Наум Дубилет

Капитан Пирожков

Автор глубоко благодарит родных Я. М. Пирожкова Анисью Васильевну и Александра Яковлевича Пирожковых; ветеранов водного транспорта Ивана Николаевича Молоковских, Петра Федоровича Романова, Николая Петровича Снигирева, Степана Ивановича Суслова и Афанасия Васильевича Федорова, которые оказали большую помощь в работе над брошюрой.

Среди буксирных пароходов, которые в навигационную пору днем и ночью бороздят воды Камы, можно встретить небольшой пароход, окрашенный шаровой краской. Буксировщики такого цвета водят баржи с нефтепродуктами. На овальных кожухах, прикрывающих гребные колеса парохода, крупными буквами написано: «Капитан Пирожков».

В поселке водников в Нижней Курье среди проложенных в сосновом бору новых улиц есть и улица капитана Пирожкова.

Кто же такой капитан Пирожков? За какие заслуги ему воздаются почести?

Яков Михайлович Пирожков был неутомимым тружеником и мужественным патриотом. Его славные дела известны не только водникам Камы, среди которых он жил и работал. Им гордятся водники всей великой советской державы.

В архиве Камского пароходства сохранилась автобиография Якова Михайловича, написанная под его диктовку. Продиктовал он ее осенью 1947 года, незадолго до своей смерти.

«Родился в 1874 году в селе Орел, Соликамского уезда, Пермской губернии, в семье лоцмана. Одиннадцати лет от роду, в 1885 году, пошел работать на суда: плавал матросом, затем штурвальным, потом лоцманом. В 1901 году стал капитаном. Когда в 1918 году началась гражданская война, ходил капитаном на пароходе «Товарищ», который обслуживал красноармейские части, защищавшие Каму. Во время перевозки десанта, направлявшегося в район Соколок, пароход попал в засаду и был обстрелян белогвардейскими судами. В этом бою я был тяжело ранен и потерял зрение. С тех пор являюсь инвалидом первой группы и получаю персональную пенсию. Награжден орденом Ленина».

Немного сказано, но в этих нескольких строках заключена большая и замечательная жизнь.

Родина камских судоводителей

Село Орел, или Орел-городок, где родился капитан Пирожков, старинное поселение на Верхней Каме. Основано оно было почти четыре века назад, в 1564 году, купцами Строгановыми, получившими от царя Ивана Грозного земли по Каме и Чусовой. В районе Орла были обнаружены соляные ключи и поставлены варницы.

Из Орла-городка Строгановы распространяли свое влияние на все Прикамье. В Орле-городке бывал с дружиной Ермак Тимофеевич, которого Строгановы пригласили на службу для охраны и расширения своих владений. Здесь дружинникам Ермака ковали оружие. Отсюда в 1581 году они выступили в поход на Сибирь. Археологические раскопки на территории Орла показали, что в городке были высоко развиты ремесла.

Первые поселенцы Орла были приписаны к соляным промыслам. Они вываривали соль, строили суда, на которых сплавляли соль в низовья Камы и на Волгу.

Сохранились сведения о типах деревянных судов, которые в те далекие времена строились в Орле-городке и в соседней слободе Огурдино. Это были струги и ладьи. Искусство строительства судов принесли в Прикамье новгородские и московские люди.

Издавна занимаясь строительством судов и перевозкой грузов, жители Орла-городка со временем прочно связали свою жизнь с водным транспортом.

Два века, а то и больше трудится род Пирожковых на водном транспорте. Вместе со своими односельчанами, искусными водителями караванов, Пирожковы прославили старинный Орел. Из этого села вышло несколько поколений судоводителей, про мастерство которых знают не только на Каме, но и на Волге и на Печоре.

Предки Якова Михайловича были бурлаками. Тогда по рекам еще не плавали пароходы. Для передвижения судов против течения в качестве тягловой силы использовали людей. Жители Орла-городка каждую весну отправлялись целыми артелями бурлачить. Это был нечеловечески тяжелый труд. Изнуренные и оборванные люди впрягались в барку с грузом и тянули ее с рассвета до сумерек, в зной и в дождь, в весеннее половодье и в осеннюю слякоть. Платили бурлакам жалкие гроши. Многие надрывались на этой каторге. Немало бурлаков погибало в речном потоке.

В семье Пирожковых помнили страшные поговорки о бурлацкой жизни: «Кобылку — в хомут, а бурлака — в лямку», «Собака, не тронь бурлака, бурлак сам собака», «Дома бурлаки — бараны, а на плесу — буяны», «Бурлак, что сиротка, когда белая рубашка, тогда и праздник»…

О тяжелой доле бурлаков напоминали и стихи Некрасова, которые Яков Пирожков еще в детстве заучил наизусть:

Выдь на Волгу, чей стон раздается

Над великою русской рекой,

Этот стон у нас песней зовется,

То бурлаки идут бечевой.

Когда на память приходили эти горестные строки, живописные красоты родной реки уже не казались такими чарующими. Все думалось, сколько страданий видели эти места, сколько слез, пота и крови было пролито. Якову часто чудилось, что он слышит бурлацкие песни, тягучие и скорбные.

Позднее, поступив работать на пароход, Яков узнал еще одну песню о бурлаках. Ее переписывали и читали скрытно. За душу хватала. В песне говорилось:

По кремнистому берегу Волги-реки

Надрываясь идут бурлаки.

Тяжело им, на каждом шагу устают

И «Дубинушку» тихо поют.

«Ой, дубинушка, ухнем!» И ухают враз…

Покатилися слезы из глаз.

Истомилася грудь. Лямка режет плечо…

Надо «ухать» еще и еще!

…От Самары до Рыбинска песня одна,

Не на радость она создана:

В ней звучит и тоска — похоронный напев,

И бессильный, страдальческий гнев.

Это — праведный гнев на злодейку-судьбу,

Что вступила с народом в борьбу

И велела ему под ярмом за гроши

Добывать для других барыши…

В начале прошлого века на Каме, в Пожве, на заводе Всеволожского, руками русских мастеров были построены первые отечественные паровые суда. Для вождения этих пароходов были вызваны лоцманы из Орла-городка, что в сорока верстах от Пожвы. Лучших знатоков речного плеса, более опытных водителей караванов, чем в Орле-городке, в другом месте на Каме трудно было сыскать. Среди этих умельцев Пирожковы были не на последнем месте. На одном из двух первых пароходов, которые были построены в Пожве и в 1817 году совершили рейс по Каме и Волге, ходил лоцманом Павел Андреевич Пирожков.

