и снова. Не смог бы подняться, если бы не стойки с мониторами — сверху на них висели капельницы, а оперевшись на обе, можно было катиться-продвигаться. Первый же шаг дернул другой болью, неожиданной, противной — от трубки катетера. Сел, отцепил, повесил мешок на стойку. Опять встал, повис между двумя аппаратными стойками совсем голый, весь в гусиной коже, распоротый от груди до пупка и вниз направо, заметанный грубо, через край, как фланелевый заяц, которого он рукодельничал во втором классе. В матовом стекле двери он видел свой силуэт, пульсирующий болью — белой, красной, черной — юла вертелась, цвета сливались.

Саня сжал зубы и начал проговаривать в голове таблицу умножения. Шнуры мониторов пришлось выдернуть из розетки, ухватив пальцами ног. Саня боялся, что хитрая аппаратура загудит или завоет, но они просто выключились, перестав попискивать и показывать участившийся Санин пульс.

Чтобы открыть дверь, надо было откатиться обратно, перенеся вес на стойки мониторов и повернув ручку. Боль-лиса отгрызла от Саниной решимости несколько больших кусков, а дважды семь получилось пятнадцать, но он тут же исправился. За дверью был коридор — светлый, хорошо отделанный, с красивыми постерами городов на стенах. Саня узнал Венецию — он когда-то там был, с кем-то любимым, кого сейчас не мог вспомнить.

Вода в каналах. Плеск. Плеск из-за двери, и голос бу-бу-бу.

— Донна белла маре, кредере кантаре, — пел актёр Фарада, а Абдулов переводил:

— Сбросила с себя последние одежды и тоже бросилась в бурное море…

Большая комната была пуста — диваны, кофеварка, телевизор с «Формулой любви» во всю стену, неухоженный угловой аквариум с зарослями водорослей и тенями рыб. За дверью кто-то принимал душ, пар убегал в щель, струился под потолком белой поземкой. На кресле лежала сброшенная одежда, сверху — футболка с надписью «супер-Мишаня» в желтом треугольнике, на кофейном столике — связка ключей, телефон, грязная пепельница.

Саня, сжимая зубы и не смея надеяться, двинулся вперед — по ковру катить стойки было тяжелее, но мягкий ворс ласкал босые ноги так ласково и приятно, что он почувствовал удовольствие даже сквозь боль. Та, впрочем, немного притупилась от его решимости. Саня всю свою мысленную энергию бросил на отчаянную надежду получить от мира одну маленькую уступку.

«Этот телефон без пароля, — повторял он, не сводя с него глаз. — Без пароля. Без!»

Телефон оказался без пароля. Саня чуть не заплакал. Номер он помнил назубок с тех пор, как она, улыбаясь, крикнула ему: «Ну ладно, запомнишь — звони!» и выпалила в него десять цифр, и ушла в горячее лето, пахнущее речной водой, гранитом набережной и цветущими розами. Записать было нечем, Саня выстроил тогда в уме математический ряд, чтобы не забыть. И вот его трясущиеся пальцы с отросшими ногтями ныряли с девятки на нолик, потом залезали на половинку от десятки, к следующему простому числу, через двоичный частокол единиц-нулей добирались до последней, волшебной тройки. Звук льющейся воды в душе прекратился — супер-Мишаня закончил водные процедуры.

Саня ткнул в меню — смс-ка, скрепочка, отправить местоположение, ну быстрее же ты думай, зараза электронная! Сообщение ушло, Саня мельком успел отметить, что места на карте он не знает, вокруг все в зелени лесов-полей, маленький поселок у самой Волги. Он огляделся — что же теперь с телефоном сделать? С собой взять? Поймают, обыщут, тут же логи посмотрят. Еще переправят куда-нибудь… Пусть лучше гадают, куда подевался — Саня вытянул руку, и телефон без всплеска ушел в воду аквариума, растворился в густых тенях на дне. Найдут утопленничка — так не сразу.

— Вы сударь, невовремя появились на свет, а теперь что поделать, — раздраженно говорил с экрана граф Калиостро, когда Саня, дрожа и обливаясь ледяным потом, выкатывался из комнаты.

Дверей было еще несколько, за одной, приоткрытой, слышался тихий писк кардиомонитора и ритмичный звук насоса, пыыых-пых. Саня сунул туда голову. Лежит человек, лицо запрокинутое, бледное, в рот и нос уходят трубки, рядом аппарат светится, воздух качает. А человек похож на него, Саню, только моложе и голова бритая. Зачем-то он подкатился к кровати, заглянул под простыню — и охнул, потому что тело там было все багрово-черное, обожженное, с сетками вакуумных компрессов тут и там, с таким же, как у Сани, неровным швом на от груди вниз — будто шили не набело, будто собирались еще распарывать и внутрь лезть.

Саня пожалел товарища по несчастью, да только что он мог сделать? Сам-то чудом проснулся. Тут голоса издалека послышались, мысли у Сани заметались — сейчас увидят, сейчас поймают! Первым порывом было детское желание спрятаться тут же, за какой-нибудь занавеской, чтобы не нашли, никогда, я в домике, в домике, мама. Но комната была без окон, а Саня был взрослым.

Он выкатился в коридор, почти ничего не слыша за стуком сердца. Голоса приближались снизу, гулко — вот дверной проем, за ним лестница, рядом — широкие двери лифта. Наверное, если спуститься вниз, то можно найти выход. Там будут двери, а за ними — солнце, запах реки, деревьев, пыли, свежий воздух, нормальная жизнь… Он нажал на кнопку, механизм мягко загудел.

— Все идет по плану, Юрий Петрович, — говорил женский голос с лестницы. — Сегодня кожные графты возьмем, перфорируем, перспективы приживления отличные. Все-таки очень повезло с донором, гистосовместимость почти полная. Ну, дня три им дадим передохнуть, к тому моменту Игорь будет готов… Я привезу две бригады из областной, там хорошие очень хирурги, а наркотизатор, Исмаилов, просто гений.

— Как много гениев собирается, когда в игре большие деньги, — мужской голос был глубоким, язвительным. — Смотрите, Марина, доиграетесь со своими «я смогу, смогу только я, Леонардо от хирургии». Сколько народу в ваших бригадах и каких гонораров они ожидают?

— Хороших, но не настолько больших, чтобы стойку сделать, — женский голос стал холоднее. — Знать им ничего не надо. Вот донор в запредельной коме, вот реципиент, пострадавший в пожаре в ночном клубе пару месяцев назад, вся страна знает, везде писали. В частной клинике, понятно, чей сын, но все чисто, вот согласие от матери донора, больше родных нет, а вот конверт с вашим гонораром… А чего лифт гудит, кто вызвал-то?..

Голоса были уже здесь, а лифт — еще нет. «Никогда еще Штирлиц…» — долбило в голове у Сани. Никогда еще Штирлиц не был так близок к…

Он резко выкатился на лестничную площадку из-за угла. Крупный мужчина в темном костюме и красноволосая молодая женщина замерли на верхней ступеньке, раскрыв рты. Саня её вспомнил — она подсела к нему в парке, у нее были сладкие духи и яркие губы, он очень удивился, когда она начала к нему клеиться, а сам все оглядывался, ждал Марусю, потом что-то укололо в бедро, он подскочил, упал, а она смотрела и улыбалась… Человек в комнате — не товарищ по Саниному несчастью, а его причина… Для этих людей он — не человек, а бочонок с органами… Ничего уже не изменить…

— А-а-а-а! — закричал Саня и, толкнув свои капельницы изо всех сил, бросил себя на женщину. Хотел скомкать ее, покатиться с ней по лестнице, круша своим весом, зубами рвать ее белую кожу. Не человеком себя ощущал, а животным — загнанным в угол, дрожащим, но опасным, хотелось быть хотя бы опасным, хоть на что-то способным.

Женщина вскрикнула, потеряла равновесие, полетела спиной в пролет — а Саню мужчина перехватил, отбросил — сильный оказался. Саня завалился на бок, головой впечатался в стену. Пришел в себя как и был — на койке, накрытый. Над ним стоял этот, Юрий Петрович, ждал, пока Саня очнется.

— Марина сломала ногу, — сказал он, зло присвистнув на «с» — сссломала. — Ты лишил моего ссына лучшего хирурга в этой ссраной сстране. Твоей ссудьбы это не изменит — ты мой, я на тебя охотился, я тебя купил, понял? Загнал, как медведя, всё. Марина будет ассистировать, но восемь часов не простоит, так что шансы моему Вите ты понизил. За это я с тобой буквально сделаю то, что фигурально делаю со своими подчиненными. Кожу живьем сниму, ссука. Эй ты, как там тебя, Михаил? Телефон нашел свой?

— Да я его, по ходу, в машине оставил, — ответил нервный молодой голос. — У меня там кармашек с зарядкой…

— Начинай, — прервал его Юрий Петрович. — Обезболивание — по минимуму, чтобы не скопытился, но прочувствовал.

— Прости, чувак, — сказал Мишаня, подходя к кровати, — не повезло тебе.

И потихоньку, склонившись к самому его уху: «Я нормально обезболю, не ссы. Хотя…» Он вздохнул и выпрямился, звякнули инструменты, зажужжал какой-то прибор, как электробритва — только не брить же его собирались? На Санино лицо натянули маску. Он попытался не дышать, продлить ясность мысли хоть на несколько секунд, отсрочить пытку… Вдохнул — и тут же реальность проросла черными пятнами, они лопались, как нефтяные пузыри. Его повернули на бок — безвольного, опять не властного над собственным телом. Что-то холодное коснулось кожи на спине, потянуло, взрезало, ушло под поверхность. Стало горячо, и холодно, и тошнотворно — тело всегда знает, когда его разрушают. Жужжание усилилось, холод двинулся вниз по спине. Больше всего на свете Сане захотелось оказаться сейчас в черном трамвае, но как он ни пытался расслабить сознание и скользнуть туда, в теплое неведение под ровный стук колес — не получалось, он был здесь, полностью здесь, с каждым сантиметром срезаемой лезвием дерматома кожи.

О

— Сказал — нет! — Олька с оттяжкой пинала колесо Марусиного лендровера. — Телефон пробил по номеру — какой-то Михаил Дронов, числится в медакадемии. Дом принадлежит Каренину, тому самому, кто его не знает. Вот и Федотов знает прекрасно, и вся полиция, и никто туда не сунется без фотки отрезанной Саниной головы у этого Каренина в руках. Да и то скажут — фотошоп!

Олька чувствовала, как глаза горят слезами ярости — едкие, они жгли невыносимо.

— Он сказал — может, этот Дронов — мой поклонник с сайта знакомств какого-нибудь, прислал мне, куда ехать на свидание… Он сказал — с Саниной любовной нечистоплотностью… так и сказал: нечистоплотностью! — он вполне мог куда-нибудь в Крым свалить с очередной любовницей. Он сказал…

Олька разрыдалась, Маруся обняла ее, погладила по голове, как маленькую.

— Садись в машину, — сказала. — Можно было на фамилии «Каренин» сразу разворачиваться и оттуда уходить, и так все ясно.

Двери захлопнулись, но Маруся не заводила мотор, сидела с ключами в занесенной руке, думала.

— Его сын сильно пострадал в пожаре, помнишь, восьмого марта клуб горел в Советском? Когда они все свечками оформили, кретины. Пятнадцать погибших, самого Каренина сын единственный обгорел сильно. У него еще и с сердцем что-то неладно было с самого детства…

Олька подняла на Марусю злые глаза. Она поняла. Открыла рот, чтобы выругаться — грязно, от ада до облаков в небе все обложить трехэтажно, как никогда еще не ругалась, — и тут же закрыла, потому что в окошко постучал капитан Федотов, который тоже был бы в приготовленной фразе упомянут.

Маруся опустила стекло.

— Так-так-так, — сказал капитан, щуря голубые глаза в рыжих ресницах. — Вот это да, девочки. Отринув низкие чувства, объединились для достойной цели?

— Чего вам? — резко спросила Маруся.

Федотов посмотрел серьезно.

— Я что вышел сказать-то, чтобы без ушей лишних… Я вечерком съезжу, сам. Неофициально. Я сегодня до четырех, местоположение это ваше недалеко от Дубовки… — он моргнул, — ну, за пару часов управлюсь. Погуляю, принюхаюсь… Если что, завтра-послезавтра с операми съездим. Тут дело деликатное, тут не алкоголик дядя Федя в центре странных обстоятельств. Сами понимаете, Ольга Николаевна. И вы, Мария Васильевна…

Олька кивнула — коротко, все еще давясь своим невысказанным проклятием. Маруся вставила ключ зажигания, повернула.

Федотов покачал головой.

— Не вздумайте, — сказал он твердо. — Девочки, пожалуйста, не лезьте. Маруся, вам надо сидеть на попе ровно и думать о ребенке. Оля, а вам надо… просто сидеть на попе ровно.

Маруся выжала сцепление, повернула руль и выехала со стоянки за ОВД. Федотов остался стоять, достал сигареты, закурил, качая головой — Олька видела в зеркале.

— Открой бардачок, — сказала Маруся.

В бардачке лежали пистолет и розовая продолговатая коробочка с кнопками.

— Это тазер, электрошокер, пятнадцать миллионов вольт, — сказала Маруся, не отрывая глаз от дороги. — И красивенький. А пистолет — фантом, травматика. Я хорошо стреляю.

— Давай только по-быстрому чего-нибудь пожрем, прежде чем ехать, — сказала Олька, откидываясь на сиденье. — Тебе нельзя долго голодной.

Маруся расслабилась, складочка между ее бровями разошлась. Она чуть улыбнулась, кивнула.

— Зачем тебе такой арсенал? — спросила Олька.

— Я — жертва детского насилия, — пожала плечами Маруся. — Лолита-переросток. Повышенное стремление к самообороне. Когда до меня дотрагиваются против моей воли, планочка падает.

Олька потянулась и сжала ее руку. Маруся сняла другую с руля и ответила на пожатие.

М

Меня зовут Маруся Поронина.

Я веду машину со скоростью 90 км/час в сторону коттеджного поселка Солнечная поляна — мы уже проехали Лебяжью поляну, а на указателях видели Белую Поляну и Дворянскую Поляну. Если повторить слово «поляна» много раз, оно теряет смысл, разваливается на корявые кусочки. Если вмешать букву Д, получится «подляна». Я думаю, именно это нас там и ждет.

Рядом со мною сидит Оля, которую я знаю всего лишь сутки, а до этого о ней целый год думала. Санина жена. Она рассматривает кнопки на моем тазере, щурит серые глаза, лицо у нее решительное.

Интересно, какого цвета будут глаза у Девочки? Та только что перестала икать — целых полчаса живот дергался и подпрыгивал, толкая вверх тяжелые груди. Мне очень неудобно сидеть за рулем, я большая, как слониха, неловкая — а учитывая, зачем мы мчимся по дороге через нагретую степь, это нам не в плюс.

Я знаю, что Саня жив — если он умрет, я почувствую. Как всё в природе чувствует, когда солнце заходит за тучку. Или когда выходит — так и я будто согрелась и ожила, когда его полюбила. Его голос, его смех, его мысли, как он на мир смотрит, как шепчет мое имя, как относится к детям, животным, деньгам, возможностям встречи с инопланетянами и существования божественного.

Если провела всю жизнь в холодном сумраке, а потом вдруг согрелась, узнала, что такое солнечный свет, — как принять то, что он может снова исчезнуть навсегда? Что его заберет, жадно сцапает кто-то чужой, холодный, злой? Горе, горе, крокодил наше солнце проглотил. Я накупила книжек и игрушек для Девочки. Чуковского ей читаю, они же все слышат уже. И Саня читал.

Торможу в конце улицы — за перекрестком ухоженный сквер, а за ним высокий решетчатый забор в обе стороны, насколько хватает глаз. Над воротами — красивые металлические буквы «Ранчо ВЕСЕЛАЯ ОХОТА».

Ранчо, прости господи.

— Сейчас, — говорит Оля, достает телефон. — У меня подруга тут, кажется, бывала с боссом своим, его приглашали, а она с ним спит. Ну чего ты, подумаешь…

Я проверяю пистолет, смотрю в окно. За забором — длинный въезд, лужайка. Здание трехэтажное, с угловатой современной архитектурой, я плохо разбираюсь, но красивое.

— Леночка! — говорит Оля в телефон, — Нормально, спасибо. С какой тварью? — она кидает на меня виноватый взгляд. Я усмехаюсь. — Да неважно, потом. Слушай — ты говорила, что на Новый год ездила с Полищуком своим на ранчо… Ага… Ага… А на втором этаже? А ты в клинику поднималась? Слушай, ну серьезно прям, а с охраной там как? Ага. Ну, спасибо, дорогая. Потом расскажу, зачем. Да, беги. Пока-пока.

— На первом — баня, бассейн, спортзал, банкетное всякое, — говорит Оля, расстегивая верхние пуговицы на блузке. — На втором — комнаты для гостей, десятка два. На третьем — частная клиника «Жизнь» — контракты с лучшими врачами города, оборудования выше крыши, всё, что можно купить за деньги. А за деньги, похоже, можно купить вообще всё…

Она достает помаду, прячет в сумочку тазер. Я смотрю.

— Иди приляг на заднем сиденьи, — говорит она. — Ключи давай. Вожу я хреново, но двести метров как-нибудь проеду…

— Приветики, — ослепительно улыбается она в интерком пять минут спустя. Я лежу под пледом, выглядываю. Если бы я в двадцать лет не испугалась и не пошла с крыши прыгать, у меня могла бы быть вот такая Оля — красивая, смелая, добрая. Я испугалась. Но теперь у меня есть Девочка, и я больше не боюсь.

— Мне дали адрес, — Оля надувает губы в камеру. — Познакомилась с парнем на сайте. Он говорит — приезжай, тут бассейн и баня шикарная. Я ехала больше часа, а теперь что-то засомневалась — у вас тут прям дворец… Миша Дронов зовут. Да я звонила, у него не отвечает телефон. Не, вживую еще не общались… Не, не обязательно именно с ним париться, если есть симпатичные… альтернативы. Ну ладно, заезжаю, познакомимся.

Ворота, дрогнув, расходятся в стороны. Двигатель ревет — ну кто так резко педаль топит?

— Жди здесь, — шепчет Оля, хлопает дверью. Я лежу, слушаю, как ноет спина — устала за рулем, и вчера весь день на ногах. Тянет, потом чуть отпустит и опять. Оля возвращается, открывает мою дверь.

— Выходи, — говорит. — Тазер — отличная вещица, даже страшно. Хотя поделом ему, похоть — грех, говорят. И не зря я смотрела все эти сериалы про маньяков — могу упаковать человека рулоном скотча. Да дышит он, дышит, не волнуйся, я знаю, что надо нос открытым оставлять…

Заходим потихоньку, дальше холла не заглядываем — наверняка тут еще персонал есть. Нам-то наверх, в клинику «Жизнь». Или кому жизнь, а кому как. Двери лифта открываются бесшумно, внутри много места, две каталки можно в ряд поставить. Едем на третий, я прислоняюсь к стене, морщусь.

— Спину тянет, — объясняю Оле, она смотрит тревожно, хмурится.

Выходим в коридор, он пахнет больницей, лекарствами, децинфекцией, линолеумом. Откуда-то доносится писк оборудования, свистящий звук насоса, тихие голоса. Оля дотрагивается до моей руки, я слышу ее мысли. Она хочет поскорее найти Саню и позвонить капитану Федотову, ей страшно и истерически весело, «да гори всё синим пламенем».

Скольжу рукой по стене и дотрагиваюсь до стены у лифта. И чувствую, как тут стоял Саня, на что-то опирался, очень страдал и боялся. Надеялся. Слушаю его эхо, потом показываю Оле на дверь в конце коридора. Мы крадемся тихо-тихо, две неслышные тени, ниндзя, пантеры на охоте. Одна, правда, с размером и грацией бегемота, но умудряемся проскочить. Открываем дверь и вцепляемся друг в друга, хочется завыть тоненько, по-бабьи, броситься к любимому, обнять, вытащить, а потом разнести тут все вокруг нахер из гранатомета.

Саня лежит на боку, голый, в полной отключке, подпертый валиком, а на спине у него набухают свежей кровью повязки. Обхожу, не чувствуя под собою ног, вижу швы, трубки, дотрагиваюсь до его плеча — и меня накрывает черной волной страдания — уже прошедшего, запертого в нем сейчас и обещанного ему на будущее.

Не вдохнуть, я прислоняюсь к стене. Спина болит и тянет все сильнее. Я плачу, не могу сдержаться, стараюсь потише, но получается навзрыд. У Оли лицо как каменная маска, губы сжаты. Она обходит Саню со всех сторон, снимает телефоном, подносит ближе, фотографирует швы на груди, лицо. Моргает, маска дрожит, вот-вот пойдет трещинами, но Оля ее удерживает, продолжает смотреть только на экран.

— Дмитрий Михайлович, снова здрасьте, это Ольга Котова. Получили снимки? Да. Да. Я и моя… — она смотрит на меня в поисках слова, — подруга, мы сейчас по адресу, который я вам показывала утром, когда вы так весело пошутили про любовника. Мы стоим над иссеченным телом моего мужа, Котова Александра, которого вы две недели ищете. Похоже, за эти две недели с ним очень много чего произошло. Я говорю в полный голос и нас с Марусей, наверное, сейчас обнаружат. Я скопировала послание и фотографии троим своим подругам, и если с нами что-то случится при вашем бездействии, то вонь поднимется на федеральном уровне. Сами выезжайте срочно и из Дубовки оперов высылайте. Ранчо «Веселая охота», не промахнетесь. Ждем.

Она убирает телефон в карман. Мы слушаем, как пищит монитор, отмеряя биение Саниного измученного сердца. Потом дверь открывается и в комнату неловко вваливается молодая красноволосая женщина с костылем и загипсованной ногой.

— Что вы здесь делаете? — спрашивает она. Я узнаю ее — дважды замечала перед Саниным исчезновением, она за ним следила. Красные волосы — не лучший выбор для шпионки.

— Имейте в виду, я нажала на кнопку тревоги, — говорит женщина. На груди у нее бейдж — клиника «Жизнь», Марина Орлова, главный хирург.

— Я тоже, — отвечает Оля. — А ну-ка покажи нам этого золотого сыночка, ради которого вы Саню потрошите… Шевелись, тварь, — и она дает красноволосой пощечину. Та смотрит на нас с ненавистью и страхом. Я молча поднимаю пистолет.

Комната такая же, как у Сани, только шипит и хлюпает вентилятор — механические легкие.

Человек на кровати молод и красив — лицо не тронуто огнем, а под простыней все розово-красно-багровое, смотреть страшно. Свежие повязки на бедрах — Санина кожа. Я кладу руку на его плечо и слышу его, слышу измученного мальчишку, который очень хочет, чтобы ему дали наконец умереть…

— Сука, — говорит Оля красноволосой. Трещит тазер, женщина с криком падает на пол, корчится. Это очень больно, я когда-то на себе пробовала. Оля наклоняется над нею — снова ударить, электричеством так легко, так эффективно причинять боль, даже рук не надо напрягать…

— Оля, не смей, — приказываю я. Она выпрямляется, ее маска наконец трескается, рассыпается острыми осколками, лицо искажается болью и отчаянием. Марина, постанывая, отползает к стене.

— Я не только из-за денег, — говорит она. Не извиняется, просто говорит. — Вы не понимаете, какие у меня руки и способности, что я могу. И как мало мне давали делать, это с ума сводило. Везде старики, авторитеты, конкуренция…

— И ты не смей, — говорю ей. — Ты — психопатка и поедешь в тюрьму шить фартуки.

Марина смотрит, как жестокий ребенок, которому подарили микроскоп, и вот он уже кромсает живого лягушонка, стараясь не морщиться, закаляя себя для науки.

Входит Каренин — в дорогом костюме, без охраны. Представлять его не надо, он часто в новостях появляется, смотрит искренне, говорит уверенно. Сейчас он смотрит зло и говорит резко.

— Отойдите от моего сына. Он в критическом состоянии и вы подвергаете его жизнь опасности. Обсудить что угодно мы можем в комнате персонала, я вас выслушаю, мы договоримся.

— Это жена и любовница вашего донора, — подает с пола голос Марина. — Они его видели…

— Ваш сын вас ненавидит, — говорю я Каренину, — всем сердцем, горячо. Когда ваш голос слышит сквозь наркоз — его внутри корежит. Ненавидит за то, как вы с ним обращались всю жизнь, за то, как вы его мать унижали. Из-за вас он никогда не был счастлив, только под наркотиками. И с ними он не завяжет, потому что иначе ему — только в петлю. И как же он умереть хочет, бедный мальчик…

Сама чуть не плачу от его боли. Моя бы воля — всех-всех бы девочек и мальчиков на свете от всего плохого и ранящего защитила. Сколько бы им лет ни было — я вот и Саню полюбила, потому что несмотря на свои тридцать пять, он в душе мальчишка. А этот, старший Каренин, кажется, уже лет в десять был взрослым — расчетливым, сильным, целеустремленным. Смотрит на меня непроницаемыми глазами, щурится и пистолет из-под полы пиджака достает.

— Звиздишь, — говорит, — У нас с Игорьком полное взаимопонимание всегда было. Отойди от моего сына. Считаю до трех, потом стреляю тебе в коленку. Раз…

— Игорь, — зову я. — Мальчик, ты меня слышишь. Подай знак, покажи ему!

Несколько секунд ничего не происходит, а потом человек на кровати начинает поднимать руку. Медленно, очень медленно. Кожа неестественно-розовая, местами черная. Исхудавший палец распрямляется в неприличном жесте, потом рука падает.

— Полиция должна прибыть в течение часа, — говорю я и делаю шаг от кровати. Каренин проиграл, всё. — Мы отправили снимки нескольким надежным людям. Уберите пистолет, Юрий Петрович.

Его лицо кривится такой злобой, какой я и не видела никогда, он поднимает направленное на меня оружие, я даже испугаться не успеваю, а меня вдруг в голову что-то толкает, взрывается и мир тут же выключается с громким хлопком.

Всё, всё.

О

Ольке казалось — время вывернулось воронкой, и в нее рванулись сразу несколько событий. Кровь из Марусиной головы брызнула фонтаном, как в кино, она завалилась спиной на стойку аппарата искусственного дыхания, та с грохотом упала, выдергивая трубки из носа и рта обожженного человека. Тот дернулся, захрипел, не открывая глаз. Каренин закричал, бросился к нему, и тут Олька, оглохшая от выстрела, сзади до него дотянулась и шарахнула шокером — раз, другой, потом уже упавшего. Кусать хотелось, душить, царапать и рвать. Но её сзади за руку кто-то ухватил, она дернулась, уронила тазер.

— Да что тут за херня творится? — заорал носатый парень в футболке «супер-Мишаня». — Охренели все совсем, что ли?

Маруся билась на полу, кровь хлестала из головы прямо на поваленный вентилятор. Тот мерно качал воздух, трубки извивались, как прозрачные щупальца. Каренин не шевелился, его сын хрипел на кровати, кардиомонитор пищал и мигал красным. Старший хирург Марина смотрела на безумие остановившимся взглядом. Олька дернула супер-Мишаню за рукав.

— Быстро! Помоги женщине! Шевелись, видишь же, что она беременна…

— Она рожает, — Мишаня присел над Марусей, осмотрел ее голову, держа руку на животе. — Блин, рожает. Марина, что делать-то? Черепно-мозговая, но по касательной вроде. Но схватки быстрые, уже несколько часов, наверное, как начались… Марина, скажите, что делать?

Олька пнула его сзади — несильно, но чувствительно.

— Сам решай, быстро, — крикнула. — Давай спасай ее и ребенка!

— А остальные?

— На остальных мне плевать, — сказала Олька и побежала за каталкой в соседнюю комнату. К Сане заглянула на секунду — лежит, спит, монитор пищит зелено, спокойно.

Пусть подключают Марусю к аппаратам своим, кесарят, что угодно делают. Лишь бы спасли. Лишь бы глаза открыла. Лишь бы девочка выжила — а там уж они как-нибудь разберутся, кто кого любит, кто кому кто. Ангелы наплели между людьми золотых нитей, вот они и дергаются в этом кармическом макраме.

Лишь бы не оборвались ниточки, лишь бы удержались, во всем можно разобраться, кроме смерти. Олька толкала каталку через коридор, торопилась успеть.

С

Саня прятался под козырьком подьезда — над разрушенным, горящим городом кружили огромные крылатые тени, сбрасывали вниз булыжники, куски стен, крупные предметы, подхваченные внизу. С грохотом рядом упала помятая горящая машина, из нее выскочил горящий водитель, с раздирающим уши криком побежал через двор, упал у песочницы, затих. Саня сжался, как кролик в западне, и вдруг подскочил — посреди двора, под обугленным тополем, стояла маленькая девочка в большой куртке. Девочка смотрела прямо на него, сосредоточенно и серьезно.

Саня бросился к ней со всех ног — подхватить, спрятать, спасти. Тень накрыла его, взмах крыльев обдал горячим воздухом. Саня успел, добежал, донес девочку до домика-гриба на детской площадке, упал внутрь, порезав руку о ржавый выступ.

— Успели, — сказал он запекшимися губами. Девочка все смотрела, синие глаза были очень яркими на перемазанном копотью лице. И тут она, выгнувшись, вдруг закричала, Саня вторил ей в ужасе, чувствуя, как маленькое тело разрывает изнутри неведомая сила, как течет ему на руки теплая кровь. Девочка обмякла и замерла, а из ее тела вылезла серая птица размером с дрозда, с круглыми глазами в золотом ободке, с синей обводкой по крыльям. Птица отряхнулась от крови, свистнула и полетела из грибка вверх, к страшным зорким теням.

— Не становись между назгулом и его добычей, — повторял Саня, когда бежал за птицей через двор, прыгал по разбитым ступеням без перил, бежал по повисшей в воздухе балке на уровне пятого этажа. — Не становись… Не становись…

Он догнал птичку уже на крыше — дом горел, смола текла горячими ручьями, он бежал по ней босиком, стонал от боли, но вот коснулся трепещущего крыла, сжал в ладонях маленькое тело. На краю крыши остановился — назгул был уже здесь, уже почти догнал его, деваться было некуда. И Саня прыгнул, в полете прижимая птичку к животу, выгибаясь, чтобы ее защитить. Удар о землю был страшный, Саня не был уверен, что именно сломал, наверное, всё. Он полз и полз к грибку на детской площадке, а вокруг тем временем становилось прохладнее, тени разлетались, разбегались от его решимости, не смели прикоснуться.

Детское тело было еще теплым. Саня погладил птичку по шелковым крыльям, посадил девочке в грудь. Свел обратно торчащие ребра, прикрыл кожей. Придержал руками, не зная, что дальше.

— Кровью запечатай, — сказал сзади прохладный голос. Саня кивнул, поднес руку ко рту, рванул зубами запястье. Держал над девочкой — сначала капало неохотно, потом веселее полилось. Грудь её вдруг поднялась, опустилась. Еще, еще, потом она села и глаза открыла.

— Спасибо, — сказала. — Мне что, правда теперь пора? А вы как же?

— Мы постараемся, — сказала светловолосая женщина с такими же синими глазами, как у девочки. Она была такой красивой и любимой, что Саня ахнул, а когда повернулся, девочка уже исчезла.

— Пойдем, — сказала Маруся. — Ты молодец. Ты её спас.

Она протянула руку, Саня ухватился за нее и поднялся. Город вокруг больше не горел. Трава пробивалась сквозь трещины в асфальте, небо было синим, где-то вдалеке слышался звон трамвая. На Марусе было легкое синее платье, она казалась совсем юной. У ее ног старательно сидел и мёл хвостом пыль, не в силах удержать возбуждения, черный щенок с длинными смешными ушами.

Саня рассмеялся, погладил Лопушка, потом обнял Марусю и они побрели искать трамвайную остановку.

— Нам не обязательно в трамвай садиться, — сказал он. — Можно просто по рельсам пойти, в любую сторону. А там посмотрим. Может, поедем до конечной, а может, и вернуться получится…

— Там посмотрим, — откликнулась Маруся, и он ее поцеловал.

Максим Кабир

Кукольные кости

Черви

Впервые я услышал об Эрлихе в конце пятидесятых, когда был ещё студентом Горьковского института. История легендарная, настоящий детектив с погонями и сокровищем в виде целого ящика инкунабул и летописей из библиотеки Ивана Грозного. За десять последующих лет фамилия Немца, как прозвали его мои коллеги, всплывала редко, но всякий раз волочила за собой из океана слухов невод, полный богатствами, от которых у всякого библиофила начиналось обильное слюнотечение. В год, когда каждый читающий человек охотился за свежеизданным романом Булгакова, я бродил по улицам, имея при себе пять экземпляров «Мастера», кое-что из самиздата и билет на поезд Москва — Ленинград.

— Миша, какими судьбами! — приветствовал меня старый товарищ, выплывший покурить из буфета.

Узнав, что я еду в Северную столицу, он поинтересовался, не буду ли я так любезен передать кое-какие книги товарищу Эрлиху.

Я немедленно согласился. И немедленно же получил на руки герметический трактат «Secretum speculo», написанный в шестнадцатом веке монахом-доминиканцем Лафкадио Ди Фольци, и масонское мракобесие заоблачной цены, переведённое с латыни и напечатанное в России приближённым Екатерины Великой.

Иные собратья мои, вороны антиквариата, готовы глотки грызть за заветную книжицу, но я всегда считал, что вещь, которая тебе действительно необходима, рано или поздно сама прыгнет в твои руки. То же самое касается важных встреч.

А встреча с Вадимом Эрлихом была важной — я, впрочем, не подозревал, насколько.

— Он чудаковат, — предупредил меня приятель. — Постарайся ничему не удивляться.

Но Немец таки озадачил меня с порога фразой:

— Вы толстый. Это замечательно.

Предварило комментарий довольно пристальное изучение моей персоны жёлтыми колючими глазами.

Надо заметить, что я нисколько не толстый, отнюдь не полный и вовсе не упитанный, и мама моя, наведываясь из Нижнего, вздыхает и охает, обзывает Граблей и требует меньше возиться с макулатурой, следить за собой и вообще жениться.

Но на фоне Эрлиха, скелета, драпированного желтоватым пергаментом кожи, я смотрелся весьма круглым. Не припомню, чтобы видел человека с таким количеством углов: и нос у него был о трёх углах, и замечательнейший кадык резал ворот жёлтой, снова таки, рубахи, и колени, и локти в невообразимом числе выпирали из-под одежды.

Я смиренно согласился, уважая право старика быть сумасшедшим, и отрекомендовался.

— Толстый это хорошо, — сказал Эрлих, — Толстые не так заметны. Худого проще найти.

И, оставив меня пережёвывать эту непростую для пережевывания мысль, он скрылся в глубине квартиры. Я поспешил за ним, прикусывая язык, чтобы не улыбаться. Коммунальный коридор был заставлен шкафами и цветочными горшками. Один пыльный гардероб, один мясистый цветок, одна дверь и снова в том же порядке.

Мой проводник оглядывался птичьим профилем и поскрипывал, щёлкал, хрустел суставами. За дверями справа и слева щёлкало, хрустело и поскрипывало, точно там заперлись с десяток Эрлихов на квадратный метр.

Я начал думать о запахе, вернее, об отсутствии каких бы то ни было запахов, обычных для коммунальных кухонь с их шкварками и жареной картошкой. Но мысль улетучилась из головы, как только я очутился в полутёмной комнате с книжными полками, книжными колоннами и книжными сталагмитами.

Цепкий мой взгляд перебирал корешки, узнавая издания, но чаще не узнавая.

— Итак… — Эрлих сел за письменный стол, издав звук, с каким перетряхивают кости в мешке.

— Ах, да. — Я вручил ему посылку, и он принялся деловито листать сухие страницы, порой шелестя губами отрывисто:

— Замечательно! Жаворонки! На крови! Замечательно!

Мне было неловко вертеть головой или без приглашения бродить по кабинету, и я стал рассматривать те книги, что лежали на столе. Гоголь, Грин, Хлебников.

— Вы позволите?

Он кивнул, погружённый в алхимический трактат.

Я взял тощую, на сорок страниц книжицу Хлебникова — она лизнула мои пальцы грубой бумагой и шёлковым языком ляссе. 1912 год — прочитал я на титульном листе. Издательство указано не было, зато был город — Волкоград. Я усмехнулся. Опечатка? Скорее, что-то из будетлянского новояза. И вряд ли сборник имеет отношение к Царицыну. Колонцифра отсутствует, стихи не разбиты названиями или звёздочками. Поэма, что ли…

— Любите поэзию? — жёлтые глаза Эрлиха когтисто ощупывали меня.

— Нет, — честно признался я. — Но знаю, кого бы книга заинтересовала. Вы продаёте её?

— Не продаю. Я дарю её вам. За крошечное одолжение.

Он вскочил (звук ломающихся веток, когда вы продираетесь сквозь бурелом), растворился в полумраке и заново собрался из костей и шершавой своей кожи. Есенинский сборник, который он мне протянул, был скучным для нашего брата, посмертным и ничего не стоил.

— Передайте это моему знакомому в Москве.

Он продиктовал адрес.

— Завтра же передам.

— Да, и ещё. Хлебникова у себя долго не держите. Перепродайте в течение недели. И пусть покупатель в течение недели перепродаст.

Я открыл было рот, но старик уже похрустывал к дверям — провожать гостя.

— И заходите в любое время. Приятно встретить такого…

(толстого)

— …знающего человека.

Потом было рукопожатие и коридор, и за дверями между каждым цветком и каждым шкафом невидимые соседи Эрлиха трещали хворостом.

Есенина я вёз на окраину Первопрестольной, где, пожалуй, и не бывал прежде. Дореволюционный дом с лепниной в виде горгулий и амуров. Эхо шагов и мысли о бородатых типах, что ненавязчиво шли за мной от станции метро.

Дверь отворил невысокого роста мужичок, а может, и паренёк, он то старел, то молодел на десяток лет, пока раскачивалась низкая лампочка над его курчавыми золотыми волосами. Темнота скользила по одутловатому серому лицу, как прибой по камням, оставляя в углублениях глаз свою чёрную водицу.

— Чего? — хрипло спросил мужичок.

«Я его где-то видел», — подумалось.

За спиной золотоволосого смеялись пьяные голоса.

— Я от Вадима Генриховича.

Он молча ждал.

— Серёж, ну где ты! — крикнул грудной женский голос.

Ощущая смутное беспокойство, даже неприязнь, я сунул руку в сумку и достал Есенинский сборник.

Сморщенные глазные яблоки золотоволосого безжизненно желтели под тяжёлыми веками, но пальцы проворно схватили книгу. Нестриженые ногти царапнули каптал. На миг мне показалось, что книга в лапах грубияна совсем не та, что вручал мне Эрлих, не та, что я вёз из Ленинграда. Опухшая, мокрая, со страницами, вылезшими, будто язык изо рта висельника.

Дверь захлопнулась — ни спасибо, ни до свидания. И я засеменил прочь, и выдохнул облегчённо лишь в вагоне метро. Думал Хлебникова почитать, отвлечься, но там всё про оборотней было, там поэма читалась слева направо про святого старца, а справа налево про волка, которым он на самом деле являлся. Жуть.

На следующий день прогуливаясь по Арбату, я встретил демиурга. Его знал всякий библиофил как человека чуть вредного, но полезного, у которого всегда есть чем поживиться. Демиург энное десятилетие кряду притворялся невзрачным московским старичком из тех, что по часу выбирают арбузы, мнут их и так и эдак, торгуются и ничего не покупают. Но на самом деле он был другом Маяковского, адом, последним футуристом и вообще последним поэтом Серебряного века, автором самой странной и волшебной строки русской литературы.

Я обрадовался встрече и стал незамедлительно хвастаться:

— Оцените, Алексей Елисеевич, что я отрыл.

Демиург высморкался в платок, поплевал на пальцы и деловито взялся за книгу.

— Хлебников, — прочитал он едва ли не по слогам, будто это не они с Хлебниковым стояли у истоков прекрасного русского безумия под названием «будетлянство». Полистал томик, вчитался. Лицо его из мелких хитрых неуловимых деталей побледнело.

Слистнул к финалу.

И посмотрел на меня так, будто я умер, сгнил и пришёл на Арбат по старой памяти, и черви в моей голове, книжные черви, червивый мозг.

— Уберите это! — сказал демиург, брезгливо тыча в меня книгой своего товарища, — И сожгите! Как Велимир сжег.

И вновь, уже в который раз за последние три дня, рот мой распахнулся удивлённым «о» в пустоту — последний футурист ушёл и оболочку московского старичка не забыл.

А книгу я обменял на редкого Уитмена и облегчённо вздохнул. Потому что мне стали сниться мертвецы и мерещиться бородатые мужики с глазами убийц.

— Вы похудели, — сказал Эрлих, впуская меня в хрустящую и потрескивающую прихожую.

Две недели не прошло, а я снова у него в гостях, причём по его же звонку.

Вы, говорит, в Ленинград не собираетесь? Хочу вам Достоевского показать.

А я Достоевского люблю. И не только как букинист, но и как алчный читатель и несостоявшийся литератор.

Собрался быстро.

Шёл по коридору за трескучим, как новая колода карт или высоковольтные провода, стариком и в предвкушении потирал руки. У комнаты Эрлиха оглянулся — в конце коридорной кишки прошло что-то длинное с телом складного ножа.

— Не отвлекайтесь, — посоветовал Немец, втащил в кабинет и постоял с минуту, высовывая за дверь череп, бормоча неразборчиво — так обругивают хозяева нашкодившую животину.

Потом щёлкнул засовом и смерил меня жёлтыми глазами.

— Там, на столе.

Я застыл, рассматривая книгу и лицо моё, должно быть, было с кислинкой, как у рыбака, что удил чудо-рыбу, а вытащил карасика.

Полное собрание сочинений Ф. М. Достоевского, четвёртый том. Изданiе Стелловскаго. СПб, 1870 год. Печать в два столбца, двести двадцать пять страниц.

Ради этого я трясся в поезде?

Я глядел на книгу, и всё мне было знакомо до унылого «наизусть», и надпись «Вновь просмотренное и дополненное самим автором», и буква «фита» в инициалах Достоевского и Стелловского, похожая на «О» с внутренней горизонтальной чёрточкой. И двуглавый орёл тоже.

Я спохватился насчёт дарственных надписей (через мои руки проходили автографы Фёдора Михайловича), но чудо-рыбой девственно чистое издание не стало.

«Нет, — размышлял я, — я-то, конечно, куплю четвёртый том у Эрлиха, но тому, кому я его перепродам, не буду шептать в трубку загадочно: “Хочешшшь покажжжутьтебе Доссстоевссского?”»

Я изобразил приличествующий моменту интерес. Сыграл на троечку.

— Вы её читали? — спросил старший коллега.

— Кого? — изумился я, — «Преступление и наказание»?

— Но это не «Преступление и наказание», — сказал он ласково.

«Ну конечно, — фыркнул я про себя. — Я толстяк, это не «Преступление и наказание», земля плоская».

Я — из вежливости, всё из вежливости — взглянул на титульный лист. Прочитал название романа. И пол сдвинулся подо мной.

— Но это невозможно, — промолвил я, подавляя желание щипать собственное предплечье с вставшими дыбом волосками.

Я прекрасно помнил письмо, написанное Theodore Dostoiewsky из Дрездена адвокату Губину. Там речь шла о варварском контракте, который автор заключил с нечестным издателем Стелловским, о долговой яме и тысяче рублей, обещанных «Русским вестником». И о четвёртом томе полного собрания, о томе, в который вошло «Преступление и наказание», но никак не роман под названием «Дьявол».

— У Достоевского нет такого произведения! — воскликнул я, вертя книгу, убеждаясь, что и страниц в ней положенных двести двадцать пять, и выходные данные совпадают с моими прежними представлениями о мире.

— Есть, — парировал Эрлих, покачиваясь, как горельник на промозглом ветру. — Весьма провидческий роман.

— И в каком же, позвольте, году, оно было написано?

— В посмертии.

Я моргал, топтался и хотел одного: выбежать на свежий воздух с заветным экземпляром «Дьявола» под мышкой.

Отрывочно помню, что Немец попросил за четвёртый том двести рублей. Помню, как расплачивался, роняя купюры, и как мы шли по коридору, а за бесчисленными дверями клокотало и царапалось.

У выхода он склонился надо мной — «Там, где гнутся над омутом лозы», — вспомнил я из Алёши Толстого.

— Книгу перепродайте в течение трёх дней. И пусть тот тоже перепродаст.

— Ага, — сказал я. — Ага.

Меня подмывало желание поскорее открыть невиданную книжку, Ионой забраться во чрево чудо-кита. Но в поезде я не решился. Слишком подозрительные соседи по купе мне попались, с ногтями вместо век.

Москва встретила сизым туманом. Когда я проходил мимо надземного теплопровода, на него уселась колония воронов, таких крупных, что железобетонные опоры завибрировали. Птицы щёлкали клювами, когти терзали оклеечную изоляцию, глубоко погружаясь в битум, и глазки их были смоляными каплями.

Я заперся в квартире, налил водки — бутылка стояла с майских праздников, пью я вяло. Влил в себя стакан. И принялся читать.

Провидческий — не то слово. Я узнал перо Достоевского, никто бы так не написал, сомнения испарились к десятой странице, и пустяк, что роман повествовал о нацистском концлагере и главным героем был постепенно сходящий с ума гестаповский офицер.

Вечером мне позвонил коллега. Куда, мол, пропал, три дня назад обещал ведь письма Чуковской из Ленинграда привезти. Спросил, знаю ли я, что Терёхина машина насмерть сбила. Я едва вспомнил: Терёхин это который на авангарде специализируется, я ему кого-то на Уитмена сменял вчера. Бурлюка? Северянина?

Оберштурмфюрер Клаус Редлих уснул, и ему снились тела, падающие мертвыми осенними листьями, душегубка, забитая детьми, — газ, скопившийся в клетчатке шеи и глоточного кольца, выталкивает изо рта язык, и щёлкают, хрустят суставы, клювы, когти.

Я проснулся среди ночи, взмыленный. Щёлканье вытянулось за мной из сна и находилось здесь, в комнате. Дрожащей рукой я нащупал выключатель.

Они доедали мою недочитанную книгу, единственный экземпляр «Дьявола», моего безумного Редлиха доедали они. Вёрткие, длинные, покрытые снежной шёрсткой, сминали лапками страницы и жрали их.

Я закричал, а они, некая помесь горностаев и гусениц, исчезли, сметённые криком, но вернуть четвёртый том я уже не мог. Утирая слёзы жалкими ошмётками пожёванных страниц, я вышел в ночь.

— Вы истончились, — с сожалением сказал Эрлих.

Я схватил его за грудки:

— Что происходит?

Он оттолкнул меня мизинцем, и я едва устоял на ногах.

— Я предупреждал вас, — с прежней любезностью произнёс Немец, — книги должны двигаться. Вам повезло, что первыми вас нашли букинисты из неагрессивных. Поверьте, с иными нашими коллегами лучше не встречаться никогда.

Он пошёл по коридору, треща осиным гнездом.

В соседних комнатах вслух читали книги.

Я заткнул уши.

В кабинете он потормошил меня, и я отнял ладони от головы. Хор голосов затих. Я смотрел на голые исцарапанные стены, мягкий, будто разваренный кирпич. В некоторых местах здание выблевало кладку, как тыквенную кашу.

— Куда девалась ваша библиотека?

— Я съезжаю, — сказал Эрлих спокойно. — Обстоятельства требуют.

— Кто вы?

— Человек, готовый продать душу за хорошую книжку. А вы?

Он хлопнул меня по спине и рассмеялся. Так смеялись бы садовые ножницы в оранжерее кровоточащих бутонов.

— На столе я оставил для вас подарок, — сказал он, надевая фетровую шляпу.

Я с ужасом покосился на объёмный фолиант в металлическом окладе, последнюю книгу в кабинете.

— Я не возьму это!

— И правильно сделаете.

Он поклонился и распахнул дверь. В коридоре ветер переворачивал цветочные горшки.

— Перепродайте её в течение трёх часов. И пусть тот…

Голос его потонул в вое ветра, но когда дверь закрылась, оставляя меня одного в пустом кабинете, сомкнулась и воющая пасть.

На непослушных ногах я подошёл к столу. Слишком худой, слишком заметный.

Книга была шикарной. Ин фолио, нарисованный от руки атлас карт и планов русских городов, шестнадцатый век. Я устроился на стуле, с замиранием сердца дотронулся до бумаги.

Я знал, что таких городов нет в России, ни в шестнадцатом веке, ни в любом навскидку.

Но палец мой скользил по гротескно изогнутым улицам и колоссальным сооружениям, и когда я дошёл до Москвы, не той Москвы, где я жил когда-то, а, спаси нас Господь, совсем другой, я тихо спросил сквозь кровящие уже зубы:

— Который час? Как давно я здесь?

И мне так же тихо ответили из-за спины.

Заклятие смехом

Это был обшарпанный и неопрятный микрорайон в обшарпанном и неопрятном городе. Асфальтированная пустошь, где под палящим солнцем обильно и тесно вымахали бетонные туши. Одинаковые четырнадцатиэтажные здания, прореженные симметричными и потому вдвойне неуютными тропинками. Словно проектировщик задался целью создать нечто максимально бездушное и посредственное. Аллеи расползались радиально от сквера, в центре которого торчала ёлка — лысое посмешище с остатками гирлянд, столь нелепых в июне. Дитя девяностых, микрорайон страдал редким генетическим заболеванием. Он стремительно старел, облущивался, рассыпался. Трескалась побелка, серели фасады, ночами сама собой отваливалась плитка, образуя таинственные письмена, пиксельные узоры на балконах. В цементированных рвах шевелился мусор: поблекшие обёртки шоколадок, потускневшая фольга, пакеты, похожие на содранные мозоли. И грязноватая белизна высоток заставляла вспомнить, что где-то (в Индии?) белый — цвет траура. Всё, всё, всё, что могло придать месту обаяния — ностальгические голубятни, винтажные пивные, зелёный мазок орешника у парапета — выкорчевали, изгнали, запретили, дабы не мешать взгляду увязать в унылом белом болотце.

Захудалость района с лихвой компенсировалась дешёвым жильём и близостью к Викиной работе. Молодой семье было грех жаловаться на скучный вид из окна.

Они и не жаловались.

В четверг, впервые очутившись среди здешних высоток, Вадим Мельник сказал себе, что это ненадолго. Подкопят, и через год средств хватит на собственную жилплощадь. Им больше не нужно будет скитаться по съёмным норам.

Заблудившись в лабиринте улиц, Вадим обратился за помощью к сидящему на лавке старику, который при ближайшем рассмотрении оказался молодым парнем, загримированным тенью от засохшей вишни.