Имя этого судоводителя упоминается в документах о подготовке к плаванию первых камских пароходов. В реестре «состава палубной команды большого парового бота» значится, что вместе с Григорием Ивановичем Костянтиновым, который являлся старшим лоцманом, по существу капитаном, находились еще три сменных лоцмана: Василий Иванович Ивакин — 28 лет, Иван Михайлович Бабушкин — 28 лет и Павел Андреевич Пирожков— 20 лет. Руководителю команды 15 августа 1817 года было выдано удостоверение, в котором указывалось, что «объявитель сего Пермской губернии, Соликамского уезда от Пожевского его превосходительства г. действительного камергера и кавалера Всеволожского главного заводского и вотчинного правления его превосходительства крестьяне Григорий Иванович Костянтинов со товарищами, всего 21 человек… по воле его превосходительства отправлены в работе на паровом большом боте до города Нижнего, почему оным людям гг. командующие благоволят чинить свободный пропуск…»

1817 год — год выхода в плавание двух пожевских пароходов — открывает паровое судоходство в Волжско-Камском бассейне.

Однако в силу условий того времени, засилья в России иностранцев, которые захватили в свои руки монополию на судостроение, регулярное движение паровых судов началось на Каме лишь через 30 лет. В 1846 году было организовано первое пароходное общество. На просторах Камы появились пароходы «Пермь», «Два брата» и другие. После этого строительство пароходов пошло быстрыми темпами. Строили их не только в Пожве, но и в Орле, Усолье, Добрянке, Усть-Гаревой, Мотовилихе, Кунгуре, Суксуне, Елабуге и других пунктах Камского бассейна. Но в большинстве этих мест делали только деревянные корпуса судов: машины и котлы для пароходов изготовлялись на заводах в Перми, Добрянке, Воткинске, Городце, Нижнем. Позже стали строить пароходы с железными корпусами.

Росли и кадры судоводителей. Во второй половине прошлого столетия, когда паровое судоходство получило широкое развитие, одним из лучших лоцманов на Каме слыл Михаил Павлович Пирожков. Уроженец Орла-городка, потомственный водник, он отдал труду на реке шестьдесят лет, почти целую жизнь. Это был большой мастер своего дела. Он обладал удивительным умением по естественным приметам ориентироваться в направлении судового хода, точно определять, в каком месте речное русло. Мало кто мог, как он, проводить «впритирку» суда через обмелевшие участки реки.

Свое искусство водить караваны по водным дорогам родоначальники династии Пирожковых передали Якову Михайловичу, и он первым из этого знатного рода судоводителей не остался до конца дней своих лоцманом, а еще в молодом возрасте получил место капитана на пароходе. Но какой ценой это досталось? Трудным, очень трудным был путь от матроса до капитана.

По стопам отца

Жизнь не баловала Якова Михайловича. Двух лет от роду он лишился матери. В доме царила вечная нужда. Неделями приходилось питаться одним лишь черным хлебом. Все ходили в штопаном. Отец не раз жаловался, что одному ему не прокормить семью; он выбивался изо всех сил летом — на пароходе, а зимой — дома, где строил лодки, однако обеспечить семье мало-мальски сносное существование никак не мог.

Навсегда запомнился Якову Михайловичу день, когда принес домой свидетельство, выданное Соликамским уездным училищным советом о том, что он, «сын крестьянина Орловской волости, окончил курс в Орловском начальном училище». Это было в 1885 году. Отец похвалил Якова, а потом мягко сказал:

— Что ж, сынок, поучился малость и хватит. Теперь тебе самому придется зарабатывать на хлеб…

Произнес отец эти слова, а у самого комок к горлу. Эх, как жестока жизнь! Сыну всего лишь одиннадцать лет исполнилось. По существу, еще дитя, а ему уже заработок искать надо. Но иного выхода не было.

И сам Яков, не по летам понятливый и самостоятельный, сознавал тяжелое положение семьи. Ему уже давно хотелось уйти от безрадостной жизни в отчем доме. Тянуло, по примеру взрослых, плавать по Каме, по Волге и другим неведомым рекам. Там, далеко-далеко, представлялся ему новый, широкий мир, в котором можно будет найти себе место. И во время разговора с отцом Яков старался держаться твердо.

— Не тужи, тятя, — проговорил он. — Пойду на пароход. Буду делать все, все, как другие. Я сильный. Не пропаду!..

Отец молча обнял его.

Вскоре Якова приняли на пароход матросом.

На судах, которыми тогда владели отдельные купцы и купецкие «товарищества» и «общества», было много двенадцати-четырнадцатилетних матросов. Работать начинали на заре и заканчивали ночью. В течение долгого дня с них сходило тридцать три пота. Изматывались настолько, что к вечеру у всех было одно желание: скорее лечь и закрыть глаза. Еле волоча ноги, добирались до кубрика, где были устроены полати в два яруса. Там на досках и спали вповалку.

Чего только не пришлось перетерпеть Якову, когда он плавал матросом: пинки и зуботычины, голод и холод. Матросы, особенно подростки, были самыми бесправными среди работников плавательских профессий. Гроши, которые были положены в качестве жалованья, матросы ни разу полностью не получали. Большая часть заработка удерживалась владельцем судна как штраф. Штрафовали за малейшую оплошность или нерасторопность. Получаемых денег не хватало, чтобы прокормиться одному. Якова постоянно мучил неутолимый голод и жгла обида за унижения.

Даже после того, как его перевели в штурвальные, а потом в лоцманы, он не переставал чувствовать свое бесправное положение.

В 1901 году усольский купец Баранов пригласил Якова Михайловича Пирожкова на должность капитана парохода «Два брата».

Казалось, чего еще желать. По тем временам о большем и мечтать нельзя было. В самом деле, сын лоцмана, проработал на судах всего 15 лет, и уже стал капитаном. Такое быстрое продвижение по службе считалось уделом немногих счастливцев. Владельцы судов чаще всего брали на свои пароходы капитанами пожилых лоцманов. Однако Яков Михайлович не чувствовал себя удовлетворенным. Ему не везло с судовладельцами, и он не раз оказывался у них в немилости. Им не нравилось, что Пирожков всегда стремился к правде и не угодничал перед ними.

Яков Михайлович был добр и человечен. Он не отгораживался, как многие другие капитаны в старое время, от команды. Лоцманы, штурвальные, матросы держались с ним запросто. К тому же многие из них были его односельчанами, которых он знал с малых лет. Капитан Пирожков всегда стремился сделать что-то хорошее для своей команды. Поэтому нет ничего удивительного в том, что все на пароходе питали к нему сердечное расположение. Никто не обижался на капитана, когда он бывал строг. Все знали его справедливость. Но настоящее человеческое отношение к подчиненным приводило Пирожкова к столкновениям с владельцами судов.