— Сороковой дом? — прищурился парень. — А, Сиротка! Туда идите.

— Почему «Сиротка»? — помешкал Вадим.

Но парень отвлёкся на зазвонивший телефон, и Вадим двинул в указанном направлении.

Дом сорок отличался от близнецов только номером. Тот же обезличенный двор, запущенная грядка, выгоревшая трава на пригорке. В лифте воняло мочой. Стену пятого этажа украшало уродливое граффити. Бурое полотно, мимо которого уже в субботу Вадим с братом протащили кровать.

Угрюмая однушка преобразилась, благодаря нехитрому скарбу Мельников. Девичьи штучки, Викины поэтические книги, сувениры угнездились на полках, одеждой нафаршировали чужой гардероб, украсили подоконники растениями, а оконца, напоминающие окна какого-нибудь ретро-трамвая, — занавесками с цветочным орнаментом. Мрачность ванной победили пёстрыми душевыми шторками, вычистили и выскоблили углы.

Заскочившую вечером хозяйку новый имидж квартиры изумил. Субтильная, коротко остриженная женщина средних лет, сканировала недоверчивыми мышиными глазками акварели в рамках, плюшевые игрушки, канареечный халатик Вики. Буркнула неразборчиво и ретировалась.

— Видел, — заперев за хозяйкой дверь, сказала Вика, — ей не терпелось смыться.

— Странная тётка, — сказал Вадим, подсоединяя к компьютерному процессору провода мониторов. — Какая-то встревоженная.

— Наверное, в квартире водятся призраки, — расфантазировалась Вика. — И она хотела поскорее сбежать.

— За такую цену, — сказал Вадим, — призраки — приемлемый бонус.

Да, предыдущее жилище было больше и светлее. Да, окна смотрели на симпатичный парк, а не на глухой торец новостройки. Но они находили плюсы со свойственным их возрасту оптимизмом. У них была любовь, а финансовая огранка этого драгоценного камня — дело наживное.

— Что вы себе позволяете, юноша! — Вика увернулась, фыркая от смеха, сорвала трубку с синего стационарного аппарата, очередного бонуса. — Алло, полиция! Насилуют!

Вадим обнял за талию, выхватил телефон:

— Полиция, запротоколируйте, она меня спровоцировала.

И они занялись любовью в сумрачном коридоре новой квартиры. «Заякорились», — подумал Вадим.

* * *

Телефон позвонил в девять. Прервал хихиканье Вики и диалоги актёров комик-труппы «Монти Пайтон».

— Какой мерзкий звук, — поморщилась Вика.

Прожёвывая попкорн, Вадим снял трубку.

— Алло?

— Вы угомонитесь? — гаркнуло из динамика. Старческий голос, прокуренные лёгкие.

— Простите, вы ошиблись номером. — Пальцы застыли над рычажками.

— Я всё слышу. — В голосе набухала угроза.

Вика озадаченно смотрела из комнаты.

— Слышите? — переспросил Вадим.

— Как вы хохочете, — прошипел неизвестный старик.

«Какое совпадение, — подумал Вадим. — Мы ведь действительно смеялись».

— Вы набрали не тот номер.

— Я набрал тот номер, — звонивший разразился кашлем. — Я живу над вами. Я не могу спать из-за вашего хохота.

Брови Вадима полезли на лоб. Неужели в доме настолько тонкие стены, что соседи слышат негромкий смех?

— Мы… извините, я не знал…

— А надо знать! Это порядочное место! Это не цирк! Не… — он закашлялся. — Не мюзик-холл и не варьете! — Последнее предложение было насыщено комичной брезгливостью.

Вадим сверился с часами.

— В любом случае, — сказал он, — сейчас только девять.

— Хотите, чтобы я позвонил Маргарите Павловне?

Вадим понятия не имел, кто такая Маргарита Павловна.

— Сейчас девять часов, и мы никому не мешаем.

Трубка ответила раздражёнными гудками.

— Варьете, — пробормотал Вадим.

— Господи, — охнула Вика, выслушав мужа, — мы же тихо себя вели!

— Посмейся, — попросил Вадим, обуваясь. — Так же, как смеялась.

Он вышел из квартиры и закрыл дверь. Этаж смердел дешёвым табаком. В банке-пепельнице тлел окурок. Вадим напряг слух, но единственными звуками было дребезжание стёкол в рамах и гул в шахте лифта.

Совпадение. Полоумный старик, вероятно, звонил из другого конца города.

Вадим улыбнулся и взглянул на граффити, расплескавшееся от пола до потолка. Элементы картины сложились в единый рисунок, немало удивив. Вовсе не мазня, а вполне профессиональная работа предстала взору. Вон сосны, избушка на курьих ножках, солнышко с глазками. Скачущие по полю всадники… витязи. И трёхглавый дракон, и русалка в озере. На переднем плане — потешный колобок, созерцающий с холма причудливый мир. Художник сотворил качественную и воодушевляющую картину на тему русских сказок, но за годы фреска померкла, закоптилась. Почернела озёрная вода, садисты истыкали окурками Горыныча. В плевках, потёках, сигаретных метках, граффити представляло жалкое зрелище, но непоправимый урон нанёс доброхот-реставратор, который маркером обвёл все линии, окончательно угробив старание мастера.

— Миленько, — буркнул Вадим.

* * *

Вика обожала мужа, но втайне её бесило, что, сидя дома, он получает больше её. Вадим монтировал видео, попивая кофе, а она пахала на двух работах: с шести до девяти драила поликлинику, после девяти там же исполняла обязанности секретаря. Разве справедливо? Порой муж уговаривал её бросить ведро и тряпку, но оба понимали, что деньги не будут лишними. Квартира… не съёмная, а своя… с комнаткой для будущего ребёнка. Ради этой цели она готова просыпаться затемно.

И всё же обида была. Подруги в декретном отпуске опекались мужьями, а она горбатилась за копейки. Справедливо ли?

В подъезде пахло прогорклым маслом и пережаренным салом. Но на пятом этаже нюх уловил за табачной вонью аромат печёночного торта. Домохозяин Вадим, управившись с заказами, стряпал ужин.

«Малодушная дурочка», — упрекнула себя Вика.

Вспомнила из любимого поэта Хлебникова: «И войско песен поведу с прибоем рынка в поединок». Песни, радость, мечты — надёжное оружие против сутолочности, «рыночности» жестокого мира.

Задумавшаяся, Вика вздрогнула: справа от стены отпочковалась тень. Мужчина в спортивных штанах и запятнанной майке, лицо рыхлое и румяное, как вареник, как тесто, под которым проступает вишнёвая начинка. Мужчина курил, сунув руки в карманы. Сигарета осыпалась пеплом.

— Здравствуйте. — Вика заметила, что дверь семнадцатой квартиры приоткрыта. Значит, курильщик обитал напротив Мельников. — А мы — ваши соседи.

— Слышал. — Мужчина сверлил Вику взглядом из-под косматых сросшихся бровей. — Вы постоянно смеётесь.

Вика опешила.

— Постоянно смеёмся?

— Я — Серый. — Ни намёка на приветливость.

— Хм… приятно… Виктория. Мужа зовут Вадим. Сергей, вы сказали, мы постоянно смеёмся. Что бы это значило?

— Наверное, вам смешно. — Серый пожал волосатыми плечами.

— Вы слышите, что мы делаем дома?

— Здесь дрянная изоляция. — Он выдернул окурок изо рта и потушил о лестничные перила. Он выглядел, как человек, никогда не смеявшийся. Ни разу. — Я бы на вашем месте не шумел.

«Угроза? — поразилась Вика. — Воспринимать это как угрозу?».

Физиономия Серого была непроницаема, словно боковина новостройки, застящей кругозор.

— Мы не шумим, — возразила Вика с фальшивым спокойствием.

Серый уронил бычок в импровизированную пепельницу. Промахнулся. Не подобрал.

— На втором этаже арендовали квартиру ребята, — Серый облизнулся, — они шумели. Включали музыку. Это расстроило Маргариту Павловну.

— Кого?

— Управдом.

Серый прошагал к полоске бледного света из семнадцатой.

— Не смейтесь, — напутствовал он.

— Маргарита Павловна, — прошептал за ужином изумлённый Вадим. — Выходит, тот старик не ошибся номером.

— Они всё слышат. — Вике не понравилось, как прозвучала фраза.

— Отставить паранойю. — Вадим отхлебнул чай. — Ну услышали они взрыв смеха. И что? Хотим — хохочем до упаду, хотим — песни поём. И вообще… доедай и айда смотреть «Рика и Морти».

Его голос расслаблял, расслабляли его заботливые руки, фиалки на занавесках и чувство сытости.

— Но это, — притворно испугалась Вика, — означает… смех!

И они рассмеялись, а затем смеялись снова и снова.

* * *

Вадим сводил передачу для местного ТВ: «Дурацкие новости». И был в ударе.

Уволившись год назад с рекламного агентства, Вадим получил долгожданную творческую свободу. Не нужно торчать в офисе. Комп и кофе — всё, что необходимо для процесса. По секрету от жены он дрых до десяти, и отлично успевал с заказами. Доллары падали в копилку. Совсем скоро Вике не придётся ходить на две работы.

Настойчивая трель оторвала от монтажа.

Вадим прошлёпал в прихожую.

На пороге стояла худая женщина лет шестидесяти. С воспалёнными веками и слезящимися глазами, она тёрла платком кончик носа и воровато озиралась.

— Добрый день. Мы — ваши соседи…

«Мы?» — мысленно улыбнулся Вадим. Вспомнился золотой фонд цитат из кинофильма «Зелёный слоник»

— В доме стряслось горе.

Шутливые мысли сдуло ветром.

— Умер ребёнок, — сказала женщина.

— О, — Вадим поджал губы. — Мне жаль.

— Мы собираем деньги на похороны.

— Да, конечно. Погодите минутку.

Он сбегал за кошельком и принёс пятьсот рублей. Женщина сунула купюру в карман.

— Что произошло? — спросил Вадим.

— Мальчик болел, — произнесла женщина, сморкаясь в платок. — Его мать сказала, вы смеялись вечером. Малыш умирал, а вы смеялись.

Вадим онемел.

— Молодость бывает жестока, — изрекла женщина.

— Послушайте, — неуверенно начал Вадим, — мы ничего не знали о болевшем ребёнке. Если мы и смеялись, то в своей квартире, и это не запрещено законом, не так ли?

Женщина убрала платок и внимательно посмотрела на Вадима.

— Смеялся ли Иисус?

— Что?

— Иисус не смеялся, — подытожила женщина и растворилась в подъездном полумраке, оставив Вадима переваривать полученную информацию.

Лишь вечером он хватился пропажи. Из коридора исчезли без следа его ярко-красные кеды.

* * *

Новоселье отмечали с запозданием. В узком кругу: брат Вадима, лучшая подруга Вики. Играли в «Диксит», хрустели чипсами.

Даже деверю Вика не призналась, что работает на полставки уборщицей. Стыдно: в двадцать пять лет, при высшем образовании… При муже, хвастающемся заказами.

Захмелевшая, Вика вдруг сильно обозлилась на Вадима. Самодовольный бахвал. Кому ты чешешь про деньги? Брату, который жене автомобиль подарил? Ирке? У Ирки идеальный маникюр, а твоя супруга на карачках коридоры моет.

— Солнышко, ответь.

Вика отложила карточки, подумав, что Вадим и сам мог бы подорвать задницу. Вышла в коридор. Звонил синий стационарный аппарат хозяйки.

— Мельник на проводе.

— Вы смеётесь, — процедил старческий голос. Это было утверждение. Не вопрос.

— Э-э-э…

— Вульгарно, громко, по-хамски смеётесь!

— Знаете, что? — вспыхнула Вика. — Посмотрите на часы! Семь вечера! Не я проектировала ваш долбаный дом! Запаситесь берушами!

В трубке воцарилась тишина. Умолкли и гости. Обернувшись, Вика увидела, что они таращатся на неё из гостиной.

— Вы не понимаете, — уже без агрессии, почти жалобно, сказал старик. — Тут так нельзя.

— А отныне — можно! — она бахнула трубкой по рычагам.

Гадские лицемеры. Гадский подъезд! Три дня назад аферистка развела Вадима на пятьсот рублей и стырила обувь, но Вика спросила у Серого, и он не слышал ни про каких умерших детей. По дому слоняются воры, а старого пердуна волнует смех.

— Опять соседи? — спросил Вадим.

— Забейте. — Вика решительно села за стол. — Давайте весе литься.

* * *

За час до Викиного возвращения Вадим выскочил в магазин. Продуктовый словно катапультировался из советского прошлого, сильно пострадав при путешествии во времени. По залам гуляло эхо, запах гниющих овощей шибал в ноздри. Порченная картошка, турецкие жвачки, забытые марки пива в вино-водочном отделе. Дородные продавщицы зыркали враждебно, будто не одобряли красную-красную футболку покупателя.

Топая к дому, Вадим подмечал, насколько серо и бедно одеты прохожие. На каком рынке они берут свои тряпки? Нет, ясно, что кризис, санкции, но здешние жители, казалось, нарочно стремились слиться с бледными улицами. Женщины не помадили губы, мужчины сутулились и буравили взорами растрескавшийся, обгаженный голубями асфальт. Даже собаки на поводках были исключительно серыми, мелкими и нездоровыми с виду.

«Уехать бы к чёртовой матери в Москву», — размечтался Вадим.

Студентом он верил, что покорит столицу. И покорил бы, не повстречай Вику. Жёны, какими бы ни были дорогими, всегда балласт. Всегда синица вместо небесного журавля.

Мысль — такая нетипичная для любящего Вадима — поразила. Точно надиктованная извне. Этой нищетой, этой разрухой.

На этаже курил Серый. Кивнул мрачно, руки не подал, да Вадим и не настаивал.

— Вы надолго к нам? — спросил Серый в спину.

Вадим обернулся.

— К вам — это куда?

— В дом. В Сиротку.

— Надеюсь, нет. Это не тот райончик, где я хотел бы растить детей. Не знаю, понимаете ли вы.

Вадим чувствовал своё превосходство над соседом. Интеллектуальное, физическое. Он был молод, активен, умён, охоч до жизни. С красивой женой, с планами на будущее. А что Серый? Серый и есть. Хилый, закопчённый, как персонажи подъездной фрески, не то холостяк, не то вдовец. Ему лет сорок от силы, а кажется, все шестьдесят.

— Дети тут плохо растут. — сказал задумчиво Серый. — Что-то такое в почве. В девяностые — ты вряд ли застал — на месте района росла лысая роща. Как её вырубали, нашли кости в земле. Зверей и птиц, целое одеяло тех костей.

— А что такое «Сиротка»? — спросил Вадим.

— Дом наш. Его для сирот построили. После школы-интерната они здесь получают жильё.

— Тогда ясно. — Он подумал о затрапезной одёжке прохожих и ощутил стыд. Высокомерие — не самая хорошая черта.

— Удобно, — сказал Серый. — Никому не нужны, никто не хватится.

— В смысле?

— В коромысле, — осклабился Серый. — Жили у нас одни… хохотуны. Маргарита Павловна намучалась с ними. Хватились их, думаете?

— Они… пропали?

— Они съехали, — сказал Серый, затягиваясь.

* * *

Из колонок Леонид Фёдоров пел песню на стихи Хлебникова. Вику очаровывал детский слог Велемира. Любовь к поэзии привила мама, а вот муж ни черта не разбирался в стихах.

«Надо же было, — шутливо думала Вика, — втюриться в технаря».

Солнце подрумянивало отнюдь не аппетитную корку бетонного пирога. По комнате мельтешили солнечные зайчики, пахло разогретым гудроном.

Законный выходной Вика проводила в кровати, скроля новостную ленту. Не хватало ей ещё убирать квартиру по субботам. Вадим ушёл выпить с друзьями, и она наслаждалась одиночеством.

В тесноте, да не в обиде, — говорит народ. А Вике иногда на стену лезть хотелось от тесноты.

Группа «АукцЫон» исполняла «Боэоби». В дверь позвонили, Вика поднялась с постели, запахнула халатик.

«Рановато для гуляки Вадима».

В глазке было темно.

— Кто? — спросила Вика.

— Мельник Виктория Юрьевна? — незнакомый мужской голос.

— Да.

— Откройте, пожалуйста.

Тревога кольнула. В голове закружились нехорошие мысли. Что-то случилось с Вадимом? С мамой?

Вика отщёлкнула замок. В дверное полотно ударили так, что оно отскочило, стукнув по плечу. Вика взвизгнула. Грузная фигура перешагнула порог. Дверь захлопнулась. Лицо визитёра скрывала вязанная балаклава.

— Помогите! — закричала Вика.

Тонкие стены. Плохая изоляция. Соседи должны услышать.

— Полиция! Помогите!

— Тише, — сказал мужчина, блеснув золотым зубом.

От ужаса болезненно сжался желудок.

Громила оттиснул на кухню. Во всём чёрном, с чёрными колючими глазами в прорезях маски. Громче запел Фёдоров.

— Что ж, деточка, кредитов набрали, а возвращать кому?

Вика всхлипнула. Мозг с трудом обрабатывал сказанное. Кредиты… коллекторы…

— Мы не брали никаких кредитов, — прошептала Вика.

— А банк говорит иное. И я ему верю. Сядь. — Коллектор кивнул на стул. Вика повиновалась.

— Сядь и сиди, — сказал громила.

* * *

Вика рыдала на кровати, а Вадим носился по квартире из угла в угол, брызгая слюной.

— Как ты подумать могла??

— А что мне думать? — отчаянно воскликнула Вика. — Что он квартиры перепутали?

— Нет у нас долгов, — отрезал Вадим. — И чёрта с два он — коллектор.

Ублюдок, вторгшийся в квартиру, не тронул ни компьютер, ни деньги. О долларах в первую очередь подумал Вадим, когда ему позвонила заплаканная жена. Ублюдка не интересовало обогащение. Единственная вещь, которую он унёс, застращав Вику — пёстрая душевая шторка. И это походило на безумие.

— Тогда откуда он знал моё имя?

— Его натравил на нас кто-то. Чтобы запугать.

— Удалось! — Вика помассировала плечо. На коже распускался синяк — мерзавец ударил её дверью, врываясь.

— Ах вы твари! — Вадим выбежал в подъезд, не реагируя на возгласы Вики. Долго трезвонил Серому, потом взлетел по лестнице. Художник, рисовавший колобка, поработал и на шестом этаже. Здесь богатыри выходили из волн под предводительством дядьки Черномора. Фреска была исчёркана фломастерами, исполосована корявыми свастиками, оплёвана с такой ненавистью, что Вадим на миг забыл о чудовищном инциденте. Опомнившись, он заколотил в дерматиновую обивку двадцатой квартиры.

Зашаркало, заскрипело, дверь отворилась, щель дыхнула несвежим запахом. Сгорбленный старикашка возник в проходе.

— Чего?

Вадим узнал голос. Вот кто звонил им с возмутительными претензиями.

— Вы слышали крики из квартиры под вами? — Вадим обошёлся без приветствий.

— Ничего я не слышал.

— Значит, смех вы слышите прекрасно? А как зовут на помощь — глохнете, да?

— Не слышал, — настаивал старик. И внезапно выдал, словно оправдываясь:

— Я — сирота.

— Вот из-за таких, как вы… — Вадим не закончил мысль, махнул рукой и промаршировал прочь.

У лифта дежурила незнакомая толстуха. В сером шерстяном платке, словно слепленном из паутины и пыли. С уродливой бородавкой на щеке.

— Что за крики? — строго спросила она.

— Нас ограбили. — сказал Вадим. — Вы что-нибудь слышали? С какого вы этажа?

— С первого. Я управдом.

— Маргарита Павловна? — щёлкнуло в голове.

— Наслышаны? Как и я о вас. — Она смотрела осуждающе. У Вадима от гнева покраснели уши.

— Что бы это значило, а?

— Жильцы жалуются на вас.

— Кто же? — подбоченился Вадим.

— Да все. Вы смеётесь…

Она не сказала: «громко». Не сказала «по ночам». Она словно обвиняла Мельников в том, что они умеют смеяться. Нонсенс. Сумасшедший дом!

Из квартиры высунулось зарёванное личико Вики.

— Прикрой дверь, — попросил Вадим раздражённо. Посмотрел на Маргариту Павловну. — Сегодня к нам вломились какие-то подонки. Нас дважды грабили в вашем подъезде.

— И что же пропало? — на губах управдома не было улыбки, но Вадим заподозрил, холодея: над ним глумятся.

Да, что собственно пропало? Старые кеды и душевая шторка?

— Пропали вещи, — извернулся он.

— И как вы намереваетесь поступить? Вы же не станете звонить в полицию?

— Почему это — не стану?

— Потому, — с нажимом сказала Маргарита Павловна, — что мы здесь ценим тишину. И не поощряем тех, кто привлекает внимание.

— О, — ухмыльнулся Вадим, — тогда у меня для вас сюрприз.

И он оглушительно, от злости, хохотнул.

Хах!

* * *

Телевизор транслировал местный канал. Ведущий «Дурацких новостей» вещал, откровенно усмехаясь. Красная поролоновая насадка микрофона напоминала поролоновой клоунский нос. Фоном служила закопчённая подъездная фреска.

— Кража века — иначе не назовёшь. Проделки иллюминатов или тихое помешательство? Специалисты спорят. В доме сорок коллектор-шизофреник украл душевую шторку…

Мельники переглянулись и хлопнули ладошками.

Идея обратиться к телевизионщикам осенила Вику. Надежды на полицию не было никакой. Прибывший наряд едва сдерживал улыбки (что-что пропало?), и Вика решила:

— А давай посмеёмся сами над собой! Покажем, что мы оценили юмор.

Совсем недавно испуганные и разъярённые, во время интервью пострадавшие шутили и ёрничали, описывая клептомана. Шикарный материал для «Дурацких новостей»…

— Мы их сделали. — сказал Вадим.

— Их? Кого?

Трель дверного звонка заметалась по квартире раненной ласточкой.

— Их, — поднял палец Вадим.

Вика проследовала за мужем в коридор. Прикусила губу, увидев, что он подобрал гантели — импровизированное оружие против теоретического врага. А кто был этим врагом? Сговорившиеся соседи? Кучка психопатов?

Вадим спрятал гантели за спиной и открыл дверь. В коридорном сумраке стояла тощая женщина с нечёсаными волосами. По носовому платку Вика узнала тётку, намедни обогатившуюся на полтысячи.

— Кто-то снова умер? — саркастически поинтересовался Вадим.

— Нате! — Тётка ткнула в Вадима замусоленными купюрами. — Ваши деньги. Тут четыреста. На сто рублей я свечки в церкви поставила за упокой.

Вадим был явно сбит с толку.

— Не обязательно…

— Берите, берите. Ничего уже не исправить. Я как лучше хотела.

Избавившись от денег, она отряхнула руки.

— Маргарита Павловна очень, очень сердита.

— Нам как-то начхать. — сказал Вадим. — А что вы про свечки говорили?

— Дети погибли, — тётка потупилась в пол, — такое горе.

Шатаясь, как пьяная, она поковыляла к лифту. Выглянув из квартиры, Мельники засекли курящего у фрески Серого.

— Дети погибли, — невыразительным голосом сообщила тётка Серому, а он понимающе хмыкнул.

Тётка вызвала лифт и укатила вверх. Вика подумала, что на один квадратный метр здесь слишком много психов.

— Что за дети? — спросила Вика соседа.

— Нет никаких детей, — ответил он, выдыхая дым. — Просто, пока думаешь о смерти — ты сливаешься с пейзажем. Тебя не заметят.

— Мимикрия? — улыбнулся Вадим. И не встретив ответной улыбки, поманил жену в прихожую.

— Они будто актёры в каком-то театре абсурда. — сказала Вика.

Вадим смотрел обалдело на смятые купюры.

— Может, это секта? — предположил он.

— Секта грустного смайлика.

Вадим уставился на жену и нервно хохотнул.

— Предлагаю скачать Луи Си Кея. — сказала Вика. — «Клинику», «Вашу маму» и «Блудливую Калифорнию». Устроим грустному смайлику грандиозный бадабум.

* * *

Пришелец Альф боролся с оконной рамой, когда в дверь постучали. Нахмурившийся Вадим хлопнул по пробелу. Оборвался закадровый смех, и Альф застыл на мониторе.

Тук. Тук. Тук.

Равномерное постукивание. Скрип поворачивающейся дверной ручки.

— Какого чёрта?

Вика подобралась в постели. Прикроватные часы мигали четырьмя нулями.

— Не открывай.

— Они слышат, что мы дома.

— Всё равно. Мы разозлили их, позвав телевидение. Не открывай.

Вадим погладил жену по плечу.

— Мы платим за аренду. Мы — законные жильцы этого дома. И имеем право приглашать сюда хоть труппу акробатов.

От очередного постукивания зрачки Вики расширились.

— Вызови полицию, — прошептала она, цепляясь за мужа. Вадим мягко отстранился.

— Я разберусь.

Он встал с кровати, и в этот момент свет погас. Умолк гудящий на кухне холодильник. Лишь ноутбук был окошком из мрака в фальшивый мир старенького сериала. Мельники нащупали телефоны. Дисплеи озарили их восковые лица.

— Щиток на этаже, — зашептала Вика испуганно. — Они выключили электричество.

В черепных коробках роились ужасные мысли и куски фраз.

«Жили тут одни… хохотуны… думаете, их хватились?»

Световой кокон — телефон Вадима — поплыл в коридор.

Что-то чёрное промелькнуло за окном. Точно полотно, несомое ветром.

— Вадик…

Ручка тряслась под напором ночных посетителей.

Вика пошла к оконному прямоугольнику. Ноги подгибались. Упёршись в подоконник, она выглянула наружу. Там, омытый лунным светом, висел истинный хозяин этих земель.

Где-то далеко зазвонил телефон, но Вика даже не моргнула.

В дверь уже не стучали: скребли.

— Алло! — рявкнул Вадим.

— Мы пытались, — скорбно проговорил старик. — Пытались вам объяснить.

— Объяснить? Что объяснить?

Вспотевшая рука стиснула гантели.

— Они реагируют на смех. На яркие и блестящие вещи. Мы предупреждали: нельзя сдавать квартиры здесь, но обычно те, кто въезжают, они сами чувствуют. Даже если ничего не знают… интуитивно… люди выбрасывают цветастую одежду и стараются не смеяться… и всё хорошо…

— Вы бредите, — скривился Вадим. Во тьме он смотрел на дверь, на ходившую ходуном ручку.

Вика смотрела на хозяина.

Чёрное пятно распласталось по торцу соседнего здания. Гигантское кожистое нечто, саван, крылья летучей мыши. У пятна была голова, абсолютно круглая, с острыми ушками Бэтмена.

Вика подумала, что секта грустного смайлика вызвала из преисподней эту тварь, это воплощение печали, трепыхающееся на бетонной стене. Леденея от страха, она отступала вглубь гостиной, а чудовище медленно поворачивало круглую голову.

— Мы хотели помочь вам, — причитал старик в трубке. — Сын Маргариты Павловны забрал у вас шторку — иногда это срабатывает — закопать в поле яркий предмет, откупиться…

Что-то крупное ударило в дверь.

— Но вы смеялись и смеялись, смеялись и смеялись…

«Смех», — подумала Вика, массируя виски. Ему не нравится смех, как вампирам не нравится чеснок.

Сбрасывая оцепенение, она метнулась к книжной полке. Походя шлёпнула по клавиатуре, запуская сериал. Пятно, отклеившись от бетонной стены, плавно порхнуло на карниз. Крылья облепили стекло. Периферийным зрением Вика увидела чёрное рыло, льнущее к окнам. Гладкая морда, жёлтые плошки глазищ.

За дверью шуршало и трещало, будто кто-то прогрызал путь в квартиру сквозь дерматин и древесину.

— Прекратите! — завопил Вадим.

— Люди исчезают, — сказал старик. — Каждый год, постоянно… а когда мы переезжаем… их власть распространяется на наши новые дома и районы.

Сияние телефонного дисплея скользнуло по корешкам. Вика выдрала нужную книгу — томик Хлебникова. Распахнула на первой странице, подсветила.

Язык едва ворочался во рту.

— О, рассмейтесь, смехачи! — продекламировала она, как молитву. — О, засмейтесь, смехачи!

Глаза за стеклом потускнели. Подбодрённая, расхрабрившаяся, Вика повысила голос:

— Что смеются смехами, что смеянствуют смеяльно… О, засмейтесь, усмеяльно!

Альф на экране гонялся за котом Счастливчиком. Повизгивала студия.

Вадим запоздало подумал, что так и не позвонил в полицию.

Дверь выломалась внутрь коридора лепестками разрушенного полотна.

Стекло разлетелось на куски, впуская ночного гостя.

— Они пришли, чтобы смеяться вместе с вами, — сказал старик, но Вадим уже не услышал.

Вика выронила книгу, заслонилась руками. Тварь на подоконнике разинула зубастую пасть и захохотала.

Хмурые жильцы одинаковых домов укутались поплотнее в свои печальные сны.

Гнев

В пятницу Витя Погодин опоздал на работу. Спал ужасно: до рассвета ворочался, думая о предстоящей поездке домой. Потом мучили кошмары — в них была чёрная обшарпанная дверь с дерматиновым покрытием, и под дерматином что-то шевелилось, будто там кишели опарыши или змеи.

У проходной караулил заместитель директора Щекачёв. Перебегал взглядом с сотрудника на циферблат часов. Вытянутое толстогубое лицо, помесь лошади и поэта Пастернака, выражало крайнюю степень озабоченности.

— Беспокоюсь о вас, Виктор, — сказал он, перегородив Погодину путь. — Вы припозднились на двадцать минут, второй раз за неделю. Что-то не так дома? Здоровье как, сон?

Погодин изо всех сил старался не морщиться. Щекачёв в его дешёвом костюмчике с подкладками для ширины плеч, и в белых, наверняка же до середины икр, носках, вызывал непреодолимую и щедрую ненависть.

— Извините, Альберт Михайлович, — выдавил Погодин, — впредь не повторится.

— Не извиняйтесь! Я-то понимаю, я на вашей стороне. Дело молодое. Сам в ваши годы…

Щекачёв был старше Погодина на пять лет, в сентябре отмечали его тридцатилетний юбилей, и ни у одного служащего не нашлось для Альберта Михайловича искренних добрых слов.

«В мои годы, — подумал Погодин хмуро, — ты был убогой шестёркой на должности «подай-принеси», и с тех пор мало что изменилось».

— Но босс… — завёл Щекачёв традиционную песню. — Ты его знаешь, застукает, всем влетит.

Собственные деспотические инновации он подписывал именем мягкотелого директора. И мстил за любой просчёт: злобно, как мстят только школьные изгои, отщепенцы, дорвавшиеся до маломальской власти. Бедный Ринат Фатичев, вполголоса подтрунивавший над Щекачёвым на корпоративе, был уволен в течение месяца. Не помешало и то, что у Фатичева больной ребёнок, а с вакансиями нынче туго.

— Урод, — сказал Погодин, входя в кабинет. Коллегам не нужно было уточнять, кого он подразумевает. Классическую сценку «Щекачёв и его крепостные» они лицезрели из окна.

— Это цветочки, — вздохнула Божена Долгушева, красивая брюнетка с восточными глазами. — В понедельник он попросил меня остаться после шести и втирал про перспективность моего проекта и карьерный рост. И в декольте мне косил, брр.

Она поёжилась в своей меховой жилетке.

— Скоро директор в отпуск уйдёт, — вставил кто-то. — Стукачёв совсем озвереет. И.о., блин. УО!

Погодин сел за компьютер, поигрывая желваками.

— При Сталине ему б цены не было. Комсомольский активист. Костюм этот, где он его откопал? Ну да, мама купила, конечно. Мамочка от Альберта без ума. Как наш Альберт покакал сегодня? Жиденьким покакал, мама, комочками.

Он осёкся, увидев, что Божена больше не улыбается, а смотрит поверх его макушки. Повернулся. Щекачёв пасся у резервуара с водой. Физиономия бледная, лишь пурпурные пятна расплескались по щекам. Исподволь ухмыльнувшись, Щекачёв покинул кабинет. Божена сочувственно ойкнула.

— Чёрт, — простонал Погодин.

Он переехал в столицу из провинции. Молодой, не глупый, перспективный, с громадьём планов. Чуть поднажать, и можно забирать с собой сестру. Но прошло полтора года, и сестра поменяла двухкомнатную квартиру в центре захолустья на однокомнатную там же, и давно не тешила себя надеждами. В съёмной комнатушке вечерами телевизор объяснял про кризис, санкции и курс валют — ничего удивительного, что ему начали сниться кошмары. Но Погодин не отчаивался. Если вон даже Фатичев, чья пятилетняя дочь облысела от химиотерапии, не унывает, — а ему-то и вовсе грешно.

В перерыве позвонил Юле.

— Ждём, — сказала сестра. — Пирог испеку, по маминому рецепту.

— Ну, чего ты утруждаешь себя. Я бы здесь купил…

— По маминому рецепту в магазине не купишь. И новоселье всё-таки, надо отметить.

Она продиктовала адрес. На душе стало тоскливо. Это же окраина, он по ней пацаном гулял, среди каркасов недостроенных высоток.

Всплыл в памяти сон, чёрная дверь, её ткань вздымается и опадает, и из рыбьего глазка струится красное…

— До вечера, — попрощался он с Юлей. И поймал на себе взгляд Щекачёва.

«Я с тобой поквитаюсь, сосунок», — грозил заместитель директора безмолвно.

«Если меня выпрут, — кисло подумал Погодин, — мне некуда будет возвращаться».

Рабочая неделя близилась к завершению, когда Альберт Михайлович вошёл в кабинет. Приторно улыбаясь, посматривая в мониторы.

— Умница, — похвалил Божену и задержал ладонь на её плече. Судя по скривившемуся рту, девушка боролась с желанием смахнуть руку Щекачёва, как смахивают таракана.

Добрался до Погодина. Угрюмая тень перечертила компьютер. Покашливание с нотками сомнения, приторный запах одеколона. Что-то из рекламы «наш парфюм придаст вам мужественность».

— Я боюсь, Виктор, вы напутали с графиками, — произнёс Щекачёв.

— Да нет же, всё верно.

— Увы, увы. — Разочарованное цоканье языком. — Распечатайте для меня проект. Я переговорю с боссом, рассудим, как усовершенствовать вашу работу.

Голова Погодина поникла.

Уже в электричке он грохнул кулаком по сиденью:

— Ублюдок!

Полегчало.

Малая родина приветствовала осенним дождём. Когда-то он излазил город вдоль и поперёк, от комбината к комбинату. Изучил каждый двор. В детстве воображал себя путешественником, в юности — этнографом, книгу мечтал издать, по городским легендам. Легенд хватало: о призраках микрорайона Речной-4, о демонах закупоренной шахты, о затопленном немецком танке на дне Тигриного озера.

Очередная запись в альбоме несбывшихся мечтаний.

Городские окраины почти не изменились. Груды щебня, ржавеющие на автостоянке машины. Мрачные типы с двухлитровыми баллонами крепкого пива. У магазина с ироничным названием «Центральный» старушка-божий одуванчик продаёт вещи для грудничков; на одёжке не отстиранные бурые кляксы.

Сестрина пятиэтажка.

Юля встретила в прихожей с сыном на руках. Погодин чмокнул сестру в щёку, малыша — в нежнейший пушок на темечке. Вручил подарки.

Юля обвела взором убранство квартиры.

— Так вот и живём, — сказала смущённо.

Продавленный двумя поколениями диван, кроватка, манежик, игрушки, телевизор, на кухне в углу — принтер и ноутбук. Когда Витю Погодина окончательно отторгнет столица, будет спать в ванне, как герой Евгения Леонова, постелив пальто. А летом — на балконе. Сказка!

— Скромно и со вкусом, — оценил Погодин. — Не хуже, чем в Европе.

— Пошли есть, врун, — ущипнула его сестра.

Он водрузил на обильно сервированный стол бутылки «Джека Дэниэлса» и красного марочного вина. Под горячую еду жаловался на вредное начальство. Сестра ни на что не жаловалась, всё в её жизни было хорошо. А что денег нет, и папаше на ребёнка плевать, — бывает, справимся, образуется.

Племянник, демонстрируя новоприобретённые навыки, расхаживал по кухне, и цеплялся то за маму, то за дядю Витю. Виски согревало.

Курить сестра разрешила на балконе. Он вышел, шаркая тапочками, чиркнул зажигалкой.

— Ни фига себе, — прошептал сквозь стиснувшие сигарету губы.

В низине, за Юлиным жильём, темнело длинное деревянное здание. Оно зарылось в овраг, притрушенное листьями, невероятно старое. Два этажа, плоская, крытая жестью крыша. Слепые окна с зубастыми осколками стёкол. В последний его визит сюда в деревянном чудовище обитали люди, чахоточные завсегдатаи зон, промышляющие героином цыгане. Теперь и они бросили дом. Здание походило на гроб из затопленной подземными водами могилы. Гнилой гроб.

С чёрной дерматиновой дверью одной из квартир на втором этаже…

— Ну и сосед у тебя, — сказал Погодин.

Юля непонимающе заморгала.

— Барак. Я считал, его снесли сто лет назад.

— Обещают! — фыркнула Юля, помешивая в кастрюле кашу для сына. — А он — хоть бы хны, стоит, где стоял. Бесплатный отель для бомжей, — она нахмурилась и добавила:

— Но в нём и бомжи ночевать брезгуют.

— Или боятся Тролля, — улыбнулся Погодин, болтая в стакане алкоголь.

— Кого?

— А ты не слышала? Школьниками мы называли барак «домом Тролля». В честь маньяка, который в нём жил.

— Ну, спасибо, братик, — хмыкнула Юля. — Именно то, что мне хотелось узнать на новоселье.

— Так когда это было! И ты же у меня смелая. Бесстрашная суперсестричка. Помнишь, как полезла меня из Тигриного озера вытаскивать?

— Спрашиваешь! Ты, дурачок, танк нырнул искать.

— А он есть, танк-то.

— Паша и тот с тебя смеётся. Дядя у нас с приветом, ага?

Через час, получив свою порцию поцелуев, племянник был торжественно переправлен в кровать. Юля убрала еду и устроилась напротив с бокалом вина.

— Ну, рассказывай про Тролля своего.

— Да что рассказывать, — пожал он плечами, ощутив вдруг холодок. — Орудовал здесь в лихие девяностые. Дрол у него фамилия была. Александр Дрол.

— Людоед! — щёлкнула Юля пальцами. — Я помню его фоторобот на столбах. Жуткий такой, он мне ночами снился. И мама запрещала со двора выходить.

— Его в девяносто пятом, вроде, арестовали. Он покончил с собой до суда.

— Слава Богу, — заключила Юля.

— Ага, — пробормотал Погодин, глядя в стакан. — Легенда была. Чтобы наказать кого-то, сильно наказать, нужно его фотографию оставить под квартирой Тролля.

— Наёмный убийца с того света? — без тени улыбки произнесла Юля. — И что, оставлял кто-то фотографии?

«Да», — выдохнул Погодин всеми своими порами.

— А мне почём знать? — сказал он вслух.

Они посидели ещё немного. Юля допила вино, зевнула:

— Ты меня прости, братик, пойду я спать. Умаялась за день.

— О чём речь! Отпускаю с миром.

— Так. Сейчас постелю матрас, одеяла. Интернет в твоём распоряжении, кури в форточку. Рада, что ты приехал.

Он смахнул невидимую слезу, а она показала ему язык.

Лампочка под потолком чужой кухни давала тусклый желтоватый свет. За окнами перекатывалась темнота и бряцала водосточная труба. Кран цедил в рукомойник настырное «кап-кап-кап».

«А я ведь почти стёр тебя из памяти, Коля», — обратился он к прошлому, как к мальчику-одногодку с угреватыми щеками.

Нахохлился над ноутбуком. Отвлечься, расслабиться…

В ленте новостей котики, задницы и мемы. Кто у нас он-лайн? Чернявский, Самонин, Долгушева.

Он навёл курсор на аватарку Божены. Написать бы, да о чём? В офисе она дружелюбно, без флирта, общается с ним, но большего явно не позволит — птицы разного полёта. Статус «влюблена» — он живо представил стереотипного качка в голде. Или в столице уже не говорят «голда»?

Пролистал альбомы в поисках фаворита — «Турция 2014». Там внушительные прелести Божены норовят выпрыгнуть из умопомрачительного белого купальника, а на тридцать втором фото соски выпирают из-под материи

(из-под дерматина)

как

(черви или змеи)

напёрстки.

Он вытер внезапно увлажнившийся лоб.

— Чушь, — пробурчал. — Дядя с приветом.

Улыбнулся и выбрал альбом «Новый Год, корпоратив». Палец левой клавишей мышки выбивал азбуку Морзе. Задерживался на тех фотографиях, где была Божена. В синем платье с обнажённой спиной.

Грёзы о сотруднице обволокли, и морда Щекачёва воспринялась как трупик насекомого в изысканном деликатесе.

— Ах ты чмо, — осклабился Погодин.

Щекачёв обычно мялся в стороне от веселья, напряжённый, высматривающий. Вот и здесь он был запечатлён в гордом одиночестве, затравленный и жалкий. Пустой стул сбоку — начальник отлучился. В руке бокал с минералкой. Альберт Михайлович, естественно, не пьёт спиртное.

И, к гадалке не ходи, прокручивает в вытянутом своём черепе фразу из тренинга для идиотов: «я самый красивый и успешный». Нет, «ты самый красивый и успешный», в третьем лице о себе, конечно.

Зубы Погодина клацнули о кромку стакана.

Он приоткрыл окно и закурил.

Барак, который не могли демонтировать, лежал в яме, в разрытой могиле. Пронизанный сквозняками, чёрный, страшный.

Да, страшный, особенно если вам двенадцать, и вы идёте по его ступеням, стараясь не касаться ни стен, ни перил, и дверь вырастает, дверь ждёт, и что-то ждёт за ней, всегда ждало. Притаилось, сгорбилось, когти царапают воздух нетерпеливо. В вашем дрожащем кулаке — подарок для Тролля, крошечный, с ноготь, гладкий на ощупь лоскут, кусочек школьной фотографии, ненавистное лицо, пиратская метка.

Коля Касьянов по прозвищу Касьян. Хуже него разве что Тролль, но троллей не бывает, а Коля бывает, с прыщавой рожей своей и гиеньим смехом.

Второгодка, он перешёл в Витин пятый класс, и школа превратилась в ад. От неуправляемого ученика страдали все, но Погодин был любимчиком Касьяна.

— Эй, Погода, что-то ты сегодня мокрая.

Подсечка, и он окунает Витю Погодина в лужу. И не просто окунает, а…

Во рту появился привкус грязной дождевой воды.

Про «дерьмовую погоду» лучше не вспоминать.

Два года унижений. А потом…

— Потом я убил его, — прошептал Погодин.

«Не ты, — воспротивился здравый смысл. — Касьянов лазил по стройке и упал на арматуру. Не думаешь же ты, что…»

Погодин резко захлопнул окно и прислушался стыдливо: не разбудил ли малыша? Но в квартире было тихо, лишь капал кран и ухало в трубах.

— И откуда кому знать, проживал ли там маньяк вообще? — задал Погодин скептический вопрос и вбил в «Гугле» фамилию Дрола.

Проживал — чёрный дом с плоской крышей был на первой же странице.

«Серийный убийца терроризирует город».

«В лесополосе обнаружена шестая жертва маньяка, семнадцатилетняя студентка кулинарного училища».

«Ритуальные убийства? Садист из лесопосадки вырезает на трупах сатанинские символы».

«Отсутствовала нога… Удалены мягкие ткани…»

И развязка:

«В квартире при обыске найдены части тел, которые психопат употреблял в пищу».

Убийца пойман, им оказался безработный Александр Дрол, 1949 года рождения. Фотографии бритого под ноль мужика. Неряшливые, грубые черты. Широкая полоса рта, глубокие носогубные складки. Глаза навыкате, круглые, будто лишённые век.

«Покончил с собой в изоляторе, ногтями вскрыв аорту…»

В разделе видео — передача «Криминал» местного телеканала и двухминутный ролик «Следственный эксперимент».

Щелчок, и на экране зарябил чёрно-белый лес, мачты деревьев. Припорошенная снегом прогалина. Опера, упакованные как японские ниндзя, и понятые. Между ними, в лыжной шапке и бушлате, Дрол — он на голову выше милиционеров, настоящий великан. Странно удлинённые кисти схвачены наручниками.

— Ну и урод, — прокомментировал Погодин.

И волосы встали дыбом. Точно услышав что-то, Дрол посмотрел в камеру, прямо на Погодина посмотрел круглыми безумными бельмами.

— Я сделал это, — сказал он грудным голосом.

Погодин нервным рывком закрыл вкладку с видео. На мониторе вновь возникло фото Щекачёва. Ну, всяко приятнее, чем пялящийся в упор великан-каннибал.

Погодин раздражённо оттолкнул от себя мышку. В висках стучала кровь.

Да что со мной…

Слева монотонно зажужжало, и он подскочил от неожиданности.

Воззрился удивлённо на принтер. Серая коробка мигнула лампочками, погудела и выплюнула тёплый листок.

Распечатанная фотография Стукачёва. Карикатурного, идеально мерзкого Альберта Михайловича.

— Ничего сверхординарного, — сказал Погодин. — Нечаянно запустил принтер.

Дыхание спёрло, и кухня не на шутку расшумелась: буйным эхом в трубах, капаньем крана, урчанием холодильника и тиканьем часов. Захотелось глотнуть свежего воздуха, отфильтровать плохие мысли.

Он выбросил распечатку в мусорное ведро, помешкал, извлёк обратно. Сунул в карман куртки — избавлюсь от неё на улице. Зашнуровал ботинки в подъезде.

Почтовые ящики на первом этаже были загружены иеговистской макулатурой. Несколько брошюр осыпались, он прочитал на цветастой обложке: «Гнев приведёт к Сатане».

Как мило.

Ветер отрезвил, утихомирил разыгравшуюся фантазию.

Погодин пересёк детскую площадку и замер на краю оврага. Вниз убегали ступеньки, частично мощённые досками, частично вытоптанные в земле. Барак топорщился пристройками, обвисшими карнизами, ставнями и козырьками. Скрипел, и в скрипе его Погодину чудился вызов: а слабо в гости зайти, как тогда, в детстве?

Не слабо.

На секунду, и сразу назад. Маленькое ночное приключение.

Подумалось мельком, что и ухватись он за столб, ноги бы несли на скрипучий зов. Мимо изгороди, по заросшему сорняком пустырю, в тёмное чрево подъезда.

Запах гниющего дерева, слякоть, хлюпанье. Погодин нашёл в телефоне фонарик и высветил липкие стены. Что-то похожее на мокриц копошилось в зазорах. Пятерня нащупала карман, шелестящий листок.

Лестница застонала.

Сейчас фонарик уткнётся в чёрный дерматин, в пучащуюся ткань, словно с изнанки на неё напирают лицом, чудовищной личиной, и глазок становится глазом существа…

Но луч свободно провалился в черноту. Дверное полотно исчезло. За пустым проёмом вырисовывалось жилище Тролля.

Оправдываясь любопытством, он переступил порог. Ковырнул фонариком темноту. Замшелые стены, дряхлый настил.

«Какого чёрта я тут забыл?» — взъярился он на себя. Скомкал распечатку и швырнул через плечо. Двинулся к выходу.

Луч хлестнул по коморке в конце коридора. Озарил ржавое металлическое корыто и надтреснутое зеркало. Погодин оцепенел.

Стены ванной были практически не видны за слоем фотографий. Их носили сюда годами: большинство портретов выцвели до рыжих абстракций. Десятки, сотни лиц, мужчин и женщин, школьников и даже годовалых детей. Тех, кому завидовали, желали горя, кого ненавидели настолько, чтобы явиться в логово Тролля и пришпилить к коллажу их снимки. Стена ярости, вот что это было.

Давясь кислой слюной, Погодин вышел из коморки.

«Достаточно исследований», — подумал он, шагая к подъезду.

В дальнем углу захихикало.

Фонарик впился в источник звука. Тьма пожрала свет. Кокон мрака в углу снова хихикнул: так хихикает заклятый школьный враг. Или двенадцатилетний мальчишка, которого обрекли на смерть, отдали в лапы Тролля.

Погодин крутнулся на носках и заметил приближающуюся фигуру.

— Братик?

— Юлька!

Он обнял сестру.

— Как ты здесь очутилась?

— Я проснулась, а тебя не было. Увидела в окно, как ты идёшь к бараку. Как лунатик… Я звала тебя с улицы…

— Я не слышал. — Он поцеловал её в висок. — Зачем ты шла за мной, глупая?

— Я подумала…. Подумала, что ты можешь сделать что-то дурное.

— Да, — сказал он. — Да, так и есть.

До утра они просидели на кухне, грея ладони чайными чашками и болтая. О детях, работе и перспективах, но не о чёрном доме, нет.

Гуляли по парку днём и смеялись, когда Паша начинал приставать к уличным музыкантам. Ели сладкую вату и пили молочные коктейли.

Попрощались вечером; он обещал приехать в ноябре.

Загремела электричка…. Прочь от малой родины, сестры и стены гнева в коморке заброшенного барака.

Всё воскресение он провёл на кровати, читая журналы. Мерно бубнил телевизор, транслировал российский сериал. Веки склеивались.

Остроты героев перемежались закадровым смехом.

Хихиканьем гиены.

Погодин уронил журнал.

Коля Касьянов стоял у телевизора. Волчий оскал от уха до уха, впрочем, ушей у него не было, как и губ, и носа. Со скул свисали клочья серой шкуры. Если смерть Касьяна и была трагичной случайностью, после похорон, в гробу, Тролль съел его лицо.

— Привет, Погода, — булькая гноем на букве «п», произнёс Касьян. — Он сделает это.

Обглоданный до кости палец указал куда-то за спину. Погодин оглянулся.

В кресле, едва вмещаясь, восседал Александр Дрол. Круглые глаза умалишённого буравили Погодина, они напоминали половинки теннисного шарика, влепленные в глазницы, глаза хамелеона.

В руках Дрол держал голенького ребёнка. Ребёнок хныкал и вырвался. Жёлтые ногти Дрола скользили по нежной коже.

Погодин узнал Пашеньку, своего племянника.

Закричал истошно.

Дрол распахнул рот, огромную багровую пасть и запихнул в неё голову мальчика.

Погодин проснулся за миг до того, как сомкнулись острые зубы. И ещё полчаса лежал, уставившись в окно.

По пути на работу он пытался дозвониться сестре — тщетно. Предчувствия терзали, душили за горло.

Абонент вне зоны.

Всего-навсего телефон разрядился, не так ли?

— Понедельник — день тяжёлый? — спросила Божена. — Вить, ты в норме?

Он подёргал себя за воротник.

— Плохо спал…

— Виктор!

Подобострастная ухмылка Щекачёва не предвещала ничего доброго. Только этого не доставало с утра.

— Мы говорили о вас с боссом на летучке. Про ваш проект. У босса имеются кое-какие сомнения, я убеждал его, что вы ценный сотрудник и…

— Давайте быстрее? — перебил Погодин.

Лицо Альберта Михайловича осунулось.

— Что вы позволяете себе?

Шум в коридоре отвлёк внимание замдиректора. Он негодующе посмотрел на дверь, на уволенного в начале месяца Фатичева.

— Ренат? — Божена приподнялась со стула.

Фатичев выглядел кошмарно: растрёпанный, бледный, небритый. Опухшие глаза пошарили по офису, сфокусировались на Щекачёве и сверкнули. Одновременно чёрная сталь заблестела в его руке.

Старомодный, с тонким дулом пистолет.

«Игрушечный, наверное, — подумал Погодин отрешённо. — С таким можно играть в театре красного комиссара, но убить человека таким нельзя».

Ствол нацелился на ошарашенного замдиректора.

— К стене, — велел Фатичев устало.

— Что вы себе позволяете? — переадресовал Щекачёв свой недавний вопрос.

— Иди к стене! — рявкнул Фатичев.

Трясущийся Щекачёв повиновался.

Сотрудники вросли в стулья, наблюдая за происходящим.

— Два часа назад умерла моя дочь, — доверительно сказал Фатичев заместителю.

— О, — протянул Альберт Михайлович. — Мне так…

Фатичев трижды выстрелил в грудь Щекачёву. Пули откинули того к стене. Он сполз, марая обои и таращась на бывшего подчинённого.

Божена пронзительно завизжала.

Фатичев бегло перекрестился, вставил ствол в рот и нажал на спусковой крючок.

Погодин смутно помнил, как выносили трупы, что говорил назойливому и хамоватому следователю. Домой попал в полдень и тут же включил компьютер.

Перед внутренним взором — разводы крови на офисной стене, вспышка огня во рту Рената, падающая без сознания Долгушева.

Настрочил сообщение сестре: «переживаю, позвони немедленно».

Зашёл на страницу Божены, в новогодний альбом. Выбрал фотографию с Щекачёвым, ту самую.

— Ну, разумеется, — прошептал. — Вот же ты.

Курсор потрогал силуэт ныне остывающего в морге замдиректора. Порхнул к окну на заднем фоне. В стекле отражался фотограф. Фатичев.

Двоих. Он отдал Троллю двоих.

Погодин зажмурился.

Позвонил телефон. Незнакомый номер.

— Братик?

С души будто схлынула мазутная тьма.

— С тобой всё хорошо, Юль?

— Да. Всё по-старому.

— А Паша?

— Ест яблоки. Точнее, надкусывает.

Погодин вознёс небесам молитву.

— Я звонил, но…

— Да, — вздохнула Юля. — Я такая раздолба. Потеряла свою мобилку.

— Да ей же сто лет в обед! — хохотнул счастливый Погодин. — Копейки стоит.

— Мобилка — ерунда. Там была куча фотографий. Моих, твоих, Пашкиных…

Сердце Погодина ёкнуло. Пальцы стиснули подлокотник кресла, чтобы тело не кувыркнулось куда-то вверх, в потолок.

— К-когда ты её потеряла?

— В пятницу, я думаю. Её не было, когда мы гуляли в парке, но я надеялась, что забыла дома и…

Он сбил звонок. Телефон спикировал на ковёр. Погодин качнулся из стороны в сторону. И засмеялся дребезжащим механическим смехом.

В голову пришла показавшаяся забавной мысль: даже если Тролль не умеет пользоваться сотовым, Щекачёв, этот дохлый лизоблюд, охотно ему подсобит.

Квартирант

— А главное… — сказала Лидия Петровна, протискивая громоздкий зад между кроватью и стеллажом.

Жестом иллюзиониста она отдёрнула сиреневую занавеску и поманила Гену Рысеева. Парень послушно приблизился, и по ногам резануло сквозняком. За окнами, за золотыми кронами рощицы виднелся живописный пруд: зеркало с опрокинутыми облаками, окаймлённое бетоном, подёрнутое лёгкое рябью, дрейфующими по водной глади.

Лидия Петровна смотрела снизу вверх, оценивала реакцию возможного жильца. Собранные на макушке волосы натянули скальп, и на старушечьей физиономии зафиксировалось лёгкая озадаченность. От неё исходил пряный аромат яблок и корицы, и вся она была как пирог, сдобной и мучной.

— Купавенский пруд, — тоном экскурсовода сказала женщина. — Вырыт в восемнадцатом веке. На том берегу — отсюда не видать — стоял дворец царицы Елизаветы. Сам Растрелли проектировал. А сейчас — кинотеатр «Владивосток». Вы же тоже вроде в кинотеатре работаете?

— Ага. В «Пяти звёздах» на Павелецкой.

— Да это же доплюнуть можно! — расцвела Лидия Петровна. — С Марксистской на Таганскую, а там, через остановку — на зелёную ветку.

Рысеев кивнул, вновь оглядел комнату. Кровать, тренога с гладильной доской, полки, тумба. В блеклых лучах октябрьского солнца кружились пылинки.

— Получается, — Рысеев потеребил светлую бородку, которая, как он надеялся, делала его старше и солиднее, — четырнадцать тысяч плюс счётчики?

— Дешевле в Перово не сыщите, — затараторила хозяйка. — До метро рукой подать, парк, пляж опять-таки. Я вам, как своему, месячный депозит на две части поделю.

— Тогда, — Рысеев улыбнулся, — будем составлять договор?

В коридоре его внимание снова привлекла запертая дверь. К светло-коричневому полотну из ДСП крепилась дешёвая картинка с 3D эффектом: весьма упитанный тигр отдыхал в зарослях бамбука.

— А это Митеньки апартаменты, — ласково сообщила Лидия Петровна и зашелестела бумагами. — С весны арендует, довольный. Правда, он сейчас у родителей гостит в Казане, так что вы, Геннадий, временно на хозяйстве.

Заполнив договор и внеся предоплату, счастливо звеня ключами от первой своей столичной квартиры, Гена Рысеев отправился в Лобню за вещами. Дима Сомов переехал из Харькова полгода назад, но уже сменил мягкое украинское «гаканье» на протяжный московский акцент. У друга Рысеев безвозмездно квартировал в течение месяца.

— Я больше не бомж! — воскликнул Рысеев и вручил Диме бутылку коньяка.

Сомов махнул рукой, и на ладони материализовались рюмки. Зарабатывал он, показывая фокусы.

Товарищи отметили, закусывая алкоголь лимоном и макаронами по-флотски. В Перово Рысеев ехал хмельной и счастливый. Поболтал с мамой, маршируя от станции. С непривычки заблудился среди берёз и новостроек. Вон она, угловая двенадцатиэтажка. Опрятный двор, чистый подъезд. И всё вызывает эйфорию, даже предвыборная агитация в лифте.

Дома (какое приятное слово!) он включил на ноутбуке «Раммштайн», нагрел воду и принял душ, подпевая Линдерманну. Душевую кабину и кафель не мешало бы отскоблить от грибка. Слив оказался забит, пена достигла щиколоток, и Рысеев, повозившись, вынул целую пробку волос, больше похожих на собачью шерсть. Брезгливо швырнул в унитаз.

Распаренный, он варил кофе и изучал содержимое ящиков. Тарелки, вилки, ложки, сахар, соль. Чашка с размашистой надписью «Митенька». К холодильнику был приклеен магнит — широко улыбающийся рыжий пёс. Рысеев отворил дверцы и из морозного нутра дохнуло несвежим. Прокисла уха в крапчатой кастрюльке. Он поколебался и заткнул посудину крышкой. Пусть сосед сам разбирается со своими продуктами.

Сквозь гремящий индастриал раздался скрип. Стук, точно дверная ручка ударила о стену. Рысеев застыл, удивлённый. Затем быстро вышел в коридор. Входная дверь и дверь Митеньки были заперты. Переливались жёлтые глаза трёхмерного тигра. Рысеев пожал плечами: почудилось.

На следующий день он встал выспавшийся и полный сил. Не смог найти зубную щётку, хотя точно помнил, что помещал её на туалетную полку вчера. Время поджимало, и он почистил зубы пальцем. Позавтракал хлопьями и выскочил в холодное, затянутое сизым туманом, утро. Морось висела в воздухе, с пруда дул промозглый ветер, и деревья призывно качали спутанными ветвями.

Яркий мазок выделялся на влажном асфальте в полуметре от Рысеева. Он уставился, огорошенный, на зубную щётку, голубую, совсем, как его. Запрокинул голову, отыскал пятый этаж. Окна, естественно, были закрыты. Никто не швырялся из пустой квартиры приспособлениями гигиены. Мало ли в Москве голубых щёток?

В кинотеатр он прибыл за двадцать минут до начала рабочего дня. Показывали «Крым», «Кингсмана», «Оно». Рысеев проверял билеты и указывал зрителям их места. К вечеру ему казалось, что он пропах карамелью и выучил наизусть реплики Пеннивайза. Он был солидарен с Сомовым: работа — не бей лежачего. Но в будущем парень надеялся заиметь уютное кресло в каком-нибудь офисе. Всё же дипломированный бухгалтер.

* * *

Чемоданы, не распакованные с вчера, оказались перевёрнутыми, одежда вывалилась на ковёр.

— Как я так умудрился? — спросил он в тишине. И решил, что опрокинул своё добро, торопясь утром. Он убрал джинсы и свитера обратно в чемоданы, поужинал гречневой кашей и прыгнул на кровать с ноутбуком. От фильмов тошнило, он врубил музыкальные клипы и бесцельно скролил новостную ленту.

Надежды окрыляли, тревоги душили. Появится ли у него, у лимиты, девушка тут? А деньги — будет их хватать? И мама — справится ли одна?..

Серая тень прошла в зоне расфокуса за монитором. Рысеев вздрогнул. Взор переместила на дверной проём. Свет из комнаты проникал в коридор, но не разгонял полумрак. Вешалка, увенчанная бейсболкой, напоминала огородное чучело. Крупные цветы на обоях собирались в гротескные фигуры.

«Глаза устали», — понял Рысеев.

Захлопнул ноут. Зевнул. Пора баиньки.

Он пробудился ночью, и резко сел. Комната вращалась, зыбко изгибались стены. Рысеев заморгал, пытаясь устаканить мир. В дверях, высокий, до притолоки, стоял человек, длинные руки были разведены в стороны, словно для объятий.

Рысеев потёр веки и выдохнул облегчённо. Это темнота слоится, сгущается и разжижается из-за тусклого мерцания за занавесками. В квартире нет никого.

И всё же что-то его разбудило. Звук, будто в коридоре ходили.

Или ползали.

Ругая себя за малодушие, Рысеев поковылял в ванну. Сквозняк обдувал икры. Тигр следил, прячась за бамбуковыми стеблями. Повинуясь порыву, парень подошёл к картинке и покрутил ручку, поцарапанный алюминиевый набалдашник. Заперто. Как иначе? Повеяло запахом мокрой шерсти, грязной псины. Рысеев отпрянул инстинктивно. Может забывчивый Митенька оставил в комнате продукты, и они испортились?

В ванной заворчали разбуянившиеся трубы. Рысеев поёжился и ругнулся.

* * *

Рабочий день подходил к концу. На экране отважные касл-рокские подростки уничтожали дьявольского клоуна. Рысеев рассеянно водил взором по залу, пока не упёрся в шевелящийся объект справа от себя. За последними возбуждённо перешёптывающимися рядами возвышалось нечто длинное и неправильное, силуэт с перекрученными лапами и вздымающейся грудной клеткой, огородное пугало, болотная коряга, трепещущее на октябрьском ветру дерево. Корпус фонарика скользил в мгновенно вспотевших пальцах. Луч ковырнул темноту.

— Да что со мной? — раздражённо поинтересовался Рысеев.

* * *

Вечером он брезгливо изучал собственные джинсы, распятые на постели буквой «V» и прижимал к уху мобильник. Ответили после седьмого гудка.

— Лидия Петровна? Это Геннадий. — Он механически разгладил штанину. — Вы были сегодня у меня?

— Нет. — Щелчки в динамике. — Я предупреждаю о визитах.

— В таком случае… — Он замешкался.

— Что произошло?

— Я думаю, кто-то трогал мои вещи. Штаны вывернуты наизнанку. И кофты, хотя я не доставал их из чемодана. И уха съедена.

— Подожди, заинька, — раздалось в трубке, Рысеев не сразу понял, что фраза предназначена кому-то третьему. — Простите, моя внучка… Так что там съели, вы говорите? Вашу уху?

— Не мою. В холодильнике стояла кастрюля с прокисшей ухой. Её съели или вылили. Кастрюля пуста.

— Это невозможно, — судя по голосу, хозяйка улыбалась. — Ключи есть только у меня, у вас и у Митеньки.

— А Митенька не мог вернуться?

— Вы бы его увидели, так?

— Так, но…

— У вас ничего не пропало? Деньги, паспорт?

— Всё на месте.

— Должно быть, вы сами… — она кашлянула, — вылили суп, и забыли об этом.

— Уху, а не суп, — зачем-то исправил он.

Ему приснилась рыжеволосая девочка с лицом юной актрисы из экранизации Кинга. Они держались за руки, и Рысеев всё переживал, что его подружка несовершеннолетняя.

Утром комнату будто завесили паутиной. Тусклое солнце едва высвечивало чемоданы в углах. Парень мазнул ладонью по торсу, и взвился. На белой постели, на жёлтой майке отпечатались следы собачьих лап. Точно грязная дворняга наматывала круги, пока он дрых, а потом стояла всеми четырьмя культяпками на его груди и… и что? Нюхала его?

Дважды Рысеев оббежал квартиру, и оба раза утыкался в запертую комнату, в желтоглазого тигра.

Это не имело никакого смысла, но на простынях, на ткани футболки вырисовывались тёмно-коричневые отпечатки.

«Ты запачкался сам», — убеждал рационализм.

— Чёрта с два, — процедил Рысеев.

В субботу он пригласил к себе Сомова.

Друг посидел на корточках под дурацким тигром и вынес вердикт:

— Проще пареной репы. Шпилька есть?

— Откуда?

— А скрепка?

— Есть!

Кончик скрепки погрузился в замочную скважину.

— А запереть сможешь?

— Запрём, не бойся. Только… что ты там хочешь увидеть?

— Не знаю, блин. Но, Димка, я клянусь, сегодня ночью в коридоре снова кто-то шаркал.

— Угу. То есть твой сосед прячется неделю, чтобы разыграть человека, с которым он не знаком?

— Наверное, нет. Но мне не помешает убедиться. Иначе…

«Иначе я свихнусь», — не договорил он.

Замок щёлкнул, Сомов выпрямился и сказал:

— Если за дверью будет стоять Митенька, я обделаюсь.

Дверь скрипнула. Рысеев уже слышал этот звук. Когда мыл голову, тужился на унитазе, когда спал…

В комнате царил полумрак.

— Ну и запашок, — поморщился Сомов. — Как в собачьем приюте.

Сквозь носки Рысеев почувствовал, что ковёр мокрый. Мокрый, липкий и вонючий. Стены в отведённой ему комнате драпировали новые обои с геометрическими орнаментом, здесь же обои были старыми, изодранными в лохмотья у плинтусов. Словно пёс чесал когти. Занавески практически не пропускали свет, но коридорной люстры хватило, чтобы заметить отпечатки пальцев на внутренней поверхности дверного полотна. А ещё царапины на нижней части двери.

— Съезжал бы ты отсюда, приятель, — прокомментировал Сомов.

Они вращали головами в сумерках. Никаких личных вещей, техники, сувениров, книг. Вообще ничего, кроме кровати, застелённой серой простынёй в пятнах гнили. Рысеев поймал себя на мысли, что его не удивили бы растущие на смятых подушках грибы.

— Пойдём-ка, — велел Сомов.

На пороге странной комнаты Рысеев спросил:

— Замок открывается и закрывается изнутри?

Сомов подтвердил. Орудуя скрепкой, он вдруг рассмеялся:

— Я считал, это у меня срач.

«Не больно ты веселился в апартаментах Митеньки», — подумал Рысеев.

— И что мне делать?

— Ничего. Это всего лишь загаженная комната. Ты в ней не живёшь.

— В ней никто не живёт. И ты сам сказал, что съехал бы на моём месте.

— Я погорячился. Плохая новость: у тебя крайне неаккуратный сосед. Хорошая: ты всегда можешь свалить. Но сначала дождись его и желательно сфотографируй. Ужасно любопытно посмотреть на Митеньку.

Через два часа, закрывая за другом входную дверь, Рысеев подумал, пьяно икнув:

«Мы не проверили под кроватью».

Длинные края простыни. За ними легко схорониться.

— Ну хорош! — взъярился парень. — Я тут один! Совершенно один, так?

Тигр взирал из-за бамбука.

Ночью ветер атаковал стеклопакеты. Густой туман двигался между зданиями, как сонмища призраков, а в дебрях по бокам шоссе Энтузиастов корчилось и ползало: между корней, по мху, по заиндевелой седой траве.

Рысеев проснулся с гадким привкусом во рту и взмыленным лицом, словно его щёки и лоб лизала псина.

Прогуливаясь бесцельно по улицам, погружённый в раздумья, он заприметил у метро лимонного цвета курточку, старушечьи букли. Заторопился, позвал. Лидия Петровна то ли имела проблемы со слухом, то ли притворялась. Нагнать её удалось в сквере.

— Геннадий, — сладко заулыбалась хозяйка. Зубы у неё были жёлтые, в пятнах, будто в жжённом сахаре. — Воздухом подышать вышли?

Рядом мамаши катили коляски, щебетала детвора. За подстриженными кустами и лысеющими деревьями возвышались в дымке дома.

— Лидия Петровна, из комнаты соседа запах идёт неприятный. Как бы там не сгнило чего.

— Быть того не может! — всплеснула пухлыми ручками женщина. — Митенька у нас щепетильный. Он проконтролировал бы, уезжая.

Вспомнилась серая простыня на зловонной кровати и измаранные обои.

— И всё же. Вы бы заскочили. Убедились.

— Не стану же я в его комнату вламываться, — возразила хозяйка. — Денёк погодьте, цикл закончится, вернётся Митенька.

— Какой цикл?

Лидия Петровна проигнорировала вопрос. Она замерла, уставившись под ноги, сделалась вялой, точно впала в транс. Рысеев проследил за её взглядом, покосился на зарешёченный водосток. К прутьям прилипли пятипалые листья. В глубине плескалась вода, замурованная река Нищенка.

— Лидия Петровна?

Он подумал о клоуне, прячущемся в канализации. Но ведь то штат Мэн, к тому же — вымысел.

— Журчит, — выговорила женщина, таинственно улыбнувшись. Склонила голову к плечу. — В августе-то затопило нас. У железнодорожной платформы хорду строили. Трубу повредили, бестолочи. Тут, на Плющево, потоп был. Подвалы залило, норы разные. Пока Мосводоканал не очухался. И вылезло всякое.

Рысеев начинал подозревать, что у его хозяйки старческий маразм. Это бы объяснило некоторые моменты. Он прочистил горло и переспросил:

— Так вы зайдёте?

— Не сомневайтесь, Геннадий. Надо проконтролировать. Обязательно.

Туман маскировал прохожих, превращал их в бесформенные пятна, плоть от плоти серого морока. На панно, украшающем станцию Перово, конь с головой льва и змеёй вместо хвоста, зверь Апокалипсиса, щерил огнедышащую пасть. Возле Знаменской церкви, где императрица Елизавета венчалась с графом Алексеем Разумовским, одноногий калека монотонно стучал костылями по тротуару.

Зелёные лавочки, площадки для воркаута, супермаркет «Пятёрочка», там где были прежде дремучие леса и непроходимые болота.

Забившись под одеяло, включив весь свет, кроме того, что принадлежал Митеньке, Рысеев загуглил «Перово», но попадалась либо жизнерадостная реклама жилья, либо какая-то чушь про дом самоубийц и колдуна Брюса.

Свернувшись калачиком, внимая гудению в трубах, он думал о пустой комнате за стеной.

Проснулся он в темноте, окоченевший. Часы показывали половину третьего ночи. Рысеев намеревался укутаться потеплее и поспеть вернуться в радостный сон о море. Но мочевой пузырь вынудил плестись к унитазу.

Запах яблок, корицы и крупного животного витал в воздухе.

«Что-то мои нервы совсем расшатались», — подумал Рысеев.

На обратном пути он нехотя покосился в глубину коридора. Лужица света, натёкшего из комнаты, защищала от непроницаемой тьмы. Он разглядел картинку. Тигр теперь взирал не прямо, а чуть скосив жёлтые буркалы. Сместив морду. Потому что дверь была приотворена, и в узкой полоске между полотном и вертикальным брусом бурлил мрак.

Рысеев метнулся в свою комнату, грохнул дверью.

Попятился к дальней стене, захлёбываясь ледяным страхом. Желудок скрутило, сердце болезненно колотилось.

«Стоп! — воззвал он к логике. — Я же не проверял, действительно ли Димка запер ту долбаную конуру. Это сквозняк откупорил её. Вот и всё объяснение».

Обозлённый на себя за панический побег, он распахнул оконные створки и вдохнул полной грудью. Ветер сдул с тумбы салфетки. Сердце постепенно утихомиривалось.

Рысеев упёрся ладонями в подоконник, рассматривая пейзаж. Укутанные в дымку здания, беспокойные кроны деревьев, пруд, над которым, словно пар над супницей, клубился туман.

Фонарь, напоминающий сверху двухголового тролля, бросал на асфальт сдвоенные кольца. Нечто серое пронеслось по освещённому пятачку и скрылось в кустах. Так быстро, что одинокий свидетель не успел различить детали. А потом раздался тихий свист, и Рысеев узнал лимонную курточку хозяйки. Она стояла во дворе, и посвистывала: ни дать, ни взять, собачница, выгуливающая пса. Но почему ночью? И почему под его окнами?

Снова серое пятно юркнуло в поле зрения. Исчезло под замшелым козырьком подъезда.

«Это не собака», — чувствуя на языке привкус меди, подумал Рысеев.

Лимонная курточка вошла в подъезд за своим питомцем.

Она что, поднимается сюда?

Рысеев захлопнул окно. Порыв ветра распахнул комнатную дверь. Он вообразил, как едет, дребезжа, лифт, и хозяйка теребит грязную шерсть животины.

Вместо того, чтобы достойно встретить чудную женщину, поговорить, он кинулся в кровать и натянул до подбородка одеяло. Из-под полуприкрытых век уставился на дверной проём, а неописуемый ужас терзал нутро. Лязгнул замок, незваные гости вошли в квартиру.

По коридору просеменило что-то большое, горбатое, что-то… Митенька.

Убралось в боковую комнату.

Массивная фигура Лидии Петровны заслонила обзор. Рысеев смежил веки, осознавая, что это сумасшествие.

— Вы спите?

Хотел бы он спать. И не здесь, а как минимум в Лобне, на Димкиной раскладушке.

— Вы спите? — голос прозвучал ближе.

Старуха вторглась в его спальню.

«Да вскочи ты, — взмолился Рысеев, — устрой скандал, вышвырни её и завтра же убирайся сам».

Он лежал, зажмурившись, сжав под одеялом кулаки.

Матрас заскрипел и продавился. Она что, села на кровать? Или…

— Вы спите? — прошипела Лидия Петровна, и он распахнул глаза.

Старуха нависала над ним, грязные сапожки упирались в постель. Ноги она держала прямыми, при этом согнувшись в пояснице и вплотную склонив к квартиранту кривящиеся губы. Поза, достойная акробатов.

— Какого…

— Он не спит! — то ли запричитала, то ли заулюлюкала женщина, и отпрыгнула, вмиг очутившись на полу.

Бахнул о стену алюминиевый кругляш дверной ручки. Рысеев барахтался, пытаясь сбросить одеяло.

— Вы не бойтесь, — сказала Лидия Петровна с придыханием. — Волглый вам не сделает больно. Если не сопротивляться, не сделает.

Крик застрял в горле, когда Рысеев увидел соседа. Серую, перекрученную, словно древесные корни, тварь, всю состоящую из обрубков собачьих лап, из замусоленных хвостов, из голов безродных дворняг, в чьих скалящихся пастях увязли прелые листья и мёртвые мотыльки. Существо должно было смердеть трупами, но всё, что ощутил Рысеев — запах промокшей шерсти, канализации, осени. Оно шло, отталкиваясь многочисленными конечностями, и морды болтались под брюхом, как вымя, а слюна сочилась с клыков. Из нагромождения дохлятины на ошеломлённого Рысеева глядело человеческое лицо, тронутое гниением лицо квартиранта. Раззявленный рот пророс гроздью когтистых собачьих лап, а в пустой глазнице извивался, лакая воздух, шершавый красный язык.

Но тот, кого хозяйка назвала Волглым, хоронился за мешаниной морд и лап.

И он первый вцепился в Рысеева.

* * *

— Купавенский пруд, — нахваливала хозяйка, словно не слышала настойчивой трели. — Настоящее украшение Перово! На северном берегу, на улице Лазо, раньше стоял дворец царицы Елизаветы, его проектировал…

— Простите, — вежливо прервал Саша Фирсов, — вам звонят.

По лицу Лидии Петровны, как по водной глади, пробежала рябь. Она закряхтела и потопала в коридор. Саша вертелся, глазея на осенний парк снаружи, на высотки, на спешащих пешеходов.

«И до университета рукой подать», — прикидывал он.

Из прихожей донеслись голоса.

— Я же вам уже говорила…

Хозяйке перечил скрытый дерматиновыми дверями молодой человек.

— Но его родители понятия не имеют, где он.

— Извините, это не моя забота следить за перемещением бывших квартирантов.

— Я знаю, но…

— Ваш друг съехал, не предупредив. Я считаю такое поведение недопустимо.

«Козлов везде хватает», — подумал Саша.

— А второй жилец? — не унимался визитёр. — Я могу с ним поговорить?

— Он выселился недавно. Развёл антисанитарию и дал дёру. Хотите — поищите в Казани. А теперь извините, у меня клиенты.

Лидия Петровна хряснула щеколдой сильнее, чем было необходимо.

Саша отлепился от подоконника.

— Итак, на чём мы остановились? — часто моргая, спросила женщина.

— На цене. Четырнадцать тысяч, верно?

— Лучшая цена в Перово.

— Что ж, меня устраивает.

В коридоре он задержал взгляд на запертых дверях с прикрепленной к ним картиной, желтоглазым тигром среди стеблей бамбука.

— А это комната Геночки, — ласково сказала хозяйка.

Рябиновая ночь

Сознание медленно, как разбухший в речной воде труп, всплывало к забрезжившему свету, покачивалось на волнах лениво, и Олег подумал: это был сон. Могила, полная хлеба и шевелящаяся серая масса, облепившая карбюратор.

Он даже улыбнулся облегчённо внутри своих мыслей. Он дома, нежится в постели. Варюша спит рядом. Сегодня выходной, и можно поваляться до десяти. Пожалуй, завтрак он приготовит сам, а позже они займутся любовью…

Чёртова деревня и брат Вари — обычный кошмар, ведь они обсуждали накануне поездку, и…

Олег нахмурился, пытаясь понять, умирала ли Варина тётя в реальности, или это тоже часть сновидения. Разум неумолимо стремился к свету, к поверхности, и тревога охватывала мужчину.

Постель слишком жёсткая. Деревянная, в занозах…

Олег разлепил веки.

Он лежал на полу, на не струганых досках. Чужая комната будто бы шевелилась, зыбко выгибались стены. Такой эффект создавало жёлтое, льющееся с широких подоконников сияние. Свечи, целый лес свечей, тонких, толстых, длинных, приземистых.

Кривящийся зёв печного шестка словно нашёптывал: не сон, нет. Вы действительно застряли в богом забытой деревне, и кое-кто вовсе не желает вас отпускать.

Затылок саднило. Причина, почему он очутился на полу, вырисовывалась за дымкой и внушала страх.

Ночь льнула к окнам. В стекле отражались пляшущие огоньки и растерянный мужчина.

— Милый?

Варя выпрямилась на постели. Кажется, была тоже удивлена, что, вопреки планам, они заночевали в Рябиновке.

Старомодная кровать скрипнула, Варя, поправляя помятые вещи, приблизилась к своему жениху. Припухшие ото сна глаза зафиксировались на свечах.

— Это ты зажёг?

— Нет, — хрипловато ответил Олег, — твой брат, Коля, он…

Разрозненные воспоминания сложились в картинку. Серые тельца, облюбовавшие двигатель. Олег пятится от машины, и что-то тяжёлое впечатывается в череп.

Пальцы ощупали шишку.

— Вырубил меня, — мрачно подытожил Олег.

— Что? — часто заморгала Варя. — Почему?

— Наверное, потому что он псих.

— И как долго мы спали?

Сыпля вопросами, она продолжала таращиться на свечи. В горнице пахло чем-то кислым, прогорклым. Простыни сохранили отпечаток Вариного тела. Кирпичная громада печи нависала сбоку. Был ещё пыльный стол, уродливый сервант с сервизом и фотографиями, чьи уголки перечёркивали траурные ленты. Репродукция Шишкина. Неуместный портрет Есенина. Крестьянский поэт был каким-то одутловатым на картине, спившимся, умершим.

— Ты — часов пять, — буркнул Олег. — Телефон разряжен.

Он нашёл выключатель, поклацал. Никакого эффекта. Ещё бы. Из люстры выкрутили все лампочки.

— И мой, — Варя опустила мобильник, и, кажется, теперь по-настоящему проснулась. Испуганный взор заскакал по комнате.

— Он что-то сказал тебе?

— Да. Чистая галиматья.

По стенам метались гротескные тени. За окнами полыхнула молния, загремело. Варя сжалась боязливо.

— Я же говорила!

Он хмыкнул. Хмыканья иногда защищают от безумия.

* * *

…Варя спала, свернувшись калачиком, закрыв ладонью своё хорошенькое личико.

Есенин наблюдал, как Олег потормошил невесту. Без толку.

Неужели она так много выпила на поминках?

Поминки… дубовые столы во дворе. Чудные жители полупустой деревушки. Рябиновцы? Рябинчане? Кроны деревьев нахохлились над жующими людьми. Ни облачка на небе.

Они должны были отобедать и возвращаться домой. Как обусловливались, как просила Варя.

Зачем их рассадили порознь? Был ли в этом злой умысел?

Курносая внучка бабы Оксаны выносила из хаты яства. Пюре, каши, свинина. Плескалась водка в штофах. Варя пригубливала коньяк. Её то и дело заслонял рябой старикашка. Олег трижды отнекивался от алкоголя:

— Да за рулём же я.

Варин брат сидел во главе стола, туманная улыбка играла на тонких губах. Точно не он утром похоронил мать.

— За мамку мою! — воскликнул он с излишней лихостью. — Земля тебе пухом, мамуль, корми зверей небесных.

— Корми от пуза, — вторила баба Оксана.

Зазвенели вилки, зачавкали беззубо старухи. Олег пил компот из сухофруктов и жевал мясной пирог. Перед глазами стояло сельское кладбище, кресты и надгробия. Аромат цветов, мёда. Обошлись без попов.

— Жарко, — пожаловалась Варя.

— Пекло, — отозвалась баба Оксана. — Мы еле дотянули, чтобы Маланью двадцать седьмого похоронить.

— Почему именно двадцать седьмого? — вклинился в беседу Олег.

— Так она же подарки боженьке передаст, умаслит его!

Варя покосилась умоляюще: не смейся. Она, очевидно, смущалась из-за того, что не плакала на похоронах, ни слезинки не проронила.

Яма под крестом… гроб опускают с помощью расшитых полотенец-рушников. Водитель УАЗика приносит мешки и вместе с могильщиками начинает ссыпать содержимое в яму. Сухари — поразился Олег. Куски чёрствого хлеба ровным слоем покрывают крышку гроба. Могила наполняется крошевом на треть.

— А это зачем? — спросил тогда Олег.

— Тоже традиция, — шепнула Варя, — чтоб не голодала душа.

Олег восхищён. Друзья не поверят: закапывание мертвеца хлебом… На хлеб полетели комья земли.

Уминая пирог, Олег размышлял над всем, что успел увидеть в Рябиновке. Его не оставляла мысль: при таком навязчивом упоминании бога, местные являются типичными язычниками. И баба Оксана, и Варин брат, и дед, что монотонно жалуется на безработицу. Птицефабрику, дескать, продали масложировому комбинату, рабочих мест мало, зарплата мизерная.

Варя расспрашивала соседку: болела ли тётя?

— А кто не болеет? Болела, сердечная, а нынче на облачке с Христом…

Олег не заметил, как тётю Оксану сменил Коля. Он всё подливал сестре коньяк и шептал на ухо, а она мрачно слушала и кивала…

В пять Варя удалилась в дом. Через десять минут Олег забеспокоился, извинился и пошёл следом. Тенистые коридоры. Веющие сквозняком закоулки. И Варя спит в кровати своей тётушки.

— Притомилась с дороги? — Коля подкрался беззвучно, и Олег едва не ойкнул. В голосе Вариного брата ему мерещится сарказм. Словно он был единственный в Рябиновке, кто не понимал смысла очень смешной шутки.

— С коньяком перебрала, — Олег старался придать голосу обвинительные интонации. Он видел, как активно Коля потчевал сестру коричневым пойлом.

Обычно на вечеринках Варя ограничивалась парой коктейлей. А выпив больше нормы, что бывало всего дважды за год отношений, не засыпала, а бежала к унитазу.

Мысль о снотворном придёт позже.

— Пусть отдыхает. — Коля поманил на улицу.

Внимание Олега привлек утыканный свечами подоконник.

— Это не спасёт, — тихо промолвил Варин брат.

* * *

От ударов грома вибрировал настил.

— Ты бросила меня с этой… — «с этой деревенщиной», едва не сказал он. — С этими людьми.

— Не понимаю, что случилось, — потупилась Варя.

— Ладно, — он замер на пороге горницы, прислушался.

— Что было потом?

— Мы ели. Все начали расходиться в шесть. И я хотел разбудить тебя и слинять.

— Почему не разбудил?

— Разбудил. Почти. Ты сказала, что готова уезжать. Помнишь?

Варя помотала головой. Из-за освещения её лицо было жёлтым, как у лежащей в гробу Маланьи.

— Я собирался подогнать автомобиль. Но там был твой брат…

В памяти зазвучал вкрадчивый голос:

— Ночевали бы.

Соседи уже рассосались, в вытянутом дворе остался только Коля. Но Олегу отчего-то казалось, что свидетелей здесь гораздо больше, что из-за деревьев или с самих деревьев за ним наблюдают…

— Я уже говорил, — уставший после суетливого дня, он не маскировал раздражение.

Сумерки сгущались, а с ними пришёл гром. Всё, как пророчила Варя.

— Хорошая она девочка, — сказал Коля, кивая на окна дома, вспыхивающие в такт с небосводом. — Повезло тебе.

Если бы не узкий разрез глаз и колючий взгляд, брат был бы точной копией Вари. Даром, что они двоюродные. Подбородок, скулы, нос…

— Я знаю.

— А про другого её жениха знаете? — в зрачках Коли затанцевали глумливые искры.

— Второго?

— Горобыный её себе забирает, вот как, — широкая улыбка обнажила тесный строй зубов, и Олегу стало не по себе. — Думаешь, сегодня поминки были? — Коля ухмыльнулся весело. — А это свадьба, друг. Варюшку мою на Горобыном повенчали.

— Вы пьяны, — процедил брезгливо Олег. Он утешал себя тем, что вскоре покинет Рябиновку навсегда.

И ошибся.

«Они сломали автомобиль. Стукнули меня по затылку. Сволокли в дом», — злость закипала.

Коридор озаряло желтоватое мерцание. Свечи горели в боковых комнатах.

— Прости, но я намереваюсь расшибить твоему кузену башку.

— Лучше давай просто уедем.

«Интересно, на чём?».

Он ещё не сказал ей про автомобиль. Про шевелящиеся тушки под капотом.

«Как это возможно?».

Ответом был гром.

* * *

«На следующем перекрёстке сверните направо», — ориентировал голос навигатора.

— Там, за очистительной станцией, — привстала с сиденья Варя.

Держалась она стойко. Солнце развеяло сумеречные мысли, безоблачное небо раскинулось над равнинами и урочищами. И не было ничего, кроме жёлтых полей и голубых небес; государственный флаг, с морщинкой серой трассы на полотнище.

Вовсю работал кондиционер; снаружи уже воцарился жаркий июльский день, и горизонт был подёрнут маревом.

Олег, почти коренной москвич, не уставал нахваливать пейзажи.

Автомобиль съехал с шоссе, поплыл по вертлявому притоку асфальтовой реки. О лобовое стекло расшибались бабочки. Ивы мели пыль густыми космами. Вдоль дороги созревали подсолнухи.

Олег вспомнил собственную юность, каникулы, уютную деревушку под Курском. Бабка пекла блины, дед учил управлять мотоциклом. И никаких чертей…

Рябиновка — от названия становилось сладко во рту, словно пригубил домашнюю настойку.

«Тойота» поравнялась с окраинными хатами, глинобитными, крытыми красной черепицей. Покатила по главной улице. Почтамт, сельпо, футбольное поле, тумба-постамент, раскрашенная этническим орнаментом.

— Ленина снесли, — сказала Варя. — А больше ничего не поменялось.

Деревня оказалась крупнее, чем Олег предполагал. И безлюднее. Мелькнул мальчуган за штакетником. Пастушка повела на луга коров.

— Все в города бегут, — сказала Варя, хмурясь.

Машина пересекла надёжный деревянный мост. На берегу быстрой речушки обосновались рыбаки.

Осока, сорняк, гнёзда аистов на телефонных столбах. Пёсья перебранка, звон цепи. Дальше дорога ныряла в балки и круто ползла по холмам. На противоположном своём конце улица ожила. Группа старух топталась у немытого УАЗика. Курил, сплёвывая в лопухи, белобрысый водитель. Сельчане, на вид пыльные, как головки подсолнухов, в глухих платьях и чёрных косынках, проводили иномарку подозрительным шушуканьем.

— Нам сюда, — Варя стиснула кулачки.

«Тойота» затормозила около оврага. Из распахнутой калитки звучали приглушённые голоса.

— Я с тобой, — сказал Олег.

Девушка вдохнула полной грудью и выдохнула.

— Знаю, любимый.

Сдержано, как подобает на похоронах, они поприветствовали старух. Те заворчали, здороваясь. Точно заскрипели колодезные вороты.

Перед гостями простирался длинный двор. Олег взял спутницу за руку, и они пошли по примятой траве мимо сарайчиков, курятника, мимо задрапированного полиэтиленом трактора.

Тропка вела к большому, затенённому рябинами, дому. Дюжина старух и несколько старичков крутились у водружённого на колченогие стулья гроба. Варя сдавила крепче руку Олега, потом отпустила, зашагала к покойнице. Маланья лежала на шёлковых подушках, подставив выпуклые веки солнечным лучам.

«Смерть, — подумал Олег, — дело осеннее. Летом смерть нелепа, неуместна».

Варя взялась за бортик гроба, поправила без надобности косынку тёти.

Старушки притихли, посторонились. Посеменила к новоприбывшим худощавая женщина с чёрными усиками на верхней губе.

— Варвара!

Лицо Вари просветлело.

— Бабушка Оксана!

— Варвара, кровинушка, — женщина чмокнула Варю в лоб. — Маланья радуется, глядя с облачка на тебя. Як выросла, ба! Гарна яка! — Пальцы бесцеремонно ущипнули Варю за щёку. — А це — муж твой? — Бабушка Оксана причмокнула. — Красавец.

— Будущий муж, — уточнил Олег.

Стоя среди сельчан, он уловил едва ощутимый аромат, сладкий гнилостный запашок, и задался вопросом, пахнет это от живых старух, или от мёртвой, залежавшейся на жаре?

Жирные мухи роились над двориком, их отгоняла от покойницы очень толстая дама в бронзово-рыжем парике.

— Ох, Варвара, ты христосуйся с титкой, а Колю поклычу.

Варя наклонилась к гробу. Старухи следили, словно она была студенткой, сдающей экзамены, а они — строгими экзаменаторами. Олег косился на крыльцо дома. Прошла минута, и из сеней выбрался поджарый брюнет в костюме с чужого плеча.

— Ну, здравствуй, сестричка.

— Привет. — Не зная, куда деть руки, Варя накручивала на пальцы волнистые пряди. Улыбка искусственная, как интонации GPS-навигатора. С братом она не обнялась, не поцеловалась. Расстояние между ними вместило бы гроб целиком.

— Получила, стало быть, весточку, — сказал брюнет. — Я бабы Оксаны внучку попросил отыскать тебя.

— Познакомься, Коль, — Варя словно желала скорее переключить внимание брата на кого-то другого. — Мой жених…

— Примите соболезнования. — Олег пожал шершавую кисть мужчины.

На лбу Коли багровел необычный шрам, будто отпечаток птичьей лапы, пацифик без кружка.

— Принимаю, — Коля хлопнул в ладоши, — прощайтесь пока, я с водителем поговорю.

Варя, задумчивая, смотрела на покойницу, и Олегу хотелось прочесть её мысли. Подходили старухи, глядели, кивали, понимая о смерти больше городских, иногда что-то говорили мёртвой Маланье. Олег расслышал:

— Ты уж там замолви словечко за нас.

Плюгавый старичок подхромал, ведомый внуком-подростком.

— Скажи, Маланья, не воровал я зерно.

Следом приблизилась толстуха:

— Горобыному скажи, чтоб нас не чипал.

«Горобыный… — подумал зачарованно Олег, — две тысячи семнадцатый год, а у них — Горобыный…»

* * *

Но в процеженном горящими огарками полумраке, ему было вовсе не смешно. Слишком много совпадений. Гроза без дождя. И под капотом… ты же помнишь… за миг до удара.

Воробьи. Не меньше двух десятков. Чёрные глазки буравят человека.

«Прекрати!».

Он поймал прохладное запястье невесты.

— Слушай. Твой кузен не хочет, чтобы мы уезжали. Машина повреждена, скорее всего. Попробуем выйти к трассе и остановить попутку.

Варя оторопело кивнула.

— Что ему надо?

Из забытья, как ботинок вслед за утопленником, всплыл обрывок беседы.

Олег шёл к «тойоте», Коля подбоченился у крыльца. Закурил и смотрел с теплой улыбкой на прислонённую к штакетнику лопату. Не ею ли он?..

Сбавив шаг, Олег вдруг спросил:

— Где вы были шесть лет?

Коля глубоко затянулся и выпустил дым в сумерки. Почудилось, что глаза его сверкнули, как стекольца, отразившие молниевую вспышку.

— Работал на пашне у Горобыного. От звонка до звонка, тек сказать.

* * *

В сенях Варя замедлилась. Олег не сразу заметил, отвлечённый тревожным копошением за отворёнными дверьми. Словно кто-то приплясывал там, сгибался и разгибался, дурачась. Тень от потолочной балки перечёркивала икону у входа, пририсовывала святому Николаю клюв. Тьма, заполонившая хату, состояла из мелких слоистых клочков, из пёрышек…

А ещё он задался вопросом, не становится ли в доме темнее — будто невидимые губы задувают свечные язычки по одной.

— Варь, ты чего?

Гром сожрал слова.

Но для слов невесты сделал паузу.

— Это я погасила свечи, — голос Вари дрожал, трагический и затравленный, по щекам текли слёзы. Столь резкая перемена в настроении озадачила Олега. И её признание. О чём она?…

— Восемнадцать лет назад я баловалась и погасила свечи, а Горобыный похитил Колю.

— Нет, милая. — Олег был растерян, он спрашивал себя, не может ли безумие быть заразным. — Это бредни.

— Бредни? — взвилась Варя. — Ты что, не слышишь?

Она затихла. Гром затих, и скрипящие доски пола умолкли. Он услышал. Шорох снаружи. Хлопанье крыльев. Гул.

Здесь и сейчас в доме мёртвой Маланьи он испытал безотчётный ужас, потому что допустил, наконец, что Горобыная ночь — это правда.

Справа распахнулась фрамуга, и ветер пронёсся по закуткам и комнатушкам, и затушил пламя. Коридор погрузился во мрак, но вспышка молнии помогла увидеть, как что-то схватило Варю сзади — большое, неправильное — и утащило на кухню. Хлопнула дверь, разлучая влюблённых.

Олег закричал.

* * *

После шести часов пути и ещё трёх часов таможенной волокиты, они, наконец, пересекли границу. Варя притихла, вновь погрузившись в воспоминания о детстве, которые, как подозревал Олег, таили достаточно болезненных моментов. Многое было рассказано ему, о многом он догадывался. Ранняя смерть матери, взросление в чужой семье. Что-то там с братом, конфликт, обозначенный парой холодных реплик. Возвращаться всегда не просто. Тем более ехать на похороны человека, вырастившего тебя, но оставившего в душе весьма противоречивые эмоции.

Сумерки сгущались. Душные, июльские, не приносящие прохладу.

Олег рулил, тайком поглядывая на возлюбленную. Она же, прикрывшись пологом тёмно-каштановых волос, сосредоточенно покусывала большой палец, хмурилась, и меж бровей появлялась морщинка, которую Олег обожал. Настороженные карие глазища вчитывались в риднумову рекламных щитов.

На въезде в Харьков Варя прервала молчание:

— Последний раз я была на родине в четырнадцатом году. А в деревне, — она замешкалась, прикидывая, — выходит, в две тысячи пятом.

Олег скользнул ладонью по её бедру. Варя была младше его на пару лет, но с момента встречи прошлой весной ему ужасно хотелось заботиться о ней, как о ребёнке, оберегать. Прежде он не испытывал к подружкам столь взрослых, отцовских чувств.

— Ты совсем не общалась с тёткой?

— Общалась, — глядя за стекло, сказала Варя. — Когда я училась, она приезжала ко мне в Киев. Она была… стала очень замкнутой. Отчуждённой.

— А брат?

Речь шла о двоюродном брате. Олег видел его на фото: загорелый вихрастый подросток держит за руку малявку с выгоревшими кудряшками. Шебутная полуулыбка Венсдей Адамс и сбитые коленки вызывали у Олега прилив нежности. Из деревенской пацанки получилась утончённая леди.

— Колю я не видела с шестнадцати лет.

Позавчера Варя получила в социальной сети письмо. Неизвестная ей девочка сообщала, что тётя Маланья умерла, и брат приглашает Варю на похороны. Олег сразу согласился взять выходные, отвести невесту.

Решено было заночевать в Харькове и утром добраться до Рябиновки.

— Я голоден, как волк, — сказал Олег. — Где здесь подают наваристый борщ?

Вскоре они ужинали, внимая украиноязычным клипам по телевизору. Варя взбодрилась, она переводила для Олега: «прыкраса» — «украшение», «тыждень» — «сутки», «перлына» — «жемчужина». Ему не нужно было переводить, что такое «кохання».

Гостиницу они бронировали заранее. Прогулялись по вечернему городу, целовались на набережной и фотографировались под шикарным памятником поэту Шевченко. Олегу расслабленный Харьков понравился.

В коридоре гостиницы нервно мигала лампочка, тьма то затапливала багровый палас, то отступала, скапливаясь по углам.

Олег развалился на постели, освежившийся и сытый. Листал новости. Босые пятки зашлёпали по линолеуму, и он отбросил смартфон. Варя переоделась в просторную футболку, лаской отвоёванную у жениха. Стройные ножки золотились каплями влаги, мокрые кудри завились. Она плюхнулась рядом, полминуты смотрела на Олега, решаясь. Он молчал, ожидая. Гладил ненавязчиво по щиколотке.

— Я не рассказывала тебе всего.

— Звучит слегка пугающе.

— Ты должен знать. До того, как увидишь Колю.

Олег сел поудобнее, показывая, что готов к исповеди. За тонкой стеной гремел телевизор, рвались бомбы, вертолёты пикировали. Глаза Вари подёрнулись туманом. Она сказала:

— Рябиновка — довольно странное место. Люди там совсем не такие, к каким мы привыкли. Суеверные. Это если смягчать формулировку. Я росла в абсолютной уверенности, что домовые реальны, — она улыбнулась виновато, — в общежитии соседки потешались надо мной. Поначалу я была словно те мормоны. Как сектантка, типа того. Оставляла молоко для духов дома. Крестила рот, зевая, потому что так поступали все в Рябиновке. Иначе в рот залезет бес. Верила, что баба Фрося, она жила на отшибе села, что баба Фрося привораживает мужчин. Ты понимаешь? Мы были на короткой ноге с потусторонним.

Олег кивнул, хотя в его голове не укладывалось, что умная и раскованная Варя, его Варюша, допускала существование чертей.

«Мы же все верим в Деда Мороза, — напомнил он себе. — Причём я верил в сказочного альтруиста до третьего класса».

— Суеверия в Рябиновке везде, — сказала Варя, — куда ни сунься. И каждый рябиновец знает о Горобыной ночи.

— Какой ночи? — переспросил Олег, мыслями забуксовавший на дедушке Морозе.

— Горобына — это рябина по-украински. Ночь, получается, рябиновая. Она бывает раз в шесть лет, двадцать седьмого июля. Не скажу, почему именно двадцать седьмого. Ягода вроде бы созревает или как-то так. Но, я клянусь, я помню две рябиновых ночи — в десять лет и шестнадцать, и оба раза был сильный гром без дождя, и над селом полыхали страшные зарницы. И никто не спит, спать запрещено.

За стеной шарахнуло. Незримый поклонник боевиков прибавил звук.

— А чем же надо заниматься?

— Взрослые — молятся. — Варя откинула со лба прядь. — Дети играют. Пугают друг друга. Во всех домах зажигают свечи, потому что рябиновая ночь — ночь нечистой силы. Дьявол ходит по земле, вот чему меня учила тётка. Не знаю, как сегодня, но, чёрт, в середине нулевых двадцать первого века жители Рябиновки всерьёз верили, что по дворам шастает рогатый. Или не всерьёз. Притворялись. Кто их разберёт. Для нас, детворы, это было вроде развлечения. Как Хэллоуин, пощекотать нервы. Кто смелее, выскакивал на порог. Считал до десяти или кричал: Горобыный, попробуй съесть. Горобыный — не помню точно — кличка дьявола, или духа этой ночи. Покричал и обратно бежать. Ну, весело же — целую ночь не спать, высматривать нечисть за окнами…

— Своеобразно, но весело.