…Было это в навигацию 1906 года. Яков Михайлович работал капитаном парохода «Доброжелатель», который принадлежал купцу Боровских из села Покчи, что под Чердынью. Весной, когда пароход выходил в плавание, владелец его обошел выстроившуюся на палубе команду и, одарив каждого несколькими монетами, произнес напутственную речь. Он требовал работать прилежно, пообещав, что «если в течение навигации все обойдется благополучно, то выдаст всем «наградные». Для большей убедительности он показал рукой на икону и добавил: «Вот перед богом говорю…»

Минуло шесть месяцев. Пароход вскоре должен был зайти в затон за зимовку. Для Боровских навигация удалась. Контрактов на перевозку грузов было достаточно. И прибыль оказалась изрядной. Но купец не торопился выдавать команде обещанных «наградных». В то же время, чтобы гарантировать хорошую работу до конца навигации, он удерживал с каждого члена команды по рублю в месяц. Об этом «должке» за хозяином на пароходе все время помнили. Часто разговаривали и о «наградных». Зная скупость Боровских, многого не ожидали. Но на 10–15 рублей рассчитывали. «Ведь как старались!» Когда же подошли сроки расчета, стало известно: Боровских положил каждому пятерку, а штурвального Суслова вовсе вычеркнул из списка. «Не дам ему ни копейки!..» — с руганью заявил купец своему приказчику. Тот передал содержание разговора Пирожкову.

— Этого не может быть! Я же говорил хозяину, что все заслуживают наградных, — опешив, произнес Яков Михайлович.

Ему, выходцу из народа, постоянно общавшемуся с командой, было хорошо известно, как дорожат все каждой копейкой, недоедают, только бы скопить немного денег, чтобы зимой не свалиться с голода. Да и самому капитану жилось не легко. И он твердо решил, что отстоять право штурвального на обещанные наградные — его долг.

При встрече с владельцем парохода Яков Михайлович не преминул ему сказать:

— Зря, Иван Николаевич, обижаете Суслова, работник усердный!..

Два раза повторил он эти слова, но Боровских ничего не ответил.

В эти минуты, стоя лицом к лицу с владельцем парохода, Яков Михайлович почувствовал, как у него накипает негодование к хозяину, и он бросил:

— Несправедливо поступаете. Вот что скажу. Можете оставить себе и те деньги, что собирались выдать мне. Я отказываюсь их получать!..

Поступок Якова Михайловича вызвал тогда много толков. Все восхищались смелостью Пирожкова. А для Боровских такой капитан показался опасным. Якову Михайловичу пришлось уйти с парохода и всю длинную уральскую зиму провести в тайге на заготовках леса, где он получал по 70 копеек в день. Там он мерз, голодал, но ни разу не упрекнул себя за то, что сам навлек на себя беду. Нет! Он привык жить так, как подсказывает совесть.

Яков Михайлович на каждом шагу сталкивался с фактами бесправия и произвола. Он часто задумывался над причинами тяжелой жизни народа, и сама жизнь привела его к убеждению, что все зло — в существующем строе. С радостью воспринимал он каждую весть о выступлениях рабочих и крестьян против эксплуататоров.

Кое-что о положении в стране Яков Михайлович находил в газетах. Но еще больше новостей удавалось узнавать во время дальних рейсов.

Пирожков плавал на пароходах, которые принадлежали купцам из Усолья и Чердыни. Весной, сразу же после открытия навигации, они отправляли караваны с мукой, солью и различными промышленными товарами в район Печоры. По Колве пароходы поднимались до Вишерки, а оттуда через Чусовское озеро попадали в Березовку, которая у своего истока жмется к Печоре. Такие же караваны снаряжались и осенью перед закрытием навигации. Весь же летний период пароходы работали на буксировке барж с древесиной из села Серегово, что стоит на Колве, до города Царицына на Волге. На этом пути протяженностью свыше двух тысяч верст лежали города Пермь, Симбирск, Самара, Саратов… Многое здесь можно было увидеть и узнать. И Якову Михайловичу всегда было известно, что делается на русской земле.

Как-то возвращаясь после одного рейса с Волги, Пирожков сделал остановку в устье Чусовой у села Левшино. Здесь надо было встретить приказчика владельца судна и получить от него указания, куда следовать дальше.

Эта остановка дала Якову Михайловичу много новых впечатлений. Дело было летом 1907 года. В Левшино только что закончилась забастовка грузчиков, и все здесь только о ней и говорили. Из бесед со знакомыми Пирожков узнал подробности забастовки.

В Левшино, на стыке Камы и Чусовой, тогда находилось несколько пристаней, которые принадлежали братьям Каменским, наследникам Курбатова, князю Львову, Любимову, Мешкову, Ушкову и другим купцам. На этих пристанях, которые растянулись на целую версту, работало свыше тысячи грузчиков. С раннего утра до позднего вечера они перетаскивали на спине или перевозили на тачках сотни пудов, а получали за работу по 70–80 копеек в день.

Мириться с такими условиями труда было невозможно. И вот в один из майских дней в Левшино вспыхнула забастовка. С утра работа на пристанях шла, как обычно: согнувшись в три погибели, грузчики таскали тяжелую кладь, осторожно ступая по скрипучим мосткам, переброшенным с берега к баржам. Вдруг раздался клич: «Бросай работу!..»

Первыми бросили работать грузчики пристани Ушкова. Они пошли к самой крупной в Левшино пристани, которая принадлежала Мешкову. Мешковские грузчики присоединились к ним. В течение нескольких часов забастовали грузчики всех пристаней. Они потребовали сократить продолжительность рабочего дня и увеличить поденную плату.

Забастовка вызвала у царских властей большой переполох В Левшино из Перми прибыл полуэскадрон драгун. Наиболее активных грузчиков арестовали и отправили в губернскую тюрьму.

С похвалой и гордостью отзывались пристанские рабочие об организаторах забастовки Ипате Перевощикове, Никифоре Калинине, Трофиме Краснове. Их имена были на устах у всех, с кем удалось Якову Михайловичу встретиться в Левшино.

Левшинские грузчики выступали против эксплуататоров и раньше, в 1905 году. И тогда объявленная ими забастовка была подавлена. Однако они продолжали отстаивать свои интересы. В этой борьбе левшинские грузчики показали стойкость и мужество.