— Я говорила, после смерти мамы меня забрала к себе её сестра. Мы жили втроём, я, тётя Маланья и Коля, мой кузен. Мы с Колей дружили, грибы собирали, гильзы в леску. Рыбу удили. Настоящий старший брат. Двадцать седьмого июля девяносто девятого года тётя уехала в город к подруге, мы остались вдвоём. Соседка, тётя Оксана, заходила проконтролировать, зажгли ли мы свечи. Из-за молний было светло как днём. И Коля исчез.

* * *

А спустя восемнадцать лет исчезла и Варя. Ошеломлённый, Олег дёргал ручку двери, но подалась она раза с шестого. Словно отперли изнутри: входи, если ты такой настырный.

Кухня была пуста. В распахнутое окно врывался запах озона. Тьма перешёптывалась по углам.

— Варя! — он вылетел из дома и едва не врезался в Колю. Мужчина улыбался, и это была жуткая улыбка. Потому что губы его были порваны, а лицо исклёвано. В многочисленных ранках запеклась кровь. Шрам, птичья лапка, сиял на лбу. Коля будто побывал в грандиозной передряге и вышел живым…

Живым ли?

Олег смотрел на синеватую кожу, на впавшие глаза Вариного брата.

— Ты не совладаешь с Горобыным, — просто сказал Коля. — Никто не совладает. Свечи для него — раз плюнуть. Ему Варька наша приглянулась, он сосватать её решил. Меня послал свидетелем. Столько лет ждал, но для него времени нет, он же старше церквей, понимаешь?

Что-то прилипло к глазному яблоку Коли, он сморгнул, и светлый лепесток спланировал на воротник.

«Веко! — ужаснулся Олег, — у него веко отпало!».

Правый глаз Коли, огромный, круглый, изучал гостя.

— Он всегда был и всегда будет. А ты — давай — в город беги. Беги, беги, друг!

И Коля захлопал в ладоши, закудахтал дурашливо.

Молнии вспахивали горизонт.

Олег разглядел двор. И воробьёв. Тысячи воробьёв.

* * *

— То есть, как исчез? — спросил он в харьковской гостинице.

Варя повела худенькими плечами.

— Тётя сказала, его забрал Горобыный. Для неё это был непреложный факт, и для всего села. Даже участковый говорил: вы же понимаете. Горобына ночь, мать её. Меня потом долго мучили кошмары. Я убедила себя, что видела, как Колю похищают. Как огромная лапа всовывается в окно и вытаскивает его наружу.

Девушка вытянула руку и скорченными пальцами прошлась по постели.

— Господи, детка…

— Они втемяшили мне это своими сраными россказнями, — зло промолвила Варя, двадцативосьмилетний бухгалтер из Москвы. — Позже Коле сделали надгробие на кладбище. Тётя часто навещала его, плакала у фальшивой могилки. А в две тысячи пятом, двадцать седьмого июля Коля возвратился.

Олег запнулся, удивлённый.

— Через шесть лет?

— Угу. Были эти вспышки, молнии, рокот…

В соседнем номере бабахнул залп, саундтрек к загадочной истории Вари.

— Я… пойми, я уже не так твёрдо верила в местные легенды. Помню, я вышла на минуту в спальню, убедиться, что закрыла окна. А когда вернулась на кухню, Коля сидел за столом. Он сильно изменился, похудел, отрастил волосы. Он пропал четырнадцатилетним мальчишкой, а пришёл взрослым парнем. Тётя Маланья упала перед ним на колени, трогала его ноги и плакала, а он повторял: «ну, будет, будет», и гладил её по волосам. А ещё смотрел на меня, и я совсем не узнала его глаза, — Варя, будто в трансе, коснулась пушистых ресниц. — Такие они были тёмные и холодные. Гораздо темнее, чем я помнила.

— Но это был он?

— Определённо.

— Тогда где же его носило?

— Мы задавали вопросы. Он говорил одно и то же. «Я был в разных городах». Точка. Я… — Девушка выдавила смущённую и виноватую улыбку. — Я боялась брата. Он сделался странным. Его взгляд, его заторможенная речь, безразличие ко всему. Точно зомби. Он залезал в погреб и торчал там допоздна. Издавал разные звуки. Однажды я проснулась и увидела, что он стоит в углу, в густой тени, и таращится на меня. Это было последней каплей. Я не желала жить с ним рядом.

— Он мог подсесть на наркотики, — предположил Олег.

— Да, мог. И это объясняло бы некоторые вещи. Но далеко не все.

Варя замолчала, теребя край футболки. Олег обнял её, но мгновение спустя отодвинулся, чтобы заглянуть в побледневшее лицо.

— Две тысячи пятый? — подсчитал он. — Выходит…

За стеной вооружённая стычка переросла в нечто большее, может быть, в апокалипсис с использованием ядерных бомб.

— Да, — угрюмо подтвердила Варя, — выходит, что тётю Маланью хоронят в Горобыну ночь. И завтра будет гроза.

* * *

Гроза поджигала небо на западе. Молнии гвоздили окрестные поля. Залпы плотной канонады били по ушам.

И в свете вспышек слюдянисто поблёскивали глаза птиц.

Они были повсюду: на крышах зданий, на заборах, на навесах сараев. Под их тяжестью накренялись ветви рябин, дребезжали водостоки. Серая масса погребла под собой трактор, будку туалета, и «тойота» обросла серыми пёрышками.

Сонмища дворовых воробьёв опустились на деревню. Шевелящееся море растеклось по двору до калитки, и дальше. По нему шли волны, оно издавало звук, с каким перетряхивают ветхий плед (безразмерный плед!), но не было чириканья, обычных птичьих сварок. Молчаливое воинство взирало на человека сверху, снизу, с боков. В разевающихся ротиках трепетали крошечные языки.

Рябиновка шуршала крылами. Воробьи, как грибок, как плесень, облепили окна соседских домов, затенили отсветы горящих внутри огарков.

Каждый раз, когда молния пронзала тёмные небеса, воробьиные орды вздымались и опадали.

«Не думай об этом! — приказал себе Олег. — Найди Варю и убирайся».

Он топнул кроссовкой. Ни малейшей реакции.

Коля, ухмыляясь, попятился к живым от птичьей возни кустам, и растворился в пернатой ночи.

Показалось, что где-то кричат.

— Варенька!

Олег шагнул на коричнево-бурое, в ржавчинных и чёрных узорах, полотно. Воробьи не расступились, пришлось давить их. Под подошвой захрустели черепки и косточки. Птицы умирали смиренно.

Раз в шесть лет в сухую грозу воробьи покидают гнёзда по велению нечистого духа…

Когда Варя уснула на гостиничных простынях, он порыскал по интернету и нашёл лубочную картинку восемнадцатого века. Уродливый чёрт измеряет воробушков, другой рогатый ссыпает птах в пекло на корм дьяволу.

Теперь Олегу казалось, что он видел это во сне. Воробьи, выковыривающиеся из поминального пюре, из траурных одежд соседей, из волос, из глоток.

— Горько! Горько!

Олег оглянулся.

Коля полз на четвереньках по крыше и гримасничал. Узловатые пальцы загребали охапки пернатых тел, мяли их, совали в скалящийся рот. Коля терзал птиц зубами и давился, глаза без век вращались в глазницах.

Женский визг полоснул по ушам ошарашенного Олега, привёл в чувства. Он бросился через воробьиный настил к калитке, на улицу, оккупированную шорохом и щёлканьем клювов. Туда, где за хатами вздыбился колышущийся столб.

* * *

Они познакомились в парке. Так банально. Она вроде бы кормила птиц. Крошила на асфальт булку. Из булочной пела Эдит Пиаф.

Он подумал, что эта девушка очень красива, и сразу же озвучил мысль.

Варя смеялась натужным шуткам.

Воробьи слетались на ветки, окружали их и наблюдали.

* * *

Столб был вихрем из птиц. Он гулял по полю, выкорчёвывая сорняки, и Олег подверг сомнению саму реальность. Крылатый смерч вырастал из земли и разрывал почву, как лист бумаги. Отдельные воробьи отпочковывались от стаи, тёмными точками усеивали небо.

Запыхавшийся Олег замер на краю пустыря.

Он вцепился в волосы и смотрел, не мигая, как по полю шествует Горобыный.

Ростом колосс достигал тридцати метров, но поступь его непомерно тонких, вывернутых наизнанку ног, была бесшумной. Воробьи встречали бога яростным хлопаньем, словно сотни флагов бились на ветру.

Тушу гиганта покрывали серые перья и струпья, он сутулился, удаляясь на запад, к зарницам, к молниям. Тощий и страшный, медленный, необратимый. В огромной птичьей лапе он сжимал извивающуюся фигурку, как ребёнок — куклу.

Жених нёс на руках свою невесту.

— Варя! — взвыл Олег.

Ответом был то ли вскрик, то ли всхлип. Или всё это рождалось в его голове, где мозг вскипал и побулькивал.

Задние лапы великана выдёргивали комья земли и пучки травы, сложенные за спиной узкие крылья нетерпеливо тёрлись друг об друга. Над лысой макушкой воробьи сформировали нимб, и когда Олег зарыдал, существо повернуло серую голову, ощетинившуюся бородой и увенчанную крючковатым клювом, чёрный глаз вперился в человека. Безумный, беспощадный, алчный.

Воробьи обвились вокруг хозяина, сплели из своих мечущихся тел кокон, который распался через мгновение.

Гигант исчез и забрал с собой невесту.

Ночь громыхнула напоследок. Внизу, в аду, где не протолкнуться от воробьёв, забухтело удовлетворённо. Тьма истлевала, воробьи зарывались в пыль, и таяли, или просто улетали. Люди выходили из домов, вооружённые воском, перешёптывались. Им нужно было уничтожить улики, и подумать, насколько городской опасен для их тихой и размеренной жизни.

А Олег ползал по полю среди исполинских перьев и скулил, и звал свою возлюбленную, звал, звал, звал.

Скелетик

(ИЗ ЖИВОГО ЖУРНАЛА КИРЫ ША)

8 мая

Банан (100 ккал), слива (60 ккал), кит-кат (70 ккал).

9 мая

Бутерброд из хлеба (45 ккал) и сыра (70 ккал), желе (10 ккал).

Перед сном пробежка, сбросила 350 калорий, счастлива.

10 мая

200 грамм сельдерея на 20 ккал и какао (25 ккал). Завтра голодаю.

11 мая

Не сдержалась, съела сливу на 70 ккал и бутерброд (90 ккал). Боже, как я себя ненавижу!

12 мая

Кире Шестопаловой приснился кошмар. Она стояла посреди аудитории, совершенно голая, и студенты свистели и тыкали в неё пальцами. Как это часто бывает в кошмарах, она не могла сдвинуться с места, лишь жалостливо пыталась прикрыть наготу. Девушка обхватывала себя руками, и руки утопали в жире, в складках рыхлого тела. Она расплакалась, и тело всколыхнулось, перекатывались бесформенные груди, нависший над лобком живот затрясся. Аудитория взорвалась смехом, лавиной хохота, который сбила бы с ног, если бы слоновьи ноги не приросли к полу.

Слёзы потекли по толстым щекам, по подбородкам. И она проснулась, уверенная, что обнаружит те же мерзкие складки, если дотронется до себя. Минуту девушка лежала, не шевелясь, потом провела ладонью по плоскому животу, худеньким бёдрам. Осторожно коснулась лица. Вздохнула облегчённо и потянулась, подставляя узкое тело тёплым лучам.

Сегодня был выходной, но завтра в гости заглянет хозяйка квартиры, и надо бы прибраться к её приходу.

Каждое утро Шестопаловой начиналось с ритуального взвешивания. Выйдя из туалета, она сбросила с себя ночную сорочку и встала на весы. Табло высветило цифры: 53.

Чёртовых пятьдесят три килограмма при росте в метр семьдесят пять. Чтобы она ни делала, как бы ни испытывала организм, заветный рубеж не давался.

Она внимательно осмотрела себя в зеркале. Солнечные зайчики играли на её коже, сбегали по лесенке рёбер. Послевкусие ночного кошмара растворялось в ярком свете, и она решила, что всё не так уж плохо.

— Ты милашка, — сказала она отражению.

Отражение втянуло щёки и показало язык.

С тех пор, как Шестопалова поступила с университет, завтраки остались в прошлом. Она специально выбрала ВУЗ подальше от дома, от вечно обеспокоенной маминой физиономии. От старшей сестры. В сестре она видела возможную версию самой себя, отражённую в кривом зеркале толстуху.

Вот, какой ты станешь, если будешь жрать, — говорила она себе.

Маме Кира рассказывала о блюдах, которые научилась готовить, на деле же она ни разу не воспользовалась духовкой в съёмной квартире. Плиту использовала, чтобы приготовить чай.

Раньше ей приходилось незаметно выбрасывать завтраки, истекающие соком котлеты, смертельно опасные пирожки. Теперь она чувствовала себя абсолютно свободной, без опостылевшей заботы, без давящих цепей материнской любви.

Девушка набрала в стакан воды и проглотила горсть швейцарских таблеток «Бьютинол». Таблетки она привезла из дома. Она сомневалась, что «Бьютинол» хоть как-то помогает, но принимала на всякий случай. Света, которая продала ей чуть ли не ящик этого добра, клялась, что скинула пять кило за месяц.

Со стаканом в руках Кира подошла к окну. Ставни распахнулись в чудесный майский день. Лёгкий ветерок играл в кронах деревьев, голуби висели на ветках, словно серые груши. Чуть в стороне, у дороги, Кира увидела дюжину припаркованных фургончиков. Дворовые собаки носились вокруг них и заливались лаем.

Выпрыгнувший из фургона полуголый парень ударил палкой одного из псов, по хребту, что было сил.

— Пшли вон!

Собаки бросились врассыпную.

— Мудак, — сказала Кира и побрела к ноутбуку.

Зажегся экран с фотографией Кейт Мосс. Девушка открыла браузер и зашла на почту. Здесь её ждали три новых письма. Первое, от сестры, она удалила, не читая. Она и так знала, что там: сюсюканье, якобы забавные истории о Кириных племянниках, о вечно жующем муже Тани. Кира была сыта этим по горло, а ощущение сытости она не переносила.

Второе письмо прислал её бывший парень Андрей. Они расстались шесть месяцев назад, после того, как Андрей изменил ей с тощей официанткой. Опять извинения, опять: «давай я приеду…»

Шесть месяцев без мужчины…

Кира с тоской вспомнила Андрея, его руки. Руки в парнях нравились ей больше всего. Длинные пальцы, широкие ладони…

Девушка вздохнула и удалила сообщение.

Третье письмо заставило забыть о бывшем.

Пару недель назад кто-то оставил комментарий в её Живом Журнале: «Вас может заинтересовать» — дальше ссылка на сайт. Шапка аскетично свёрстанного сайта гласила: «Сбросить вес за три недели».

Никакой другой рекламы на сайте не размещалось, равно как и информации о методе похудения. Только анкета, очень длинная и подробная.

Среди обычных вопросов о возрасте (двадцать один), типе телосложения (астеническое) и врождённых болезнях (отсутствуют), были довольно нетипичные. Например, вопросы о семье и дружбе.

«Как много у вас настоящих друзей?».

Кира вспомнила Свету, Галю с факультета, 230 друзей из социальной сети.

«Нет друзей», — написала она.

«Какие у вас отношения с родителями?».

Она выбрала вариант «Нейтральные», но, подумав, поставила галочку над «Холодные».

Всего она ответила на девяносто вопросов, после чего сайт сообщил, что анкета принята к рассмотрению.

И вот, две недели спустя, ей пришло письмо, от которого сердце радостно забилось.

«Уважаемая Кира Дмитриевна!

Сообщаем вам, что вы отобраны для испытания революционного метода борьбы с лишним весом. Никакой химии, только природные материалы! Похудение за две-три недели гарантировано и проходит под контролем квалифицированного врача. И, поскольку методика находится в стадии доработки, курс совершенно бесплатен! Наш адрес: улица Димитрова, 26, восьмой кабинет. Ждём вас!»

Автор невероятного предложения не назвал себя, что, безусловно, взволновало Киру, но она решила: «Я всё пойму на месте, и если контора будет выглядеть подозрительно, немедленно сбегу!»

Она собралась за рекордно короткое время. Накрасила губы, взлохматила короткую модную стрижку. Втиснулась в джинсы. Выпорхнула из квартиры, мурлыча под нос.

«Перейти рубеж к лету?» — от такой перспективы перехватывало дыхание.

У дороги она сбавила шаг. Зелёные фургоны, которые она видела из окна, выстроились в два ряда, вокруг работники натягивали брезент. На стенках фургонов не слишком одарённый художник изобразил живую природу, птиц, диких животных, условные джунгли из нескольких деревьев.

В голове Киры вспыхнул образ из прошлого: она гуляет по зоопарку с семьёй, в её руке рожок с высококалорийным мороженым. В другой руке — ладошка сестры. Дети бегут по аллее: «Мама, мамочка, гляди, пума!»

Кира тряхнула головой, избавилась от воспоминаний.

Увидела, что из толпы работников на неё пристально смотрит высокий брюнет, тот самый, что ударил собаку. Он был одет в одни лишь обрезанные у колен джинсы, грудь голая и потная. На симпатичном загорелом лице играет улыбка. Кира скользнула взглядом по рельефному прессу парня, тёмным соскам и убегающим за ремень волосам. Быстро развернулась и пошла к метро.

— А мне здесь начинает нравиться, — услышала она реплику брюнета.

В метро её стали мучить сомнения: «Бесплатно? В наше-то время? И что значит: стадия доработки? И насколько квалифицирован врач, рекламирующий свою работу в Интернете?».

Но добравшись до указанного места, она с облегчением выдохнула. На Димитрова 26 располагалось сияющее стеклом и пластиком приземистое здание с вывеской «Биотрон». Здание внушало доверие не только комфортабельностью. Кира уже была здесь, сдавала анализы перед поступлением.

На двери «Биотрона» висела табличка: «Независимая медицинская лаборатория». Ожидая, пока женщина в приёмной закончит телефонный разговор, Кира подняла рекламный проспект.

«Биотрон», — прочитала она, более 10-ти лет на рынке клинико-диагностических услуг. Наше оборудование — это 12 самых современных автоматических анализаторов «закрытого типа» производства Японии, Швейцарии, США, Франции. У нас работает 5 отделов лабораторной диагностики: клинический, биохимический, бактериологический, гистологический, ПЦР — диагностики.

«Очень неплохо», — хмыкнула Кира.

Женщина пояснила, как найти восьмой кабинет, и Кира пошла по пустым коридорам, залитым светом. Постучала в нужную дверь.

В кабинете, обставленном согласно последнему слову техники, её встретил молодой врач лет тридцати. У него было располагающее лицо, мягкие черты и большие голубые глаза. Из нагрудного кармана торчала стальная расчёска. Наверное, для его густых, каштановых волос.

— Добрый день. Моя фамилия Шестопалова, я заполняла анкету на сайте…

Врач жестом показал, чтобы она подождала, и заглянул в компьютер.

— Так, Швец, Шевцов, Шестопалова… Кира Дмитриевна. Красивое редкое имя!

Он встал и осмотрел девушку с ног до головы.

— Очень хорошо! Как две капли воды, ваша тёзка, Кира Найтли.

Шестопалова смущённо улыбнулась.

— Не совсем, — сказала она. — Я считаю, мой вес сейчас не идеален.

— Я и не говорю об идеале. — Доктор встал напротив Киры. — Я помогаю его достигнуть. Разрешите представиться: Скоблев, Вячеслав Сергеевич. Присаживайтесь, Кира Дмитриевна, мне нужно задать вам несколько вопросов.

— Я заполняла анкету…

— Бросьте! — дружелюбно отмахнулся доктор. — Анкеты в интернете! Покажите мне хоть одного человека, который ответит честно на все вопросы! А мы ведь ведём речь о вашем здоровье и вашей красоте.

Кира села в предложенное кресло. Скоблев вернулся к компьютеру, застучал клавишами. Внимание Киры привлекла фотография в рамке: мужчина, стоящий на фоне африканской саванны, в окружении голых аборигенов, украшенных бусами.

— Мой брат, — не отрываясь от компьютера, сказал доктор. — Настоящий крестоносец от науки.

Кира уважительно кивнула.

— Итак, — Скоблев сложил руки на столе и нагнулся вперёд, — пару слов о моей цели. Она проста. Сделать всех женщин на свете счастливыми. Или, по крайней мере тех, у кого хватит денег оплатить наш препарат. О, нет, нет, не переживайте. Вам выпал уникальный шанс, для вас это полностью бесплатно. Как мы и писали в приглашении, метод дорабатывается, но проведённые эксперименты показали: он на сто процентов действенный. Если же вдруг препарат не сработает, вы ничего не потеряете. Но, Кира Дмитриевна, — Скоблев заглянул клиенту в глаза, — он сработает.

— Что от меня требуется?

— Ответить на вопросы. Сдать стандартные анализы. Кровь, кал, мочу. И, после принятия препарата, являться на осмотр тогда, когда я назначу. Учтите, встречи будут частыми.

«В любое время дня и ночи!» — хотела воскликнуть она, но сдержала бьющие ключом эмоции:

— Да, я готова.

— Ну, конечно, вы готовы. Мы тщательно отбираем клиентов на данном этапе. Неподготовленные люди, без стержня, без стального хребта, к нам не попадают.

Кира была польщена и очарована.

— Тогда к вопросам? И, помните, от вашей честности зависит результативность. Некоторые вопросы могут показаться вам чересчур личными, не касающимися дела. Это обманчивая видимость, поверьте. Думайте только о том, чтобы правдиво отвечать. Поехали?

Десятый вопрос был про мать, про то, о чём они разговаривают, созваниваясь. С сорок второго по пятидесятый, вопросы касались сексуальной жизни клиента, как давно она рассталась с бойфрендом, какие у них отношения теперь. Кира соврала лишь раз, и то неумышленно. На вопрос, принимает ли она лекарства, девушка, отвлечённая мыслями об Андрее, ответила «нет».

Вечером, выйдя на пробежку, Кира увидела у фургонов стайку детей. Из колонок лилась музыка Поля Мориа, в воздухе пахло поп-корном и свинарником. Фургоны образовали дворик, закрытый брезентом от посторонних глаз. Входом служил цветастый шатёр с надписью «ЗВЕРИНЕЦ».

И вновь детские воспоминания захлестнули Киру: такой же майский вечер, сестра семенит позади, размахивая пакетом с воздушной кукурузой. Кира тянет к маме пухленькие ручки и просит взять на плечи, но мама говорит, что устала. Мама не может сказать, что её дочь, обе её дочери, слишком толстые, чтобы носить их.

Кира сплюнула воспоминания в майскую пыль и рысцой побежала мимо шатра. Брюнет стоял, подбоченившись. Нагло, оценивающе, он пялился на её ягодицы. Она мысленно послала парня куда подальше и ускорила бег.

Через два дня из «Биотрона» сообщили, что с анализами всё в порядке, и нет причин оттягивать курс. В белоснежном кабинете Скоблев торжественно протянул ей пластиковый контейнер и сказал:

— Моя гордость. Препарат номер 4, пока безымянный. Выглядит не очень, но…

Выглядело и впрямь отвратительно. Внутри контейнера лежал комочек красной слизи, размером с фалангу мизинца.

— Но это изменит человечество, по крайней мере, прекрасный пол.

— Что это, Вячеслав Сергеевич?

— Плазма. Не переживайте, она абсолютно безвкусная. Проглотите вечером и запейте стаканом тёплой воды. И ещё…

Скоблев положил на стол бумаги:

— Это договор о неразглашении. Мы должны быть уверены, что ни ваши близкие, ни кто-либо в Интернете, не узнают о нашей методике. Мы вложили в неё слишком много, чтобы допустить утечку информации.

Кира понимающе закивала.

(ИЗ ЖИВОГО ЖУРНАЛА КИРЫ ША)

16 мая

Грейпфрут (105 ккал), яблоко (70 ккал), два крекера (40 ккал) и комочек надежды.

Скоро вы меня не узнаете.

17 мая

Йогурт (80 ккал), обжорство морковкой)))

18 мая

Кира не поверила своим глазам. Весы показывали 52 килограмма. Получается, она сбросила кило за ночь? При том, что сорвалась и съела проклятый рисовый салат, о котором не упомянула в ЖЖ?

Девушка закружилась по комнате, бросилась к зеркалу. Амальгама отразила подтянутое стройное тело.

Близко к идеалу, но не идеал пока. Далеко не идеал.

Универ она решила прогулять.

— Разве так бывает? — спросила она себя, завтракая швейцарскими таблетками. Ни в одном журнале не описывались диеты, способные снять кило за день. Что там, за день, за десять часов!

Но ведь метод Скоблева революционный! И он не просто так задавал ей все эти вопросы, просил подписать бумаги. Это работает, по-настоящему работает!

Она чувствовала себя прекрасно, даже не смотря на лёгкий дискомфорт в животе, и надо же было сестре позвонить в такой момент!

— Как ты, пушистик?

Кира сжала зубы.

— Всё хорошо, собираюсь в кафе.

— А мы с мамой вчера ели тортик и говорили, как плохо без тебя.

Кира представила жрущие, перепачканные в крем, стреляющие крошками рты, языки, выдавливающие наружу полупережёванную кашицу. Внизу живота закололо.

— Мой старшенький сделал мне сюрприз, засыпал в борщ макароны и варил, пока меня не было дома. Хорошо, пожар не устроил.

Кира закрыла глаза, но увидела на обратной стороне век красную борщовую юшку с плавающими разваренными макаронинами, упитанное, вечно вымазанное в шоколаде, лицо племянника.

— Вечером едем с мамой и моими на дачу, Коля маринует шашлыки.

Кира отчётливо увидела волосатые руки, по локоть испачканные в майонезе, выскальзывающие из пальцев куски мяса, капающий маринад.

— Мне надо идти…

— Конечно, пушистик. Мы все тебя целуем…

(только не это, прошу!)

— …и очень любим.

Кира отбросила телефон. Ей показалось, что в комнате пахнет сдобой. Наспех собравшись, она покинула квартиру. До назначенного визита в «Биотрон» оставалось пять часов, и она не знала, чем себя занять.

Можно воспользоваться приглашением одногруппницы Гали, но Галя была дурой, хоть и вегетарианкой. Совершенно не хотелось слушать о том, какой у неё замечательный жених. Лучше уж сходить в библиотеку и подготовиться к сессии.

Ветер донёс до неё запах шерсти и навоза. Она в нерешительности замерла у входа с табличкой «ЗВЕРИНЕЦ».

«Что я там забыла?» — подумала она и, сунув деньги зазывале, нырнула в шатёр.

Внутренний дворик вызвал ассоциации с вестернами, которые любил Андрей. Словно она оказалась в пустынном городке Дикого Запада, по единственной улице которого проносятся клубы пыли.

Душная вонь набила ноздри ватой. Справа и слева тянулись вольеры с животными, слишком тесные для их обитателей. Общипанные павлины и страусы, жалкого вида ламы, несчастные лисы, уже не годные для воротников. Одни прижимались к решёткам, сонные, покачивающиеся, выпрашивающие еду, другие спали без сил. Лишь гиены бодро носились по загону и смотрели на посетительницу насмешливыми глазками.

Кира чуть не врезалась в мужика, ведущего под узды пони. На пони сидела довольная девочка лет восьми. Футболка натянулась на её круглом животе и галантерейных боках. Кира отвернулась.

Её внимание привлекла клетка в дальнем конце дворика. «НЕ КОРМИТЬ!» — призывала корявая надпись.

Девушка подошла к клетке и её сердце невольно вздрогнуло.

«Мамочка, смотри! Это же пума!»

Вольер был явно не рассчитан для габаритов крупного зверя. Кошка лежала, стиснутая стенками. Жёлто-коричневая голова покоилась на массивных передних лапах. По меху, короткому и грубому, прыгали блохи. При всём этом пума сохраняла величественный вид, и глядела из клетки с мрачным достоинством.

— Красавица, — сказала Кира, протягивая руку к решётке.

Пума повела тёмными ушками и словно нахмурилась.

— Познакомилась с нашей Ханной?

Брюнет, так и не одевший рубашку, стоял сзади, поигрывая связкой ключей.

— Ханночка, — обратилась Кира к пуме. — Хорошая девочка.

— Я тебя видел, — сказал брюнет, бесцеремонно разглядывая Киру. — Живёшь в том доме, да? Меня зовут Гордей. Только не смейся.

— Похоже, что я смеюсь? — проговорила Кира сквозь зубы.

— Да ладно, не бычься, — брюнет протянул ей руку. У него были длинные пальцы со сбитыми костяшками. Запястье украшали шрамы.

«Красивая рука, — невольно подумала Кира. — Интересно, это звери его погрызли?».

На рукопожатие она не ответила.

— Ну, как хочешь. Буду звать тебя Худышкой.

— Не советую, — вспыхнула Кира. — А то я могу позвонить в службу защиты животных и поинтересоваться, в курсе ли они, как вы обращаетесь с питомцами?

— Ой, не пугай пуганных, — фыркнул брюнет. — У нас в каждом городе проблемы. Один убыток с этими борцами.

— Но животные не должны жить в таких условиях! — завелась Кира. — Их надо выпустить на свободу!

— А если выпущу, пойдёшь со мной на свидание?

— Что? — не поняла девушка.

Гордей ловко вскарабкался по решётке и вставил в замочную скважину самый длинный ключ. Пума задвигалась в своём вольере.

— Хочешь, выпущу Ханну?

Гордей ухмылялся, и сам был похож на питомца зоопарка, дикого вальяжного кота.

— Идиот, — огрызнулась Кира и пошла к выходу. Повисший на решётке Гордей провожал её искренним смехом.

— Мы здесь ещё дней десять торчим, — крикнул он. — Заскакивай в гости!

Скоблев взял у неё анализы и сообщил, что всё идёт великолепно.

— Даже лучше, чем я думал! Кило за ночь. Ну и ну!

Увидев шприц с белой, как молоко, жидкостью, Кира затревожилась.

— Спокойно! Лёгкое тонизирующее. Для лучшего эффекта.

Голубые глаза посмотрели на неё по-отцовски тепло, и она расслабленно улыбнулась.

(ИЗ ЖИВОГО ЖУРНАЛА КИРЫ ША)

19 мая

Сегодня объедалась! Коктейль из кефира и банана (170 ккал) и рисовые чипсы (215 ккал). Вечером пробежка, быстрым шагом прошла 8 километров, уложилась в 45 минут. 420 ккал сожгла. Настроение превосходное. По-моему, я молодец.

20 мая

Хлеб (67 ккал), крабовые палочки (30 ккал), яблоко (60 ккал). Отлично побегала в фитнес зале, убрала 400 ккал. Джинсы висят, кому-то пора заняться шопингом.

21 мая

100 г брокколи (30 ккал), слива (65 ккал), половинка грейпфрута. Вечером хотела побегать, но почувствовала себя усталой. Это всё месячные. Лежу в кровати и слушаю, как за окном кричат дикие животные. Нет, я не брежу, у нас тут зверинец возле дома, настоящий. Громче всех кричит пума, почти как человек. Ещё чуть-чуть, и я у цели.

22 мая

Да, да, да! Сорок девять килограмм! Сорок девять и ни на грамм больше! Я это сделала! Я победила!

23 мая

После занятий Кира, как обычно, отправилась в «Биотрон». Сдала очередные анализы и сделала УЗИ.

Результаты привели Скоблева в восторг.

— Вы чудо, Кира Дмитриевна! Это многократно превосходит наши ожидания!

Кира сидела на кушетке в джинсах и бюстгальтере, когда доктор подскочил к ней и смачно поцеловал в щёку. Никакого сексуального подтекста в поцелуе не было, но девушка покраснела. Осознав, что переступил черту дозволенного, Скоблев тоже смутился.

— Простите, я не должен был.

— Всё нормально, — заверила Кира.

Ей понравился искренний порыв Скоблева. Она вдруг осознала, насколько не хватает в её жизни нежности и простых человеческих чувств.

Вечером она позвонила Гале, и девушки пошли по магазинам. Тощая, замотанная в палестинский платок, Галя без умолка твердила про свою будущую свадьбу.

— На мне будут кеды и фата, а на Джиме рваная рубашка с бабочкой. И еда только веганская. Пюре из щавеля, соевый пирог, морковное смузи…

Через полчаса Кира пожалела, что не пошла одна. Ей захотелось схватить подругу за волосы и бить головой о стену, чтобы треснули очки в роговой оправе, чтобы хлынула кровь, сначала из ноздрей, потом из трещины посреди носа, чтобы череп раскололся, как фаршированная тыква, и тофу потекло по стене.

— Всё в порядке? — спросила Галя. К её передним зубам прилип кусочек петрушки.

— Конечно, — сдавленно ответила Кира.

Ночью ей приснилось, будто она красуется перед зеркалом, и видит в зеркале Киру Найтли. Улыбка тёзки переливается гранями бриллианта. Кира трогает отражения, поглаживает зеркало.

— Это я, — шепчет она. — Я, настоящая.

Но внезапно зеркало начинает линять, сбрасывать чешуйки амальгамы. Кира трёт его поверхность ногтями, соскребая отражение, и видит под ним сестру. Видит свисающие бока, ляжки, круглые щёки.

— Это ты, — звучит искажённое эхо. — Настоящая ты.

Кира взметнулась на постели и ощупала себя. Сердце колотилось в груди, глаза были влажными. Она вздохнула и обхватила руками озябшие плечи. Так она и сидела, глядя в темноту, дожидаясь рассвета.

Первые спазмы в животе случились у неё на следующий день. Кира вышла на пробежку и не заметила, как оказалась у входа в зверинец. Ноги сами понесли ею к шатру. Гордей стоял у вольера пумы, вертя на пальце ключи.

— Привет, Худышка! Соскучилась?

Девушка скорчила недовольную гримасу.

— Я пришла к Ханне.

На первый взгляд клетка с кошкой была пустой.

— Забилась в угол, — пояснил парень. — Кстати, это не ты на нас пожаловалась?

— Больно надо.

Левую руку Гордей засунул под ремень укороченных штанов. Кира старалась не смотреть на его красивую продолговатую кисть. Она подошла вплотную к вольеру.

— Животных арестовали, — беззаботно сказал парень. — За грубое обращение с ними, прикинь? Теперь мы здесь застряли, суд не знает, что с ними делать. Скорее всего, отправят в какой-нибудь зоопарк, а нас выкинут на улицу.

— Так вам и надо.

Кира вгляделась в тёмный угол клетки.

— Слушай, ты в порядке? Бледная какая-то.

— Не твоё…

Желудок девушки резко сжался. Словно от удара в живот, она согнулась пополам. И ощутила толчок, затем ещё один и ещё. Толчки сопровождались острой болью. Дыхание перехватило.

— Худышка!

Ханна вылетела из темноты, как чёртик из табакерки. Гибкое тело ударилось в решётку, стегнул плетью длинный мускулистый хвост. Фургон затрясся.

Кира попятилась, не сводя глаз с пумы.

Животное яростно кидалось на прутья. Длинные клыки, способные рвать мышцы и ломать кости, вцепились в металл.

— Успокойся, девочка! — рявкнул Гордей.

Другие звери, точно услышав призыв вожака, очнулись от полусна, забегали по вольерам. Хохот гиен, лисий лай, крик обезьян слились в единую какофонию. Под эти звуки Кира, шатаясь на ватных ногах, покинула зверинец.

Табло электронных весов высветило цифру 46.

— Семь килограмм за 10 дней? — переспросил Скоблев. — Вот это да!

Он отложил статоскоп и внимательно посмотрел на девушку:

— Кира Дмитриевна, я должен задать вам вопрос. Только ничего не бойтесь. Я не обижусь на вас. Вы точно не принимаете никаких лекарств?

Кира уткнулась лицом в ладони и расплакалась.

— «Бьютинол», — глотая слёзы, выдавила она. — Швейцарское средство для похудения.… Простите, Вячеслав Сергеевич!

Скоблев озабоченно защёлкал клавиатурой, с минуту читал что-то, потом повернулся к клиентке.

Он улыбался:

— Милая Кира Дмитриевна, бросьте плакать! Ваши таблетки совершенно безвредны. Мало того, я настоятельно рекомендую, требую, чтобы вы продолжали их принимать.

Доктор вытащил из кармана расчёску и принялся скоблить волосы. При этом он смотрел на фотографию брата, и его глаза возбуждённо горели.

— Ну, а как же боли? — осторожно поинтересовалась Кира. — И менструация никак не заканчивается.

— Боли пройдут, менструация закончится. Главное, не переживайте. Дорогая моя, вы в полном порядке!

(ИЗ ЖИВОГО ЖУРНАЛА КИРЫ ША)

25 мая

Салат в Макдональдсе (60 ккал) и три соломинки фри (100 ккал).

Проспала на всех лекциях, и опять хочу спать.

26 мая

Не помню, что я ела. Не могу описать сегодняшний день, потому что спала, наверное, больше половины его. Предполагаю, что это всё месячные.

27 мая

Совсем херово, весь день рвёт. Особо рвать нечем, вода, много воды. Не могу уснуть, тошнит, а за окнами чёртовы джунгли. Одно успокаивает: хуже уже не будет.

28 мая

В 16.00 ей должна была позвонить по скайпу мама. Два тяжёлых дня сказались на внешнем виде. Волосы стали ломкими, белки глаз пожелтели. Под глазами появились круги. Выругавшись на своё отражение, девушка занавесила окна, и в комнате воцарилась полутьма. Она одела мешковатый балахон, скрывающий фигуру, по-турецки села на кровати. В руках тарелка с крупнозернистым творогом, всё для любимой мамочки.

— Доча, ты не заболела?

С последнего видео звонка мама ещё больше поправилась. Кира с отвращением смотрела на зоб, болтающийся под её подбородком, пухлые порхающие ручонки.

— Не, мамуль. — Кира бросила в рот пригоршню творога. — Запарилась в универе слегка.

— Тебе надо больше отдыхать, пушистик! И больше кушать…

Кира мучительно скривилась.

Она представила себя, распятую на обеденном столе. Круглые, как шары, племянники, держат её за ноги, правую руку сжимает в тисках свиноподобный Танин муж. Сама сестра удерживает левую. Над Кирой нависла мама, она вооружена ложкой и трёхлитровой бутылью, до краёв наполненной мясным фаршем.

— Открой ротик, — воркует мама.

Кира мотает головой, стискивает зубы, но появляются Андрей и его худососчная любовница-официантка. Они хватают её за челюсти, пытаются разжать…

— Открой ротик, дрянь!

Мама бьёт по её зубам железной ложкой. Кира вынуждена повиноваться. Перемолотое мясо с жёлтым жиром и багровыми жилами, валится ей в рот, и она судорожно глотает.

— Я люблю тебя, — сказала мама, возвращая её в реальность.

— И я тебя, — дрогнувшим голосом отозвалась Кира. Видеосвязь закончилась, и она выблевала творогом (200 ккал) и диетическим «Мистером Пеппером».

Вячеслава Сергеевича она застала ужинающим. С тоской покосилась на огромный гамбургер в его руках.

— Мне больно, — произнесла она. — Сделайте что-нибудь…

— Кира Дмитриевна, я же говорил вам, это временно.

В тоне врача появилось несвойственное раздражение.

Кира пошатнулась и тихо заскулила:

— Больно…

— Вот! — Скоблев сунул ей под нос надкушенный гамбургер. — Съешьте, полегчает.

— Я не стану… — возмутилась она, выхватила гамбургер и принялась глотать, не прожёвывая. Скоблев наблюдал за ней удовлетворённо и потягивал из трубочки колу.

— Лучше?

— Да, — призналась она. Желудок урчал, непривыкший к такому количеству еды, но спазмы прошли, как и тошнота. Кира едва доползла до кабинета, а минуту спустя ощущала себя бодрой и здоровой.

— Вот и ладушки, — заключил доктор. — Кстати, прекрасно выглядите. Ну, точно Найтли!

Кира польщённо улыбнулась.

Через час у неё закончились месячные.

Утром двадцать девятого мая Кира весила 45 килограммов, а к вечеру уже 43.

Ошарашенная, она спрятала весы в шкаф, и долго рассматривала себя в зеркале. Страх сжимал внутренности, страх извивался в её кишках чужеродным гостем.

— Что с тобой? — спросила она отражение. — Ты ведь мечтала об этом? Не быть такой, как сестра. Достичь идеала.

Отражение затравленно молчало.

Кира оделась и выбежала в соседний магазин.

— Бутылку красного вина, — потребовала она, швырнув продавщице мятые купюры.

— Солнышко, тебе не плохо? Может, вызвать скорую?

— Себе вызови, жируха!

Кира зашла в детский садик и жадно припала к горлышку бутылки.

«Пятьсот восемьдесят грёбаных калорий», — подумала она и рассмеялась. Такой, смеющейся, растрёпанной, с остекленевшим взглядом, её нашёл Гордей.

— Угостишь?

Она передала ему бутылку.

— Дорогущее, — оценил он. — Видел, как ты идёшь сюда и решил составить компанию. Худышка, тебе пожрать принести? У меня колбаса есть. Хорошая.

Она молчала минуту, не отрываясь, рассматривала его руки. Потом произнесла:

— Меня зовут Кира. Хочешь ко мне?

У аптеки он задержался:

— Ты это… иди, я догоню.

— Всё нормально, у меня есть.

— Да? Ну ладно.

Из душа она вышла голой. Взяла бутылку, встала посреди комнаты. Гордей сидел на диване, смотрел на неё снизу вверх. Его глаза сверкали.

Кира провела пальцем по впалой щеке, длинной шее. По серпам ключиц. Каждая её косточка была на виду, обтянутая белой кожей, хрупкая и беззащитная. Пальцы погладили выпирающие рёбра, стиснули болтающиеся пустые мешочки груди. Скользнули вниз, по впалому животу, выпуклой лобковой кости, утонули между бёдер, тонких, как ветки.

Кира задрала вверх голову и влила в себя вино.

Танцующий на ниточках смерти скелетик.

— Я никогда не встречал такую, — сказал Гордей. — Другие девушки… у них столько мяса… фу… а ты, ты как в том фильме…

— Как в фильме, — повторила она.

Его руки смяли косточки Киры.

— Да, в фильме, где нацисты насиловали евреек. У папы был такой фильм, я затёр его до дыр.

Гордей стал грубо целовать её, одновременно стягивая с себя шорты.

— У моей бабушки была наколка, — бормотал он, тяжело дыша. — С номером, понимаешь? Иногда я представлял, что там, в Травниках, бабушку изнасиловал эссесовец. Я знаю, папа родился в шестидесятом, но я просто фантазировал…

Возбуждённый член тыкался в живот Кире.

— Скорее, — прошептала она.

Он бросил её на кровать, лицом вниз, и упал сверху. Ей показалось, что внутри что-то хрустнуло, но возбуждение от этого лишь возросло.

— Я фантазировал, что в моей крови течёт немецкая кровь. Меня заводила чёрная форма, начищенные сапоги. Когда прожектор светит, лают овчарки и за колючей проволокой жмутся женщины, и их всех, о, да, Боже, да, всех я могу трахнуть! И когда я работаю с животными, я будто надзиратель, Кира, Кирочка…

Он схватил её за волосы и больно ударил лицом о кровать:

— Сука, тощая сука!

Она закричала, и он кончил. Когда она перевернулась на спину, Гордей уже оделся.

— Мне пора, — сказал он смущённо. — Половина наших сбежала, половина в суде. Животные остались одни.

— Прощай, — улыбнулась Кира слабо и провалилась в сон.

Проснулась она во второй половине следующего дня. Внутренности горели. Белки налились кровью, а лицо превратилось в череп с налипшей пергаментной кожей. Час она просидела в душе, прислушиваясь к спазмам в желудке.

С трудом вытащила из шкафа весы.

39, — показало табло.

Ещё один рубеж достигнут.

Боль полоснула изнутри бритвой. Впилась в стенки желудка. Кира на корточках добралась до телефона.

— Вячеслав Сергеевич! Я умираю!

— Сейчас приеду, — коротко ответил врач.

Кире понадобились титанические усилия, чтобы натянуть шорты и футболку. Дотронувшись до живота, она нащупала шишку чуть ниже пупка. Шишка дёрнулась и исчезла.

«Я брежу», — подумала Кира.

Скоблев появился на пороге через полчаса.

— Хорошо выглядите, Кира Дмитриевна.

— Я… выгляжу… ужасно…

— Ну, что вы. Где ваша сила духа?

Доктор взял её под локоть и усадил в кресло. Сам раскрыл чемоданчик и извлёк шприц. Жидкость в шприце была прозрачной, зеленоватой.

— Что вы со мной сделали? — спросила Кира, исподлобья наблюдая за врачом.

— А разве вы не читали договор, который подписывали?

— Не читала.

— Зря. Иначе вы бы не ныли, понимая, в каком важном для гельминтологии эксперименте участвуете.

— Гельминто…

— Гельминтология. Наука, изучающая паразитических червей.

Игла вошла в предплечье девушки. Скоблев улыбнулся ласково и потрепал её по волосам:

— Это не средство для похудения, — сказала Кира.

— Конечно, нет. Но похудение — один из побочных эффектов, так что, двух зайцев, как говорится. Я вам объясню, дорогая моя. Минут пять у нас есть.

Скоблев присел на кровать, поправил причёску.

— Мой брат путешествовал по центральной Африке, изучал заболевания, вызванные цестодами. Их ещё называют ленточными червями. Мы с братом с детства восторгались совершенством цестод, их способностью к размножению, их самодостаточностью…

Кира невольно вспомнила вчерашнего любовника, у которого были свои детские увлечения.

— Вы знали, что в мире существует 300 видов ленточных червей и полтора миллиарда людей заражены ими, носят их внутри? Так что вы не уникальна, дорогуша. А вот то, что находится в вас уникально.

Живот Киры вздулся, она вскрикнула от мучительной боли. Скоблев, как ни в чём не бывало, продолжал:

— В Джубути брат встретил племя кочевников, которых отличала невероятная, даже по меркам голодной Африки, худоба. Племя это не только не боялось паразитов, но принимало их, как великий дар. Заражённый гельминтами почитался, как святой. Но это касалось не всех лентецов, а лишь одного вида. Не изученного наукой древнейшего паразита, предка бычьего цепня.

Кира взвыла, задёргалась в кресле. Ей хотелось выблевать слова, поступающие в её мозг из уст симпатичного рекламного врача.

— Открытый братом гельминт скрывался от учёных столько лет благодаря изумительной способности мимикрировать. Позвольте пояснить. Обычные цепни размножаются, отделяя от себя проглоттидов, небольшие отростки, которые выходят из оккупированного организма вместе с калом. Проглоттиды ползают, рассеивая яйца с личинками — чудо природы, не так ли? Но проглоттиды нашего с вами червя настолько малы, что обнаружить их в кале практически невозможно!

На лице Скоблева появилось то выражение, которое бывает у людей, увидевших отличный фокус.

— Брат исследовал гельминты и пришёл к удивительному выводу. Древний червь предпочитает голодных людей сытым. Микрофлора кишечника, страдающего от недоедания человека — идеальная для него среда.

Кира вцепилась в подлокотники кресла, её тело выгнулось дугой.

— Продолжать исследования среди дикарей брат не мог. Зато мог начать эксперименты здесь, вместе со мной. Нужно было лишь найти добровольца, согласного проглотить живую цисту червя. Однажды я увидел в Интернете рекламу лекарств для похудения, и меня осенило. Три месяца мы искали подходящего кандидата, зондировали Интернет. Отослали анкеты сотне девушек, из которых отобрали нескольких. Злобных, социопатичных, любящих лишь себя. Достаточно тупых и совершенно одиноких. Тех, кого не отговорит мама, не отведёт в настоящую больницу муж. Всё шло, как по маслу, но в вашем случае, Кира Дмитриевна, результат был поистине потрясающим. Другие черви только начал расти, а ваш уже прошёл все стадии, от мельчайшего паразита, до половозрелой геромафродитной особи. Я не понимал, в чём дело, пока вы не рассказали о «Бьютиноле». Жуткая химия, но её состав вызвал интереснейшую мутацию, которую нам ещё предстоит изучить. Позвольте.

Доктор нагнулся и сорвал с Киры шорты вместе с трусиками. Боль её была так сильна, что места для стыда не оставалось.

— Я заявлю в милицию! — процедила она. — Вас сгноят в тюрьме! Тебя и твоего больного брата!

Угроза не обидела Скоблева.

— Бросьте, о чём вы! Во-первых, гельминты используются во многих бадах для похудения. А во-вторых, вы прекрасно знали, на что идёте. Договор, помните? Ах, да, вы же не читали. «Я, Шестопалова Кира Дмитриевна, осознаю риск, добровольно принимаю участие в эксперименте, согласна стать инкубатором для цестоды…» Вы всё подписали! Да прекратите вы так расстраиваться! Вы добились того, чего хотели. И, подумайте, вы мать существа, которое может изменить гельминтологию.

Кира сползла с кресла, суча ногами. Вены вздулись на её шее, в уголках губ выступила пена.

— Вытащи его!

— Что я и делаю.

В руках Скоблева появился складной контейнер.

— Скоро всё закончится, и вы вернётесь к прежнему ничтожному существованию.

Кира упала на корточки, ткнулась лицом в ковёр. Ей казалось, что прямую кишку подцепили рыболовными крючками и вытаскивают наружу. Болезненная и неудачная попытка заняться с Андреем анальным сексом не шла ни в какое сравнение с той болью, что разрывала ей пополам.

— Господи! — произнёс Скоблев и заорал.

Кира потеряла сознание.

За обеденным столом собрались все члены Кириной семьи, были здесь и Андрей с любовницей, и Галя с женихом. Мама доставала из чана куски мяса, бросала в подставленные алюминиевые миски.

— Наша доченька, — сказала мама.

— Пушистик, — добавила сестра и впилась в бедренную кость, высасывая горячее содержимое.

Кира вскрикнула и очнулась. Кровь успела подсохнуть на её ногах. Крови было много, но боль утихала. По крайней мере, Кира могла самостоятельно встать. Скоблев лежал рядом. На его лице застыла удивлённая гримаса. Густые каштановые волосы врача были содраны вместе со скальпом и висели на ниточках кожи, как парик-накладка. Череп напоминал орех, который потёрли об асфальт. Он был стёсан, в дырах виднелся мозг. Словно кто-то свесил врача с гоночного болида и прочертил его головой тормозной путь. Затылок отсутствовал вовсе.

Киру вырвало желчью. Цепляясь за стены, она вытащила себя в коридор.

«Боже, помоги мне проснуться!» — подумала она.

В дверь позвонили. Кира повисла на дверной ручке, повернула защёлку и оказалась в мужских объятиях.

— Я пришёл сказать, что завтра утром мы уезжаем, и…

Гордей запнулся.

— Что случилось? Ты вся в крови!

Кира молча показала в сторону комнаты.

— Его убили, убили…

Гордей, хмурясь, пошёл по коридору.

— Нет, нет, стой, не надо!

— Это что, розыгрыш?

Что-то длинное, белое, вылетело из-за кресла. Петлёй накинулось на парня. По-кошачьи потёрлось о его ошарашенное лицо. Всего лишь нежное касание, но оно слизало лицо Гордея, срезало, легко, как бритва. Из дырки на месте носа хлынула кровь. Рот, лишившийся губ, раскрылся, но крика не последовало. Вторым касанием белёсая тварь вырвала горло Гордея. Забрызгивая стены, парень повалился навзничь. Ступни его дёргались в чечёточном припадке, пальцы цеплялись за ковёр. На груди восседало то, что пятнадцать дней вынашивала в себе Кира.

Тело червя (пяти? десяти метровое?) состояло из колец, и было толще верёвки. Его венчала головка, размером с детский кулачок. Острые хитиновые лепестки окружали головку несколькими рядами. На глазах Киры проклёвывались новые шипы, тело удлинялось, раздвигая кольца. Вдруг головка остановилась, лепестки втянулись внутрь. Влажный ротик открылся посреди белой безглазой мордочки.

Цепень соскользнул с Гордея, плавно пополз к онемевшей Кире.

Её ноги, как в кошмаре, приросли к полу, и она могла лишь смотреть.

Дитя ткнулось в голень, мокрое, гладкое, беззащитное, если не знать о спрятанных до поры шипах. Осторожно поползло вверх, обвивая.

Кира не кричала. Опустив голову, она следила за передвижениями червя, и внутреннее чутьё подсказывало ей, что червь не собирается её убивать. Он окольцовывал бедро матери аккуратно, почти ласково.

«Ты знаешь, кто я?» — спросила Кира беззвучно.

Цебень обвил её талию. Кира вздрогнула: щекотно! Белое тело замерло, давая отдышаться, и продолжило ползти. Крест-накрест оно спеленало грудную клетку, свесилось на плечо.

Кира вытянула руку, позволяя червю круговыми движениями оплести её.

Цепень был лёгким и прохладным.

«Ты знаешь», — сказала Кира. Слеза потекла по щеке.

Головка легла в раскрытую ладонь, потёрлась, как ребёнок, принимающий удобную позу для сна. Застыла.

Кира постояла минуту, укачивая гельминта. Потом очень медленно подошла к Гордею. Ступни парня всё ещё дёргались и мелко стучали кедами по полу. Свободной рукой Кира ощупала его карманы и нашла то, что искала.

В комнате зазвонил телефон.

Сестра… Мама…

Ей вдруг ужасно захотелось поговорить с ними, послушать истории про племянников, поесть торт. Да, калорийный торт, кушать так, как она любила в детстве, засунув нос в крем.

«Наш пушистик опять перепачкался!»

— Прощайте, — сказала она звонящему телефону, своей прежней семье.

И покинула квартиру.

Во многих окнах ещё горел свет, но двор был пуст.

Босая, одетая в одну лишь футболку, с окровавленными ногами-палочками, девушка-мать, дама червей, шла по тропинке, вытянув перед собой руку.

Поодаль шатра стояло несколько работников, но Киру они не заметили. Девушка вошла в зверинец.

И зверинец ожил.

Ламы испуганно отпрянули вглубь загона, обезьяны заголосили, повиснув на решётке. Гиены носились по кругу, ехидно скалясь. Понимая, что служащие явятся на шум, Кира ускорила шаг.

Ханна вышла из темноты грациозной тенью и посмотрела сквозь прутья. Крик вырвался из её пасти, гневный рёв.

— Сейчас, — сказала Кира и вслепую нашла нужный ключ. Встала на цыпочки.

Кто-то окликнул её сзади:

— Что вы делаете, вы с ума сошли?

Червь проснулся, вскинул голову.

— Всё хорошо, — сказала ему Кира. — Мы успеем.

Замок щёлкнул, и девушка отодвинула решётку. Животные, будто обезумев, метались в вольерах, фургоны раскачивались, а она стояла, протянув Ханне свой дар.

Тело гельминта напряглось, голова взлетела и оперилась бритвами лепестков. Кира стиснула извивающегося червя в кулаке.

Пума прыгнула, вытянула изящное тело в ночном воздухе.

Последнее, что Кира подумала перед тем, как зубы Ханны сомкнулись на её руке, было:

«Совершенство!»

Метастазы

Грозовая туча, тяжёлая, с чёрнотой в утробе, преследовала Вадима от Курской области. Она двигалась хищной касаткой, не отставая от его автомобиля, словно гналась за мелкой рыбкой. Руслом служила федеральная трасса М-2 «Крым», она же Е105 на европейских картах, она же — бывшая Е-95.

Вадим выехал из Киева ранним утром. Он планировал добраться до Москвы, опередив сумерки и предрекаемый синоптиками дождь. Но у таможни были свои планы. Пасхальным подарком всем водителям стала семичасовая пробка. Украину Вадим покинул после полудня.

Под Курской дугой его поджидала туча.

Сорок лет назад Всесоюзный Минтранс проложил «Крым» в обход населённых пунктов, дабы сделать трассу действительно скоростной; за окнами Вадимовой «Шкоды форман» мелькали реки, холмы, острова рощиц, посёлки.

Некоторые сёла представляли собой скопление роскошных коттеджей, в других полным ходом шло строительство. Третьи же производили угнетающее впечатление.

Вадим подметил: если название села написано на белой табличке — село живое, если на синей — вымирающее. В таких полумёртвых, а то и вовсе заброшенных местечках, запросто можно было снимать отечественный фильм ужасов.

Прогнившие за зиму крыши, покосившиеся срубы. Мрачные избы, мечтающие о горожанине, который бы выкупил их, заново облицевал, вернул былую стройность.

В прошлом, 2005 году, Вадим отметил двадцатипятилетний юбилей. Коренной киевлянин, он бережно хранил память о детстве, проведённом на лоне природы, в маленьком тульском городке. Не каждый его ровесник был способен испытывать сочувствие к закопанным в бурьяне домишкам. Вадим искренне жалел эти сёла, как жалел бы брошенных стариков.

Чем ближе было до Москвы, тем лучше становилась дорога. Бетонное покрытие сменилось новеньким асфальтом. Поток машин усилился. Неповоротливой вереницей шли грузовики, сворачивая на водопой к тырлам, как называли дальнобойщики придорожные мотели.

По бокам трассы встал могучий хвойный лес. Зеленое полотно, в котором запутались золотисто-коричневые мачты.

Последний раз Вадим приезжал в Тульскую область в середине девяностых. Со смертью тётки порвалась пуповина, соединявшая его с городком на берегу Плавы. С шершавыми стволами деревьев, туманом, дымящимся над ними.

Не отстающая ни на шаг туча зацепилась брюхом за пики сосен, и брюхо разорвалось. Вода обрушилась на трассу. Потемнело, словно кто-то прикрутил освещение до минимума. Лапки дворников деловито заёрзали по стеклу.

В свете фар окружающий пейзаж казался Вадиму потёкшей акварелью. Небо хлестало автомобили плетью ливня, словно погонщик скот, и металлические звери поторапливались. Вадим же напротив, сбавил скорость, не желая рисковать на мокрой дороге.

Московских друзей он уже предупредил об опоздании.

За городом Чернь Вадим свернул к АЗС.

Окончательно стемнело, дождь прошил сумерки серебряными нитями.

Вадим выбрался из «Шкоды» и засеменил к пластиковой коробке минимаркета. На улице было по-мартовски свежо. Ветер ломал прямые линии дождя и бил по лицу влажными ладонями. В помещение парень вошёл мокрый и озябший.

— Ну и погодка, — весело прокомментировал он.

Сидящая за кассой одинокая девушка оторвалась от журнала и сдержанно улыбнулась посетителю.

У неё были тёмные прямые волосы и почти готический макияж. Шею украшала цепочка с кулоном в виде перевёрнутой звезды.

Вадим решил, что факт воскресения Христова не слишком радует её, и ограничился светским приветствием.

— Удачное я время для поездки выбрал, — сказал он, расплачиваясь за бензин.

Девушка одарила его очередной вежливой улыбкой, но не поддержала разговор. Он немного расстроился: во-первых, брюнетка была действительно хорошенькой, во-вторых, любивший поболтать Вадим порядком устал от дорожного одиночества.

Он вышел из минимаркета, накидывая на голову капюшон. Дождь заслонил стеной окружающий пейзаж. В воздухе над трассой бурлила настоящая река, в которой мчались, будто на нерест, рыбы-автомобили.

Наполняя бензином бак, Вадим думал, что неплохо было бы перебраться в глубинку, подальше от столичной суеты. Отстроить избу, жениться на простой русской красавице, пусть даже носящей на груди звезду Бафомета. По грибы ходить и за малиной…

Картинка идеалистичной жизни, вставшая перед глазами, в миг разрушилась. Блуждающий взгляд Вадима упёрся в фигуру за трассой.

Человек стоял у кромки леса, дождь и разделяющее их расстояние, превращало лицо незнакомца в смазанное пятно. Весь его силуэт был смазан, странно вытянут и недоработан. Словно Папа Римский на портрете того безумного художника со съедобной фамилией.

Незнакомец смотрел в упор на Вадима.

По спине парня пробежали мурашки.

В том, что кто-то торчал возле леса, под проливным ливнем, не было ничего сверхъестественного. Насторожило Вадима другое: он уже видел эту фигуру, причём совсем недавно.

Шоссе возле Мценска делилось на новенькую эстакаду и старую, полузаброшенную ветку, пять километров щебня и разбитого гудрона. Вадим воспользовался старой дорогой, и — он готов бы поклясться — тот же человек провожал его взглядом, стоя по колено в болотце посреди поля.

Хмурясь, парень побежал назад к минимаркету. Возле дверей он оглянулся. У леса никого не было. Будто порыв ветра унёс зыбкую тень.

«Унёс — и замечательно», — сказал себе Вадим.

Кассир одарила его очередной, до обидного натянутой улыбкой.

— Решил подкрепиться, — краснея под безразличным взглядом, пояснил он, и прошёл в торговый отдел.

Витрины уходили в глубь помещения, образуя два коридора. Товар предлагался стандартный: закуски, шоколад, пресса. Вадим задержался у стенда с журналами. Он полистал какой-то пафосный глянец. Мысли вновь вернулись к брюнетке за кассой, а от неё — ко всем брюнеткам в целом.

Собственная природная скромность досаждала Вадиму. Киевские девушки им мало интересовались, в свои двадцать пять он не имел опыта серьёзных отношений.

Последнее время он всё чаще задумывался о переезде.

Замигала красным огоньком камера наблюдения в углу. Кассир тоже наблюдала за единственным покупателем. Вадим помахал в камеру рукой, тут же стушевался и поспешил дальше по проходу, к холодильникам с напитками.

Он остановился, выбирая между «пепси» и «фантой».

За витринами раздался шорох.

Вадим вздрогнул от неожиданности. Он не подозревал, что кроме них с кассиром, в магазине есть кто-то ещё.

Невидимый покупатель, а может, работник АЗС, стоял в параллельном коридоре: парень слышал его тяжёлое дыхание. И шёпот. Да, человек по ту сторону стендов едва слышно шептал.

Схватив первую попавшуюся банку, Вадим попятился к кассе.

Брюнетка встретила его фирменной, ничего не значащей улыбкой.

«А с чего ты решил, что она должна флиртовать с первым попавшимся клиентом?» — одёрнул он себя.

— Это всё? — уточнила девушка.

— Пожалуй, приплюсуйте вон тот магнитик в виде пасхального яйца.

Кассир потянулась к стенду с сувенирами.

Сбоку от неё стоял небольшой монитор, на экран которого транслировалась запись с видеокамеры. Вадим увидел торговый отдел, и тёмную фигуру, быстро прошедшую мимо холодильников.

— Сегодня у вас немного клиентов, да? — спросил он, всматриваясь в монитор.

— За последний час только вы двое, — последовал ответ.

Он не уточнил, что девушка имела в виду. Почему-то ему захотелось быстрее покинуть минимаркет.

На улице начался настоящий шторм. Казалось, тысячи садовых шлангов извиваются, орошая землю. Вадим едва не споткнулся, заметив возле «Шкоды-форман» человека.

Он был невысоким и худым. Воротник болоньевой куртки поднят, чёрная шапка надвинута на брови, а рот прикрыт плотно намотанным шарфом. Та часть лица, которую удавалось разглядеть, принадлежала молодому парню, ровеснику Вадима.

— Добрый вечер, шеф, — произнёс незнакомец хрипло.

— Христос воскрес, — машинально отозвался Вадим.

Незнакомец странно дёрнулся, промычал что-то невнятное и закашлял.

— Ну да, а как же, — зло сказал он и кивнул на «Шкоду»:

— Твоя машина, да?

Вадим смахнул с глаз влагу. В памяти замелькали кадры из криминальной хроники, истории о водителях, ограбленных случайными попутчиками.

— Ага, — пробормотал он, открывая дверцы.

— Хорошая, — голос незнакомца трещал и ломался. — Старые все хорошие.

— Извините, я спешу, — отвёл взгляд Вадим.

— Слушай, — незнакомец воровато оглянулся по сторонам. Дождь хлестал его по лицу, с куртки стекали потоки воды. — Мне в Плавск надо. До Плавска подвези, а?

Сформулированные заранее слова отказа замерли на устах Вадима.

— Ты из Плавска?

— Ну, так, — воодушевился незнакомец.

Сердце Вадима растаяло.

— Земляк, значит.

— Земляк, — подтвердил парень.

Вадим закрыл водительские дверцы и открыл пассажирские. Ожидая, пока незнакомец обойдёт автомобиль, он на миг засомневался в правильности решения. Было в попутчике что-то внушающее опасение. Что-то, помимо прокуренного или больного голоса.

«Уж не рецидивиста ли я взялся подвести?» — с опаской подумал Вадим.

И всё же волшебное слово «Плавск» пересилило страх. Не мог он бросить под дождём земляка. Никак не мог.

Попутчик сел рядом с водителем и стянул с себя шапку, обнажив бритую под ноль макушку. Он был неимоверно худ, казалось, совсем недавно он оправился от тяжёлой болезни. Жёлтая кожа обтягивала череп, из-под воспалённых век смотрели похожие на яичные желтки глаза. Ни ресниц, ни бровей у человека не было.

Ругая себя за опрометчивость, Вадим протянул попутчику руку и представился.

— Санька я, — прохрипел земляк в шарф.

У Вадима было ощущение, что он пожимает не руку, а сухую ветку.

«Нет, с таким телосложением он не сделает мне ничего плохого», — успокоился он.

«Шкода» тронулась с места, вплыла в поредевший к ночи поток машин.

— Как там Плавск поживает? — начал разговор Вадим.

— Сам, что ли, не знаешь?

— Откуда? Я вообще-то в Киеве живу. Не бывал у вас лет десять уже, если не больше. Но в детстве я каждое лето там проводил. Считай, вторая родина. До сих пор скучаю.

Он говорил правду. Самые светлые воспоминания в его жизни были связаны с прилепившимся к трассе «Крым» городком.

Нынче там проживало шестнадцать с половиной тысяч человек, и население с каждым годом уменьшалось. Огни Москвы манили плавскую молодёжь, забирали её прочь от цветущих берегов Плавы, утреннего леса, летних костров.

— Чего ж не приезжаешь? — поинтересовался Санька, щуря на Вадима красноватые веки.

— Не к кому. Родня умерла. Домик наш на Островского продали.

— Я тоже на Островского жил, — произнёс попутчик.

— Да ну! — искренне обрадовался Вадим. — Ты какого года? Я на нашей улице всех пацанов знал.

Он примерился к парню взглядом, но прошедшие годы и натянутый на лицо попутчика мокрый шарф, не давали угадать в нём кого-то из плавских Санек.

— Я старше тебя, — уклончиво ответил парень.

За стеклом бушевал ливень. Фары проносящихся машин походили на звёзды с картин Ван Гога.

Вадим стал перечислять центровых пацанов из 80-х и 90-х, но Санька никого из них не помнил. Тогда он заговорил про уголки, известные с детства, любимые места для игр, купания. Лесные сокровищницы, полные патронов.

Санька односложно подтверждал:

— Ага. А как же. Помню-помню.

При этом его жёлтые, тоже вангоговские, глаза, сверлили водителя, а пальцы постукивали по острым коленям. Пальцы были такими длинными, будто состояли из пяти-шести фаланг, словно костяные пауки, перебирающие лапками.

Вадим говорил без остановки, но с каждой минутой ностальгический пыл угасал, сменяясь неприятным холодком. Заостренные черты попутчика вдруг напомнили ему посмертную маску. В салоне было тепло, но слева от себя Вадим явственно чувствовал источник холода, будто сидел возле открытого холодильника. Теперь он ощущал и едва уловимый запах: сладкий и смутно знакомый. Почему-то он вызывал в памяти похороны, его лежащую в гробу тётку.

Чем страшнее становилось Вадиму, тем быстрее он говорил:

— А байку про железнодорожный мост слышал? Там до сих пор колючая проволока, да? Ну, ясно, стратегический объект. Поезда постоянно ходят. У нас в детстве говорили, если сделаешь шаг за проволоку, военные без предупреждения откроют огонь. И у каждого был знакомый, которого на мосту расстреляли. Чушь, понятное дело, но мне интересно, кто-нибудь пытался на мост выйти?

— Я другую байку знаю, — сказал земляк тихо. — Про чернобыльское облако. Слышал такую?

Вадим кивнул. Да, кое-что он слышал.

В 86-м, когда рванул реактор, родители хотели отвести его к бабушке, подальше от Чернобыля. Про радиацию тогда толком ничего не знали, масштаб катастрофы осознали много позже. Но Тульская область в любом случае казалась безопаснее близкого к Припяти Киева.

Буквально в последний момент шестилетний Вадик сильно заболел. Врачи констатировали отравление, никак не связанное с чернобыльской трагедией: мальчик попросту напился чернил. Вместо любимого Плавска он попал в больницу, о чём горько сожалел. Пока ему не рассказали про облако.

Информация эта не была официальной, но люди говорили вот что.

В начале мая 86-го северный ветер понёс на Москву «украинское облако» и, дабы остановить его, Горбачёв распорядился выслать самолёты со специальными реактивами, что в майские праздники делают чистым небо над красной площадью.

Самолёты встретили опасное облако за двести сорок километров от столицы и осадили его. Дождь выпал над Плавском.

«В газетах не писали? — невесело усмехались местные. — Так ведь информация засекреченная!»

Правда это или вымысел, сказать сложно, однако доподлинно известно, что смертность в городе Плавске увеличилась в разы, так, что пришлось открыть новое кладбище, которое стремительно разрослось в начале 90-х.

— Слышал, — подтвердил Вадим. — Моя бабушка умерла от рака печени, а тётка от рака груди. Двое друзей детства от белокровия скончались. Я верю, что это были последствия того дождя.

— Рак, — прогудел земляк из-под шарфа, из глубины своего тщедушного тела. И уставился в окно.

Вадим тоже замолчал, бросил взгляд на часы.

Стрелки не двигались.

Он постучал по циферблату и подумал: «Странно, мы едим уже минут двадцать, а я не заметил, как проехал Горбачёво».

Горбачёво было последним населённым пунктом перед Плавском.

Повисшая в салоне тишина давила на Вадима, и он включил радио. Запела Чичерина.

— Что за чёрт, — вслух пробормотал Вадим, вглядываясь в мелькающие за окном стволы деревьев. Лес не заканчивался, напротив, он стал ещё гуще и вплотную подступил к трассе. Автомобили проносились мимо «Шкоды» и исчезали, поедаемые дождём.

«От Черни до Плавска — четверть часа езды, почему же мы до сих пор не приехали?», — размышлял Вадим.

Песня закончилась, в салоне разделись колокольные перезвоны, и густой, дед-морозовский голос, торжественно произнёс:

«Всех православных христиан поздравляем с великим праздником воскрешения Христова!»

Попутчик дёрнулся так резко, что едва не влетел в бардачок. Его спина изогнулась дугой, скрюченные пальцы вцепились в воздух.

Первое, что пришло в голову Вадиму, было слово «эпилепсия».

Земляк бился в припадке, выпучив жёлтые глаза. Вадим свернул на обочину, взволнованно окликая попутчика:

— Эй, что с тобой? Успокойся, сейчас…

«Шкода» остановилась.

Вадим нагнулся к Саньке, взял его за руку и тут же отдёрнулся: пальцы обожгло холодом. Высунувшиеся из рукавов запястья попутчика не могли принадлежать взрослому человеку, настолько тонкими они были. Санька задыхался.

Вадим пересилил отвращение и принялся разматывать шарф земляка.

Показался безгубый рот, подбородок, и под ним…

Вадим вскрикнул.

Ничего ужаснее он в жизни не видел. Вместо шеи у земляка был вздувшийся зоб, два огромных мясных шара на месте гланд. Кожа, обтягивающая эти отвратительные наросты, была пепельной. На месте трахеи зияла дыра, в которую можно было просунуть палец. В ней виднелось серое, похожее на заплесневевшую солонину, нутро.

Вадим перевёл испуганный взгляд на лицо попутчика. Припадок закончился так же неожиданно, как начался. Санька смотрел на него в упор остекленевшими зрачками. Именно в этот момент Вадим осознал со всей сводящей с ума ясностью, что человек перед ним не жив.

Тут же он получил подтверждение догадки:

— Я умер в 96-м, — скрипнул голосом попутчик. — Анапластический рак щитовидной железы, так это называется. Это то, от чего должен был сдохнуть ты. Но ты обманул смерть, ты не приехал к нам, а дождь всё шёл и шёл.

Рот Саньки растянулся в мерзкой ухмылке.

Он схватил себя за ворот и начал стягивать куртку.

— Смерть перепутала, — говорил он. — Я мучался почти десять лет, не зная, кого винить в моих страданиях. И лишь умерев, я узнал, что на моём месте должен быть другой.

Куртка сползла с тощих плеч. Одежды под ней не было. Мёртвая кожа трещала на рёбрах существа. Назвать человеком это дистрофичное создание с разбухшей шеей не поворачивался язык.

Вадим буквально вывалился из машины и очутился прямо на трассе «Крым».

Протяжно завыл клаксон, его обдало сквозняком и водой. Автомобиль пронёсся в десяти сантиметрах от него. Вадим перевернулся. В лицо плеснул свет фар. Грузовик летел на парня, сверкая решёткой радиатора и ревя, как взбесившаяся горилла.

Вадим отпрыгнул.

Грузовик пролетел мимо, не останавливаясь. Парень затравленно кинулся к обочине, споткнулся и рухнул в отбойник.

Ров был полон дождевой воды. Вадим погрузился в неё с головой и стал захлебываться. Вынырнул, озираясь.

Попутчик стоял перед ним, абсолютно голый.

Ноги-палочки сгибались в коленях, как у механической куклы, под впалым животом болтались сморщенные гениталии. Это был человек-скелет, жертва концентрационных лагерей. Но самым ужасным была не худоба и даже не зоб, а жёлтые, прожигающие насквозь глаза.

Дождь стелился почти горизонтально, автомобили мигали фарами, а перед поверженным Вадимом стоял, покачиваясь на ветру, мертвец.

— Я десять лет ждал твоего возвращения. Метастазы, они привязали меня к этой чёртовой трассе, но я знал, что ты вернёшься.

Санька сделал шаг, его колено вывернулось в обратную сторону, тело подломилось в пояснице, ладони упёрлись в землю. Он приближался к отбойнику на четвереньках, словно тощий голодный пёс.

Вадим беспомощно хлопал ладонями по воде в поисках хоть какого-нибудь оружия. Он засунул руку в карман и нащупал что-то вроде камушка. Вытянул предмет, им оказался магнит в виде яйца с нарисованными буковками «ХВ».

Не задумываясь, он швырнул магнит в Саньку.

Снаряд прошил жёлтую плоть. Порыв ветра смёл мертвеца с дороги, будто его и не было. Секунда, и обочина опустела.

Трясущийся от страха и холода, Вадим выбрался изо рва.

Справа от него, за поворотом, горели окна какого-то здания. Он вскочил в «Шкоду», развернулся, едва не врезавшись в проезжающий микроавтобус, и поехал назад.

За углом его ждала та самая заправка, на которой он подобрал проклятого попутчика.

Он ощутил себя персонажем дурного сна, пытающимся бежать, но остающимся на одном и том же месте.

«Шкода» затормозила у минимаркета, Вадим пулей вылетел из неё и распахнул пластиковую дверь.

За миг до того, как он увидел кассира, в его голове пронеслось:

«Что я скажу ей? Что на меня напал призрак? Что я должен был умереть от радиации, но вместо этого попал в инфекционку — и за меня умер другой?»

Но объяснять ему не пришлось.

Симпатичная брюнетка сидела в кресле, задрав к потолку лицо. Её рот был раскрыт, из него торчала верхушка алюминиевой банки. Остальная часть банки, судя по вздувшемуся горлу, находилась внутри девушки. Кто-то вколотил «фанту» ей в глотку с такой силой, что разорвал щёки. В посмертной улыбке брюнетки было куда больше эмоций, чем в той, которой она встречала Вадима полчаса назад.

Парень прижал ладонь к губам и застонал.

«Господи, что мне теперь делать?» — отчаянно подумал он.

В глубине минимаркета раздалось хихиканье, и шёпот:

— Маленький обманщик вернулся домой…

Вадим врезался всем телом в дверь и через полминуты «Шкода» уже несла его на север.

Дождь барабанил в стекло непрекращающимся потоком. Мимо скользили сотни машин, в их окнах Вадим видел людей, никогда не заглядывавших в жёлтые глаза смерти. Усталые дальнобойщики, деловые обладатели московских номеров, смеющиеся семьи… Он мог остановить кого-то, рассказать о трупе на АЗС, но он знал: сворачивать к обочине нельзя.

Ведь помимо машин он видел и Саньку.

Тощий паучий силуэт то и дело показывался из-за сосен и берёз.

Земляк на четвереньках гнался за «Шкодой», одним прыжком преодолевая несколько метров. И он настигал.

Вадим отыскал радиоволну, на которой выступал с воскресной проповедью Патриарх Алексий. Помогло это, или нет, но через пять минут автомобиль проехал табличку «Горбачёво».

Вадим вдавил педаль газа и больше не смотрел на обочину.

Потом лес закончился.

Фары хлыстнули по табличке с надписью «Плавск».

Вадим издал рычащий возглас ликования.

Знакомый с детства въезд в город наполнил его новыми силами.

Он узнал стадион, автовокзал, здание администрации. Магазины, конечно, построили уже после его отъезда, но и им он был рад, как родным.

Плавск лежал по обе стороны от шоссе. Если поехать направо, мимо старой вечерней школы и частных домов, окажешься у Плавы. Если налево — у Сергиевской церкви.

Вадим свернул налево.

Автомобиль подскакивал на ухабах, как конь, норовящий сбросить ездока. Водитель позволил себе посмотреть в зеркало заднего вида и вздохнул облегчённо.

На главной улице города не было ни души, что настораживало, но предчувствие спасения окрыляло Вадима. Подумаешь, в пасхальный вечер люди сидят по домам! Но храм-то наверняка заполнен прихожанами!

Он выехал на просторную площадь, проскочил памятник Ленину. Ему показалось, что плече вождя пролетариата сидит что-то жёлтое, но когда он оглянулся повторно, там ничего не было.

«Шкода» виляла по щебню и пыхтела, карабкаясь вверх.

«Откуда здесь щебень, в центре?» — подумал Вадим, останавливаясь.

Он уже видел почтамт, старые конюшни, переделанные в рынок, и голубой, с золотыми звёздами, купол храма.

Не заглушив мотор, он выпрыгнул из автомобиля и помчался к Сергиевской церкви. Десять метров до неё он преодолел с таким трудом, словно поднимался по насыпи. Под ногами осыпался щебень, а из полураскрытых дверей храма, доносились переливы ангельских голосов. Хор пел что-то о возвращении домой.

Вадим втиснулся между створками, почти ощущая знакомый церковный запах. Дорогу ему преграждала колючая проволока, он перелез через неё, порвав штанину, и сделал три шага по шпалам.

Рот наполнился чернилами. Раздался крик, и автоматная очередь изрешетила Вадима от паха до грудной клетки. Он свалился на рельсы. Сзади суетились какие-то люди, а впереди крался по мосту земляк. Он перепрыгивал со шпалы на шпалу, его зоб раскачивался в такт движениям тощего тела. Земляк усмехался безгубым ртом, всё ближе и ближе.

Вадим хотел зажмуриться, но не смог, потому что мёртвые не закрывают глаз.

Ему пришлось смотреть.

Густые маслянистые капли дождя падали с небес, и небеса пахли йодом.

Возвращение

Молния расколола небо пополам, озарила дачный посёлок вдали и шахты на горизонте, силуэт карьеров, кардиограмму индустриальных окраин. Дождь забарабанил по гравию, вспенил рыжую пыль. Заштриховал диагоналями стекло пригородной электрички. Стук колёс перешёл на рысцу и Артур Кошелев прижал к себе пакет с подарком для сына. Правой рукой он нащупал рукоять пистолета.

Он возвращался домой.

Отяжелевшие ветви каштанов мокро ткнулись в электричий бок, замелькали чудом уцелевшие фонари. Полусгоревшая хата. Огороды, завоёванные сорняком. Белая стена в размашистых граффити, агрессивно-безграмотных. Эмблемы рок-групп, номера телефонов легкодоступных женщин и парней, готовых сделать минет. Перед самым вокзалом, вместо «добро пожаловать», чёрная, тянущаяся на пять метров надпись «ЗДЕСЬ ВАМ ВСКРОЮТ БРЮХО, ВЫРОДКИ».

Станция медленно вплыла в окно электрички и остановилась. Зашипели тормоза. Артур, единственный пассажир в вагоне, поёрзал на деревянной лавке. Здание вокзала — безвкусица и гигантизм, плесень с позолотой. Зелёные почтовые ящики, кусты шиповника вокруг перрона. Резвящиеся под дождём дети. Погодки, ровесники Вани.

Сердце Кошелева защемило при мысли о сыне. Каждый раз, покидая семью, даже на несколько дней, он изнывал от беспокойства. Ворочался, комкая нестиранные гостиничные простыни, повторял его имя. Ему снилось одно и то же: рука, непременно в резиновой медицинской перчатке, звенит ключами, отпирает замок. Гость, ужасный, ужасный гость, входит в вестибюль, поднимается по ступенькам. Резиновая лапа поскрипывает, гладя дубовые перила. В другой руке у гостя почему-то ножницы, и он пощёлкивает ими, направляясь к детской, чик-чик, чик-чик…

Плохие сны не снились Артуру лишь дома, за пуленепробиваемыми дверями, куда кошмарам путь был заказан, где Алиса и Ваня, книги и игрушки…

Кошелев с тоской посмотрел на детей и тут же пожалел об этом.

«Лучше на них вообще не смотреть», — говаривала Алиса и, как обычно, была права.

Малышня, мокрая, возбуждённая, столпилась возле поваленного на асфальт мужичка. Он был хилым, увечным, по груди моталась табличка с каракулями «Помогите немому». Никаких шансов против подвижных и цепких ручонок, щипков и тычков.

— Больно! Больно! — выкрикивал немой.

— Врака-собака! — галдели дети, пиная его, втаптывая в лужу.

В лужах тонули нелепые стеклянные лисички и брелоки, скарб калеки.

— За что? За что, родненькие?

Рыжий мальчонка извлёк из шортов член — на сюсюкающих женских форумах детские половые органы называли перчиками и писюшками — и принялся мочиться немому в лицо. Толстая девочка впилась зубами в грязную щиколотку мужчины и лужи окрасились розовым.

— Фу, воняет, как какашка!

— Держите его рот!

Артур взмолился, чтобы машинист увёл электричку прочь от этой сцены. От заливистого мелодичного смеха, от рыжего, набравшего горсть стекляшек, от задыхающегося инвалида.

Машинист услышал его молитвы. Электричка пошла, листая столбы, трансформаторные будки, обесточенные домишки за покосившимся штакетником.

И снова он вспомнил Ваню, доброго, чуткого, беззащитного в своей детской спаленке с диснеевскими персонажами на сиреневых обоях. Ваня любил выстраивать частокол из книг, прятаться за ним, читая урывками, чередуя. Как-то Кошелев спросил, какое удовольствие в таком чтении, и Ваня объяснил: «Я хочу успеть как можно больше». Кошелев тогда обнял его крепко-крепко и поклялся, что сын успеет прочитать все книги на свете, так долго он будет жить.

Артур не ругал Ваню, а вот Алиса порой бранила, особенно за живность, которую тот тащил в дом. Котята, щенки, мыши. Прошлым летом, когда Кошелевы обитали в городе и Ваня посещал школу, детвора с их подъезда обложила хворостом, подожгла голубятню. Сжаренных живьём птиц дети ели прямо в перьях, хватая ротиками дымящиеся тушки. Ване удалось спасти трёх голубей и подранки квартировали у них на балконе до переезда.

Артур видел в сыне самого себя. В детстве он был таким же: крупным, слегка полноватым, ещё и очки носил, — всемогущий Господь избавил Ваню хотя бы от насмешек, связанных с очками. И дворняги были, и подвальные кошки, и книги, бесконечное множество книг. Были и дворовые драчуны: Вовка Кадиллак, умерший от передозировки, Вовка Малой и Олежа Злыдень. Дразнилки, подножки, жвачка в волосах. Толкай толстяка на переменке. Были бабьи сиськи, очки-дурачки и тому подобные прелести взросления.

Но как сравнить эту повсеместную малость, это закаливающее характер горнило с днём сегодняшним? С птицами, мечущимися в пылающей голубятне, захлёбывающимся инвалидом, с пожилой учительницей Вани, которую семиклассники изнасиловали и приколотили гвоздями к школьной доске?

Электричка протаранила лбом стену дождя и вкатилась в поздние сумерки. Молнии, похожие на логотипы блэк-металлических ансамблей, расцвечивали унылый пейзаж, опустевшие пятиэтажки, бюсты вождей, забытую одёжку на бельевой верёвке.

Это началось два года назад, а будто бы длилось вечно.

Один ребёнок, второй, десятый.

Они пропадали из-под носа родителей, из песочниц, запертых комнат.

«Десятилетний Павлик отпросился в туалет и больше его никто не видел».

«Четырнадцатилетняя Даша исчезла по дороге из музыкальной школы, когда сопровождающая её бабушка зазевалась»…

Волна похищений, наглых, безупречно обставленных, захлестнула город, область, страну. Иностранное слово «киднепинг» не сходило с уст теледикторов, новости гудели об исчезновении целых классов (в Красноярске и Суздали) и детских садов (в Сочи), молили о помощи фотографии со щитов. Выкупа не требовали, не было трупов. «Рен-ТВ» выдвинуло версию о пришельцах.

А потом они стали возвращаться… уже другими.

«Десятилетний Павлик сбросил в шахту лифта соседского младенца…»

«Четырнадцатилетняя Даша в течение суток избивала родную бабушку…»

Алиса прижималась к мужу и плакала.

— Что с нами будет? — вопрошала она.

Дети вернулись: насильники, безумцы, члены уличных банд. Трудные подростки превратились в террористов. Нежные ботаники — в монстров. И на расспросы о похитителях они в лучшем случае молчали.

Новогоднее поздравление президента было прервано и механический голос на фоне цветка, слепленного из сырого мяса, произнёс: «Дети неприкосновенны».

Так впервые дали о себе знать те, кого впоследствии назвали «компрачикосы».

Их по-прежнему не видели, но появившиеся в городах жёлтые заграничные автобусы стали символом новой эры. Школьные автобусы с тонированными стёклами перевозили компрачикосов и там, где их замечали, пропадали дети… на какое-то время.

Дверь в конце вагона отъехала с чиркающим звуком. Кошелев напрягся, вдоль хребта пробежал электрический разряд.

В вагон ввалилось двое. Голый по пояс подросток, хвастающийся рельефным торсом и устрашающими татуировками. Череп обрит, щёки разукрашены полосами запёкшейся крови. Его спутница — девчонка лет четырнадцати в ультра-короткой юбке и латексной куртке с чужого плеча. Ярко-красные волосы взлохмачены химией, на лицо отличницы густо и неловко нанесён вызывающий макияж.

Кошелева кольнула мысль: что бы они сделали с Ваней, встреть они его в парке или во дворе?

— Ваши билеты! — прокричал мальчик-дикарь и отхлебнул шоколадный ликёр из бутылки. Маслянистые глаза вперились в одинокого пассажира. Дикарь рыгнул и оскалился:

— Так-так, кто тут у нас?

Подростки зашагали по проходу, шатаясь. Из-за алкоголя, который теперь продавался без ограничений, а девочка ещё и из-за высоких каблуков.

Кошелев ждал их приближения, стиснув зубы и рукоять ТТ. Пистолет он купил на рынке весной и продавец, бывший милиционер, доверительно шепнул ему: «из этой штуки я застрелил внука».

Дети замерли напротив пассажира. Мальчик отдал подружке бутылку и вцепился в поручень.

— Ну, здравствуй, папаша, — сказал он, хищно усмехаясь. Под боевой раскраской зрел щедрый урожай гнойников. Давнишний шрам рассекал скулу. — Хочешь шоу?

— Нет, спасибо, — сдержанно проговорил Артур. Капля пота стекла по его виску.

— Дай очки примерить, — сказала девочка заплетающимся языком, а дикарь распорядился:

— Покажи ему шоу, Бритва!

Красноволосая с готовностью расстегнула молнию на куртке, при этом чуть не упав. Под курткой ничего не было.

— Ну как тебе? — осведомился парень. — Крутая у меня тёлка? Трахнул бы её?

Артур отвернулся от по-детски плоской груди девчонки с жалостливо-бледными припухшими сосками. Рот наполнился кислотой, но он не выказал эмоций. Спокойно посмотрел дикарю в глаза.

— Мне ничего не надо. Я еду домой.

— Ты чё, импотент? — взвилась обиженная Бритва, а её дружок протянул к Артуру руку. Раздался выворачивающий кишки щелчок, из кулака прыгнуло длинное лезвие.

— По-моему, ты уже приехал, гондон.

Артур выстрелил, не вытаскивая пистолет из кармана. Грянул оглушительный хлопок, совпавший с раскатом грома, пуля ушла в молоко, обдав дикаря горячим ветерком.

Мальчик попятился, гаденькая ухмылка сползла с его губ. Девочка обронила бутылку, и в вагоне запахло шоколадом.

Полыхнула молния, выбелив лица подростков.

— Ты чё такой нервный, дядя? — дикарь неодобрительно покачал головой и велел спутнице: — Пошли, ну его к чертям.

— Маньяк какой-то, — фыркнула Бритва.

Подростки не покинули вагон, а переместились в противоположную часть и занялись сексом, громко, напоказ.

Артур снял очки, сузив кругозор. Стонущие фигуры скрылись в тумане.

Он вытер пот, отрегулировал сердцебиение.

«Всё будет хорошо, — прошептал он, обращаясь к Алисе и сыну. — Я защищу вас».

Электричка миновала железнодорожный мост, хозяйственные постройки, заброшенный профилакторий на въезде в посёлок.

Компрачикосами Виктор Гюго в романе «Человек, который смеётся» окрестил членов клана, преступников, скупавших детей, чтобы уродовать их. Малышам резали лица, кроили конечности, черепа и позвоночники, превращая ангелов в животных, подобие Божье в дьявольское подобие. Люди-раки с вывалившимися глазными яблоками, русалки, ликантропы…

Дети, подвергшиеся операциям, считались ценным товаром. Их покупали охотники за диковинками для своих сайдшоу, они развлекали монархов или становились профессиональными попрошайками. Воры использовали ампутантов, чтобы проникать в дома через недоступные здоровому человеку щёлочки. А ещё были мода, желание угодить хромому от рождения правителю, аристократам с изысканными сексуальными предпочтениями.

В Китае существовали фабрики по выращиванию карликов. Детишек сажали в специальные вазы, где они жили замурованные, годами, и мягкие кости деформировались в сосуде, приобретая ту форму, которую требовал заказчик.

Свой медовый месяц Кошелевы провели в Индии и там, на провонявшем карри, горчицей и куркумой рынке, среди пёстрых платков, горластых зазывал, пожирателей огня и заклинателей змей, Артур увидел мальчика-паука. Изувеченное создание ползало на животе и культях, выпрашивая деньги у прохожих. Заметил шокированный Артур и хозяина — индуса в шервани, которому инвалид передал заработанные пайсы.

Как и индийские, и китайские коллеги, таинственные владельцы жёлтых автобусов похищали детей. И уродовали, но не тело, а душу, перекраивая её до неузнаваемости. Название, придуманное каким-то журналистом, кажется, льстило чудовищам. Иногда на стенах появлялись фразы вроде «компрачикосы — наши отцы!».

И Артур полагал, что это имечко уместнее, чем проскальзывающее в газетах слово «тёмные педагоги». «Педагоги? — восклицал он зло. — Скорее, хирурги!».

Электричка остановилась, встряхнув редких пассажиров. Кошелев вышел на перрон, убедился, что его не преследуют. Дождь закончился. В воздухе стоял запах озона и черёмухи, крови и растоптанной смородины. Электричка застучала колёсами, унося прочь прилипшую к стеклу задницу бритого дикаря.

Почти дома…

За газетным ларьком припарковался «жигулёнок». Таксист, плечистый мужик в камуфляже, смерил Кошелева оценивающим взглядом, отпер дверцы. На сидении рядом с ним лежала бейсбольная бита.

Артур продиктовал адрес.

— Дети есть? — поинтересовался водитель, когда «жигуль», откашлявшись, тронулся.

— Сын, — сказал Артур.

Водитель сочувственно закряхтел. Автомобиль проехал под надземным теплопроводом, с которого, как борода, свисала изоляция. Покатил слабоосвещёнными дворами.

— А у вас? — спросил Артур из вежливости.

— Мы своего похоронили шесть лет назад, — он кивнул на болтающуюся иконку с ликом святого Николая. — Коленьку…

— Мне жаль.

— А мне нет, — улыбнулся таксист. — Я рад, что он не дожил… до этого…

Таксиста ткнул пальцем в окошко. «Жигуль» объезжал футбольную площадку, окружённую с четырёх сторон металлической решёткой. На решётке были развешаны дохлые кошки. Внутри подростки гоняли мяч. Нет, вовсе не мяч, а что-то слизко блестящее в свете фонаря.

— Ты не учишь его, — говорила Алиса, утирая слёзы. — И я не про эти дурацкие книжки, воздухоплаватели, пираты…. Что он найдёт в них?

— Всё, — отвечал Артур, прижимая к себе жену. — В них есть всё.

— Он должен уметь выживать, — твердила Алиса. — Приспособиться к миру. К настоящему миру! Однажды ему придётся выйти из убежища. Однажды…

Длинноволосый подросток повис на решётке, провожая автомобиль насмешливым взором. Лицо вдавилось в ячейки, растянулось, лишилось человеческих черт.

— Звери, — сплюнул таксист.

Артур зажмурился и просидел так до дачного участка.

— Да у тебя здесь целая крепость! — присвистнул таксист, сворачивая к двухэтажной постройке за высоким забором. Камеры наблюдения следили сверху зоркими огоньками.

Кошелев расплатился, оставив водителю на чай, и зашлёпал по лужам. Дождался, пока «жигуль» скроется за углом. Набрал на панели код, отключающий сигнализацию. Бронированная дверь, первая из трёх дверей, впустила и тут же защёлкнула все свои замки.

Дома, наконец-то дома.

Сгорая от нетерпения, Артур побежал по аллее.

Жена встретила его на кухне. Щемяще-беззащитная в вылинявших джинсах и мужской футболке. Он обнял её, поцеловал прохладные щёки, сухие губы.

— Мне кажется, я ехал тысячу лет!

Она молчала, смотрела на него отчуждённо, и руки её висели вдоль тела.

— А где Ваня? — Артур завертел головой, будто сын мог прятаться под столом или в рукомойнике с немытой посудой. — Я купил ему подарок в городе, — он достал из пакета томик Туве Янссон, — «Муми-тролль и комета», в детстве я обожал её. Ты читала «Муми-тролля и комету», дорогая?

Его зрачки метались от жены к столу, на котором почему-то не было ужина.

— Артур… — прошептала она.

— Ваня спит, да? Ты уложила его? Хорошо… это хорошо…

Он закружился на месте, всколотил пятернёй волосы. Упал на стул. Улыбнулся пластиковой улыбкой.

— Ты читала «Муми-тролля и комету», милая? — спросил он с мольбой.

— Артур, — произнесла Алиса в пустоту, — сегодня утром я ходила на рынок за продуктами.

— Здорово, — сказал он. — Ты умница, милая…

— Там был этот автобус. Жёлтый автобус.

— А где же Ваня? — перебил он. — Где наш Ванечка?

Её веко дёрнулось.

— Я подошла к нему, Артур, к чёртовому автобусу. От него несло смертью. Вблизи он грязный, весь в каком-то смальце и прилипших насекомых. Трупики мух, лапки, усики. Как большая мухоловка… Я постучала в стекло.

— Зачем? — он уставился на жену ошеломлённо. — Зачем ты постучала в стекло, любимая?

— Они не открыли дверь, — продолжала Алиса. — Но я знала, что они меня слышат. Я назвала им адрес. Я сказала, что у нас есть сын. Я сказала, что отключу сигнализацию. Я…

Кошелев вскочил, опрокинув стул.

— Что ты натворила?

— Ты что, — полные боли глаза обратились к мужу, — правда, думаешь, что стены защитят его? Замки и камеры? Дети… дети убьют его рано или поздно. Твоего пухлого книжного мальчика. И прежде чем убить…

— Заткнись! — он ударил её наотмашь — впервые в жизни.

— Прежде чем убить, — процедила она с ненавистью, — они будут издеваться над ним. И ты ничего не сделаешь. Но если он станет таким, как они…. Как ты не понимаешь? Только тогда у него будет шанс.

Он схватил себя за волосы и закричал. Гортанно, до хрипа. Потом вышел из кухни на ватных ногах. Пересёк вестибюль. Ему померещилось, что он слышит запах резины, запах стерильных перчаток, совсем недавно касавшихся перил. Слышит эхо поднимающихся по лестнице шагов. И неумолимое «чик-чик» холодных ножниц.

Артур не побежал, а двинулся медленно, отмеряя каждую ступеньку.

— Я дома, малыш, — сказал он.

Алиса осмелилась зайти в детскую комнату под утро. Муж сидел на полу, среди книжных стопок. Его губы шевелились, руки суетливо перекладывали тома.

— Толкиен… и Жюль Верн… и Буссенар… ага, и Стругацкие, конечно.

Алиса прислонилась к стене.

— Что ты делаешь?

Он вздрогнул. Посмотрел на неё лихорадочно сверкающими глазами.

— Ах, это ты, милая. Я тут ищу кое-что. Нужно быть готовыми к возвращению Вани.

Артур сдул с книжки пыль.

— Экзюпери… Я так плакал, читая его в детстве. Невозможно не плакать. А вот, погляди, Кэрролл, Заходер, Булычёв…

— Зачем это? — спросила она устало.

— Чтобы он вспомнил, — сказал Артур, улыбаясь. — Я верну ему всё, что они отрежут. Я изобрёл способ. Вот Волков, Линдгрен и Фенимор Купер. Компрачикосы бессильны против этого. Олеша, Льюис, Ян Ларри…. Погляди, любимая, ты только погляди…

Кукольник

Трижды приходил Платон к торговому центру и трижды поражался его архитектуре. Затесавшееся среди высоток здание напоминало шкатулку-головоломку. Пристройки, лоджии, ризалиты и боковые корпуса образовывали бесчисленные углы. Разномастные пандусы и лесенки опоясывали центр, самая широкая лестница вела к наружной балюстраде. Не ограничившись тремя этажами, проектировщик удлинил здание эркерными башенками и мансардами. Стены, облицованные красной, почти багровой плиткой, пестрели десятками вывесок. Чего там только не было: «Ткани», «Продукты», «Ветеринарная клиника», «Ремонт обуви», «Фотоателье», но Кукольник предпочёл не рекламировать свой труд.

Проектируя здание, архитектор будто бы придерживался единственного принципа: объявить священную войну симметрии. Один угол красного дома изгибался полуколонной, другой выдвинулся подобием корабельного киля, третий был ступенчатым, как пирамиды ацтеков.

О Некроманте Платону исподволь поведал сосед-пекарь. «В торговом центре его магазинчик», — сказал он после часа увиливаний. Но пришлось снова просить подсказки: дважды блуждал Платон лабиринтами красного дома, и не обнаружил таблички «Куклы ручной работы». Даже крошечный театр нашёл, а Кукольника — как не бывало.

— Не пудри мне мозги, — с порога начал Платон, и сосед съёжился. Похоронив сына, добрейший Платон Алексеевич сделался угрюмым, худым, и глаза свирепо блестели в гамаках бессонных мешков.

Пекарь сдался, пояснил, как искать. Поверх его поникшей головы разглядел Платон кухню и сидящую за столом соседскую внучку. Девушка разительно поменялась с тех пор, как он видел её в последний раз, в цветах, в гробу, в окружении рыдающей родни — дед тужил сильнее прочих. А теперь, живая и здоровая, она поедала запечённых цыплят, и щёки её румянились, и сноровистые пальцы пощёлкивали, разрывая птицу, и алый рот жадно ел. Жир сочился с губ, некогда васильковые глаза бессмысленными тусклыми монетами таращились в пустоту.

Слова приветствия застряли в горле. Платон извинился и покинул прячущего взор соседа.

К красному дому пошёл, не замечая ничего вокруг, ни людей, ни машин, ни весны, чьё возвращение праздновал портовый город.

Ножом, как учил сосед, порезал подушечки пальцев. Глубокие вертикальные раны кровоточили на ступени торгового центра. Тяжёлые ботинки грохотали вдоль каких-то не функциональных каморок и закутков. Коридор убегал направо, налево, искривлялся и опять приводил к пройденным уже аптекам и бакалеям. Встречные посетители чиркали о стены телами: теснота мешала разминуться. Выщербленные лестницы скакали на полутёмные этажи. Хилые лампочки то и дело гасли, а покупатели, на которых Платон натыкался, оказывались манекенами.

Почудилось, будто за стеклянными дверями магазинов продают мумии и фарфоровые протезы, и надгробия с дурными нечеловеческими личинами. Заблудившийся, отчаявшийся, зашагал Платон обратно по коридору, и понял вдруг, что капли вытекшей из него крови вовсе не повторяют его маршрут, а ведут туда, где он не был, в тайные лазейки и выхолощенные гроты. Сверяясь с кляксами, он поднялся винтовой лестницей. Тамбур упирался в бронзовую решётчатую дверь с долгожданной вывеской.