«Откуда у них такая решимость?» — раздумывал Яков Михайлович, находясь в Левшино.

— Сказывают, на пристани часто приходят политические и наставляют грузчиков, чтобы требовали от хозяев лучших условий. Ну, зимогоры, и бунтуют, ругают царя, — шепнул Пирожкову водолив с одной баржи, стоявшей у берега рядом с пароходом.

Революционеры-подпольщики часто бывали на левшинских пристанях.

Еще в 1905 году пермский уездный исправник в донесении о забастовке левшинцев сообщал губернатору, что, «по имеющимся сведениям, за несколько дней до забастовки между грузчиками шныряли двое неизвестных и подстрекали бросать работу…»

На рост политического сознания грузчиков влияла близость к Левшино Мотовилихинского завода, на котором еще задолго до революции была сильная большевистская организация.

Не случайно в числе арестованных за участие в забастовке на левшинских пристанях в мае 1907 года оказался «сельский обыватель Мотовилихинского завода» Иван Федорович Лапин. Согласно рапорта Пермского уездного исправника, он принимал деятельное участие в забастовке и во время арестов «вел себя крайне вызывающе…»

Мужественная борьба левшинских грузчиков вызвала у Якова Михайловича горячее сочувствие. С глубоким уважением думал он о тех «политических», про которых обмолвился водолив с баржи.

Судьба бросала Пирожкова с одного парохода на другой. Первая мировая война застала его в должности капитана «Первенца». Весной 1916 года Яков Михайлович перешел на пароход «Бурый медведь», принадлежавший Пермскому управлению земледелия и государственных имуществ.

«Бурый медведь», построенный в 1905 году в Нижнем Новгороде, за одиннадцать лет успел побывать в руках нескольких владельцев. Каждый новый хозяин менял название судна. Якову Михайловичу этот пароход помнился еще под наименованием «Два свата». Потом он назывался «Мычелкин», по фамилии владельца. От купца Мычелкина он перешел к управлению земледелия. Как только сделка состоялась, старая надпись на кожухе парохода была закрашена и появилась другая — «Бурый медведь».

Новые хозяева решили переделать пароход и использовать его не только для проводки караванов, но и для служебных поездок должностных лиц. Они оборудовали наверху удобные каюты, отделали салон. Эти помещения были обставлены мягкой мебелью, устланы коврами. В салоне на видном месте красовалась скульптура медведя.

Переоборудовался пароход в Сопчинском затоне на Волге. Туда после назначения капитаном и выехал Пирожков вместе с лоцманом Петром Федоровичем Романовым, чтобы привести пароход на Каму.

Осмотрев судно, Яков Михайлович расстроился. Чиновники из управления, истратив на ремонт парохода большие средства, позаботились об удобствах лишь для себя. Они и не подумали создать более сносные условия членам команды. Темные и сырые кубрики, похожие на склепы, остались нетронутыми. Но что мог сделать капитан?

С первого дня пребывания на «Буром медведе» у Якова Михайловича установились близкие отношения с механиком Егором Михайловичем Федоровым. Открытое лицо, ясный взгляд, добрая улыбка привлекали к нему. Но не только этим отличался механик. У него был широкий кругозор, он все знал, на все мог дать ответ. Это особенно радовало капитана. Впервые Пирожкову посчастливилось находиться рядом с таким человеком.

Правда, механик был лет на 15 моложе капитана. Другой на месте Якова Михайловича счел бы зазорным держаться с ним запросто, да еще советоваться. Пирожков же смотрел на все иначе. Чутье подсказывало ему, что механик Федоров особый человек, и Яков Михайлович не ошибся. Жизнь показала, что Федорову можно довериться, можно делиться с ним самыми сокровенными думами. Сколько вечеров они провели потом вместе в беседах о судьбе страны, над чем тогда задумывались миллионы людей в России!

Федорова — умного, веселого, доброго — любила вся команда. Он вносил в жизнь какое-то особенное оживление.

Ходил «Бурый медведь» только в дневное время, с наступлением темноты его ставили на якорь. Но команде хватало работы. Вахту несли весь долгий летний день.

Несмотря на усталость, команда долго не засыпала. Вечерами в кубрики приходили то капитан, то механик или тот и другой вместе. Чаще навещал команду Федоров. Он всегда заводил интересные разговоры, рассказывая про Дон, Волгу, Оку, Белую, по которым ему пришлось плавать, пел песни. У механика был чистый, звонкий голос. Особенно часто Федоров пел про старую Волгу, про ее вольных людей, про утес Стеньки Разина. Песня об утесе была его любимой.

Освоившись с командой, механик стал часто беседовать на недозволенные темы. Эти беседы заставляли думать над своим безрадостным существованием, мечтать о лучшей, свободной жизни. Федоров рассказывал о продажности царедворцев, которых прибрал к рукам проходимец Распутин, о причинах поражений на фронте.

— Нам не нужна война, — разъяснял механик команде. — Сойдите на берег и посмотрите, что творится в городах и селах. Разве хочет народ войны? Только царь и его приспешники стоят за войну…

Участником этих разговоров бывал и Яков Михайлович. Про себя он отмечал, что беседы, которые механик заводит с командой, становятся с каждым разом острее.

— Ты бы, Егор, хоть потише говорил, а то, чего доброго, и до Дубенского дойдет, — посоветовал как-то Пирожков.

А Федоров только улыбнулся:

— Волков бояться, в лес не ходить…

— И то верно, — согласился Яков Михайлович, поняв по-своему слова механика. Для него, капитана, уже не было никаких сомнений, что Федоров, если не сам политический, то связан с политическими. Однако, несмотря на близкие отношения, расспрашивать не стал. «В конце концов это не важно, — говорил он себе. — Пусть будет, как до сих пор. Дубенский вряд ли заинтересуется, о чем беседуют в кубриках. Команда не выдаст…»

Дубенский являлся начальником Пермского губернского управления земледелия и государственных имуществ и нередко совершал поездки на пароходе «Бурый медведь». Целыми днями он просиживал в салоне, когда же выходил на палубу, то по малейшему поводу, а часто и без повода кричал на команду. В такие минуты глаза у него наливались кровью и жирный затылок противно дрожал.

«Бурый медведь» работал на постоянной линии Усть-Коса — Мотовилиха. Случалось, поднимался и выше по Каме, где находились лесные дачи министерства. Оттуда пароход брал плоты и доставлял Мотовилихинскому заводу.

Незадолго до конца навигации произошел случай, который разъединил Якова Михайловича с механиком Федоровым.