Зазвенел колокольчик, дыхнуло сладостями и тленом. Платон очутился в кукольном царстве. Они были схожи между собой, тощие как скелеты и бесполые, лишь разного цвета одёжка отличала их. Полуметровые куклы занимали полки душной комнатки. Льющего из канделябров света хватало, чтоб рассмотреть их, да и они сами охотно рассматривали посетителя.

Волосы кукол невесомой паутиной облепляли деформированные черепа. Белёсые пряди на перламутровой коже. Затылки вздулись, как у гидроцефалов, но лица были изящны: с вздёрнутыми носиками и ярко очерченными скулами. Они сужались к острым треугольным подбородкам, эти ангелические лица, и приоткрытые ротики их были капризны, а миндалевидные глаза порочны. Не на детей, а на зверёнышей, глумливых шутов, походили они, и прорезиненная сероватая плоть вызывала странные ассоциации с осклизлыми шапками ядовитых грибов.

Из-за гобеленов, притворяющих вход в заднюю комнату, выбрался, кряхтя, старик в меховой жилетке. Загорелое лицо было иссечено морщинами, белоснежные волосы заплетены в косу. В мясистых мочках болтались массивные золотые серьги с изумрудами, и пальцы сверкали перстнями.

— Чем могу быть полезен? — поинтересовался хозяин лавки, пристально изучая гостя сквозь дымчатые стекольца очков.

Платон откашлялся; в кругу кукол он чувствовал себя не в своей тарелке.

— Говорят, вы оживляете мёртвых.

Некромант хмыкнул. Окольцованная рука лениво погладила одного из человечков по лысоватой макушке.

— Допустим.

— Мой сын погиб осенью.

Воздух в магазинчике был затхлым и словно бы перчёным, из решёток под потолком шёл жар, и Платон размотал шарф, потрогал взмокшую шею. Мерещилось, что куклы на периферии зрения корчат ему рожицы.

— Вы принесли фотографию?

— Да, — он извлёк чёрно-белую карточку. — Это мой Митя.

Мальчик десяти лет беззаботно улыбался со снимка, но на лбу его зловещей меткой алело тавро: отпечаток порезанного отцовского пальца. Старик поправил очки. Куклы разглядывали фото через его плечо, и впервые Платон подумал, что совершает ошибку. У перламутровых человечков были тоненькие грациозные кисти; он вспомнил руки соседской внучки, когда та терзала цыплёнка, искусственное щёлканье, которое они производили.

Некромант бросил фотографию в карман жилетки, и Платон хотел запротестовать, но слова старика развеяли сомнения.

— Я могу вернуть вашего Митю.

Сердце бешено заколотилось.

— Не бесплатно, конечно.

Озвученная сумма была гораздо меньше той, что причиталась за воскрешение маленького, ничего не успевшего в жизни, человека. Газетный свёрток с купюрами шлёпнулся о стойку. И исчез мгновение спустя в недрах жилетки.

— Письменное согласие матери при вас?

— Его мать умерла во время родов. Я растил его один.

Соболезнующий кивок.

— У вас есть его игрушки? Нужна самая любимая.

«Ладушка, — подумал Платон. — С Ладушкой он не расставался».

— Сегодня отнесите игрушку на место гибели сына. В случае естественной смерти это кладбище, но место гибели эффективнее.

— И всё? — опешил Платон: Некромант уже поворачивался к нему хвостатым затылком. — А как же Митя?

— Он придёт домой скоро, — безразлично проговорил старик и скрылся за гобеленом.

Платон, под чутким присмотром кукол, попятился к выходу. Мышцы окаменели. Неужто он вновь обнимет сына, услышит голос, вдохнёт аромат его волос? Будет воспитывать, дарить важные книги и крутить важные пластинки. Научит ценить — природу, кино, людей, мир, каждую травинку и жучка. Вырастит его самым добрым и самым смелым, и будет плакать на свадьбе, и умрёт со спокойным сердцем и тихой улыбкой на устах.

Неужели всё исправится?

Он толкнул решётчатую дверь и прищурился. Не было тесного тамбура — он вышел прямо на солнечную улицу. Дремали под скамейками коты, воробьи клевали булку с дробным звуком капающей воды. Паренёк выгружал из пыхтящего грузовичка буханки свежего хлеба.

Платон коротко взглянул на хлопнувшую дверь: синюю, без надписей, маскирующуюся среди одинаковых дверей торгового центра. И заторопился прочь.

Район, где он жил, отделяли от моря парк и железная дорога. По железнодорожному мосту он переходил, прижимая к себе пакет. В пакете лежал Ладушка, плюшевый медвежонок. Крупный зверь с глупой мордочкой и всегда готовыми обнять лапами. Платон купил его на распродаже, перед тем, как Лизу увезли в роддом и, позже, в морг. Митя души не чаял в игрушечке. У него было вдоволь забав: солдатики и пароходы, машинки и динозавры, но засыпал он исключительно с медвежонком. И требовал, чтобы папа тоже целовал Ладушку. Имя придумал сам: немного легкомысленное для солидного медведя мужского пола, но в общем характеризующее весёлый нрав мишки. И в десять лет привычка подкладывать под бок игрушечного друга ему не изменила.

Очень долго Ладушка пах сыном и будто сохранял его тепло. Слёзы отца смыли запахи, выстирали. И в раструбе бумажного пакета бурая мордочка выглядела растерянно. Словно медвежонок вопрошал: «Куда мы собрались? Почему шумят волны, и так нестерпимо страшно?».

«Мы идём выручать Митю», — ответил Платон.

Море разбивалось о пирс, ворочалось исполинской тушей. Меж камней пузырилась грязная пена. Галька беседовала с прибоем, стучала бильярдными шарами. Гниющие водоросли напоминали пустые шкуры морских чудовищ.

Цитадель вырисовывалась на фоне вечернего неба чёрной глыбой. От неё веяло угрозой. Обращённые к востоку пушечные батареи в прошлом противостояли вражеским флотилиям. Теперь же списанная, пришедшая в упадок крепость убивала детей. Примерно одного в год, чтобы утолить аппетит.

Морской форт, построенный в восемнадцатом веке, мстил за протёкший цоколь, за полуразрушенную башню, за то, что в помещении для ядрокалильных печей больше никого не расстреливают.

Платон обогнул остатки минной станции и прожекторной будки, и вошёл в крепость через коленчатый сквозник. Арочный туннель терялся во мраке. Своды гадко дождили. Лужи хлюпали под подошвами. В вентиляционных люках завывал ветер. Мужчина включил припасённый фонарик. Побрёл, косясь на ржавые штыри, осыпавшуюся штукатурку, слоящуюся гидравлическую известь. Ледяные сталагмиты проклёвывались из бетонного пола, огрызки перекрытий кутались в мох. Дети не должны играть в подобном месте. Вернее, родители не должны их в такое место отпускать.

Он с ужасом представил своего Митю здесь, бегущего впереди незримым проводником. По размеченному траверсами орудийному дворику, по мастерским и докам.

«Сюда, папочка, из шлюза в кладовую горючего. Вот где я поскользнулся».

Стены сырой залы испещрили ругань и проклятия, садистские карикатуры, обильно припорошенные трупиками комаров. Паутина опутала дырявые баки, остов печи.

Платон встал на колени у зияющего в полу провала. Лёд и сейчас прихватывал его края. Бетонный колодец нырял во мглу. Луч фонаря высветил пороховой погреб внизу, металлические стеллажи.

— Скоро, сыночек, — прошептал мужчина, точно Митя всё ещё находился на дне.

Ладушку он усадил в метре от колодца. Потрепал за ухом, двинулся к шлюзу. На пороге обернулся. Медвежонок смотрел ему вслед испуганными пуговками глаз, слишком толстенький, слишком беззащитный для темноты и холода цитадели. Он словно спрашивал: «За что ты наказываешь меня? Что плохого я сделал? Я так хотел спасти Митю, но я же просто дурацкая набитая ватой игрушка и мои лапки неустойчивы, и нет когтей…»

У Платона защемило в груди.

— Скоро, — заклинанием произнёс он.

Ссутулившись, он сидел около подъезда, наблюдал за хорошеньким белокурым мальчонкой, младше Мити на три или четыре года. Мальчонка кормил щенка и смеялся, когда пушистый зверёк норовил облизать его.

«Играй, — думал Платон, — возись со щенком, смейся до икоты, но не ходи в крепость на отмели, и твоему отцу не придётся идти в красный дом. Потому что эти точки похожи, у них червивая аура».

Весь вечер он убирал в детской, сдувал пыль с книг и расставлял солдатиков для торжественной встречи с отлучившимся полководцем. Уснул, не раздеваясь.

Поздно ночью его разбудил телефон, и он был благодарен звонящему. Начало сна не предвещало ужасного финала. Он видел сад, ограждённый руинами древнего, поросшего плющом забора. В саду порхали стрекозы с лимонно-жёлтыми брюшками и пчёлы жужжали в кронах деревьев. Изумрудный луг скатывался к песчаному молу, и ивы, как зеленогривые яки, пили из зеркальной водной глади.

Там были дети, много детей, они плавали, и перебрасывались мячом, и махали ракетками, посылая друг другу пернатый воланчик. И Митя среди них, он гонялся за бабочкой, живой и счастливый, и мечталось не просыпаться впредь. Но сон стал кошмаром, когда оклик привлёк внимание Мити. Мальчик взвизгнул радостно: на заборе взгромоздился его любимый медвежонок.

— Ладушка! Как же я скучал!

Платон зашаркал к настырно трезвонящему телефону. В голове вертелась развязка сна: мерзкие, усеянные перстнями щупальца. Они выстрелили из-за забора, чтобы обвить мальчика и его медведя, похитить, убить…

— Алло, — сказал Платон сипло.

В проводах плескались волны и жужжали летние пчёлы.

— Не отдавай им игрушку, — раздался заглушённый немыслимым расстоянием голос жены. — Это приманка, чтобы увести Митю в серую страну. Ты не получишь его, а они получат!

— Лиза! — закричал Платон и проснулся.

Сон во сне, матрёшка Морфея.

Часы отмеряли четыре. Стёкла дребезжали от порывов ветра, и телефон ныл ровным зуммером: трубка валялась возле аппарата.

Надев плащ и зашнуровав ботинки, Платон выскочил в ночь.

Понадобилось меньше получаса, но он опоздал. Фонарик осветил печь и насосный агрегат с шелушащейся краской, колодец, утащивший его сына. Голый бетон. Ладушка пропал.

Он провёл пятернёй по щетине. Обречённо спросил у темноты:

— Что я натворил?

Темнота издевательски захихикала в переговорных трубах старого форта. Под фонарным лучом всполошились тени.

Платон рванулся к лестничной клетке. По скрипучим ступенькам. Из командного поста в гранитную галерею. Слева была основная батарея цитадели, замшелый гранитный бруствер. Парочка трухлявых лафетов. Волны громыхали о скалы, штурмовали крепость, шипели негодующе. Лунные дорожки пролегли от амбразур, и было достаточно светло, чтобы увидеть их.

Два человечка, один в лиловом, а другой в жёлтом рубище. Жидкие локоны на непропорциональных черепах. Конечности скелетов. Ненавидящие лица.

Лиловый карлик, живая кукла, продемонстрировал мужчине добычу — медвежонка с глупенькой доброй мордочкой. Преданного людям. Преданного людьми.

Верни мне это! — крикнул Платон, целясь в уродцев фонариком.

«А ты поймай», — будто ответили фантоши, и засеменили по галерее. Ладушка качался в прорезиненных руках и немо молил о помощи. Пуговицы глаз отражали ужас.

Платон погнался за дьявольскими марионетками. По пружинящемуся трапу в мрачные казематы с двухъярусными нарами. Уродцы уже поднимались на дальномерную площадку. Минута, и они скроются в ночи.

Что-то выпрыгнуло из-за нар табакерочным чёртиком и устроилось на плече Платона. Он не успел вскрикнуть: острые, как у пираньи, зубки молниеносно впились в щёку, прогрызли податливое мясо.

Брызнула кровь. Мужчина ударил слепо. Кулак вмялся в живот третей куклы, отшвырнул её. Пигмей оскалился. Кровь обагрила его тёмный, не то фиолетовый, не то коричневый костюмчик. Хохотнув, пигмей припустился за соплеменниками.

Платон метнулся в соединительную потерну. Он задыхался, ломились глухой болью виски и щека пульсировала.

Вот и улица с её подвывающим ветром и пьянящим запахом моря. И куклы, перелезающие дорожную ограду.

«Не уйдёте, твари!».

В какой-то момент он испугался, что потерял их. Но потом различил мельтешение на железнодорожном мосту. Большеголовый лилипут с пленником под мышкой. А где ещё двое?

Они подстерегали в парке. Пока взор его был прикован к маячащему впереди Лиловому, подкрались со спины. Платон ощутил лёгкое прикосновение, толчок. Жёлтый карлик карабкался по плащу, подтягивая себя всё ближе к незащищённому кадыку жертвы. Фиолетовый юркнул под ноги и рубанул по штанине грациозной рукой. Голень обожгло, ткань набухла липким.

Свидетели подивились бы разыгравшейся на парковой аллее сценке: мужчина, сражающийся с куклами. Но парк был безлюден. Платон чувствовал, что его ранят чем-то, штаны пропитались кровью и ноги подкашивались. Жёлтый напирал, ротик, полный игольчатых зубов, чмокал у шеи.

Из последних сил Платон пнул Фиолетового ботинком и подцепил того, что барахтался на груди. Оторвал от себя. Кукла болтала ножками и щёлкала зубами. Исторгнув победный вопль, Платон размазал её о ствол рябины и кинулся ко второму сопернику. Только сейчас он вспомнил про нож, которым резал себя перед торговым центром. Нож по-прежнему лежал в кармане. Он выхватил оружие, направил в сторону фиолетового гнома, за миг до того, как враг атаковал. Кукольные пальцы венчали иглы, они метили человеку в лицо.

Наточенная сталь поддела уродца, остриё мягко пронзило плоть. Свободной рукой Платон стиснул куклу, выдернул нож и несколько раз полоснул по тощему горлу. Тельце в фиолетовых лохмотьях рухнуло на асфальт.

— Сожрал, недомерок?

Он брезгливо отбросил отсечённую головешку. Повернулся. Жёлтый так и висел на дереве. Сучок проткнул его череп и вышел чуть ниже глаза.

Третий, не дожидаясь приятелей, умчал вместе с Ладушкой.

Платон догадывался, где его искать. Дворами он устремился к красному дому.

Кровь указала путь по лесенкам и коридорам притихшего торгового центра. Бронзовая дверь, колокольчики, потешающиеся перламутровые рожицы. Оживи они, растерзали бы за секунду. Но куклы спокойно гнездились на полках, и Платон решительно шагнул к гобелену.

Смежное помещение было чем-то вроде лаборатории и одновременно мастерской. Швейные машинки, вешалки, строй матерчатых рулонов соседствовали с колбами и ретортами. В них булькала вязкая субстанция. На дубовом столе, среди свечных огарков, лежала кукла ростом с десятилетнего мальчишку. Вскрытая от подбородка до паха, как настоящий труп под скальпелем патологоанатома. Между восковых столбиков копошилось тошнотворное нечто: гадюки, тараканы, дождевые черви, скорпионы и улитки уверенно ползли к кукле и забирались в пустую брюшину. Некромант помогал им серебристым стержнем.

Платон справился с дурнотой. Он видел, что личина куклы отдалённо походит на лицо его сына, и гнев подавил страх.

— Эй, вы!

Некромант наконец заметил его, воззрился удивлённо на нож. Удивление, впрочем, немедленно сменилось ироничной усмешкой.

— Вот как? — спросил он, вытирая руки о фартук. — Никак передумали, Платон Алексеевич?

— Передумал! — рявкнул Платон. — Отдайте мне игрушку. Это, — он кивнул на куклу с набивкой из гадов и насекомых, — не мой сын, и никогда им не будет.

— Что ж, — изрёк старик разочарованно. Призывно свистнул.

Из-за шкафа показался человечек в жёлтом. Зло зыркнул на мужчину и протянул хозяину медвежонка.

— Ловите.

Не опуская ножа, Платон крепко прижал Ладушку к сердцу. Медвежонок потёрся об него пластмассовым носом и будто выдохнул облегчённо.

— И всё? Так просто?

— Да, если вы аннулируете договор. Без добровольного согласия родственника на всех этапах, я не могу продолжать воскрешение, — он посмотрел на вскрытую куклу ласково и добавил: — Увы.

Жёлтый человечек забавно развёл ручками и вторил пискляво:

— Увы.

— Но учтите, — некромант угрожающе склонился над столом, зацокали перстни, — вы изуродовали двух моих кукол. Свои деньги вы назад не получите.

Платон отдёрнул гобелен и молча вышел.

Он сидел у подъезда, и всходило солнце, пахло весной, спешили рабочие в порт, детишки в школу, студенты в университет. Рядом на лавке примостился медвежонок. Он был деловитым и взволнованным и едва не сопел от желания рассказать кому-нибудь о своих ночных приключениях.

Когда Платон спросил тихо: «как мне жить дальше?», он не ответил. Плюшевые игрушки не отвечают на такие вопросы.

— Это ваш медведик?

Платон вздрогнул, поглядел на белокурого мальчика. Мальчик влюблённо улыбался Ладушке.

«Он твой», — отчётливо прозвучало в голове, и Платон произнёс:

— Он твой.

Мальчик восторженно обнял подарок и поцеловал пуговичный глаз.

— Дима, не приставай к соседям, — отчитала сына красивая молодая женщина. Платон вспомнил, что летом её муж-матрос погиб в море. Женщина хотела что-то сказать Платону, но осеклась.

— Господи, вы весь в крови. Пойдёмте к нам, я обработаю раны. Да в какую передрягу вы попали?

— Это долгая история, — проговорил Платон.

— А вы куда-то торопитесь?

Платон посмотрел на мальчика с медвежонком и сказал устало:

— Нет. Пожалуй, нет.

Ночной вылет

С этим самолётом было что-то не так. Я на нём в августе летал, на четырнадцатом номере. Едва не погиб. Штурман спутал частоту, повёл машину на вражескую станцию. Смершник допросил, штурману восемь суток гауптвахты дали. Обычная история, конечно, на войне сплошь и рядом случается.

Вспомнили уже потом: к нам накануне американские самолёты доставили. Летом сорок четвёртого. Б-25, превосходная птичка. Бомб до пяти тонн берёт. Мотор «Райт-циклон», три радиостанции, писсуар. Приборное оборудование удобное, словечки на нём разные, мы их заучивали с англичаночкой одной, Светой. Buster — помпа, oil — масло, fuel — бензин. До сих пор слышу, как Света, Светлана Робертовна, их произносит.

И там казус был. Механики ночью готовили самолёты, а из «американца» кошка выпрыгнула. Крупная, зараза. Вообще-то механики клялись, что енот, а не кошка, но откуда тут енотам взяться? Гнались они в потёмках за зверьком по аэродрому, а он в ИЛ-4 — шмыг, и пропал.

И пошло-поехало.

У опытных пилотов ошибка за ошибкой, причём исключительно в четырнадцатой машине.

Дважды она чудом не рухнула на взлётное поле. Техника нашего за халатность в штрафбат отправили. Он, якобы, струбцинку с руля глубины не снял. Хотя, если подумать, чтоб такой пилот, как Леншин, не заметил законтренного руля?

Теперь про капитана Леншина. Полковник обратил внимание: Леншин полёты срывает. Сорок минут полетал, и назад. Связи нет, мол. Посмотрели, есть связь. В другой раз вернулся: двигатель горит. А двигатель в норме. На пятый раз его отстранили от полётов, и я видел, он с облегчением вздохнул. Бледный Леншин ходил в последние недели, руки тряслись. А он полярный лётчик, в Папанинской экспедиции был.

Когда четырнадцатый, по вине радиста, сильно пострадал, суеверные зашептались про чёрного кота из Б-25, что он Илюшу сглазил. И что четырнадцатый — тот же тринадцатый, ведь бомбардировщика с номером тринадцать в полку нет. Я ещё пошутил, а не американский ли шпиён был в костюме енота? Наши смеялись, кроме Шлычкова, Леншиновского штурмана.

Чинили ИЛ долго, и я забыл про связанные с ним слухи.

Однажды, накануне ночного вылета, ко мне Шлычков подошёл:

— Меня с вами поставили, лейтенант. На четырнадцатого Илью.

Я обрадовался такому напарнику. Шлычков был парнем что надо, спокойный, уравновешенный. Книжки читал, классику, поэзию. Нам всем джаз нравился, Эдди Рознер, Утёсов. Ему — Шопен, Дворжак. Но над ним не подшучивал никто, очень он хорош был в работе.

Бывает, штурманы орут: «твою мать, сбрасывай, чёрт, собьют же!». А он без нервов, профессионально.

Но тогда Шлычков выглядел взвинченным и скрылся, прежде чем я стал расспрашивать. Правда, непосредственно перед вылетом он был вполне спокоен и решителен. Третьим членом экипажа назначили Тараса Волгина.

В отличие от Шлычкова, пулемётчик Волгин кипел энергией и с начала войны пребывал в эйфорическом состоянии. Словно только её и ждал, стуча молотом в вологодской кузнице. Он носил пышные усы, коверкотовую гимнастёрку, вместо хлопчатобумажной, бриджи. Был чемпионом гарнизона по расписыванию пули, а уж в питье «ликёра шасси», коктейля из глицерина и спирта, мог бы выйти на всесоюзный уровень.

Я счёл команду подарком мне к юбилею. В смысле, что вылет у меня был юбилейный, пятидесятый боевой.

— Ну и вонища здесь, — прокомментировал Волгин, располагаясь на корме. — Стряпня моей тёщи покойной лучше пахла.

Я потянул воздух ноздрями, но запах был родной, спёртый запах железа, масла, войны.

Пока переодевался в меховой комбинезон, поймал на себе взгляд штурмана. Он жевал губу, будто хотел что-то сказать.

— Ты в порядке, Костя?

— В порядке, — смутился Шлычков. — Синоптики растревожили.

И он быстро юркнул в носовую часть, занял штурманское кресло впереди меня.

Что ж, погоду нам и впрямь обещали интересную, но мы в дальнебомбардировочном полку к подобным вещам привычны. Когда проводишь в полёте по девять часов, и нет ни автопилота, ни второго лётчика, любой шторм не в новинку.

Я сел за штурвал, проверил приборную панель.

Что-то чиркнуло по затылку легонько, я автоматически отмахнулся, повернул голову. Никого, да и кому там быть, люки задраены, самолёт готов к старту.

Я пожал плечами.

Плавно поднял ИЛ в воздух, прибавил мощность моторам. Набрал высоту.

В кабине засвистел ветер. Волгин, совмещающий обязанности стрелка и радиста доложил:

— Отец, связь установлена.

Он всех лётчиков «отцами» называл, даже тех, что, как я, были его младше.

Стрелка высотомера уверенно бежала в своём окошке. Тысяча метров, две тысячи…

Волгин, фальшивя, забасил песенку про Джеймса Кеннеди.

Я улыбнулся невольно. Ничего поделать не могу, сколько бы ни взлетал, душа поёт.

Всегда вспоминаю, как пацанёнком пропадал в аэроклубе, носился по селу с конструкцией из веток, воображая себя Икаром и обоими братьями Райт.

Шлычков давал указания. В тёмной безлунной ночи он был нашим поводырём.

Через час ИЛ достиг четырёхкилометровой отметки.

Я нагнулся за кислородной маской, и что-то вновь прикоснулось к моему затылку, щипнуло.

Я резко развернулся.

Что за ерунда?

Потрогал воротник, бронированную спинку.

— Мужики, угостите конфетой. Организм в сладком нуждается.

— А тебя, что ли, пайком обделили? — спросил Шлычков, заранее зная ответ.

— Да пропил я его, — объяснил Волгин.

— Эх, ты, — штурман пожаловал пулемётчику конфету, и обратился ко мне, всё ещё вертящемуся в кресле:

— Лейтенант, приближаемся к территории врага.

— Ни пуха, ребята.

Я аккуратно поднял бомбардировщик к облакам, на семь тысяч метров. Температура в салоне понизилась до минус сорока.

Ветер обрёл повадки и плотность стали. Поддувая в кабину из «фонаря», он обжигал голые участки кожи, и если бы не комбинезон и краги с раструбами до локтей, я бы превратился в Икара наоборот.

— Влетаем в облако, — сообщил Волгин, ломая обледеневшие бивни усов.

Ощущение скорости исчезло вовсе. Точно мы врезались в болото, и замерли в его утробе. Из воздухоплавателей мы переквалифицировались в экипаж подводной лодки, созерцающий за иллюминаторами тягучее движение чёрного ила.

Я сверился с приборами, чтобы понять, в каком положении машина. Со всех сторон нас обтекала тьма. Показатели утверждали, что мы по-прежнему летим вперёд.

Я налёг на штурвал.

Цинковое ведро, мой туалет, с грохотом покатилось по полу. Благо, моча в нём зацементировалась холодом.

Справа вспыхнула молния.

Восемь тысяч по высотомеру. Мы вползли в грозу.

То тут, то там мрак озаряли хищные зигзаги и руны.

Волгин отпрянул и выругался, когда с дула его пулемёта сорвался пучок статического электричества.

Светлячки размером с ангелов, которых я видел на иконах в детстве, обсели самолёт.

— Господи, как красиво, — проговорил Шлычков, указывая на подсвеченное крыло.

Увлечённый небесным представлением, он не забыл отключить лишнее радиооборудование.

Мы плыли по узкому каналу, а на набережных безумствовал карнавал.

Винты вращались, зачерпывая свет, словно кружащиеся против часовой стрелки огненные обручи. Фюзеляж брызгал искрами всех цветов радуги.

«Не раздавило бы», — подумал я и отпустил штурвал.

И увидел собственное отражение в стекле: напряжённое и очарованное лицо. И ещё кого-то позади, склонившегося близко-близко к моему плечу.

Я вздрогнул, привязные ремни сковали грудную клетку.

Но единственное, что я нашёл за креслом — ведро, каким-то образом снова вставшее стоймя.

— Вижу просвет! — объявил Волгин.

Хмурясь и, попеременно, озираясь, я вывел ИЛ из грозового фронта. Шлычков изучающе смотрел на меня.

— Ничего мне не хочешь сказать? — поинтересовался я.

Он притворился, что не услышал.

Следующие полтора часа мы летели в относительной безопасности, под брюхами китовых облаков. Изредка темноту внизу раскрашивали всполохи артиллеристских залпов.

Волгин щёлкал тангентой переговорного устройства и бормотал в оттаявшие усы.

Шлычков, привалившись к спинке кресла, пил кофе из термоса. Я смастерил себе и товарищам по самокрутке, и собирался закурить, когда взор мой упал на окошко сбоку.

Кольнула мысль: пожар!

Но два огонька в моторе явно не походили на пламя.

Огоньки за решёткой, что это может быть?

Я прищурился.

И огоньки тоже прищурились.

Две точки. Два глаза, наблюдающих из щелей жалюзи.

Самолёт клюнул носом, и я, опомнившись, схватил штурвал.

— Задремал, отец? — спросил жизнерадостно Волгин, пыхтя табачком.

— Простите, — произнёс я.

Что-то ткнулось в колено, и я подскочил на сидении. В окошко между кабинами Шлычков передавал мне скрученный листок бумаги.

Ругая себя за несвойственные и глупые фантазии, я взял записку.

И по хребту побежали мурашки:

«Вы не сошли с ума. Я видел его! И я, и капитан Леншин».

Нащупав карандаш, я написал размашисто:

«ЧТО ЭТО ТАКОЕ?»

Бросил листок штурману. Он покачал головой, усталый и постаревший.

— Чёр-те что, — сказал Волгин, хлопая по коробке переговорного устройства. — У меня в рации ржёт кто-то. Клянусь, ржёт, как лошадь! Надрал бы я задницы шутникам!

— Эй! — Я сгорбился над приборной панелью. — Костя, твой компас живой?

— Мёртвый, — ответил Шлычков, и кивнул на болтающийся снаружи, хлещущий по стеклу провод: — Антенна порвалась.

— Ну и поездочка, — буркнул Волгин.

Я скрипнул зубами. Без наземных ориентиров, компаса, связи, мы могли надеяться лишь на интуицию и профессионализм штурмана.

— Спокойно, ребята, — распорядился Шлычков. — Цель практически под нами. Отбомбимся, а там поглядим. Дотянем к своим как-нибудь.

— И то верно, — согласился пулемётчик с азартом. — Товарищи вон — команду выполнят и в часть. Сто грамм бахнул и дрыхни до самых танцев. Скукотища. НЭП! Нет же, в плену побывать, с голой жопой по болотам чухать, комарами питаться неделю да пайком добрых товарищей, ежели свой НЗ пропил…

— Типун тебе на язык, Тарас, — хмыкнул я, отжимая ручку управления.

Высотомер отматывал стрелку: две тысячи метров, тысяча.

Мне померещилось, что я вижу кроны деревьев во мгле, хотя зрению своему этой ночью я не доверял.

— Три влево! — чеканил Шлычков. — Скорость четыреста! Отлично! Железнодорожный узел противника точно под нами! Стрелок, внимание! Командир, открываемся!

Замигали контрольные лампочки, повинуясь команде штурмана, распахнулись бомболюки, и тонны смерти устремились во мрак.

— От нашего стола — вашему столу! — крикнул Волгин.

Громыхнули, вспоров ночную тишину, взрывы. Один, второй, и следом целая канонада, извещающая о попадании в оружейный склад.

— Уходим, — без тени волнения сказал Шлычков.

Я уже набирал высоту. Прочь от посаженого нами багряного цветка.

Мы поднялись на восемьсот метров, когда из темноты вырос гигантский световой столб. Он пронзил наш бомбардировщик навылет, и ночь стала днём. Словно Господь Бог воспользовался рубильником.

Прожектор поймал самолёт вертикальным снопом.

Железная рыбка заплясала на леске удачливого рыбака.

От яркого света я на секунду зажмурился, но приказал себе не паниковать. Вспомнил, чему учили в авиационной школе.

Осторожно разлепил веки.

Невыносимое сияние заливало кабину.

«Смотреть только на штурвал, — подумал я, но на самом деле произнёс это вслух. — Только на штурвал, иначе ослепит!»

Я дал полный накал приборам. Мысленно рассчитал траекторию движения прожектора. И подчинился ему, не упорствуя, пошёл за светом.

— Вот так, миленький, вот так…

Холодные руки опустились мне на плечи сзади.

Я прикусил язык.

Кто-то стоял за моей спиной. Так близко, что я чувствовал затылком смрадное дыхание. И взгляд, сверлящий мой череп. Пахло болотом. Сырым мясом. Гнилыми яблоками.

Я продолжал сидеть, выпучив глаза, таращась на штурвал.

А оно — смерть или безумие — сжало пальцы, и даже сквозь меховой комбинезон я ощутил острые когти.

— Тебя нет, — прошептал я. — Не смей, тебя нет!

И швырнул самолёт влево, спиралью, вызволяя машину из светового плена, а себя — из лап кошмара.

Плечи освободились. Затхлая вонь сменилась запахом пороха.

В мир хлынули звуки.

Стрельба. Крики товарищей.

Луч шарил по небу, пытаясь вернуть добычу, а снизу по нам били эрликоны.

Я маневрировал между зенитными разрывами. Не думал ни о чём, кроме экипажа.

Самолёт тряхнуло. Хруст. Треск метала.

— Держу управление! — закричал не своим голосом.

— Держи, отец, держи, родненький!

Мне казалось, что ИЛ развалится на куски, но я прибавил газ, рискуя.

Вышел из зоны обстрела.

И услышал слова Шлычкова:

— Немец на хвосте!

По обшивке забарабанил свинцовый дождь.

Кто-то хихикал во тьме за спиной, но гул фашистского самолёта заглушал смех.

Белые нити трассирующих выстрелов плелись вокруг ИЛа.

Я видел преследующий нас «мессер», кресты на борту. И сообразил, что, наконец, выкатилась из-за облаков луна. Сохраняя нейтралитет, она одинаково освещала путь мне и моему немецкому коллеге.

Самолёт вибрировал. Залаял волгинский пулемёт.

— Не достаю!

— Ничего, — монотонно бубнил Шлычков. — Главное не волноваться.

— Ну, зайди под него, отец, жуть, как хочется две тыщи рубликов получить!

Огненная трасса протянулась к нам, и я сделал отворот вправо, но не успел.

Чувствуя, что теряю управление, я до боли вцепился в штурвал. Машина заваливалась на бок, с кормы орал Волгин:

— Либо грудь в орденах, либо говно в штанах!

Мне удалось выровнять самолёт. Я описал полукруг. Волгин тщетно тыкался в немца длинной очередью. Вёрткий «мессер» вилял и яростно решетил нас.

— Сейчас немного потрясёт, — предупредил я.

Задрав машине нос, я на крутом вираже ушёл вверх.

Полторы тысячи метров.

Фриц догонял.

От перегрузки по-бабьи визжали шпангоуты.

Почти вертикально ИЛ прошёл облака.

Под напором воздуха меня вдавило с сидение.

Когти царапали спинку с другой стороны, но у меня не было времени на эти игры воображения.

Самолёт миновал облачность, и я перевёл его в горизонтальное положение.

С винтов скалывались и разбивались о кабину сосульки.

— Костя, ты видишь его? Ко…

Я осёкся.

Шлычков полу свесился с кресла, удерживаемый ремнями. Голова его безвольно раскачивалась. На лице застыло умиротворённое выражение.

— Костя…

Волгин бросился к штурману, потрогал пульс. Посмотрел на меня с тоской:

— Точно в сердце.

— Чёрт!

Я стукнул кулаком по панели. Принял решение:

— Удирать не будем.

Волгин потёр ладони, свирепо оскалился.

Я развернул машину. В тот же миг из облака вылетел «мессер».

На огромной скорости мы понеслись друг к другу. ИЛ сотрясали прямые попадания. Дуло крупнокалиберного пулемёта плевалось свинцом. Пот застилал мне глаза, но я не моргал.

Нос к носу.

Я надеялся, что не ошибся, и действительно вижу страх в расширенных глазах фашиста. Он что-то вопил мне, или какому-нибудь кровожадному северному богу.

До лобового столкновения оставались секунды.

— Он мой! — воскликнул Волгин, ловя в перекрестие прицела немецкого аса и нажимая на гашетку. — Гуте нахт!

Застрочила стрелковая установка.

Пулемётная очередь проклевала «мессеру» «фонарь» и разнесла в клочья лицо пилота. Он задёргался, кровь обагрила стекло. Я нырнул под фюзеляж немца. Утративший возницу истребитель прогудел над нами и спикировал вниз. Облако поглотило его.

— Рано радуешься, Тарас, — сказал я ликующему пулемётчику. — Попробуй установить связь. Мы горим.

Он коротко взглянул на левое крыло, изрыгающий пламя мотор. Заколдовал над ПУ.

Я переключил баки. Давление масла упало до нуля. Мотор фыркал в предсмертных муках.

— То же ржание и улюлюканье, — доложил Волгин.

Мы мчались вперёд. Кабина наполнилась гарью.

— Экипаж, покинуть машину.

Волгин кивнул, прикоснулся к запястью Шлычкова:

— Прощай, Костя. Будем живы, помянём.

Потом улыбнулся мне из-под усов:

— Свидимся на земле, батя.

Я проследил, как распускается белый одуванчик его парашюта.

Четырнадцатый кометой прошил облака. Пламя шелестело по обшивке, лизало хвост.

Пора. Я отстегнул ремни, снял маску и краги.

Встал, цепляясь за стены, борясь с креном.

Открыл «фонарь» и в последний раз посмотрел на Шлычкова.

Ахнул.

Костя медленно повернул ко мне голову. Приподнял руку.

Жив!

Я был готов ринуться к нему, но тут заметил чёрную лапку, похожую на обезьянью. Она окольцевала кисть моего товарища и управляла ею. Вторая лапа, впившись в волосы, шевелила головой мертвеца. Будто кукольник в обнимку с безвольной марионеткой.

Из-за белой скулы Шлычкова выплыла тёмная морда.

Нет, нет, я же понимаю: переутомление, бессонная ночь, смерть бойца, гарь…

Я хочу сказать, мне померещилось, что она там была.

Видение, галлюцинация.

Звериная ухмыляющаяся рожица, алый рот, кривые зубы. Раскосые глазки с насмешливыми красными зрачками.

Не спеши, командир, — шептали глазки. — Останься. Давай узнаем, каково это, превратиться в искорёженный, прожаренный, впаянный в металл труп. Ведь ты думал об этом, командир, — летая, невозможно не думать о падении. Стань одним целым с самолётом, потому, что это единственная достойная пилота смерть. А если трусишь, тогда возьми свой пистолет и вышиби себе мозги, командир, вот так, да…

ИЛ провалился в воздушную яму и, стукнувшись лбом о стену, я обнаружил, что держу в руке ТТ. Не просто держу, но направляю себе в грудь. Я с ужасом убрал оружие в кобуру.

Существо хихикало и кривлялось, а я подтянулся и, не оглядываясь, кинулся в люк.

Меня подхватило, увлекло в свободном падении. Я был уверен, что парашют не раскроется, что оно перегрызло стропы кривыми жёлтыми зубами.

Но парашют сработал.

Секунду спустя четырнадцатый взорвался, обдав меня жаром и разметав осколки.

Мне повезло. Я избежал плена. Встретил Волгина, живого и здорового. На двоих мы получили четыре тысячи рублей за сбитый «мессер», купили хлеба и водки. Помянули штурмана Костю Шлычкова.

Я совершил ещё четырнадцать боевых. Потом была победа, работа в мирное время. Семья, дети, всё, как у всех.

Я постарался стереть из памяти подробности юбилейного вылета. Некоторые подробности.

Но недавно мне попалась газета из тех, что специализируются на высосанных из пальца сенсациях. Пришельцы, болотные церкви, псы-оборотни, прочий бред. Меня заинтересовала фотография, изображающая американский бомбардировщик.

В статье под названием «Призраки поднебесья» говорилось о канзасском музее авиации. Среди военной техники, представленной под открытым небом, есть самолёт-ветеран Б-25, и якобы по ночам, сторожа слышат крики, доносящиеся из задраенных навсегда люков машины.

Отсутствовала очевидная версия: пьянство сторожей, зато была одна, меня взволновавшая.

Речь шла о легенде, популярной у американских лётчиков. Байка о существах, живущих в самолётах и выводящих из строя оборудование. Гремлины, вот как называли потусторонних диверсантов.

Я прожил на земле и над землёй девяносто семь лет и не верю ни в бога, ни в чёрта.

Но порой мне кажется, что я и есть самолёт, списанный, отвоевавший, вставший на вечную стоянку. И в закупоренной кабине моей головы, никем не видимое, прячется существо с красными горящими глазами. И иногда, по ночам, оно кричит, что я должен был остаться.

Ничего сверх

Впервые доктор Дреянов увидел её в сентябре, не в метро, где обычно находил пациентов, а дома, поедая чипсы перед телевизором. На местном телеканале показывали репортаж про благоустройство города. Группе радостных жильцов вручали диплом за самую опрятную улицу. Она стояла слева в кадре, приятная блондинка с персидским котом на руках. Махала в камеру кошачьей лапкой.

В голове Дреянова щёлкнуло, и давний шрам зачесался под футболкой. С тех пор, как он вылечил пожилую супружескую пару, прошёл год, и ему не терпелось вновь взяться за инструменты.

Он выяснил, что блондинку зовут Яна Литкевич, тридцать шесть лет, живёт одна, работает начальником отдела кадров в престижной компании. Впрочем, особого значения это не имело. Главное, что она была больна и нуждалась в медицинском вмешательстве.

Операцию отложил на два месяца. Не хотел быть пойманным, ещё меньше хотел, чтобы блондинка судорогами испортила процесс. Консультировался на форумах с анестезиологами, подбирал медикаменты. Вечерами прогуливался мимо двухэтажного коттеджа Литкевич.

Наступил ноябрь. Снег запорошил черепичные крыши образцовой улицы, укутал детские площадки и газоны.

Пора — подсказывает ему Ассистент.

Дети вдоволь накатались на санках и отправились ужинать. Из свидетелей только снежная баба с морковным носом. Тихий уютный пригород.

Низкорослый человечек с саквояжем, шмыгнувший за чужую калитку. Скрип снега. Спокойная улыбка на неприметном лице.

Да, Паша Дреянов не настоящий врач, но и не безумец. Он встречал безумных людей, вроде того наркомана, помешанного на пришельцах. Парень клялся, что его похищали марсиане, и описывал, как именно выглядел межзвёздный анальный зонд. Забавными в историях торчка были и музыкальные пристрастия инопланетян: они якобы содомировали его под Бетховена, Луи Армстронга и грузинское хоровое пение. Ну не псих ли?

Дреянов не верит в пришельцев. И Ассистент в них не верит.

Доктор, конечно, не маньяк. Серийные убийцы приводят его в ужас. Когда летом из Тигриного озера выловили труп пятиклассника, Паша не сдержал слёз. Ребёнок был изнасилован мерзавцами и затоптан до смерти. Газеты смаковали подробности, Дреянов намеревался посетить с визитом каждого журналиста, но Ассистент отговорил. Лечить надо больных. Primuma gemente, deinde manuarmata. Сначала орудуй умом, затем вооруженной рукой.

Вооружённая рука греется в кармане пальто. Ботинки на три размера больше тех, что Дреянов носит в действительности, пропечатывают следы к порогу коттеджа. Тень растущей во дворе ёлки прячет от любопытных соседей. Существует опасность, что Литкевич изменила привычкам, и пригласила на ужин мужчину, всё же симпатичная молодая дама. Или подруг, или родителей. Но Дреянов доверяет собственному чутью. Она одна. Она готова к операции.

Хозяйка отворяет дверь ровно в девять. Розовый халатик, никакого макияжа, никаких мужчин. Она не смотрит во двор, не замечала мужчину в метре от себя. Нагнувшись, она треплет по шёрстке упитанного перса:

— Иди, маленький, пописай и сразу к ма…

Дреянов вылетает из укрытия. Молниеносно оказывается около блондинки. Она разгибается, а он жалит её в беззащитную ключицу. Удар электрошоком отбрасывает пациентку вглубь дома. Доктор входит, аккуратно отодвинув кота, и клацает замком. Неторопливо счищает снег с подошв, озирается.

Гостиная Литкевич соответствует статусу улицы. Просторная, в пастельных тонах, с кожаными креслами и искусственными камином. На каминной полке — фотографии в изящных рамочках. Родители, отдых в Европе. Стены увешаны репродукциями импрессионистов. Ноутбук на стеклянном столике, рядом — бокал вина. Запах печенья и мандаринов.

Живи он в такой красоте, купил бы цепного пса и нашпиговал дом сигнализацией. Разумная предосторожность в городе, где не продохнуть от психопатов.

Литкевич ползёт к лестнице. Дамочка из тех, что и кашляя кровью, будут избегать врачей. Дреянов не спеша догоняет и опрокидывает пинком. Затравленный взгляд. Зарождающийся крик.

— Не волнуйтесь, — утешает гость. — Я доктор.

Новая доза электричества усмиряет прыть пациентки. Он давит на диафрагму, коленом фиксирует женский локоть. Блестит шприц.

Перс мяукает и трётся о старомодный докторский саквояж.

— Это что-то типа миорелаксанта. Чтобы вы не дёргались.

Игла попадает в вену жертвы. Есть.

Паша Дреянов с раннего возраста мечтал стать хирургом. Лечил плюшевых медведей, проводил операции на друзьях. Понарошку, естественно. Никаких вспоротых игрушек, не говоря уже про животных. Он бы скорее убил себя, чем кошечку, собачку или хомячка. А ведь зоосадизм — наиболее распространённый факт в биографии маньяков. Его мать не была религиозным фанатиком, пережидающим в бункере Конец Света. Отец не бил его и, упаси Боже, не насиловал. Безоблачное детство рядового постсоветского мальчишки.

Всё рухнуло в один день. Из школьной столовой его госпитализировали с острыми болями.

— Напугал ты нас, — сказал отец, целуя в темечко одиннадцатилетнего Пашеньку, — а тут простой аппендицит.

Аппендицит привёл к перитониту. Потребовалась повторная операция, во время которой у Дреянова случилось интранаркозное пробуждение. Он видел и слышал, он испытывал боль — адскую всепоглощающую боль — но не мог ни застонать, ни пошевелиться. Экзекуция длилась три с половиной часа, в течение которых он то отключался, то приходил в себя. Тщетно пытался подать сигнал. Горло распирала дыхательная трубка. Воздух вздувал лёгкие, в животе копались дьявольские лапы. Анестезиолог поднимал веки и рапортовал врачу, что пациент спит. «Он икает», — расшифровывала сестра спазмы мальчика. Когда его, молящего о смерти, зашивали по живому, в операционной появился Ассистент. И остался с Пашей навсегда.

Дреянов удовлетворённо кивает. Препарат подобран идеально. Женщина полностью парализована, но находится в сознании. Зрачки реагируют на боль. Можно приступать.

Он относит беспомощное тело на второй этаж. Спальня прямо по коридору. Оформлена со вкусом, как и другие комнаты.

— Поверьте, — говорит Дреянов, — я понимаю ваши чувства.

Он снимает с пациентки халат, напомнив, что не следует стесняться врачей. Грудь мягкая и компактная — две пирамидки, как у совсем юной девушки. Спускает трусики к половым органам и скатывает в тонкий ремешок, чтобы не мешали.

Мысль о соитии с обездвиженной пациенткой вызывает отвращение. А вот традиционный секс представлялся вполне привлекательным, и он иногда жалеет, что банальный аппендицит превратил его в импотента.

— Полежи пока здесь, — рекомендует доктор и укладывает пациентку на бежевые простыни. — Optimum medicamentum quiesest. Лучшее лекарство — покой.

В ванной он моет руки. Гладит кота, наблюдающего за приготовлениями. Инспектирует рот женщины на предмет пирсинга и зубных протезов. Она косится голубыми обезумевшими от страха глазами. Страх — побочный эффект. Исцеляет боль, а не страх.

По сторонам от вытянувшегося обнажённого тела переливаются хирургические инструменты. Пальцы скользят по грудной клетке к пупку, скрипят о кожу резиной. Кожа холёная, в мурашках и светлых вздыбленных волосках. Никаких шрамов или татуировок.

Татуировки были у Ромы Леднёва, Пашиного приятеля. Они подружились в медицинском училище. Леднёв упаковками жрал колёса и редко мыл шевелюру, но отчего-то нравился будущим медсёстрам. Правое его предплечье украшал портрет Уэйна Гейси, клоуна-убийцы, на левом был вытатуирован милуокский каннибал Джеффри Дамер. Леднёв боготворил маньяков, и его домашняя фильмотека хоррора внушала уважение.

Приятель туманно намекал, что помимо игровых слэшеров, обладает коллекцией фильмов с реальным дерьмом. На деле же легендарная коллекция сводилась к постановочному японскому мусору, «Шокирующим Азиям» и растиражированным «Ликам Смерти». Однако, парочка эксклюзивных роликов, у него была: казнь на гильотине преступника Ойгена Вейдмана, заинтересовавшая Ассистента, и видео с Ричардом Спеком.

И сейчас, вспоминая, Дреянов ощущает озноб.

— Абдоминальное чревосечение, — говорит он. — Perabdomen. Через брюшину.

Над изголовьем кровати висит натюрморт Сезанна. На тумбе ароматические свечи. Старенький жираф с потёртым плюшем валяется на подушке сбоку — он не защитит свою хозяйку. И глупый перс устроился клубочком в углу.

Скальпель расчерчивает кожу. Продольный разрез ниже пупка — такой может сделать даже человек, с позором исключённый из медицинского училища на втором курсе. Минимальное травмированные нервов и мышц.

На виске пациентки пульсирует вена. Лоб и верхняя губа в капельках пота. Она смотрит на своего мучителя. Радуга боли из оттенков мольбы, ужаса, проклятий, желания проснуться от этого чудовищного кошмара. Ни всхлипа, ни стона, только взгляд.

Кровь запачкала простыни. На миг доктор пугается, что взял слишком высоко, и пострадала круглая связка печени. Но кровотечение не обильное. Хорошо.

Брюшистый скальпель продолжает путь вниз, к выбритому лобку, рисует алую линию на трепещущем прессе. Линия утолщается. Подкожная сетчатка рассечена, как на иллюстрациях в учебниках.

Глаза блондинки кричат, вопят от страшной боли, а он, хмурясь, старательно вскрывает апоневроз и приподнимает створки металлическими зажимами. Если бы Ассистент хоть немного помогал ему, ножницы не выскальзывали бы, загнутые лезвия не жевали бы плоть впустую.

Доктор использует сводчатое зеркало Куско. Прикусив язык от усердия, черенком скальпеля отслаивает край мышцы. Он думает о Ричарде Спеке.

Шёл шестьдесят шестой год. Матрос Спек, ему, к слову, тоже удаляли аппендикс, ожидал очередного назначения на судно и накачивался виски в чикагском порту. Алкоголь и поиски приключений заманили матроса в медсестринское общежитие, где он изнасиловал и жестоко убил восьмерых студенток. Спека приговорили к восьми пожизненным срокам по сто пятьдесят лет, а спустя двадцать два года кто-то снял его на видео.

— Раритет! — хвалился Леднёв. Запрыгала зернистая картинка.

Стэйтвилльская тюрьма, штат Иллинойс. Списанный обществом Ричард Спек, лысый коренастый мужик, нюхает кокаин и пожирает цыплят.

«Я люблю анальный перепихон», — сообщает зрителям под гогот оператора и сокамерника-афроамериканца. Корчит рожи. Вещает, как комфортно в тюрьме. «Раздевайся», — подтрунивает оператор.

Второкурснику Дреянову словно загнали трубку в горло. Он смотрит, ошеломлённый, как массовый убийца охотно танцует стриптиз, демонстрируя бока в кольцах сала и безволосую, совершенно женскую грудь с пухлыми сосками. Спек тискает и лижет свои титьки, принимает эротические позы, оттопыривает зад в шёлковых небесного-голубых панталонах. На сцене, где он отсасывает чёрный член сокамерника, Дреянов орошает переваренным обедом ковёр Леднёва.

Теперь ты видишь? — спрашивает Ассистент.

— Боль, — говорит доктор. — Это наша сестра. Без боли мы бы вредили себе и другим. «Боль, ты не зло», — сказал Дюма. «Боль возвращает нас самим себе», — сказал Шиллер.