Пароход шел вверх по Каме за очередным плотом. И вот около Пыскора Дубенский из окна салона увидел, что у обмелевшего берега стоит баржа, принадлежавшая его ведомству. Не долго думая, он приказал Якову Михайловичу подойти к барже и отвести ее. С парохода спустили шлюпку и легким шестом промерили глубины вокруг баржи. Оказалось, что она прочно сидела на мели. Нужно было вызвать еще один пароход или разгрузить баржу. Однако Дубенский ничего и слушать не хотел. Он не переставал кричать одно: «Приказываю взять баржу на буксир и тянуть!..»

Капитан Пирожков отличался аккуратной работой. Ни разу за все годы службы на судах он не посадил каравана на мель. Не для хозяев старался, а ради своей профессии, которую любил и честью которой дорожил. Зная, что одному пароходу не стащить с мели груженую баржу, Пирожков отказался выполнять распоряжение Дубенского. Но начальник управления продолжал настаивать на своем. Чуть ли не силой заставил он выполнить свой приказ. Зачалили баржу и стали ее тянуть, а она ни с места. Пароход толкался до тех пор, пока не сорвался буксирный гак.

Увидел это Дубенский и побагровел. Лицо перекосилось.

— Что ты наделал? — потрясая кулаками, заревел он на капитана. — Коренной зуб у меня вырвал!..

Ярость душила Дубенского, он широко раскрытыми глазами все смотрел на то место над котельным кожухом, где еще несколько минут назад торчал гак. Теперь там все было разворочено.

— Коренной зуб вырвал!.. — орал Дубенский.

Яков Михайлович не оправдывался. Разве не предупреждал он Дубенского? К чему же тогда объясняться?

Молчание Якова Михайловича еще больше выводило Дубенского из себя. Размахивая кулаками, он сыпал на капитана одно оскорбление за другим.

— Рехнулся, не иначе, — шептались между собой штурвальные и матросы, очевидцы скандала.

В это время из машинного отделения поднялся на палубу механик Федоров. Как только Дубенский увидел его, сразу переменил тон и вскоре ушел в салон. Начальник управления почему-то побаивался механика, хотя между ними не было ни одной стычки. При встрече они только бросали друг на друга тяжелые взгляды.

— Я все слышал, Яков Михайлович, — заявил Федоров, когда остался с капитаном, — рассказывать не нужно. Ты правильно поступил. А этому кровососу Дубенскому так и следует. Четыре-пять дней понадобится, чтобы сделать новый гак и привести все в порядок. Пусть бесится. Команда тем временем немного отдышится. По-моему, хорошо, а по-твоему?

Лицо Якова Михайловича оставалось хмурым.

— Может быть, и неделю простоим, — проговорил он глухо, потом добавил: — Чувствую я, Егор, придется мне уйти с парохода. Не жаловал меня Дубенский до сих пор, а теперь и подавно…

У Федорова дрогнули ноздри.

— Пусть только посмеет сделать тебе какую-нибудь подлость. Ей-ей, такое ему устроим всей командой, век будет помнить. Сорвем работу…

Но Яков Михайлович, положив руку на плечо механику, сказал:

— Тебе, Егор, не следует ввязываться в этот спор. Что будет со мной, то уж будет, но ты не должен вмешиваться. Прошу тебя. Навигация уже заканчивается. Живы будем, встретимся на другом пароходе.

Ему не хотелось ставить под удар хорошего, честного человека, которого любила вся команда.

Через три недели «Бурый медведь» зашел в затон. На его мостике стоял новый капитан.

По настоянию Дубенского управление уволило Пирожкова с должности капитана и направило десятником в Вижаихское лесничество на Вишеру. Там он пробыл несколько месяцев, а весной 1917 года чердынский купец Клыков предложил Якову Михайловичу место капитана на пароходе «Товарищ».

Пирожков приехал в Чердынь. Он уже знал о свержении царского самодержавия. Яков Михайлович надеялся, что теперь свобода и равенство восторжествуют. Однако он не увидел коренных изменений в укладе жизни. У власти стояла буржуазия. Война продолжалась. Гибли люди.

Хозяевами положения на Каме оставались судовладельцы, которые, как и в былые времена, держали своих работников в кабале. Владелец парохода «Товарищ» Иван Николаевич Клыков вел себя с командами своих судов так, словно и не было революции. Перед ним должны были ломать шапки. Он этого требовал…

Рекламные объявления пароходств, выпущенные к навигации 1917 года, ничем не отличались от старых реклам. Акционерное общество «Ив. Ив. Любимов» в справочнике для пассажиров десятками объявлений кричало: «Одним из старейших пароходств является пароходство фирмы Любимова»; «Буксирное пароходство фирмы гг. Любимовых основано в 1855 году»; «Пассажирское пароходство фирмы гг. Любимовых основано Ив. Ив. Любимовым в 1877 году». Из справочника можно было узнать, что акционерное общество «имеет в движении пароходов и теплоходов около пятидесяти, а баржей и других судов — около трехсот». Пассажирам предлагались все удобства. Их даже не забывали оповестить, что «солдатам, переселенцам и, по требованию капитана, бедным и больным третьеклассным и артельным пассажирам горячая вода отпускается бесплатно».

— Вот так расщедрились! На горячую воду!.. Пейте, граждане пассажиры, и помните фирму Любимова, — зло выругался Пирожков, прочитав объявление. Грошевые подачки миллионеров его всегда возмущали.

Яков Михайлович внимательно приглядывался к событиям. Глубоко в душу западали слова большевиков о том, что революция еще не закончена. Он радовался, что большевики разоблачают контрреволюционные действия Временного правительства и призывают прогнать от власти капиталистов и помещиков.

На пароходе часто говорили на политические темы. Якову Михайловичу вспоминались беседы с механиком Федоровым. «Где он теперь, Егор? — думал капитан о своем друге. — Как его теперь не хватает». Несколько раз Пирожков встречал пароход «Бурый медведь», но Федорова на нем уже не было.

Глубокой осенью 1917 года «Товарищ» зашел в Чердынь на зимовку. Вместе с другими судами его поставили в удобное и безопасное для отстоя место на Колве в районе Москаицо. Только успели судовые команды расставить караван, в город пришла весть о победе социалистической революции в Петрограде.

Трудящиеся Чердыни ликовали. Но установлению Советской власти на месте мешали меньшевики и эсеры, которые до конца января 1918 года хозяйничали в этом купеческом городке.

Злобно встретил Октябрьскую революцию и судовладелец Клыков. Еще недавно он строил планы провести на судах большие ремонтные работы, даже советовался с капитаном Пирожковым насчет смены надстройки на пароходе. Но как только прослышал о вооруженном восстании в Петрограде и о том, что у власти в столице и в других городах России уже стоят большевики, решил саботировать. Созвав судовые команды, Клыков объявил, что намеченные ремонтные работы откладываются и предложил всем разъехаться по домам. На караване были оставлены только два караульщика для охраны судов.

Яков Михайлович возвратился в родной Орел. Здесь он по привычке много работал. Чуть свет поднимался, а отдыхать ложился поздно ночью. То он нанимался заготавливать лес, то брался делать лодки. Навигационного капитанского заработка не хватало, чтобы прокормиться с семьей весь год.

Напряженные трудовые будни не мешали Пирожкову следить за событиями. На его глазах в жизни происходили большие и интересные изменения. С установлением Советской власти потянулись к общественной деятельности многие знакомые водники, люди словно переродились. Кто бы мог подумать раньше, что Александр Владимирцев, плававший штурвальным на пароходе усольского купца Баранова, станет одним из организаторов Советской власти в Орле? Теперь его уважительно величали Александром Филипповичем. Активную работу вели в селе также шкипер Прокопий Михайлович Молоковских и его брат Дмитрий. Местные богачи трепетали при одном упоминании этих фамилий.

Хозяином флота стал народ

В феврале 1918 года водники Орла узнали, что Совет Народных Комиссаров принял декрет о национализации торгового флота. Этот документ, подписанный Владимиром Ильичем Лениным, перечитывали несколько раз. Все хорошо запомнили первый пункт декрета:

«Объявить общенациональной неделимой собственностью Советской Республики судоходные предприятия, принадлежащие акционерным обществам, паевым товариществам, торговым домам и единоличным крупным предпринимателям и владеющие морскими и речными судами всех типов, служащими для перевозки грузов и пассажиров, со всем движимым и недвижимым имуществом, активом и пассивом этих предприятий…»

Для оказания помощи в осуществлении декрета из Перми в Орел прибыл представитель Делового совета Василий Иванович Демидов. Многие местные водники встречали его как старого знакомого. До Октябрьской революции Демидов ходил помощником капитана на пароходе «Федор», а теперь, после установления Советской власти, он стал одним из первых на Каме хозяйственных руководителей, выдвинувшихся из водницкой среды. Ему поручалось провести национализацию флота, который принадлежал орлинскому судовладельцу Шанину.

Пермь — естественный центр Камского речного бассейна. Откуда ни считать, от верховых притоков или от низовьев реки, все равно Пермь находится в середине бассейна. Кроме того, этот город — самый крупный населенный пункт Прикамья. К моменту Октябрьской революции здесь было несколько пристаней, вокруг города размещались наиболее важные по тем временам судоремонтные базы. И потому вполне естественно, что периферийные водники всегда считали своих пермских собратьев старшими и с интересом следили за их делами.

На собрание, которое было созвано по инициативе представителя из Перми для обсуждения вопросов организации работы транспорта на новых началах, пришли все, кто работал у Шанина, а также и те водники, суда которых зимовали в других затонах. Среди них был и Яков Михайлович.

Зимовка, неказистое, закуренное помещение, где обычно производились работы по ремонту судов, была переполнена. Располагались как могли.

Демидов легко взобрался на груду деталей, лежавших между верстаками, поклонился всем и, рассекая кулаком воздух, горячо заговорил:

— Речные пролетарии всей России, возмущенные саботажем судовладельцев, просили Советское правительство издать Декрет о национализации флота. Отныне все суда принадлежат советскому государству, трудовому народу…

— А что будем делать с этим флотом? — крикнул кто-то из собравшихся. — Ни денег нет, ни материалов. А у Шанина все есть. Без него враз загубим дело…

— Не загубим, — твердым голосом ответил представитель из Перми. — Будем перевозить пассажиров и грузы не хуже, чем Каменские, чем Шанин и вся остальная свора, которая достаточно пожила на наш счет…

Люди в зимовке с каждым словом Демидова чувствовали себя все напряженней.

— Судовладельцы запустили флот, — продолжал оратор. — Им хотелось, чтобы Советская республика не имела водного транспорта. Но они просчитались, флот теперь в руках народа. Сам Ленин подписал декрет. Водники Перми уже развернули ремонт судов, готовят их к навигации. И ваш долг привести свой флот в порядок…

И снова кто-то прервал оратора:

— Осип Иванович ведет дело хорошо. Зачем у него отбирать пароходы? Пусть хозяйничает!

Было очевидно, что приспешники Шанина пытаются сорвать собрание, не допустить национализации флота. Но представитель из Перми, не обращая внимания на выкрики, продолжал свое выступление:

— А флот у Шанина забирать надо, именем Советской власти. Народу он принадлежит. А будет трудно, не бойтесь. Вы не одни!

После Демидова выступали местные водники. Первым взял слово механик парохода «Соликамск» Петр Никитич Зеров, затем говорил механик с «Американца» Петр Фокеевич Молоковских. Выступал еще кто-то. Яков Михайлович не запомнил его фамилию. Больше никто не просил слова. Молчали.

Тишину нарушил возглас: «Долой Шанина!»… Этот призыв прокатился по всей зимовке, вызвав гул одобрения.

В мире судовладельцев Шанины были известны давно. Им принадлежали пароходы «Американец», «Орлинец», «Орел-городок», «Соликамск» и другие суда. Последний представитель этой фамилии Осип Иванович Шанин мнил себя князьком Орла. Кроме пароходов, он владел несколькими большими домами. У него были магазины, в которых он обязывал своих работников втридорога покупать продукты.

Когда поставили на голосование предложение отобрать у Шанина суда, только три человека высказались против, большинство же было за национализацию. Вместе со всеми поднял руку и Яков Михайлович.

Для руководства хозяйством решили создать Деловой совет. С мест стали выкрикивать фамилии кандидатов:

— Молоковских!

— Зеров!

— Суслов!

Это были самые уважаемые в округе труженики. Председателем Делового совета выбрали Петра Никитича Зерова.

Из зимовки расходились группами. Одни шли, бурно выражая свое ликование по поводу того, что только что совершилось. Другие плелись в молчаливом раздумьи.

Пирожков был уже далеко от зимовки, когда его нагнал знакомый капитан и, лукаво улыбаясь, спросил:

— Видать, ты в большевики собираешься записаться, что против своего сродника пошел?

— Это кого ты считаешь моим сродником? — заинтересовался Яков Михайлович. — Не Шанина ли?