Предбрюшинный жир жёлто-розового цвета. Доктор рассекает его. Прощупывает. Подчищает скальпелем, удерживая складку брюшины пинцетом. Он весь взмок. Чертовски сложные манипуляции для одного человека.

В спальне пахнет сырым мясом, кровью и дерьмом. Увы, пациенты Дреянова не соблюдают режим голодания. Он приучен к вони, он поощрительно хлопает блондинку по бедру.

— Боль — предупредительный маячок. Наш наставник. Durane cessitas. Нет-нет, это не оскорбление. Это означает «жестокая необходимость».

Искалеченная женщина безмолвно воет, скрежещет зубами. Выпученные глаза — сплошные зрачки — таращатся в потолок. Как умудрились врачи не понять, что мальчик Паша очнулся от наркоза? Как могли ничего не заметить, если ему, санитару психоневрологического диспансера, на примере блондинки это очевидно?

Он качает головой и ножницами расширяет отверстие в животе пациентки. Отделяя брюшную стенку от сальника, едва не протыкает мочевой пузырь. По щекам Литкевич текут слёзы. Дыхание со свистом вырывается изо рта. Кажется, что она шепчет что-то.

— Ты просто икаешь, — поясняет доктор.

Даша К. по кличке Свинья училась в параллельной группе. Забитая и презираемая сокурсниками. Она проживала на окраине города со слабоумной матерью. Подходящая жертва. Месяц Паша ухаживал за ней и, наконец, напросился в гости. Сдобрил вино украденными у Леднёва таблетками. Блин вышел комом. Стокилограммовая Даша сумела нокаутировать его и позвать соседей. Разразился грандиозный скандал, стоивший незадачливому лекарю образования. Он чудом избежал суда, но не отчисления. Дальше была армия, работа в диспансере. И подготовки к операциям по ночам. И пациенты.

За стеной звонит телефон. Неужели это надежда промелькнула в глазах блондинки? Телефон умолкает. Чуть подрагивают груди в разводах запёкшейся крови, ногти шуршат по постели.

Брюшная полость вскрыта. Края раны схвачены зажимами и скреплены марлевыми салфетками. Правое крыло грубыми стежками подшито к простыне. Доктор зачарован, хотя он видел кишки раньше. У наркомана-уфолога. Первая удачная операция. Morbus in sanabilis, неизлечимая болезнь. Он распотрошил парня от грудины до паха, как консервную банку, и при этом крутил Баха, Луи Армстронга и грузинское хоровое пение. Саундтрек из пригрезившейся наркоману летающей тарелки. Потом Дреянов ругал себя за ребячество, но в тот момент он был очень зол на пациента.

С супругами-пенсионерами вышло куда профессиональнее. Но Литкевич — пик его мастерства.

Доктор погружает кисти в рану. Хлюпает, ищет. Отклеивает кишечник от таза.

Лицо женщины белее снега. Лицо трупа с живыми горящими мукой глазами.

— Висцеральная боль, — цитирует он. — Боль внутренних органов трудна для изучения…

Он сдавливает скользкую трубку в кулаке. Проверяет реакцию.

— Шведский хирург Леннандер считал, что внутренние органы абсолютно нечувствительны, — говорит он, и наглядно мнёт кишку. — Но вот здесь, в месте прикрепления…

Тело Литкевич выгибается дугой. Натягивается нить, сшивающая край брюшины с простынёй. Ногти скребут по постели, ступни колотят об изножье, она шепчет что-то, смотрит на своего доктора и шепчет умоляюще.

Он склоняется над ней. Прислушивается.

— Там, — хрипит женщина, — на ноутбуке… Белки налиты кровью, зрачки мечутся, слова не разборчивы.

— Диск… диск F… Скрытая папка…

Доктор думает, что воля у этой красивой хрупкой женщины сильнее паралитических препаратов.

— Удалите, — шепчет пациентка. — Пожалуйста.

Он снимает перчатки и бросает их в саквояж. В какой-то серии детектива Коломбо убийцу вычислили по отпечаткам пальцев с изнанки перчаток. Он врач, а не убийца, и он уж точно не сумасшедший.

Спускается на первый этаж, устраивается в кресле.

Находит безымянную папку с единственным видеофайлом. Файл называется «Каблуки».

Он узнаёт ноги оператора — стройные ноги Яны Литкевич, обутые в красные туфли со шпильками. Узнаёт и мальчика, чьё фото публиковали местные СМИ. Пятиклассник похищенный с подземной парковки супермаркета и позже выловленный из Тигриного озера.

Он узнаёт, что было в промежутке.

Что Литкевич сделала.

Закрывает ноутбук и медленно встаёт. Идёт по лестнице тяжело, будто к ботинкам пристёгнуты пудовые гири.

Quae medicamenta non sanant — ferrum sanat. Что не излечивает лекарство — излечивает нож.

Женщина ждёт его, ждёт врача. Она лежит со вспоротым чревом и его глаза чисты и блаженны, как глаза великомучеников с икон. Взор устремлён в верхний угол комнаты, на Ассистента.

Дреянов берёт ноутбук обеими руками. Замахивается. И тень его замахивается, напоминая Моисея, потрясающего скрижалями над идолопоклонниками. Он обрушивает ноутбук на пациентку, вгоняет в брюшину, в червеобразное движение кишечника. Острый край LG рассекает внутренности, рубит, перемалывает, снова и снова, превращая живот в подобие супницы для каннибалов.

Пациентка мертва.

Ноутбук остаётся торчать из её тела.

Aegrotus est extrapericulum, — говорит Ассистент. — Больной вне опасности.

Дреянов устало садится на кровать. Перс сбежал из спальни. Они с Ассистентом одни.

Каторжная работа. Изматывающая. Убивающая, да.

Мало умертвить их. Ричарда Спека, мирно скончавшегося от инфаркта в девяносто первом году. Дашу К. по кличке Свинья, прижигавшую свою слабоумную мать сигаретными окурками. Повёрнутого на НЛО наркомана, избившего до смерти несовершеннолетнюю подружку. Милых пожилых супругов, издевавшихся над приёмными детьми. Литкевич в красных каблуках, которые будут сниться Дреянову до гроба.

Мало очистить общество от них. Нужно очистить их. Exactissime. Самым тщательным способом.

Он убирает в комнате, а Ассистент рассказывает о человеке, скупающем снафф-фильмы. Купившем у Литкевич по Интернету короткометражку «Каблуки».

Жизнь — странная штука, — размышляет доктор.

Недавно он смотрел телепередачу про НАСА. В семьдесят седьмом, говорил диктор, американцы отправили в космос послание возможным инопланетным цивилизациям — фонограф, две пластинки, иглу для их воспроизведения и инструкция. Музыка землян была представлена, среди прочего, Бахом, Луи Армстронгом и грузинским хоровым пением. Наборчик, являвшийся в бреду героиновому наркоману.

Дреянов знает, что это. Чёртово совпадение, вот что.

Жизнь и есть череда совпадений.

И его ждёт новый пациент — анестезиолог главной городской больницы, стыдливо прячущий под длинными рукавами лица убийц.

При мысли о нём старый шрам начинает чесаться.

Заполночь они покидают коттедж, доктор и его Ассистент.

Падает пушистый снежок. Фонари золотят сугробы и весело искрятся снежинки. Доктору приятно думать, что и он внёс свою лепту в благоустройство улицы. Обычная медицина. И nihil supra. Ничего сверх.

Три четверти красного

— За удачу! — говорит Янис, салютуя бокалом.

— За неё, — вторю я, и лампа мигает в плафоне, потрескивает электричество, комар лакомится моей кровью, присосавшись к локтю.

Шлёп! Я промахиваюсь, комар улетает.

Для стороннего наблюдателя мы с Янисом, наверное, парочка друзей, решивших пропустить по чарке, или деловые партнёры, но скорее всё же друзья. Только дружбой наши отношения назвать никак нельзя. Во-первых, мы познакомились пять минут назад, во-вторых, он ехал из-за границы с единственной целью: убить меня.

Моё лицо онемело, щёки покалывает, и губы, будто бы набрякли и затвердели, но мне удаётся зафиксировать безразличную гримасу и тянуть этими одеревеневшими губищами кофе. Голос спокоен, насколько возможно, рука уверенно обращается с чашкой. Она почти не дребезжит, возвращаясь на блюдце, но я опасаюсь, что поднимаю и опускаю её слишком часто. Бесконечная вереница туристов плывёт за кованой оградой кафе. Плотный людской поток, гудящий улей. Мощённая крупным камнем дорога наклонно спускается к центру, к рынку и сувенирным лавкам. Толпа словно сплавляется на эскалаторе. В ярких брызгах неона шагают разодетые барышни, курортники хлебают пиво из стаканчиков, на противоположном берегу проспекта харизматичный кавказец нахваливает шаурму. Вокруг его палатки роятся мушки, насекомые жаждут подохнуть в лоточке с майонезом, и он щепетильно сгребает трупики ложкой, дабы не портить аппетит придирчивым покупателям.

Иногда, сигналя и разгоняя толпу, пропихивается белая модифицированная «Волга» без крыши. Парень за рулём в дурацкой кепке с плоским козырьком, на загорелой шее ворох бус. Сзади извиваются две блондинки, их формы заставляют животастых папаш ронять челюсти, а жён — нервничать. На девицах дырявые маечки, груди высокие и молодые, соски буравят ткань. Они машут пешеходам и разбрасывают листовки с рекламой местного стриптиз-клуба. Юнец, поймавший листовку, щерится так, словно выиграл входной билет под шортики одной из красоток.

Западный ветер доносит запах моря, до которого двадцать минут ходьбы. Смерть гораздо ближе, нахохлилась над тарелкой с сырной нарезкой и улыбается белоснежными зубами. В свете болтающейся над нами лампы физиономия моего визави жёлтая, восковая.

Какой-то малец или, может, девчонка, заскучав в ожидании родителей, балуется лазерной указкой. Красная точка скользит по льняной рубашке латыша. Мне хочется, чтобы это был лазерный прицел, чтобы в кустах сирени затаился снайпер, мой единственный друг в мире, где друзья отменены нажатием соответствующей кнопки, или комбинацией кнопок. Стреляй, — умоляю я вымышленного снайпера, — прикончи его!

Меня раздражают чёрные брови Яниса — подозреваю, что этот метросексуал выщипывает их. У него до безобразия узкий таз и плечи пловца. В разнеженном городишке, где мужчины одеваются чёрт-те как, он щеголяет в элегантных брюках и дорогих туфлях, рубашка сидит, как влитая, подчёркивая мышцы.

— Говоришь, ты слесарь? — Ясные карие глаза сканируют меня. — Для слесаря слишком аристократичный.

— Автомеханик, — уточняю. — Чиню мотоциклы.

— О! Байки — это круто.

За соседним столиком симпатичная брюнетка лет тридцати отрывается от коктейля и смотрит на меня. Тоже планирует убить? На ней серебристое платье, состоящее из чешуек, шикарный бюст упакован в игривое декольте. Подмечаю, что горло женщины окольцевал багровый рубец. Края шрамов убегают за смоляные локоны.

— Очень круто, — бубню я.

На часах 22.49. Игра стартует через одиннадцать минут.

Мы с Янисом синхронно вынимаем телефоны. Ярлычок, изображающий красный глаз, запускает приложение. В глотке першит, когда я вижу, что аватарок в правой части экрана стало больше. Некто, спрятавшийся за ником «Бойня», в 22.10 приобрёл право убить меня.

Итого, три охотника. «Многоликий» — это, конечно, мой Янис, некто Файруза и Бойня. Насколько я понимаю, он курортник, в последний момент захотевший присоединиться к действу.

Я загружаю карту. Улочки изучены загодя. Красная точка — пункт, где мертвец может разжиться оружием. Две зелёные — зоны, где кровопролитие запрещено и есть возможность передохнуть. Просто, как детские забавы.

Я демонстрирую официанту купюры, прошу счёт.

22.54

— Зачем ты пошёл на это? — спрашивает Янис, щурясь.

— Моей матери нужны деньги на операцию, — вру я, вставая. — До встречи.

Я перепрыгиваю через ограду летнего кафе и вклиниваюсь в толпу. Краем глаза замечаю, как вскакивает брюнетка со шрамом. Я не ошибся, Файруза — это она.

— Эй, поосторожнее, — ворчат прохожие.

Клоун, балансирующий на ходулях, преграждает дорогу.

— Японское мороженое, — кричит он сверху, — попробуйте наше мороженое!

Подмывает садануть по его идиотским протезам, но я беру себя в руки и огибаю зазывалу. Впереди центральная площадь и настоящее столпотворение, но я знаю, что свидетели не остановят охотников. В прошлом году психопат потрепал бензопилой шестнадцать случайно попавших под раздачу человек. Постскриптум жертвы приписали одной запрещённой организации.

Я мечусь среди праздного сброда, высматривая Яниса. Зелёная точка ближе, чем красная, но я пока что не устал.

Площадь окружают палатки с разномастным фаст-фудом, магазинчики и летние площадки. В центре журчит фонтан, на экране, занимающем практически весь фасад мэрии, материализуется Мастер Игр. Круговорот туристов здорово напоминает муравьиные марши смерти, о которых рассказывали на «Дискавери». Но приветствие Мастера, его покрытое тонким белым пластиком лицо, заставляет зевак остановиться. Раздаются аплодисменты, возбуждённое шушуканье. Папаши усаживают детей на плечи, чтобы те лучше видели.

— Ну что же, друзья! — весело объявляет голос за маской, лишённой всяких прорезей. Только две красных спирали на месте глаз, да мазок помады в районе губ. — Шестая багровая ночь начинается! В этом году тринадцать городов нашей необъятной Родины стали площадками для самого увлекательного и честного соревнования в истории человечества. Победитель разбогатеет, проигравшего мы помянем добрым глотком вина.

Мне не обязательно слушать Мастера. Прокладываю путь сквозь окаменевшую толпу. Полицейские в летней форме перешучиваются, подначивают младшего сделать ставки. Игры — секрет полишинеля. И это отнюдь не самое больное дерьмо, творящееся в нашем мире. Здесь хотя бы всё добровольно.

Площадь взрывается овациями. Мастер извещает, что курортный городок входит в перечень багровых локаций.

Кто-то хватает меня за плечо:

— Вы же мертвец!

В голосе восхищение, как от встречи со знаменитостью.

— Мертвец, он мертвец!

В меня тычут пальцами, требуют селфи. Ушлая тётка повисает на мне, от неё пахнет цветочными духами и чебуреками.

— Ты мой фаворит!

На экране известный телеведущий напоминает правила. Красные и зелёные точки, белая четверть, мертвец вступает в игру полностью безоружным, огнестрел запрещён, в противном случае — дисквалификация. Я вижу человеческий рой, снятый камерами дронов, картинка увеличивается, фиксируется на моей светловолосой голове.

— Охотник! — воркуют туристы. — Охотник идёт!

— Автограф, пожалуйста!

Я отталкиваю попрошаек и семеню прочь от взбудораженного оханья. Справа сигналит «Волга». Сзади, под улюлюканье, возникает громоздкая фигура, и это определённо Бойня. Мужику не помешало бы скинуть пару десятков кило. Редкие волосы липнут к взмокшей башке, на двойном подбородке — жёсткая кабанья щетина. Просторное поло с отпечатанными пальмами вызывает у меня нервный смешок.

Охотник довольно скалиться. При виде баллонов за его спиной, толпа брызжет в стороны. Пыхтит зажатый в пухлой лапе раструб. Придурок прикупил огнемёт. За Бойней вертится упитанная матрона, я полагаю, его супруга. Снимает на телефон красующегося муженька.

У меня перед глазами проносится не жизнь, а кадры из фильмов, где использовался огнемёт. Я рву когти к «Волге» и махом запрыгиваю в салон.

— Полегче, земляк! — кричит дурацкая кепка.

Фигуристые девахи инстинктивно отодвигаются.

— Вы — мертвец? — спрашивает пиджейка со светящимися кошачьими ушками.

— Угу.

Площадь озаряет вспышка. Будто огнедышащий дракон срыгнул. Упругая струя пламени указывает в мою сторону. Люди визжат, но в визге читается радость.

— Куда ты, трус?

«Волга» ползёт аки черепаха.

— Можно быстрее, — разражаюсь я.

— Это ты у нас убийца, — парирует водитель. — Я никого давить не намерен.

За машиной бредёт вразвалочку Бойня. Краем зрения замечаю ещё одного охотника. Серебристое пятно крадётся в тени палаток, торгующих магнитами, ароматическими маслами и именными чашками. Файруза. Я угадываю нож в её руке.

Девушки в полуметре от меня съёжились, но к страху, очевидно, примешивается и азарт.

— Павлик, — капризно окликает дурацкую кепку кошачьи ушки, — ну, прибавь скорость.

Но не её просьба, а пламя, лизнувшее багажник, заставляет водителя дать по газам. «Волга» истерично бибикает, бодает и расшвыривает пешеходов. За нами — ругань и стоны, ещё не кровь, но уже ссадины и синяки. И огорчённая физиономия Бойни.

— Оторвались! — кричит красотка, словно это она — участник игры.

Я не спешу ликовать. Кошусь на обочину, затем — в телефон. Синяя пульсирующая мушка — я — почти слилась с красной точкой. Сбоку щёлкающая фотоаппаратами свора, ревущая музыка и резные ворота луна-парка.

Что-то касается меня, наплывает терпким запахом. Это кошачьи ушки. Девушка кладёт руки мне на пояс, прикусывает губы шаловливо. В зрачках искрятся чёртики. Твёрдые грудки упираются в меня сквозь ткань.

— Я ревную, — предупреждает Павлик.

Девушка прикрывает веки, отороченные пушистыми ресницами.

Я невольно вспоминаю свою подмосковную комнатушку, типичное логово нерда с киноафишами, заклеившими стены. На продавленном диване — Лена, она тянется ко мне, дарит улыбку, которую нельзя купить ни за какие деньги, и я хочу раствориться в огромных глазах. Но её улыбка тает, сменяясь гримасой призрения, я шепчу:

— Прости.

Пиджейка вскидывает разочарованно брови.

— Мой девушка смотрит шоу, — оправдываюсь я.

— Передай, что ей повезло с избранником, — напутствует красотка.

В глубине улицы снова расцветает огненный бутон.

Я прыгаю на брусчатку и мчусь к воротам.

— Мертвец! Мертвец! — скандирует толпа. Над улицей парят дроны.

В луна-парке пахнет зверинцем и карамелью. Печальный ослик прохаживается по кругу, малыши смеются в вагончиках детского поезда. Из ведьминого домика горланит нечисть, шумный молодняк выстроился в очередь к аттракционам. Я петляю между каруселей, сверяюсь с приложением.

Нечеловеческий вопль доносится снаружи луна-парка. Родители хватают своих чад и улепётывают, а я бегу к чёртовому колесу. Прекрасно понимаю, что это ловушка.

— Куда без билета?! — рыпается веснушчатый паренёк.

— Я мертвец! — кричу, уже угнездившись в подплывшей кабине.

Бойня и его жена-оператор не запылились. Огнемёт поливает щедрым огнём территорию. Дети плачут в вагончиках, ослик ретируется за киоски. Аниматор в костюме Спанч-Боба оказывается на пути Бойни, и синтетика занимается пламенем, он корчится, сгорая, и я быстро отворачиваюсь.

На часах — 23.32.

Полчаса прошло.

Колесо увлекает вверх, к южному небу, к звёздам, снова напомнившим о Лене. Через две люльки от меня влюблённая парочка целится камерами, фиксирует кусочек игры.

Я задаюсь вопросом, действительно ли Лена смотрит шоу сейчас. Она, зажмуривавшаяся, когда в боевике кто-то погибал, смотрит, как взаправду сгорает невинный аниматор?

Дроны стервятниками виснут в полумраке. Я вижу россыпь огней и плещущуюся громаду моря. Проверяю приложение. Турниры в Самаре, Петрозаводске и Шестине закончились, едва стартовав. Охотники победили.

Синяя точка и точка красная слились воедино. Значит ли это, что оружие на вершине колеса? Я цепляюсь за бортики, высовываюсь из кабины, и ветер бьёт по щеке. Переплетения стали, маслянисто блестящие стыки, оси, заклёпки. Где же?

Меня озаряет. Я хлопаю рукой по крыше кабины, ощупываю. Так и есть, подарок у меня над головой, прикреплён скотчем к цинку. Меня угораздило сесть в кабину, которая и была красной точкой.

Я разглядываю находку. Три месяца тренеры учили меня драться на ножах и топорах. Но к гранатам подготовить забыли.

К чёрту. Проще простого, я же пересмотрел тысячи фильмов. Дёргаешь за чеку и бросаешь…

Сую лимонку в карман. Земля приближается, а с ней — ряха Бойни.

23.39

Молю, чтобы аттракцион застрял, но ползу вниз. У меня две возможности дожить до Яниса и Файрузы. Швырнуть лимонку или прыгнуть. Я выбираю второй вариант. Сигаю в противоположную от Бойни сторону. Вывих будет равноценен смерти. Но приземление относительно мягкое, я припадаю на одно колено и тут же взвиваюсь, лечу по влажному газону. Охотник палит сквозь едущие кабины, загорается обшивка кресел. Я использую дымовую завесу, чтобы выбраться на тропинку.

— Да вон же он, дурак ты!

Жена Бойни корректирует огонь.

— Где?

Туша с ранцем топчется в дыму.

— Возле комнаты ужасов!

Я вваливаюсь в пещеру, чьё ребристое нутро затянуто искусственной паутиной.

Скелет дребезжит костями, атакует, как чёртик из табакерки. Я луплю по оскаленной роже, и череп рикошетит в темноту.

Болотная тварь, вся обросшая тиной, является из-за поворота. Рычит надсадно, но я охлаждаю пыл:

— Тронешь — яйца оторву.

Актёр суетливо извиняется.

Кажется, я вжился в роль.

Миную старуху с косой и графа-вампира, дыбы и виселицы.

23.44.

Вздумай жирдяй использовать огнемёт в пещере, мы все сгорим.

Телефон пищит, и я, не теряя времени, бегу обратно. Прямо в лапы Бойни. Выныриваю из пещеры.

Он караулит на входе, но он не весел.

— Белая четверть, — на всякий пожарный кричу я.

Мина кислее местного пива. Сердитая жена отчитывает Бойню, раструб огнемёта уткнулся в асфальт.

Я не вникаю в семейные разборки. У меня пятнадцать минут, чтобы смыться. Пятнадцать минут никто не посмеет меня угрохать.

За воротами воняет жареным. Псих-жирдяй, похоже, прошёлся струёй по «Волге». В обугленной кабине спёкшиеся девчонки. Светящиеся ушки на обгоревшей, лишившейся половины волос, голове. Павлик-дурацкая кепка отворил в немом крике рот.

Туристы фотографируются на фоне.

Пересекаю проспект, орудую локтями. Переулок предлагает окунуться в угольную ночь без фонарей, без алчных зевак, и я принимаю приглашение.

Пахнет жимолостью, в мыслях — горелые трупы. Граната оттягивает шорты. Проход окаймляет штакетник. Там, в домах законопослушные граждане вкушают различные вечерние шоу. «Бензиновый рай», или «Циркулярных деток», или «Шуточную хирургию».

На ходу загружаю карту. Белая четверть завершилась, но до зелёной точки рукой подать. Временное укрытие, рассчитанное на полчаса. Как в детстве: я в домике! Чур, у меня броня!

До прошлого года убежища были безопасны, но Мастер ввёл новые правила. Да, охотники вынуждены курить в ожидании, но кто знает, чем начинены сами убежища?

Я отворяю калитку и изучаю тёмный дом, самый обычный на вид. Спутниковая антенна, мангал у порога, сауна. Дверь послушно подаётся.

— Эй! — окликаю, и нахожу выключатель. Лампы не реагируют. Я наощупь продираюсь во мраке. Взрывчатка? Капканы? Голодный белый медведь, как это было в Норильске?

Мелькают кадрами растерзанные тела.

Я толкаю дверь в конце коридора. В гостиной светлее, благодаря беззвучно работающему телевизору. На экране — нечто кулинарное и, хочется верить, безобидное. Плазма мерцает, я обвожу взором диван, столик, запинаюсь о кресло. В нём кто-то сидит?

— Эй, вы…

«Это просто куртка», — думаю я, осторожно приближаясь.

В телевизоре повар дегустирует блюдо участников, жуёт мясо.

— Хозяева!

Силуэт в кресле шевелится и вдруг начинает хихикать. Пищат половицы. Я поворачиваюсь резко, и успеваю отразить удар. Худая, как скелет из пещеры ужасов, взлохмаченная старуха, повторно замахивается тесаком. Я уклоняюсь, лезвие разбивает стеклянный столик, звенят осколки.

Тощий доходяга вскакивает с кресла. Из одежды на нём только мешковатые штаны. В клешне допотопный штык. Судя по язвам, испещрившим впалую грудь и вздувшийся живот, он не живёт здесь, у него вообще нет дома. Организаторы поместили в зелёную зону бомжей, и я морщусь: это после настоящего медведя-то?

Я вновь уклоняюсь от старухи. Она ухмыляется, сбрендившая героиновая сука. В слюнявой пасти — вставная челюсть, железные заострённые зубы. Зубы её компаньона — на миг я вижу обоих ублюдков, напирающих, хихикающих — рихтованы напильником.

Каннибалы. Поклонники «Пятничной неговядины».

Я загораживаюсь креслом. Старуха верещит, лезвие вспарывает набивку. Опрокидываю кресло на этих наркоманов, не мешкая, подбираю осколок стекла.

Старуха возится, ищет выроненный тесак. Я хватаю её за патлы. Ощущение, будто взялся за пыльный веник. Смердит мочой. Я втыкаю стекло в дряблую шею, сбоку, вынимаю, и кровь веером орошает телевизор, капли стекают по экрану, на котором облизывается сытый повар.

Я пресекаю довольно вялые попытки доходяги прирезать меня. То ли парочка переоценила свои силы, то ли наркотик затормаживает разжиженные мозги. Подобранный тесак с чавканьем погружается в лицо каннибала, расщепляет нос, застревает в месиве. Так вот как пахнет это шоу.

У меня в запасе двенадцать минут. Я глотаю воду из-под крана, отдыхаю на диване. Любопытный дрон тихонько бьётся клювом в стеклопакет.

— Видишь, — говорю я ему, — на что я готов ради нашей любви?

В 00.40 гаснет зелёная точка, и мне мерещатся тени за палисадником. Но я отсчитываю ещё пять минут, и попадаю чётко в четверть. Под защитой правил, я выбегаю во двор. Никого нет — ой ли! — я бегу, и щебёнка уступает место гальке. Прибрежная полоса растянулась вдоль всего городка. Справа нагромождены бары, но слева — непроглядная темень. Ворчливо перекачиваются камни, шелестит прибой. Море — чёрный зверь с серебристыми подпалинами.

Я миную лодочный гараж и мусорные баки. К коже присасываются комары. Бежать сложно, я выдыхаюсь, перехожу на рысцу. Тешусь воспоминаниями. Лена у кромки моря, волны дружелюбно накатывают, и она смеётся и дразнится, и манит меня в воду.

— Доброй ночи.

Голос женский, я надеюсь, это припозднившаяся курортница, но из темноты выступает серебристое платье. Ветер всколачивает кудри охотницы. Нож сверкает в кулаке.

— Белая четверть, — давлюсь я криком.

— Закончится через полторы минуты. Давай подождём, малыш.

Мой взгляд мечется по пляжу. Брать из убежищ оружие запрещено, так что с тесаком пришлось попрощаться. Я сжимаю в кармане смертоносный фрукт.

— Автомеханикам так мало платят? — брезгливо спрашивает Файруза.

Парирую:

— А чем занимаешься ты?

— А я обслуживаю кобелей вроде тебя, — её взор острее клинка.

Я смотрю на часы.

Двадцать секунд. Пятнадцать.

Она не улыбается, не торжествует. Она взаправду ненавидит меня. Даже больше, чем жаждет наживы.

Шесть секунд…

Я понимаю, что опоздал, что гранате требуется время, чтобы взорваться, и тянуть чеку уже не вариант. Пячусь к воде.

— Ноль! — Файруза кидается на меня, и ночь становится днём, свет обдаёт нас жаром, за трепещущей струёй огня — счастливый толстяк и его жена.

Я кувыркаюсь в море, и слышу, как шипит моя загоревшаяся одежда. Вода остужает, я ныряю, и пламя лижет буруны.

— Он мой! — кричит Файруза.

Я всплываю в пяти метрах от берега, аккурат в тот момент, когда рассвирепевшая фурия бросается на конкурента. Толстяк целится раструбом, фыркает, но огнемёт предаёт хозяина, слабый язычок дрожит на наконечнике, и Бойня суетливо трясёт ранец.

— Не тронь его! — вопит дородная супруга.

Файруза грациозным жестом посылает нож в мишень. Я не различаю подробностей, но Бойня начинает вальсировать и дёргаться, баллоны оживают, раструб блюёт огнём, и Файруза превращается в пылающий факел. Она ковыляет к морю, коптясь и скворча, но поздно. Ноги прогибаются, она падает рядом с толстяком.

Выйдя на сушу, я говорю рыдающей супруге почившего Бойни:

— Надеюсь, ад есть, и черти уже долбят вашего муженька в жирную жопу.

Из глазницы покойника торчит рукоять ножа. На щетинистой морде застыла озадаченная гримаса. Вдова причитает и кидается в меня галькой. Я молча шагаю на север.

Телефон сдох в воде, но я запомнил расположение точек. Зелёная зона — это весь аквапарк на окраине города.

Около сарайчика и пустынного теннисного корта припаркован ИЖ-Юпитер-5 с коляской. И с ключами в придачу. Чудесное совпадение, учитывая, что я помешан на советских мотоциклах. Подозрение коготком царапает нутро. Насколько честное это шоу? Я игнорирую сомнения, зыркаю вокруг и седлаю бесхозного коня.

«Я любила совсем другого человека», — говорит в моей голове Лена.

Включаю зажигание. Без толку.

«Секретка», — смекаю.

Ищу лишние детали на мотоцикле. Даже в коляску лезу. Море глушит любые звуки. Многоликий может подкрасться сзади и зарезать меня, а я даже не ойкну. Тумблер у ручки газа пробуждает машину. Тросик сцепления натянут так туго, что байк едва не сбрасывает меня на гальку.

Газую. Ветер бьёт в глаза.

Я уверен, что Янис дежурит у зелёной зоны. Мне нужно время, и я мотаюсь по пустырям, посматривая на бетонные стены аквапарка, над которыми высятся аттракционы. Чутьё подсказывает, что пиликнула четверть. Я наобум качу к пункту назначения. Латыш смиренно стоит у касс. Кроме него перед аквапарком ни души.

— Что у тебя за оружие? — спрашиваю, глуша мотор.

— В смысле, чем я буду тебя убивать? — Он не зло улыбается. — Скальпель, приятель. Я пластический хирург, и я намереваюсь кое-что подправить.

— Белая четверть, так?

Он глядит на часы.

— Закончится через десять… девять…

Я несусь к турникетам и слышу смешок.

Безмятежная гладь бассейна отражает лунный свет. Горят прожектора на мачтах. Ни наркоманов, ни медведей, ни пираний в воде.

Я выбираю самые экстремальные горки, взбираюсь по винтовой лестнице на верхотуру. Три трубы, чёрная, красно-белая и золотая, как слоновьи хоботы, свисают в бассейн. Здесь, высоко над барами и шезлонгами, всё завершится.

Дроны следят за мной. Один пикирует к входу и готовится встретить охотника. По истечению получаса в аквапарке неспешно появляется Янис. Он приветливо машет мне, показывает, что сейчас присоединится. Я мог гонять на Юпитере вокруг города, затаиться, кое-как дотянуть до рассвета. Но я знаю, что такое вялое действо не впечатлит зрителя.

Металл поскрипывает.

Янис поднимается по лестнице.

Съехать по одной из горок? Но где гарантия, что в пластиковой кишке не установлены лезвия, превращающие плоть в фарш?

Я принимаю боевую стойку.

— Ты последний, — говорит латыш, — остальные Мертвецы проиграли.

«Рано в этом году», — думаю я.

В длинных пальцах Яниса возникает скальпель.

Встревоженно чирикают дроны.

Я понимаю, что умру здесь. И осознание это вызывает в душе облегчение. Красивое место. Респектабельный убийца. Гордая смерть воина.

Но прежде…

Я бросаюсь на врага, и ощущаю жар в районе рёбер. По животу струится кровь. Я пробую ударить по смазливому лицу, но лезвие снова чиркает по коже. Как же он ловок, гад!

Я хватаюсь за раненое плечо, тараню головой.

Скальпель обжигает щёку.

Кровоточа, я пячусь, покуда не упираюсь спиной в ограду.

Последний шанс прикончить охотника — дёрнуть чеку в кармане и взорвать нас обоих. Но меня всегда бесили выпуски, где гибли все участники. Они лишают игру смысла.

Пускай озолотится.

— Давай, — рычу я.

Он хмыкает, заносит руку.

Из подлетевшего чересчур близко дрона вырывается чуть заметный разряд. Жалит охотника в шею. Сомнения отпадают. Сценаристы жульничают.

Янис парализован и потрясён.

Я не трачу время на размышления. Бью, как учили, ребром ладони, и он валится на рифлёный помост.

Обездвиженный охотник стонет.

Я не подвергаю сомнению мастерство операторов. Зритель не учует подвох. Всё будет выглядеть так, будто я без сторонней помощи справился с Многоликим. В повторе видео перемонтируют.

Всё — ложь, так сказала мне Лена, узнав, наконец, что её возлюбленный ведёт двойную жизнь.

— А что я мог ей сказать? — интересуюсь у поверженного Яниса. — В первую же нашу встречу она спросила, не один ли я из тех, кто смотрит эти мерзкие шоу.

— Ты… — цедит латыш, — шестёрка Мастера.

О, нет. Я кто угодно, но не шестёрка.

Я скромный автомеханик с однокомнатной квартиркой в Подмосковье.

Я утомившийся от денег потомок династии телемагнатов.

— Я и есть Мастер, — говорю на ухо охотнику. Волочу его к горке. Отбираю мобильник. Расстёгиваю льняную рубаху и прикусываю зубами чеку гранаты.

Она сказала, что презирает меня. Но я посылал всех этих бедолаг на смерть. И все мои убеждения, что они рисковали жизнью добровольно, она отвергала.

Ты смог бы? Ты сам поучаствовал бы в своём шоу?

Я срываю чеку и сую гранату за пазуху Яниса. Кажется, я видел похожую сцену в стареньком фильме. Зрителю понравится, можно даже произнести напутствующую фразу, но на ум ничего не приходит. Я молча сталкиваю охотника в трубу.

Спустя несколько секунд раздаётся грохот. Горка взрывается посредине, летят куски пластика, ошмётки мяса. Спрятанные лезвия доделывают работу. В бассейн брызжет кровь.

Я не испытываю ни малейшего удовольствия. Чёртовы сценаристы вели меня сквозь турнир, без их помощи, о которой я, кстати, не просил, я был бы уже мёртв.

Завтра же уволю их к чёртовой матери.

А пока…

Я включаю телефон Яниса и по памяти набираю номер.

Окружённый звёздами и дронами, взволнованно слушаю гудки. Она отвечает после четвёртого. Судя по голосу, она плакала.

— Привет.

Прячься!

1

Кресты вырастали из дороги: плотный частокол наспех сбитых досок. Солнце было в зените, и тени распятий указывали на всадника. По обе стороны шуршал лес.

— Давненько никто не пользовался этим маршрутом, — пробормотал мужчина. И повёл вороного коня в обход, огибая затор. Лесная чаща будто бы существовала вне погожего июльского дня. За деревьями скрывалась тьма, враждебная ко всему живому ночь. Она жаждала выйти, смести хрупкие кресты. Зоркий взгляд улавливал шевеление в ельнике.

Звали всадника Калеб Харп. Он был молод, высок, худ. Нос с горбинкой и волосы до плеч, локоны, цвета вороньего крыла, делали его похожим на птицу. Чёрное сукно облегало стройную фигуру, как тончайшие латы. Ветерок развивал полы походного плаща. Свободной рукой Харп касался висящего на поясе меча, длинного и тонкого, как он сам. Укутанный в ножны обоюдоострый прямой клинок хлопал по бедру.

Мерещилось, что лесные шорохи сливаются, образуя хор голосов, в песнь, в змеиный госпел.

Траян, названный в честь одного из пяти хороших императоров, беспокойно фыркал.

Лес разомкнулся внезапно, сменяясь полем. На крестовинах торчали пугала. Над башней зернохранилища кружили вороны.

— Вот мы и на месте, — сказал Харп, имея в виду городок, чернеющий в низине. Покатые черепичные крыши да церковный шпиль. Кроглин.

В небесно-голубых глазах Харпа отразился вороний грай. Вороны привечали важную персону.

Поначалу город показался ему заброшенным. Добротные каменные дома зажмурили веки ставен. Иные двери были заколочены, из дымоходов не струился дымок. Тишина была угрожающей, и табличка болталась над бакалейной лавкой, как повешенный в петле.

Харп ехал по широкому проспекту, обозревая аккуратные крылечки и жимолость во двориках. Здесь он встретил первого горожанина, быстро перекрестившегося старика. Главная площадь Кроглина была многолюдной, если сравнивать с остальными улицами. Группка мужчин в простых крестьянских одеждах и широкополых шляпах толпилась у помоста. Обнажённый по пояс светловолосый детина волок бревно. Стучали молотки.

Харп узнал выражение на лицах горожан. Восхищение и надежда, так смотрели они на гостя.

Блондин — ему едва ли исполнилось восемнадцать — обронил брус, вытер ладони о штаны.

Харп спешился у здания, вероятно служившего школой. Стайка мальчуганов носилась за единственной в их компании девочкой. Семилетка заливисто смеялась; смех контрастировал с помостом и угрюмыми типами, нахохлившимися возле парадного входа.

— Колдунья! — закричал мальчишка, хватая девочку. — Сжечь её! Сжечь!

Девочка хихикала и корчила рожицы.

— А ну, разойтись! — прикрикнул тучный мужчина, выбежавший из школы. Пуговицы жилетки трещали на необъятном животе, и было неясно, как он умудрился их застегнуть.

«Не иначе, магия», — подумал Харп.

За толстяком семенил хрупкий молодой человек с открытым приятным лицом.

— Дождались! — толстяк затряс щеками. — Спаситель! Вы же…

— Генеральный следователь по делам ведьм, Калеб Харп.

— Доктор Джонатан Лоуз. Вообще-то я ветеринар, но в эти тяжёлые годины община возложила на меня обязанности главы.

— Наш мэр сбежал с остальными, — сказал юноша.

— Ну чего ты лезешь, Стэн! — недовольно скривился Лоуз. — Я сам всё объясню. Это, значится, Стэн Кларк, наш учитель.

Харпу парень немедленно понравился.

— Мы полагали, вы прибудете раньше.

— Я приехал восемнадцатого, как и обещал в письме.

— Письма до нас не доходят, — помрачнел Лоуз. — Две недели назад почтовый дилижанс застрял возле Королевского Леса, и почтальон бежал, бросив транспорт. С тех пор мы изолированы от внешнего мира.

— Я гляжу, вы приняли меры, — Харп кивнул на строящийся помост.

— Это инициатива нашего викария, преподобного Кевендера, — доктор поморщился. — Твердил я ему, что нужно дождаться государственного представителя, так нет! Ему-то что, без семьи. А нашим женщинам приходится смотреть на всё это. Бедняжки, они столько перенесли за последний месяц.

Харп мягко прервал ветеринара:

— Я предпочёл бы услышать историю, а не собирать её из отрывков. Где, с вашего позволения, я могу оставить вещи и перекусить?

— Ну, конечно же! Мы поселим вас у Стэна. Я пока позабочусь об обеде и вашем коне. Тут пешком две улочки.

Харп двинулся за учителем. Редкие прохожие озирались и перешёптывались. Стэн Кларк горделиво задирал подбородок и одаривал соседей многозначительными взорами.

— Жизнь у нас и так не кипела, — пояснял он на ходу. — А теперь вовсе замерла. Большинство похватало самое ценное, и из Кроглина уехало. Ещё весной у нас полтысячи жителей было, тридцать учеников в моём классе. Сейчас во всём городе семьдесят человек не наберётся.

Они свернули на каштановую аллею. Дома здесь были украшены окнами-розетками с изящной вязью решёток. Но и милые дворики за калитками тронул тлен запустения.

— Ни одной женщины, — сказал следователь.

— Совет решил запереть женщин в школе. Вторую неделю их охраняют там. Доктор Лоуз говорит, что это необходимая мера предосторожности, пока мы не вычислим ведьму.

— А что он за человек, этот Лоуз?

— Тюфяк, но меньшее из зол. Проголосуй община за викария, он сжёг бы наших жён, сестёр и матерей, не размышляя.

— Очень интересно, — сказал Харп, поворачиваясь к церкви, которую было видно с любой части города.

Учитель провёл через увитую плющом арку в прохладу прихожей. Женская рука содержала дом в чистоте и порядке.

— Если то, что я слышал про вас, правда, вы единственный можете нас спасти, — сказал Кларк чистосердечно.

— И что же вы про меня слышали?

— Что вы гуманист. Что вы… — учитель запнулся.

— Смелей, — доброжелательно улыбнулся Харп.

Кларк сказал, понизив голос:

— Что вы не пытаете ведьм, а, напротив, милосердно избавляете их от мук в огне.

— Друг мой, с такой характеристикой, главы вашей общины выставят меня за дверь. Никому не нравятся гуманные следователи.

— Вы, главное, найдите ведьму. Пока не дошло до пыток.

Голос учителя дрогнул.

— Ваша жена? — прищурился Харп.

— Да, — горестно вздохнул Кларк. — Мелроуз. Она беременна. Мы ждали ребёнка в августе. Ах, мистер Харп, как я скучаю по ней!

— Я обещаю, что ни один волос не упадёт с головы вашей супруги, — твёрдо сказал Харп.

Учитель не сдержал эмоций и стиснул гостя в объятиях:

— Господь послал нам вас.

Комната, в которой следователю предстояло жить в ближайшие дни, ютилась под самой крышей. Из окна открывался вид на церковный сад.

Голубые глаза следователя зацепились за гравировку над дверным проёмом.

— Мельница, ель и бегущий олень. Мне знаком этот узор. Где я мог его видеть?

— Охота, земледелие и лесничество. Старый герб Кроглина.

— Постойте, — щёлкнул Харп пальцами. — Старые Тени… ведь так Кроглин назывался раньше? И, стало быть, именно здесь сто лет назад казнили четырёх девиц, обвинённых в ведовстве?

— Их повесили возле аббатства святого Христофора. Сейчас там вырос лес, и аббатства больше нет.

— У меня будет к вам одна просьба, Стэн. Найдёте для меня подробную историю северных графств и «Войну с ворожбой» Титуса Жиборо?

— В библиотеке есть эти книги, но я не смогу попасть в школу без специального разрешения.

— Теперь сможете, — сказал Харп.

2

Трактир «Омела» располагался в центре города, на почтительном расстоянии от церкви. Слухи о появлении следователя разошлись по округе и у входа собрались мужчины Кроглина, жаждущие увидеть воочию гостя. Внутрь людей не пускали: мускулистый блондин, тот, которого Харп встретил у помоста, отгонял их пастушьим хлыстом.

Под сводчатым потолком горели масляные лампы, их мягкий свет падал на грубые дубовые столы.

Харпа и сопровождающего его Стэна Кларка поджидали трое: уже знакомый толстяк-ветеринар; огромный, как медведь, бородач; и пожилой, изрядно помятый гражданин.

Доктор Лоуз представил своих компаньонов. Бородач оказался хозяином «Омелы», мистером Найми. «Помятый» — местным констеблем, Вудом Грэмом.

— Обожаю деревенскую стряпню, — воодушевлённо начал Харп, но прервался, завидев тарелку с яичницей и подгоревшими гренками.

— Простите, — пробурчал из бороды мистер Найми. — Моя повариха заперта в школе, а сам я неважный кухарь. Вот закончится этот кошмар, и вы попробуете наши коронные земляничные блины.

— Что вы, я совершенно не привередлив, — заверил гость.

— По чарочке? — предложил констебль Грэм робко.

— Я же просил! — шикнул Лоуз. — У нас важные дела!

— От пива я бы не отказался, — проговорил Харп, жуя. — Мистер Найми, как у вас обстоят дела с пивом?

— Никто не жалуется.

— В таком случае, мне холодного. А мистеру Грэму — вина.

— Сию секунду, сэр.

Покончив с нехитрым обедом, и запив его действительно неплохим пивом, Харп произнёс:

— Итак, пришла пора узнать, с чем мы собственно имеем дело. Мой слух подобен губке.

Лоуз неповоротливо выбирался из-за стола, растолкал стулья, создав для себя что-то вроде ораторской площадки, громогласно высморкался в платок.

И рассказал, что тридцать пять лет назад в Кроглине жила ворожея по имени Сара Каллен.

Выращивала на огороде дурман, аир да чёрный паслен, и, говорят, управляла погодой. Женщины тайком навещали Сару: она гадала за молоко и сыр. Однажды фермер обвинил ворожею, мол, та наслала болезнь, лишающую мужской силы.

— Это называется «лигатура», — подсказал Харп. — Осуществляется завязыванием девяти узлов на специальной верёвке. Вергилий в восьмой «Эклоге» упоминает о колдовстве, препятствующем совокуплению.

— Вергилий, — очарованно повторил учитель.

Горожане поддержали рассвирепевшего фермера. Сару изгнали из Кроглина, прежде хорошенько поколотив. Она поселилась на болотах за Кривым Лесом и со временем превратилась в детскую страшилку. А фермер умер вскоре, подавившись сливовой косточкой.

Через тридцать пять лет Кроглин вспомнил ворожею. Рано утром кузнец, работавший на окраине города, увидел старуху, ковыляющую из леса, и признал в ней Сару Каллен.

— Как же он её признал? — вскинул бровь Харп.

— Дело не хитрое, — хмыкнул Вуд Грэм. — Все знают, что ей, перед тем, как изгнать, нос отрезали. У старухи заместо носа деревянный протез был.

Сара Каллен вошла в город, шатаясь, рухнула навзничь у кузницы и умерла. Тридцать пять лет хоронилась в лесах, а почуяв смерть, приползла к людям. Отпевать её не стали: в тот же день зарыли за чертой кладбища. В гроб насыпали чертополоха, положили облатки, чтоб как-то себя защитить…

С тех пор еженощно мёртвая ведьма изводит Кроглин. То ветер ледяной насылает, то град. И совы парят над крышами, и в стае вроде как есть одна сова ростом с человека. В июне мальчонка пропал. Нашли чуть живого, а в карманах, в ушах, даже в промежности — болотная тина. Родители его забрали, и из Кроглина уехали.

— А за ними, — рассказывал Лоуз, — весь Кроглин дёру дал, во главе с мэром. Выстроились колонной и уехали на юг. Нечисть беснуется пуще прежнего, в дома скребётся. И дошло до нас, что есть у Сары Каллен последовательница, среди женщин Кроглина.

— Всё ясно, — задумался следователь. — Ведьмы умирают тихо, если успели передать свою магию ученице.

— Так и сказал отец Кевендер, — подал голос доселе молчавший Стэн Кларк. — После всеобщего побега женщин в Кроглине осталось двадцать две. Мы узнавали, кто в северный лес ходил, за кем соседи странности замечали. И вышло так, что любая может являться наследницей Сары Каллен.

— Тогда и заперли мы их, — сказал Лоуз.

В этот момент дверь трактира открылась, скрипнув, и на пороге возник худощавый мужчина лет семидесяти, в сутане, с коротко остриженными волосами. Он обвёл присутствующих холодным взглядом, остановился на Харпе.

— Вы, правда, считаете, что справитесь с этим? — спросил священник.

— Святой отец, — испуганно воскликнул Лоуз. — Вы, верно, не поняли… это наш генеральный следователь, и вам не стоит…

Священник не удостоил доктора вниманием.

— Я прекрасно знаю, кто это, — сказал викарий ледяным голосом.

Лоуз состроил скорбную гримасу. Констебль Грэм спрятался в тёмном углу вместе с початой бутылкой вина. Трактирщик Найми вовсе исчез из поля зрения. И только Стэн Кларк не ретировался.

— Калеб Харп, — проскрежетал Кевендер. — В тридцать лет ставший следователем. Неопытный мальчишка! Какой от тебя толк здесь? Что ты противопоставишь дьявольскому злу?

Он использовал слово «Мaleficium», обозначавшее злодеяние, совершённое при помощи магии.

— Отец, — спокойно проговорил Харп. — Зло не исчерпывается этим понятием, и сатана не всегда действует столь прямолинейно. Случается, он натравливает праведных христиан на невинную душу, лживо обвинённую в ведовстве.

Кевендер рубанул по воздуху ребром ладони, повернулся и зашагал к выходу. У самых дверей он промолвил:

— Дьявола не победить. Единственный шанс — сжечь всех женщин Кроглина. Подумайте об этом, Лоуз, пока не поздно.

Он ушёл, хлопнув дверью, а его слова ещё витали в воздухе.

— Что же, — бодро сказал Харп. — Пора познакомится с женской половиной города.

3

На помосте смеялась девочка, а дружки делали вид, что привязывают её к столбу. Горожане толпились возле школы, просили передать привет жёнам и матерям. Доктор и высокопоставленный гость прошагали мимо стражи, вооружённой длинноствольными пистолетами.

— Проведывать женщин дозволено лишь мне и дежурному, — пояснил Лоуз. — Дежурные выбираются из числа тех, у кого в школе нет близких.

Он сказал, что его супруга скончалась, а дочери уехали в город.

За дверями в конце коридора раздавались смешки. Доктор постучал, и они вошли в просторный зал, вмещающий два десятка кроватей. Пленницы зашушукались. Возраст большинства из них перевалил за пятьдесят, но были и крепкие сельские девушки с грубыми от полевой работы руками. Харп повертелся в поисках миссис Кларк, и тут его внимание привлекла брюнетка, сидящая на дальней кровати. Она отличалась от других женщин. Стройная, тонкокостная, с мраморной кожей. Взгляд тёмных глаз пересёкся с взглядом следователя. Лицо, словно освещённое изнутри волшебным огнём, совмещало очарование недавней юности и умудрённость молодой женщины. Харпу хотелось любоваться им ещё и ещё, но пауза затягивалась и вынуждала отвести взор.

— Есть ли у вас жалобы по поводу вашего содержания?

— Нам-то что? — крикнула одна из старух. — Не сахарные, не пропадём! А вот мужья наши с голода мрут!

— Мой, паскуда, запил!

Женщины загудели. Лоуз призвал их к порядку.