— Его!

Глаза Пирожкова полыхнули гневом.

— Какой он сродник? Змея, а не человек. Нам с ним никогда по пути не было. Мы — бурлаки, он — богач. Пусть Василий ему посочувствует. От меня Осипу Ивановичу не ждать жалости…

У Якова Михайловича был брат Василий, тоже капитан. Но он отошел от своей среды, породнился с богачами Орла. «Выгодный» брак брата не вызывал восторга у Якова Михайловича. К помощи и содействию своих «сродников» он никогда не прибегал. Сам, собственными руками устраивал свою нелегкую жизнь. Все доставалось ему с неимоверными усилиями. Сколько лет бился с нуждой, сколько труда затратил, чтобы иметь свой угол. Женился на односельчанке Оне Падучевой в 1900 году, а только через десять лет поставил себе домик на Запольной улице…

— Мы — бурлаки, они — богачи, — отвечал Пирожков тем, кто кивал на его «сродников».

Эту линию он строго проводил всегда. Мало кто из старых капитанов держал себя так независимо и непримиримо в отношениях с судовладельцами, как капитан Пирожков. И в тот решающий час, когда вступал в действие ленинский декрет о национализации флота, Яков Михайлович был с теми, кто стоял на стороне большевиков, против эксплуататоров.

Окрыленным, помолодевшим пришел он тогда домой. Рассказал жене Анисье Васильевне, как прошло собрание, а потом заявил:

— Буду собираться в дорогу. Нужно съездить в Чердынь и забрать у Клыкова флот загодя, чтобы можно было его подготовить к навигации.

— Что-то не хочется отпускать тебя одного, — взмолилась Анисья Васильевна. — Взял бы кого-нибудь с собой.

— Я так и думаю! — успокоил ее Яков Михайлович… — Один ничего не сделаю.

Утром он сходил к Григорию Андреевичу Молоковских, который плавал на пароходе «Товарищ» лоцманом.

— Пришел к тебе, Андреевич, вот с каким делом, — стал выкладывать Пирожков. — На собрании ты был, про декрет слышал. Знаешь, что надо забирать флот у хозяев. Только кто его у Клыкова отберет? Людей-то он разогнал. А что если мы с тобой отправимся в Чердынь? Придем, о ремонте похлопочем. Весна-то не за горами.

— Мысль у тебя верная, Яков Михайлович, — поддержал лоцман. — Самим теперь нужно беспокоиться за суда. Были хозяева, да сплыли…

— Отремонтируем флот и поведем его в Пермь. Там скажут, где работать, — продолжал Пирожков.

— Это уже само собой.

Договорились, что задерживаться дома не будут.

На следующий день с зарей Яков Михайлович и Григорий Андреевич усаживались в розвальни. Стоял трескучий мороз. Путь предстояло проделать немалый — сто с лишним верст. Анисья Васильевна предлагала переждать день-два, пока погода станет мягче. Но их ничего не могло удержать.

Первую остановку сделали в Мошево. Попили чаю и снова пустились в дорогу. В Татарской зимой издавна все останавливались на ночевку, но Пирожков и его спутник передохнули здесь всего часа три и отправились дальше на Губдор.

— Гони в Чердынь! — торопили они возчика.

В районе Рябинино переехали через застывшую Вишеру. Когда миновали село Серегово, показалась Чердынь. Но в городе даже не останавливались. Возчику предложили ехать прямо к Москаицо. Быстро миновали северную окраину Чердыни, расположенные на берегу многочисленные склады Алина, Черных и других именитых местных купцов.

Вот уже и Москаицо. Сразу бросилось в глаза, что затон выглядит мертвым. Пароходы и баржи стоят засыпанные снегом. Вокруг безмолвная тишина. Только караульщик уныло бродит по протоптанным между судами дорожкам.

Увидели эту картину Пирожков и Молоковских, и у обоих заныло сердце. Через месяц, самое большее полтора, должна открыться навигация, а на судах еще не начинали ремонта.

«Как же быть? — думал Яков Михайлович. — Советской власти флот понадобится с начала весны. Совесть не будет спокойна, если суда задержатся в затоне… Нужно собрать людей и взяться с ними за ремонт».

Не отдохнув по-настоящему, Пирожков и Молоковских в тот же день навестили в Чердыни знакомых водников, рассказали им про ленинский декрет о национализации флота. Это сообщение вызвало у всех большую радость. Каждый выразил готовность немедленно приняться за работу по подготовке флота к навигации,

От слов сразу же приступили к делу. Трудились по 10 часов в сутки, денег не получали, недоедали, но не опускали рук, верили — все устроится.

О работах в Москаицо узнали в доме Клыкова. Какой там поднялся переполох! Но теперь бывшие были уже не те. Главе семьи самому Клыкову очень хотелось поехать в затон посмотреть, что там делается без него. Неровной походкой шагал он по своим комнатам и все думал. Да так и не решился поехать. Посовещавшись с сыном, он отправил в Москаицо с прислугой папку, в которой находились судовые документы: «Вручить Пирожкову и взять у него расписку!» — наказал он прислуге.

Рассматривать бумаги было некогда. Поэтому Пирожков так и написал в своей расписке: «Разные бумаги и судовые свидетельства на имя Ивана Николаевича Клыкова получил Пирожков». Чохом принял. Лишь через несколько дней стал разбирать. Среди документов он встретил большой плотный лист. «Что бы это могло быть, какая-нибудь купчая?» — подумал Яков Михайлович и прочел: «Полис». Это был документ, выданный страховым обществом «Россия». В «полисе» указывалось, что 15 июня 1917 года общество приняло на страх «от господина Ивана Николаевича Клыкова принадлежащий ему буксирный пароход «Товарищ», мощностью 70 лошадиных сил, в железном корпусе с колесами системы Моргана». Пароход, построенный в 1898 году, был застрахован в семьдесят тысяч рублей. Дальше было написано, что общество «не ответствует вовсе за убытки от военных действий и всякого рода народных волнений».

— Страхователи как в воду глядели, — усмехнулся Яков Михайлович.

Работы по ремонту судов продвигались быстро. Еще до ледохода успели все сделать.

В солнечный апрельский день Пирожков распорядился поднять на мачте «Товарища» красный флаг. По случаю такого события на пароходе и на берегу собралось много водников. С волнением смотрели все, как Яков Михайлович вместе с лоцманом Молоковских впервые поднимали на судне советский флаг. Старый лоцман даже прослезился.