— Прошу сесть на кровати, — сказал Харп. — Некоторым из вас я задам вопросы.

Женщины повиновались.

— Миссис Кларк, полагаю?

Мелроуз Кларк обладала такими же добрыми, как у мужа, глазами.

— Не бойтесь меня, прошу. Я поселился в вашем доме и успел сдружиться с мистером Кларком.

— Как он там? — всхлипнула Мелроуз. — Ох, мы никогда не расставались так надолго…

Она погладила свой тугой живот. Харп поболтал с ней минуту и направился к брюнетке.

— Мисс…

— Кристина Валлетт, сэр.

— Рад знакомству.

Лоуз нависал сзади, и Харп нехотя оторвался от девушки. Он призвал женщин старше пятидесяти пройти за ним. Четырнадцать пленниц построились в шеренгу, и Харп вывел их из школы.

Следователь встал между женщинами и изумлёнными мужчинами Кроглина, и провозгласил:

— В «Демонологии» короля Якова I Стюарта сказано: «Пожилая ведьма передаёт свой тёмный дар девочке, девице или молодой женщине, но не старухе». В «Демономания» Жана Бодена написано: «Ведьмы начинают свой путь в молодости, кончают в старости, но никогда не наоборот». Если среди этих достопочтенных матерей нет той, кто занималась колдовством ранее, я не вижу среди них ведьмы.

Женщины, не веря своим ушам, воззрились на следователя.

— Итак, если вам неизвестны случаи, бросающие тень на сих дам…

— Известны! — раздался крик из толпы. — Миссис Мишон повитуха! Все знают, что повитухи — ведуньи!

Круглолицая опрятная старушка упёрла в бока кулаки и прокричала:

— Это кто там такой умный? Чтоб вы без меня делали, неблагодарные! К Лоузу бы жён водили, что ли?

— Тише! — поднял руку Харп. — Есть ли реальный грех за этой женщиной, кроме того, что она помогала роженицам?

— Есть! — сообщили из толпы. — Несколько раз она отказывалась крестить младенцев.

— Ну и кто это гавкнул? — возмутилась миссис Мишон. — А, Дон Салватерра! Как же тебе не совестно, Дон! Я же тебя, бугая, из мамаши твоей вытаскивала! Пуповину перерезала.

Пристыженный парень опустил голову.

— Хорошо, — произнёс Харп. — Я буду вынужден отдельно рассмотреть этот вопрос. Пока миссис Мишон придётся вернуться в школу.

— Велика беда! — фыркнула повитуха. — У меня там миссис Кларк, за ней следить надо.

— Данным мне правом, — отчеканил Харп. — свидетельствую, что среди этих женщин ведьмы нет, и держать их далее в изоляции не имеет смысла. Вы можете идти.

Не помнящие себя от радости старухи ринулись обнимать своих мужей и сыновей.

— Сегодня вы сделали большое дело, — кивнул Стэн на ликующую толпу.

Харп поправил меч. Круг подозреваемых сократился. Из двадцати двух женщин осталось девять. Неплохо для первого дня.

4

Ночь нахлынула тёмной волной. Совы оседлали крыши и били клювами в черепицу. Ветер выл в печных трубах голодным зверем. Градины, крупные, как воробьи, стучали по помосту.

Собаки забились в будки, не смея лаять на страшного гостя, лишь слабый скулёж позволяли они себе. А один, слишком юный и глупый пёс, подняв лай, немедленно захлебнулся кровью, упал на землю с разорванной пастью…

Десять семей утром покинули Кроглин, а за выспавшимся Харпом пришёл доктор Лоуз. К чёрному жилету, невероятным образом застёгнутому на его животе, прибавился шейный платок и шляпа с пером. Вид у него был в крайней степени торжественный.

Слушанье началось в одиннадцать. Мужчины заняли церковные скамьи, женщины топтались в хоре. Преподобный смотрел из нефа немигающими глазами и перебирал чётки.

Харп смочил пальцы в кропильнице, перекрестился, приклонил колени перед святыми дарами. Взор опять запнулся на Кристине. Девушка чуть склонила голову, приветствуя его. Он с неохотой повернулся к горожанам. Трактирщик Найми, констебль Грэм, Стэн Кларк, посылающий супруге тайные знаки, и прочие, прочие, прочие…

Первой по списку была вызвана цветочница Ревека Тауфман. Её рыжие братья вышли в проход.

— Мисс Тауфман, верите ли вы в Иисуса Христа и его учение?

— Да, сэр.

— Клянётесь ли вы на Святом Писании, что будете говорить правду, и только правду?

— Клянусь, сэр.

— Как давно живёте вы в Кроглине?

— С рождения.

— Умеете ли вы гадать на картах, готовить травяные отвары или специальные мази?

— Нет, сэр. Только красивые букеты, сэр.

— Бывали ли вы когда-либо в северных краях, например, в Кривом Лесу или на болотах?

— Конечно, нет. Никто не ходит в Кривой Лес.

— Проводился ли обыск в доме мисс Тауфман? — этот вопрос адресовался Лоузу.

— Естественно, мы обыскали все дома.

— Нашли ли вы кости животных, или иные следы дьявольского причастия?

— Ничего такого….

Следующей была молодая повариха из «Омелы», после неё — худая женщина, мать той девочки, что изображала ведьму в детских играх. Обе отрицали свою причастность к колдовству, и у публики не было к ним претензий.

Четвёртой вышла самая старшая из подозреваемых — повитуха Мишон. Родни у неё не оказалось.

— Миссис Мишон, говорят, что вы отказывались крестить младенцев, а это довольно серьёзное обвинение. Что вы скажете в своё оправдание?

— Господин следователь, — проговорила старуха, — это чистая правда. Дело в том, что преподобный Кевендер придумал крестить детей ещё в материнской утробе. Для этого во чрево роженицы вводится специальный жестяной шприц со святой водой. Я считаю такие процедуры опасными.

— То есть, отказываясь провести обряд, вы беспокоились о здоровье будущей матери?

— Роженица могла умереть или потерять плод.

— Она спасла мою дочь от смерти! — сказала мама смешливой девочки.

— И моего сына! — крикнули из зала.

— И моего…

Харп объявил, что освобождает повитуху, и зал зааплодировал. Даже парень, накануне обвинивший Мишон, хлопал в ладоши.

Публика замолкла, когда из нефа шагнул отец Кевендер. Он демонстративно направился к дверям. Тонкие губы дрожали от ярости. Горожане затихли, провожая его.

— Это не суд! — прошипел Кевендер в притворе. — Если у кого-то из вас есть хоть капля веры, он пойдёт за мной, и не станет участвовать в этом спектакле.

Паства неловко поёрзала на скамьях. Никто не встал, и Кевендер удалился.

— Позвольте продолжить, — сказал Харп, будто ничего не произошло.

На девятой ответчице горожане заскучали, а констебль Грэм чудесным образом исчез из церкви. Но первые же слова Кристины Валлетт вернули внимание.

— Да, сэр, я была в северных краях.

Зал зароптал. Престарелый отец Кристины, нервно переминался с ноги на ногу. Харп подождал, пока гул утихнет.

— Мисс Валлетт, знали ли вы о Саре Каллен, и о том, что подвергаете свою душу опасности?

— Да, — ответила девушка.

— Поясните, зачем вы делали это.

— Когда моя мама умерла, отец стал сильно пить. В доме всегда были его собутыльники — Вуд Грэм и другие. Я уходила из города, с каждым днём всё дальше. Однажды я поняла, что добралась до Сопредельных Лугов. Там было место, очень красивое, со множеством цветов. Я никогда не встречала там Сару Каллен.

Со скамьи поднялся светловолосый парень, с которым следователь неоднократно сталкивался вчера.

— Назовите себя.

— Робин Фаулер, помощник плотника. Я наблюдал за Кристиной в церкви, сэр. Во время воскресной службы она ставала таким образом, чтобы спина её была прикрыта от алтаря. А выходила, пятясь задом. И ещё я видел, как она выплёвывает облатку.

Щёки Кристины залила краска гнева.

— Ты лжёшь, Фаулер! Проклятый лгун, ты лжёшь в Божьем храме!

— Мисс Валлетт, — сказал Харп вкрадчивым голосом, прозвучавшим громче возгласов толпы. — Правда ли то, что говорит молодой человек?

— Нет, это ложь.

— Известны ли вам причины, по которым он хочет оклеветать вас?

— Конечно. Робин влюблён в меня с детства, он много лет добывается меня самыми бесчестными способами. Робин, расскажи лучше, как ты пытался изнасиловать меня, когда мы были подростками.

Теперь возмущённый шёпот адресовался бледному, как мрамор, Фаулеру. Кларк крикнул со своего места:

— Если он не врёт, почему мисс Валлетт стоит спиной к алтарю сейчас?

Фаулер сел на скамью и уткнулся лицом в ладони. Его плечи дрожали от негодования.

Слушанье закончилось, конвой вывел женщин через боковые двери. Харп протиснулся сквозь толпу и окликнул одиноко стоящую старуху:

— Миссис Мишон, не откажете ли вы мне в небольшой услуге?

— Всё, что угодно, сэр.

— В таком случае на сегодня я назначаю вас своей правой рукой. Следуйте за мной.

5

— Что мы ищем? — спросила повитуха.

— На теле каждой ведьмы есть знак, дьявольская отметка. Сатана даёт ведунье бесовского помощника, фамильяра. Чёрный кот, птица, змея. За свою помощь фамильяр просит у хозяйки немного крови. Отметка остаётся там, где бес присасывался к ведьме.

Подозреваемые по очереди входили в школьный класс. Харп взгромоздился на стол и руководил процессом: за ширмой Мишон раздевала и осматривала женщин.

— Будьте внимательны. Изучите подмышки, чресла и пятки.

Женщины хихикали:

— Щекотно!

— Терпите, дурёхи, — журила повитуха.

На Кристине была надета простая сорочка, голые пятки ступали по занозистым доскам пола. Харп не помнил, когда в последний раз его пульс ускорялся при виде девичьих щиколоток.

Шестой пункт «Епископальных наставлений» гласил, что связь с подозреваемой в колдовстве неприемлема.

— Сэр, здесь кое-что есть…

— Опишите.

— Круглое пятнышко, размером с пенс. На лопатке мисс Валлетт.

Следователь прикусил губу, раздумывая. Потом прочистил горло и произнёс:

— Мисс Валлетт, к сожалению, мне придётся самому посмотреть на вас.

— Если так надо, — спокойно ответила Кристина.

Харп подошёл к ширме, разминая вдруг похолодевшие пальцы. Кристина стояла к нему спиной, волосы падали на её плечи тёмными струями. Девушка закрутила сорочку вокруг бёдер.

— Да, миссис Мишон, вы правы. — Он коснулся крошечного светло-розового пятна, едва выделяющегося на коже Кристины. Девушка дрогнула, почувствовав его пальцы.

— Сейчас я сделаю кое-что, и это может вызвать у вас негативную реакцию.

Следователь достал иглу и поднёс к пятнышку.

— Знаете, как Овидий называл женские лопатки? Palomas Veneris. То есть, Голуби Венеры.

Харп уколол иглой в центр пятнышка.

Кристина ойкнула, рефлексивно отшатнулась.

— Простите, — виновато сказал Харп. — Ведьмина отметина нечувствительна. Это же простое родимое пятно. Вы можете одеваться.

— Красиво, — сказала Кристина. — Голуби Венеры — красивое название.

— Я тоже так думаю.

Ночевать Харп остался в школе, в кабинете Кларка. Он сгорбился над старыми книгами, а за конами кружил снег, и ухали совы.

«Готовясь к шабашу, ведьмы надевали платья, похожие на свадебные, и ожидали прихода дьявола, выступающего в роли жениха. Леди-ведьма, имеющая титул Бригиды, адской невесты, отдавалась дьяволу под ликующие крики своих сестёр».

Приглушённый визг отвлёк от жёлтых страниц. Он метнулся в коридор. Несколькими прыжками преодолел лестницу. В вестибюле заспанный караульный хлопал ресницами. Женщины сидели на кроватях, обхватив подушки.

— Кто кричал?

— Я, — дрожащим голосом сказала Мелроуз. — Только что здесь был какой-то человек. Я закричала, и он убежал.

В школе царил мрак, тишину нарушал гул ветра снаружи. Дон, караульный, пошёл осмотреть правое крыло здания, Харп пробирался по левому. Светильник расталкивал темноту, тень следователя ползла по полу.

Человек выскочил наперерез, попытался проскользнуть мимо, но Харп вцепился в сюртук и толкнул названного визитёра к стене. Свет озарил бледное скуластое лицо Робина Фаулера.

— Я испугался ветра, — тараторил парень. — Забежал в школу переждать.

Сюртук Фаулера топорщился. Харп ощупал его и извлёк из-за пазухи соломенную куклу.

— Это просто игрушка!

— За такие игрушки ведьм сжигают на кострах. Может быть, ты и есть ведьма, Робин?

Харп угрожающе приблизил куклу к физиономии юноши. Фаулер молчал, стиснув зубы.

— Или ты хотел подложить эту дрянь Кристине?

— Это была шутка…

Харп брезгливо отпихнул Фаулера.

— Проваливай отсюда.

— Если доктор Лоуз узнает, он выгонит меня из общины. — В голосе парня сквозило отчаянье. Он выглядел нашкодившим мальчишкой, испугавшимся ремня.

— Это не касается доктора Лоуза, — произнёс Харп.

Солнечные лучи уничтожали странные пористые сугробы. Мужчины чинили расшатанный ураганом помост. Возле школы играли мальчишки. Девочка изображала заклинательницу погоды, и насылала на друзей вьюгу и град. Беспечный смех звучал над площадью. Пошатывающийся констебль Грэм брёл к «Омеле», его крапчатые штаны подозрительно отвисали сзади.

— Помните наш разговор про четырёх повешенных ведьм?

— Конечно, — сказал Стэн Кларк.

— Ваши книги освежили мою память. Сто лет назад по Старым Теням пронеслась волна таинственных происшествий. Гибель скота, неурожай… резкая смена погоды. На пороге аббатства монахи стали находить нечестивые приношения. То мёртвую сову, то свёрток, набитый требухой. Историк Титус Жиборо пишет, что предки кроглинцев устроили облаву, и обнаружили в лесу четырёх танцующих у костра девиц. Они были обнажены и перепачканы в глине. Девиц повесили на дубе. Кое-кто клялся, что видел на поляне мужчину, который исчез при появлении толпы. Двадцать четвёртого июня христиане празднуют рождение Иоанна Крестителя, а ведьмы устраивают шабаши. Двадцать четвёртого кроглинцы казнили ведьм. Через два дня исполнится сто лет.

Бредущий мимо них старик сказал нарочито громко:

— Может преподобный и прав. Может, раскалённое железо и ускорило бы процесс…

— Боюсь, что нам следует спешить, — шепнул Харп. — Я намереваюсь отправиться на север и найти жилище Сары Каллен. Где-то же она должна была жить все эти годы.

— Но нет ни одной карты тех краёв! Старики забыли маршрут. Тридцать лет никто не ходил туда.

— Кристина Валлет поедет со мной.

Он вспомнил состоявшийся на рассвете разговор с Кристиной.

— Что угодно, лишь бы провести день вне этих стен, — сказала она.

В полдень он объявил о своём намерении горожанам. Толпа возбуждённо загалдела.

— Но у вас дня не хватит, чтобы вернуться обратно! — воскликнул Найми. — Сумерки застанут вас в пути!

— Знаю. Потому и не заставляю никого идти со мной. Со мной и мисс Валлетт, которая будет проводником в этом путешествии.

Добровольцы, к пущему изумлению горожан, отыскались. Стэн Кларк и трубочист по имени Захария Айб.

— Что я без вас делать буду? — охал Лоуз.

— Не подпускать преподобного к школе.

Четыре всадника стояли на окраине Кроглина. Кристина сменила платье на замшевые брюки и охотничью куртку. В седле она держалась прекрасно.

Лошади рысью поскакали на север, прочь от Кроглина. Доктор махал рукой, пока они не скрылись вдали.

6

Путники, ведомые проводницей, петляли между деревьев, прежде чем выехать на каретный тракт. С зелёных крон за ними наблюдали желтоглазые совы.

— Почему вы не уедете отсюда? — спросил Харп спутницу.

Кристина засмеялась:

— Потому, что меня заперли в школе!

— А раньше?

— Вероятно, на Кроглине лежит старое заклятие, которое не отпускает нас.

С ними поравнялся Захария.

— Я вижу что-то в чаще.

За кедрами темнели неровные контуры строения.

— Аббатство святого Христофора, — догадался Кларк.

Руины терялись среди деревьев, бородатый плющ надёжно укутал их от посторонних глаз. Внутренний дворик-клуатр давно превратился в сосновую рощу. От самой постройки осталось немного: стена из красного песчаника, обвалившийся трансепт и обрубленная на уровне крыши квадратная башенка. Пёстрая змея скользнула в расщелину.

— Давайте поторопимся, — понуро предложил Захария.

Лес справа стал редеть, на смену ему пришли поросшие ельником скалы, потом цветочные луга. От тракта ответвлялась тропка, она устремляясь на север, к ещё одному лесу, и терялась внутри него. Даже с такого расстояния Харп видел, насколько неправильно растёт этот лес. Совы, образуя чёрный нимб, кружились над ним.

— Птицы указывают нам место, — сказал Харп, спрыгивая с лошади.

— Дальше этой поляны я не заходила.

— Подождёте нас тут?

— Нет, — решительно ответила Кристина.

Изогнувшиеся под невероятными углами деревья торчали перед путниками. Перекрученные стволы, корни, растущие вверх, вопреки законам природы. Голые ветки, как задранные руки старух. И непроглядная темень. Кривой лес нагонял тоску, отпугивал. Он походил на гнездо, созданное гигантской древней птицей.

Люди спешились. Спрыгивая на землю, Кларк едва устоял на ногах. Его колени тряслись. Харп велел учителю оставаться и приглядывать за конями. Тот протестовал минуту, но сдался со смесью вины и облегчения.

Троица вступила в лес, и деревья неопределённых пород скрыли от них цветочное поле и Стэна Кларка. Будто дверь захлопнулась. Лучи солнца были бессильны перед ветками, сомкнувшимися над их головами.

Харпу приходилось мечом расчищать путь, и каждый раз, когда сталь впивалась в сучья, лес недовольно скрипел. Ступни тонули в покрывале гнилых листьев, под которыми обнаруживалась чавкающая влагой почва. Чем глубже продвигались они, тем болотистей становилась местность, гуще запах разлагающихся растений.

В какой-то момент Кристина взяла Харпа за руку.

— Болото близко, — сказал Захария.

Сухие ветки кустарника, закручиваясь на кончиках, образовывали подобие туннеля. В его конце мелькнул бледный свет, и путники очутились на берегу заболоченного озера. От мутной воды поднимался гнилостный туман, в котором едва виднелись очертания бревенчатого дома.

Совы приземлялись на замшелую крышу. От берега до дверей тянулись грубо сбитые доски, способные выдержать вес человека…

— Так вот где жила Сара Каллен, — тихо сказал Харп.

Дом был стар, гораздо старше аббатства. Его фундамент утопал в иле. Туман окуривал почерневшие стены.

Путники испробовали мостки на прочность, вошли в избу. Пол прогибался под ногами. Большую часть комнаты занимал припорошенный пылью стол из нетёсаного дерева. Самые разнообразные предметы лежали на нём. Здесь были засохшие пучки трав, склянки с мутной жижей, свечи, куски коры, змеиная кожа, грязная сковорода, грибы….

— В город она всё-таки захаживала, — сказал Харп, кивая на груду тарелок. — Или кто-то снабжал её всем этим.

Он поставил керосинку на стол и принялся перебирать вещи колдуньи. Кристина следила за его действиями через плечо, а трубочист нетерпеливо ходил взад-вперёд. Харп выудил из кучи хлама квадратный лоскут, и продемонстрировал его Кристине. Она протянула к находке руку, но отдёрнула её с отвращением, поняв, что именно держит Харп. Кусочек человеческой кожи.

Следователь поднёс лоскут к свету, и девушка увидела в его центре природный рисунок: родимое пятно в виде полумесяца.

— Ведьмина отметка.

— Эй, сэр! — донёсся голос Захарии. — Тут ещё комната.

На полу смежного помещения лежала груда ветоши, используемая, как кровать. За ней висел, привязанный верёвками к поручням, деревянный ящик. Грязный тюль струился по коробу, укрывая его содержимое от глаз.

— Это похоже на колыбель, — проговорила девушка, и даже в полутьме было видно, как она побледнела.

Харп приподнял светильник. Колыбель качнулась на верёвках. Захария застонал от ужаса. Следователь, решительно шагнул к ящику и сорвал с него материю.

Два жёлтых глаза уставились на него изнутри. Рука Харпа была на полпути к поясу, когда желтоглазое чудище прыгнуло прямо ему в лицо.

Щеку обожгла боль. Словно рыболовные крючки вонзились в кожу и потянули её, пытаясь вырвать. Он отшатнулся, но ни боль, ни ощущение тяжести на груди, не ушли. Оброненный фонарь рухнул в старушечье тряпьё, и оно немедленно вспыхнуло. Оранжевый свет озарил комнату. В этом свете следователь метался из стороны в сторону, тщетно пытаясь сбросить с себя метровую тварь, покрытую вздыбленными перьями. Огромные крылья рубили воздух.

Захария вскинул клинок, панически соображая, что ему делать.

Кристина кинулась к следователю. Чудовище висело, вцепившись когтями в одежду и лицо. Из расцарапанной щеки Харпа текла кровь. Не задумываясь, девушка схватила бестию за трепыхающееся крыло, и дёрнула, что было сил. Дьявольское создание отлетело к противоположной стене, приземлилось, но тут же влетело.

Яростный вскрик разнесся по избе. Сверкнули желтки ненавидящих глаз. Клюв распахнулся.

Огонь уже перекинулся с тряпок на доски, колыбель разом запылала, источая зловоние. Тварь исчезла в дыму.

— Где она? — крикнул Харп, вертясь на месте.

Коричневое пятно мелькнуло в пламени.

— Сзади! — взвизгнула Кристина.

Чудище вылетело из дыма, будто пушечное ядро. Когти целились в названных гостей.

Харп ударил мечом наотмашь. Сталь обрушилась на холку монстра и перерубила его хребет. Алая струя брызнула в костёр и зашипела. Пернатый демон упал к ногам Харпа. Уродливая голова была почти отделена от туловища, из клюва сочилась кровь. Птица дёрнула крыльями и затихла.

— Господи всемогущий, — прошептал Захария. — Это сова…

Птица поражала своими размерами, когтями. Даже мёртвая, она наводила ужас на людей.

— Огонь подходит к лестнице! — предупредила Кристина.

— Бежим, — скомандовал следователь.

Через минуту они стояли на берегу, и совы планировали в небесах цвета сырой говядины. Дым валил из ведьминого жилища траурным шлейфом, а потом внутри раздался глухой взрыв, словно лопнул нагретый бутыль. Из окон хлынули языки пламени.

Стэн встречал друзей с распростёртыми объятиями и слезами на глазах. Он взволнованно выслушал рассказ о приключениях на болоте.

— Колыбель, говорите? — задумался он.

— Ты что-то знаешь об этом? — спросил Харп.

— Да так, старая история. Помните землевладельца, с которым поссорилась Сара Каллен? Старожилы в Кроглине поговаривали, что до ссоры у них был роман. Сара-то красоткой слыла, пока её носа не лишили. Так вот, ходил слух, что ссора случилась из-за беременности колдуньи, и что в леса она ушла с ребёночком в животе.

7

Стояла тёплая летняя ночь, и небо над городом было усыпано звёздами. Ни ветра, ни града…

— Что-то не так, — сказал Харп, дотрагиваясь до ножен.

Он припустил Траяна, и поскакал к площади, где возле помоста столпились люди. Ещё вчера в здесь нельзя было встретить ни души после заката, а сейчас больше дюжины граждан осмелились покинуть дома.

— Что происходит? — спросил Харп, спрыгивая с коня.

Ему на встречу вышли доктор Лоуз и трактирщик Найми. Мужчины выглядели подавленно.

Лоуз преградил путь:

— Я ни при чём…. я не мог уследить за всем…

Харп отстранил его и бросился к помосту. Лунный свет озарял деревянную сваю и то, что было к ней примотано. Кристина вскрикнула. Кларк отвёл взгляд. Кулаки Харп сжались в бессильной ярости.

На столбе висела повитуха Мишон. Лицо женщины превратилось в кровавую кашу. Рот распахнулся в безмолвной мольбе. Старческая шея была перетянута верёвкой, руки испещрены ожогами. Прежде, чем убить, её пытали.

Гневный взгляд Харпа, как хлыст, обрушился на Лоуза.

— Кто? — выпалил он.

В звенящей тишине, раздалось:

— Я.

Люди отступили. В образовавшемся кругу стоял Робин Фаулер.

— Я сделал это, — сказал он с вызовом. — Я убил нечисть, и, подыхая, она во всём созналась. Дон Салватерра помогал мне. Эй, Дон, выйди сюда. Нам нечего бояться. Господь на нашей стороне.

Дон, судя по затравленной физиономии, не разделял убеждённости друга, но всё-таки подошёл к Фаулеру и достал из кармана стопку бумаг.

— Здесь запись допроса, — произнёс он, обращаясь не к следователю, а к своим землякам. — Она во всём созналась.

— Мишон была ведьмой! — подтвердил Фаулер, тыча пальцем в труп.

Толпа зароптала.

— Заткнитесь все! — рявкнул Харп. — Где констебль Грэм? Приведите его немедленно!

На площади появился Вуд Грэм. Держаться ровно констеблю помогал Найми.

— З-звали с-сэр?

— Да, черт подери! Немедленно арестуй этих двоих!

Грэм удивлённо икнул:

— Я?

— Да, ты! Ты же у нас представитель закона?

Грэм почесал затылок.

— Ну, вроде как. Типа того, ага.

Он с трудом передвинул себя к убийцам и объявил:

— Вы арестованы, ясно?

— Пошёл ты, — процедил Робин и плюнул в старого пьяницу. Грэм обиженно засопел.

— Зачем ты так, сынок. Я же констебль…

— Найми, Захария, — распорядился Харп, — помогите ему! Отведите этих людей в какой-нибудь амбар и заприте там до дальнейших выяснений. Не хочу, чтоб они натворили что-нибудь ещё.

— Ещё? — с горечью воскликнула Кристина. — Они убили невинную женщину, принимавшую роды у их матерей! Что ещё они могут сделать?

— Надеюсь, больше ничего, — сказал следователь.

Фаулера и его подельника увели, но остальные не собирались расходиться. Напротив, толпа росла. Многоголосица лилась над площадью. Каждый хотел выразить своё мнение по поводу смерти повитухи. Харп поискал в толпе Кевендера, но не нашёл его.

— Отвяжите тело, доктор Лоуз.

Ветеринар, тряся животом, полез на помост.

К Харпу незаметно приблизилась Кристина. Слёзы текли по щекам девушки.

— Я вернусь в школу. Там безопаснее, чем с этими мужчинами.

И тут кто-то в толпе высказал вслух мысль, которая странным образом не пришла в головы остальных.

— А погода-то не портится! Ни тебе града, ни ветра!

— Точно! — поддакнул беззубый старик. — С проклятием покончено!

Люди радостно зашумели. Находились новые и новые подтверждения открытию. Звёзды, луна, собаки лают, как им положено, ни одной совы в безоблачном небе.

Первая спокойная ночь со дня смерти Сары Каллен. Неужели Господь смилостивился над Кроглином?

Лоуз — он стоял выше всех, на помосте, рядом с повитухой — задрал голову вверх и робко улыбнулся:

— Звёзд месяц не видел. А вот они, глядите, светят.

Люди почти плясали, не обращая внимание ни на что вокруг, и только нахмуренный Харп заметил, как по свае, к которой была привязана Мишон, побежала трещина. Первая градина упала на площадь. Что-то хрустнуло внутри помоста.

— На землю! — закричал он, и бросился к Кристине, повалил, прикрывая собой.

Взрыв чудовищной силы потряс центр города. Деревянная конструкция разнеслась в щепки. Доктор Лоуз не успел пискнуть. Взрыв разорвал его пополам. Правая и левая части тела, соединённые лишь узлами кишок, провалились под пол. Осколки полетели в людей, сбивая с ног. Выкорчеванный столб просвистел над Харпом, и угодил в толпу. Труп повитухи, всё ещё привязанный к нему, болтался соломенной куклой. Старик со сломанным хребтом скрючился под сваей.

Вслед за первым взрывом прогремел второй.

Взвились к небу доски, завертелись, набирая скорость, и копьями устремились вниз. Град расстреливал крыши, тучи пожрали звёзды и луну. Ручейки крови струились по тротуару, и совы ухали над городом.

На месте злосчастного погоста образовалась воронка, кровь стекала в неё, словно это была пасть голодного вампира.

Из школы, пробравшись через конвой, бежало несколько женщин. Они спешили к своим родным, к тем, кто чудом остался жив, и к тем, кто превратился в клочья мяса. Женщины кричали в чёрное небо.

8

Утром мужчины Кроглина, под руководством Стэна Кларка, убрали с площади развороченный помост и кое-как вымыли брусчатку. Женщины были возвращены в школу, мертвецы лежали перед церковным алтарём, накрытые мешковиной. Все, за исключением Мишон, которую священник отказался вносить в храм. Несчастную повитуху оставили в школьной столовой.

На школьном крыльце Харп столкнулся с Найми. Глаза у трактирщика были красными от недосыпания и слёз. Ночью он потерял отца.

— Я верил вам!

Найми плюнул в траву, и пошёл к церкви.

На пороге сидел Кларк. Харп опустился рядом и похлопал учителя по спине:

— Держишься?

— Стараюсь. Девять человек погибло, включая Мишон. Они были моими соседями.

Группа мужчин прошагала мимо. Харп почувствовал на себе недовольные взгляды.

— Кевендер будет читать проповедь, — пояснил Кларк. — Смерть Лоуза развязала ему руки.

— Сколько у нас раненных?

— Трое.

— Им нужна медицинская помощь. Надо немедленно вывезти их из Кроглина. Причём сделать это по возможности тихо. Детей и оставшихся старух тоже. С этого дня мы с тобой лично охраняем школу.

— А как быть с Фаулером и Салватеррой? Они заперты в амбаре.

— Просто следи, чтобы их кормили. Я потом решу, что с ними делать.

Харп прервался, и помахал приближающемуся Захарии Айбу.

— Что там в церкви, Захария?

— Кевендер городит околесицу про жертву, которую мы должны принести, — презрительно сказал трубочист. — Он призвал людей ночевать в храме. И из всех, кто там был, ушёл только я.

— Так даже лучше, — промолвил Харп. — Не будут путаться под ногами. Возьми пару людей, которым доверяешь, и оружие. Охраняйте школу.

— Будет сделано, сэр.

Харп бросил хмурый взор на церковь. Оттуда доносился голос викария:

— Облекитесь во всеоружие Божие, чтобы встать против козней диавольских…

К обеду Харп получить разрешение родителей отвезти детей в безопасное место. Матери согласились сразу, а отцов пришлось уговаривать. Со следователем они говорили подчёркнуто холодно.

Кларк пригнал к южной окраине повозку. Трое раненных, две старухи и пять детишек забрались внутрь. Быть кучером вызвался отец Кристины. Повозка, скрипя колёсами, поехала в сторону Королевского Леса. Её пассажиры с тоской смотрели на удаляющийся Кроглин. Лишь девочка звонко смеялась.

— Нас осталось двадцать семь, — констатировал Стэн. — Вместе с нашими женщинами.

— А сколько человек сейчас в церкви?

— С десяток.

У школы их ждал мрачный Захария. С ним были два рыжих брата Ревеки Тауфман.

— Я видел, как Найми выпустил из амбара Робина Фаулера и его дружка, — сообщил трубочист. — Я сказал ему, что вы запретили, но он ответил, что после смерти Лоуза, главный здесь Кевендер. Теперь все, кроме Тауфманов, поддерживают священника.

— И констебль Грэм?

— Констебля после вчерашней ночи никто не видел. Наверное, валяется пьяный в какой-нибудь канаве.

Харп поскрёб подбородок:

— Выходит, нас пятеро против тринадцати.

Дверь в конце коридора открылась, и из неё высыпали женщины Кроглина. Даже хрупкая Мелроуз выглядела как-то преображено. Следователь поймал взгляд Кристины.

— Тринадцать против тринадцати, — сказал он.

Ночью разгулялся ветер. Град колотил в пустые дома. В церкви горели свечи, мёртвые лежали у алтаря, а живые молились вместе со своим пастырем. Вторая половина горожан обходилась без молитв. Женщины устроили для своих стражей поздний ужин. Повариха гарцевала между столов, подавая еду, не скрывая своей радости от работы. Кларк, обняв жену, шептал ей что-то мечтательно. Харп наблюдал за ними с улыбкой.

Кристина присела рядом с ним.

— Будто ничего не происходит.

— Они устали бояться.

Девушка придвинулась теснее. В памяти возникла её голая спина.

— Завтра ночью, — проговорила она, — когда настанет черёд делать вам выбор…

Душераздирающий крик прервал её. Харп вскочил, перевернув стул, и ринулся в фойе. Входные двери были распахнуты настежь. Ветер со свистом врывался в коридор, снежная пороша кружилась в лунном свете.

Братья Тауфманы забились в угол и обезумевшими глазами смотрели на гостей.

Четыре тёмные фигуры висели в воздухе, грязные босые ступни чуть касались порога. Ветер развивал нечесаные волосы, в которых запуталась паутина и мёртвые мотыльки. Гостьи сами были мёртвыми. В прорехах старомодных платьев серела истлевшая плоть, в заплесневелых выскобленных глазницах блуждали белые огоньки. Обличия казнённых ведьм были столь ужасны, что даже смельчак Захария кинулся прочь, вглубь школы.

Только Харп остался в вестибюле, один на один с мертвецами.

— Впусти нас! — прошелестело.

Ведьмы двинулись вперёд, волоча над порогом ступни, но застыли у самой двери, словно упёрлись в невидимую преграду. Ногти заскребли по воздуху:

— Пригласи нас! — потребовал голос-шелест. — Позволь нам войти!

— Зачем вы пришли? — грозно спросил Харп. Ни один мускул не дрогнул на его лице.

— Приветствовать дитя Сары Каллен.

— Женщины Кроглина находятся под моей защитой.

Что-то отдалённо напоминающее смех вырвалось из мёртвой глотки:

— Мы тоже были женщинами Кроглина. Почему ты не защитил нас?

Харп уже взялся руками за створки дверей. Хищные ногти скреблись в полуметре от него.

— Впустите нас! — ведьмы кружились у притвора храма.

Паства Кевендера выла от страха.

— Не бойтесь, дети мои! — торжественно вскричал викарий. — Господь с нами, Господь проверяет нас! Встаньте, покажите сатане, что вы не боитесь!

Со скамьи медленно поднялся Робин Фаулер. Вслед за ним встал трактирщик Найми. Люди по очереди выходили к Кевендеру. Ведьмы отступали.

Утром оказалось, что Захария и братья Ревеки пропали.

Кларк успокаивал женщин, а Харп вышел на залитую солнцем площадь. Он сходил в конюшню и подготовил лошадок. Возвращаясь обратно, поглядывал на церковь. Город вымер. Только лес шевелил ветвями на ветру, да парили в безоблачном небе совы.

Едва он переступил школьный порог, как дверь за спиной захлопнулась.

— Простите, сэр, — услышал он голос Захарии.

Из бокового коридора выплыла высокая тень. Кевендер собственной персоной. Рядом с ним появился Найми с огромной дубинкой в ручище.

Дуло пистолета упёрлось Харпу в спину. Он повернул голову, и увидел злорадно усмехающегося Робина Фаулера.

— Эй, Найми, — произнёс Харп. — Ты помнишь, что Лоуз говорил тебе?

— Лоуз мёртв, — ответил трактирщик. — Его заблуждения убили его.

Следователь понял, что поддержки ждать не приходится. Он использовал последний аргумент:

— Меня послала церковь! Вы не посмеете противостоять папской буллу!

— Ты лжёшь, подручный ведьм, — сказал Кевендер.

Дубинка обрушилась на макушку Харпа, лишая чувств.

9

Кевендер облачился в красную мантию, невесть откуда взявшуюся в ризнице. Великан Найми резко контрастировал на его фоне.

Пятнадцать мужчин собрались в школьном зале.

— Наш город, — сказал Кевендер, — упоминается в Святом Писании. Иоанн Богослов пишет, обращаясь к нам: «Когда же окончится тысяча лет, сатана будет освобожден из темницы своей и выйдет обольщать народы, находящиеся на четырех углах земли». И я хочу спросить вас: если это не про Кроглин, тогда про что? Не сатана ли освобождённый беснуется по ночам на наших улицах? Не его ли дочери танцуют бесовский танец у наших порогов? И вот Господь смотрит на нас с небес, и ждёт, как поведём мы себе? Будем ли мы подобны рыцарям в латах сверкающих, или пойдём стопами нечестивцев?

— Мы рыцари! — хором ответила паства. Громче других кричали братья Тауфманы.

— Пусть свершится, — кивнул Кевендер.

Фаулер и Дон Салватерра впихнули в вестибюль цветочницу Ревеку. Её руки были связаны, рыжие волосы растрепались. Девушка затравленно косилась на соседей и всхлипывала.

Братья шарахнулись от неё, как от прокажённой. Найми утащил цветочницу за угол.

— Молитесь! — приказал Кевендер. — Молитесь за душу этой девочки!

Паства опустила головы, губы зашевелились. Из-за стены доносились вопли Ревеки. Потом воцарилась тишина, и Кевендер подтвердил:

— Хвала Всевышнему! Бог принял её душу.

Найми вернулся, вытирая о фартук нож. Его руки были по локоть испачканы в кровь, красные капли оросили щёки. Трактирщик свирепо улыбался.

— Приведи следующую, — сказал викарий Фаулеру.

К сумеркам они расправились с троими ворожеями. Вопли умирающих слушали запертые в кабинете Харп и Стэн Кларк. Учитель молился и плакал беззвучно, а следователь мычал в кляп и теребил крепкие узлы верёвки.

Оба замерли, когда щёлкнул засов, и дверь приоткрылась. Чёрная тень склонилась над следователем, рука извлекла изо рта тряпку. В нос ударила прогорклая вонь.

— Грэм?

— Не шевелитесь, сэр, иначе я вас порежу.

Лезвие вспороло верёвки.

— Это ваше, — констебль передал Харпу меч.

— Бог услышал мои молитвы, — учитель обнял старого пьяницу.

— Бога в Кроглине нет, — с грустью отвечал тот. — Я целый день прятался в кладовке, и слышал, что делает Кевендер. Спешите. Спасите женщин.

— Вы не пойдёте с нами?

Грэм продемонстрировал свою ходящую ходуном руку:

— Куда мне. Я уж здесь останусь. Пара капель во фляге плещется. На мою жизнь хватит.

Мужчины сбежали по тёмной лестнице. Паства Кевендера замерла с раскрытыми ртами, словно подростки, которых родители застали за чем-то предосудительным. За их спинами следователь различил Кристину, Мелроуз и ещё троих девушек.

— Я располосую любого, кто преградит мне дорогу, — сказал Харп.

Пленницы кинулись к нему, мимо опешивших горожан. Стэн стиснул жену в объятиях.

— Мы уходим, — объявил Харп.

— Куда? — прокаркал Кевендер. — К ведьмам? В ночь?

— Ни одна ведьма не сотворила того, что сделали вы, — зло произнёс следователь.

— Простите, — отчаянно воскликнул Захария, падая на колени.

— Будьте вы прокляты, — ответил Кларк.

Дон Салватерра забился в угол и ныл, уткнув в ладони лицо. Найми тряс головой, тихо рычал и яростно теребил волосы. В его тусклых зрачках навсегда поселилось безумие.

— Пойдём, Стэн.

Они двинулись к выходу. Только в коридоре перевели дух.

— Спасибо, — прошептала Кристина. И вскрикнула.

Кевендер вылетел из бокового коридора. В его задранных над головой руках сверкал тесак. Лицо было перекошено ненавистью. Священник нёсся прямо на Кристину. Тесак начал опускаться вниз, целясь в голову девушки.

Узкое лезвие вошло в висок викария и раскроило череп до самой глазницы. Харп рывком вытащил меч. Чёрная кровь полилась из ужасающей раны. Священник осторожно коснулся виска. Его пальцы погрузились в рану. Со стороны казалось, что он ищет что-то, спрятанное внутри головы. Это длилось несколько страшных мгновений. Словно осознав, что произошло, Кевендер рухнул на колени и медленно завалился лицом вперёд.

— Пора выбираться! — сказал Харп.

Дверь распахнулась прямиком в ад. Ураган терзал Кроглин. Ветер волочил по площади выкорчеванные ставни. На ступеньках танцевали четыре безобразные тени и четыре пары рук царапали ногтями воздух.

— Обмен! — рявкнул Харп. В горящих глазах ведьм мелькнуло что-то похожее на любопытство.

— Вы получите то, чего хотите, и позволите мне увести этих шестерых.

Жёлтый ноготь указал на следователя.

— Сделай!

— И вы отпустите нас?

— Да. Сделай!

Харп жестом показал, чтобы Стэн выводил женщин. Пятясь, не сводя с призраков глаз, учитель и пять его спутниц, прошли вниз по ступенькам. Ведьмы даже не посмотрели на них. Всё внимание было приковано к Харпу.

— Добро пожаловать, — сказал следователь.

Ведьмы заурчали от удовольствия. Слюна потекла из их пастей. Адским сквозняком ворвались они в дверь, устремились по пустым коридорам на запах крови. За ними в школу влетали совы.

— В конюшню! — скомандовал Харп. Люди побежали, пробираясь сквозь ветер и тьму. Рука Кристины лежала в его руке.

Деревянная постройка уже вырисовывалась из темноты.

— Калеб…

Следователь повернулся.

— Калеб, — прошептала Кристина, — я не могу поехать с вами. Я должна…

Её глаза расширились от удивления, и губы стали багровыми. Девушка всхлипнула и повалилась ниц. За её спиной стоял, ухмыляясь, Робин Фаулер. С кончика ножа стекала кровь. В другой руке он держал пистолет.

— Кристина! — вскрикнул Харп.

Девушка полулежала, упёршись ладонями в землю. Её плечи поднимались и опадали. Волосы прикрыли глаза. Кристина улыбалась.

— Ад, — сказала она, — ад ждёт тебя, Робин.

Фаулер посмотрел на пистолет изумлённо. Вены на его шее вздулись. По лбу катил пот. Мыча, он нацелил ствол себе в лицо. Ахнул и нажал на спусковой крючок. Пистолет исторг сноп огня. Заряд прошил череп.

Когда Харп перевёл взгляд с трупа на Кристину, девушки уже не было. Наследница Сары Каллен скрылась бесследно.

10

— Она ведьма! — пробормотал Кларк, прижимая к себе жену.

— И она спешит на свой шабаш. Уезжай, Стэн. К рассвету вы будете далеко отсюда.

— Нет, Калеб, нет!

— Ради них. Ради их детей. Уезжай.

Стэн простонал обречённо:

— Хорошо. Ради них.

Женщины вскакивали на лошадей. Мелроуз, официантка из «Омелы» и остальные.

— Спасибо, друг, — сказал учитель.

— Береги их.

Он постоял на развилке минуту, а потом оседлал Траяна.

Руины монастыря Святого Христофора светились изнутри неживым болотным огнём. Харп спрыгнул на моховую подушку, и конь галопом поскакал назад в Кроглин. Следователь пошёл через лес. Ночь истекала лунным молоком. Деревья протягивали ветви в сторону руин. Уханье сов сопровождало низкую музыку ветра.

Молодые сосны росли между камней, а посредине клуатра возвышался морщинистый дуб. Свет исходил из почвы, поднимался туманом над двором. В нём колыхались чёрный фигуры. Четыре повешенных ведьмы стояли в каждом из четырёх углов. Подбородки в засохшей крови, мокрые саваны.

В тени дуба стояла Кристина. Спиной к нему, он различал в прорези на сорочке обнажённую лопатку, родимое пятно, в которое угодил нож. Рана уже затянулась, лишь шрам белел.

На ветвях сидела старуха. Вместо носа у неё был совиный клюв, и широкая улыбка кривила серые губы.

— Дитя моё, — ласково сказала Сара Каллен. — Мой ребёнок. Мой первенец…

В тумане послышался звон металла. Бряцающих доспехов.

— Принц! — прошелестели ведьмы.

Харп заблудился во мгле. Он больше не видел призрачную старуху и Кристину. Он не видел собственных рук, внезапно ставших невыносимо тяжёлыми. Холодные тиски сдавили его голову и грудь. Шея едва поворачивалась, но зачем поворачивать её, если кругом один туман? Он шёл вслепую.

— Не бойся, милая, — проговорила старуха.

— Я не боюсь, — сказала Кристина, хотя её сердце колотилось о рёбра, в такт приближающимся из тьмы железным шагам.

— Ночь привела тебя жениха.

Харп услышал голос ведьм и пошёл на звук. Ноги едва волочились. Воздух стал плотным, будто он продирался через смолу, и каждый шаг давался с нечеловеческим трудом. Он врезался в стену, ударил кулаками по камням. Тупик.

Харп развернулся, и тут же забыл, откуда шёл. Ни единого ориентира в этом аду. Ведьмы путают его. Играют с ним.

На очередной возглас из пустоты он не отреагировал. Вместо того чтобы следовать к источнику звука, он пошёл на запах. Тонкий, почти не уловимый аромат. И чем дальше он шёл, тем легче становилось отчленять этот запах от болотного амбре.

Он шёл на запах волос Кристины.

…Эдвард — так его звали. Давно. Когда у Сары был пульс. И нос. Когда она была красива жгучей и преступной красотой. Он был богат. Он обещал ей золото, а ей были нужны лишь его объятия. Он не верил слухам.

Ночь дала ей долгожданное дитя. Ночь вошла в её утробу, чтобы стать частью плода.

Беременной Сара покинула проклятый Кроглин.

Чтобы растить ребёнка в лесу, у болот. Чтобы говорить ему о ночи.

…Кристина почувствовала, что одежда на ней рвётся. Она испуганно посмотрела на старуху, но та кивнула успокаивающе: «Так должно быть».

Сорочка спланировала на мох.

Полностью обнажённая, девушка встала лицом к лицу с пустотой. Из тумана к ней двигалась, бряцая латами, тень страшного жениха.

…Когда ребёнку исполнилось десять, Сара срезала с его груди отметку и отвела в соседнюю деревню. Они распрощались. Ночь помогла своему отпрыску, она хранила его и наставляла. И были ещё нити, связующие его с матерью. Мать приходила к нему во сне, чтобы указать путь.

Из тумана… на запах…

Серебрящаяся лунным светом фигура вышла из тумана. Принц был высоким и стройным, его тело укрывали доспехи, которые сломали бы хребет любому смертному, настолько тяжёлыми они были. Рогатый шлем венчал голову, и Кристина видела лишь глаза в узком окошке.

— Дитя! — торжественно проговорила Сара.

Рыцарь протянул к женщинам ладонь. В ней лежал кусочек человеческой кожи с родимым пятном, по форме напоминающим месяц.

Повешенные кроглинские ведьмы спорхнули с ветвей, и окружили принца. Подобострастно улыбаясь, они стянули с него латы.

— Сын, — сказала Сара Каллен. — Ночь привела тебя, чтобы ты делал свой выбор. Нашёл ли ты невесту?

— Да, — сказал рыцарь. — Я нашёл, мама. Эта девушка будет моей невестой.

— Благословляю вас.

Кристина кинулась навстречу рыцарю, и он обнял её. Губы слились в нежном поцелуе.

— Ты знал, — прошептала Кристина с лёгким упрёком. — Ты с самого начала знал, что это я.

— Я должен был ждать. — ответил рыцарь, лаская её волосы.

Ведьмы завыли, и совы образовали кольцо над их головами. Сара Каллен сложила руки на груди и умиротворённо улыбнулась. Лунный свет упал на неё лицо. Нос был на месте, морщины исчезли, волосы потемнели. Молодая и красивая, Сара ушла в тень дуба, чтобы раствориться в великой пустоте.

Туман и ветер, вой и совы в небе, всё исчезло в одночасье.

Остались принц и его избранница.

Колдовство, но уже другого порядка.

Эпилог

Рано утром на дороге, ведущей к Кроглину, появился всадник.

Одинокий старик опёрся о лопату, и ждал, когда гость подъедет.

Тучный человек спрыгнул с лошади, отряхнулся.

— Господи всемогущий! — ахнул он. — Это что, трупы?

— Ага, — безмятежно ответствовал старик, кивая на сложенные у обочины тела. — Двадцать восемь человек, во главе с нашим викарием. Весь город, почитай.

— Но что же здесь произошло?

Старик вытащил из грязной визитки флягу и сделал глоток.

— А я почём знаю? Умерли все.

— Но кто же вы?

— Вуд Грэм. Последний житель Кроглина. Подрабатывал здесь констеблем. Раньше. А вас как звать?

Гость ошеломлённо пялился на мертвецов.

— Меня? Калеб Харп. Генеральный следователь по делам ведьм. Прибыл по вашему письму, как только смог…

Старик ещё раз приложился к фляге и произнёс, сплёвывая:

— Вот и отлично. Снимайте-ка свой лапсердак, и помогите мне рыть яму. Один я не справлюсь. А потом… почему бы нам не выпить? В Кроглине выпивка отныне бесплатно. Правда, здесь самообслуживание. Отныне и до века…

Вуд Грэм рассмеялся тяжёлым кашляющим смехом.

За его спиной мёртвый Кроглин утопал в летнем зное и, кажется, уже начинал вонять.

Content

Дмитрий Костюкевич, Ольга Рэйн, Максим Кабир
Темная волна. Лучшее

На гребне темной волны

Дмитрий Костюкевич Перила выщербленной лестницы

Мёртвый сурок, которому снятся кошмары

1. Кум

2. Вокзал

3. Место повыше

4. Юстас и сны чудовищ

5. Рутина и темнота

Ненастоящий дядя

N 6

Перекус

Дуэль

Перила выщербленной лестницы

Фарт

Ольга Рэйн Безмолвные крики

Синяя соль

Айя шамана Арбузова

Всё течёт

Зеркало Муаран

Марешка

Раз пришла любовь

Прогулки по…

Максим Кабир Кукольные кости

Черви

Заклятие смехом

Гнев

Квартирант

Рябиновая ночь

Скелетик

Метастазы

Возвращение

Кукольник

Ночной вылет

Ничего сверх

Три четверти красного

Прячься!

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Эпилог