— Ровно хмелью прошибает. Так хорошо. Так хорошо, — приговаривал он. — Шутка ли в деле, открывать будем навигацию без хозяев…

Как только по Колве прошел лед и открылся выход на Каму, вся флотилия двинулась вниз по реке, к Перми.

«Товарища» поставили на линию Сайгатка — Галево — Сайгатка. Яков Михайлович хорошо знал этот участок Камы. Здесь ему довелось некоторое время плавать в 1917 году. У Клыкова тогда имелся договор с Воткинским заводом, и по этому договору «Товарищ» возил древесину из Сайгатки, где находилась лесная пристань, в Галево на перевалочную базу завода. Когда в Пермском управлении водного транспорта решали, где использовать пароход «Товарищ» в навигацию 1918 года, Пирожков и предложил отправить судно для обслуживания Воткинского завода.

Команда сразу втянулась в работу. Ежедневно пароход уводил из Сайгатки груженую баржу, а из Галево доставлял обратно порожнюю. Тридцать километров проходили вверх, тридцать — вниз по течению. «Карусель», — шутя говорил Яков Михайлович.

Работа спорилась. При Клыкове хозяйский сын почти не слезал с парохода и все время торопил, чтобы быстрее буксировали баржи, однако судно не всегда совершало в течение дня полный оборот. Теперь же успевали. Другое настроение было у всех. Работали не на Клыкова, а на себя, для своего советского государства.

Но жизнь была неспокойной. Почти каждый день поступали вести о контрреволюционных выступлениях против Советской власти. Особенно тревожно стало в июне. В стране началась гражданская война. Против молодой Советской республики выступили интервенты, поддержанные внутренней контрреволюцией.

События развертывались со стремительной быстротой. Еще недавно фронт был на Волге, а вот уже и Кама стала ареной жестоких сражений. «Скоро и мы окажемся у самого фронта, — думал в те дни Пирожков. — Что ж, постоим за Советскую власть. «Товарищ» — хороший ходок. На таком только и воевать…»

Когда капитан поделился своими думами с командой, все дружно его поддержали.

— Мы, Яков Михайлович, знаем друг друга, и в беде вместе будем до конца, — заявил всеми уважаемый Григорий Андреевич Молоковских.

Настроение у команды было бодрое. Кто-то даже крикнул: «В воде не потонем, и в огне не сгорим…»

— Спасибо, друзья, — произнес с волнением Яков Михайлович. — Верю, не уроним свою честь.

Председатель судового комитета профсоюза зачитал письмо, с которым Пермский комитет водников обратился ко всем судовым комитетам, В письме говорилось:

«Сознавая серьезность настоящего момента для защиты завоеваний пролетариата, освободившегося от политического и экономического рабства, необходимо ввести обучение военному искусству, чтобы дать должный отпор озверевшей буржуазии и ее приспешникам, дерзнувшим снова закабалить рабочих, трудовое крестьянство и нас бурлаков в когти капитала, рабства, тьмы и невежества…»

— Кто желает научиться владеть оружием? — спросил председатель судового комитета.

— Все!..

Команда парохода «Товарищ» состояла из исконных водников: штурвальные и матросы были уроженцами Орла, масленщики и кочегары выросли в старинном заводском поселке Пожве. Для них Кама, советская Кама, стала дороже жизни, и они готовы были защищать каждую пядь своей родной реки от белогвардейских полчищ.

За власть Советов

Вскоре пробил час, когда обстоятельства потребовали от команды выступить на линию огня.

В один из первых дней августа, когда «Товарищ» стоял у пристани Галево, ночью с берега донеслась стрельба, а далеко на горизонте заполыхало багровое зарево. Через несколько часов стало известно, что в поселке Воткинского завода контрреволюционные элементы, возглавленные эсерами, выступили против Советской власти.

Задерживаться в районе Галево было нельзя.

Только куда держать путь? Связи с Пермью не было. Приходилось самим принимать решение, как быстрее соединиться с основной массой работников флота, чтобы можно было активно помогать Красной Армии. Стали прикидывать: до Перми далеко, около 300 верст, гораздо ближе, меньше 100 верст, находился Сарапул.

— Мы теперь в Сарапуле очень нужны, — объяснил Пирожков команде. — Вот что пишут газеты. Почитайте.

Он развернул номер сарапульской газеты «Труженик» за 24 июля и показал оперативную сводку, которая была опубликована на первой полосе. В сводке сообщалось: Мензелинский отряд ведет глубокую разведку; в село Николо-Березовка прибывают новые отряды Второй армии; отряд Камбарского завода охраняет линию Екатеринбург — Казань…

— Теперь сами можете представить, какое там положение. Все эти места знакомы каждому из нас…

Посоветовавшись с командой, Пирожков распорядился отвалить от пристани и идти в Сарапул.

У села Гольяны увидели вооруженную банду. С берега подавали пароходу знаки пришвартоваться. Долго размышлять не пришлось.

— Вперед, до полного!.. Работать на все отсечки!.. — крикнул Яков Михайлович через переговорную трубу в машинное отделение.

На пароход посыпался град пуль. Стреляли из винтовок. Потом застрекотал пулемет. Пули в нескольких местах пробили надстройку.

Первое боевое испытание команда выдержала с честью. Никто не дрогнул. Яков Михайлович умело вел судно. Искусно маневрируя, он благополучно вывел пароход из зоны обстрела.

В Сарапуле команда «Товарища» узнала, что между Гольянами и Галево к Каме пробились отряды из офицеров, меньшевиков и эсеров, организовавших антисоветские мятежи в Ижевске и Воткинске.

Линия фронта проходила недалеко от Сарапула и это чувствовалось в городе. По улицам патрулировали вооруженные рабочие и красноармейцы. Всюду были развешаны объявления и воззвания Чрезвычайного военно-революционного комитета, созданного для подавления контрреволюции.

Штурвальный Иван Петрович Соколов достал на пристани воззвание, которое и зачитали вслух на палубе.

«Товарищи! Социалистическое отечество в опасности! — говорилось в воззвании. — Смертельная опасность грозит Советской России. Грозной тучей надвинулись враги свободного трудового народа, железным кольцом окружили они нас. Красновы, Дутовы, Семеновы давно проливают рабочую кровь, на помощь им предательски выступили чехословацкие легионы в союзе с заграничными банкирами. Монархисты, кадеты, эсеры, меньшевики, белогвардейцы, англо-французы — все объединились в безумном озлоблении и кровавой войной пошли на Советскую республику.

Подкуп, предательство, подлог — ничем не брезгуют враги трудового народа.

Уже заняты огромная область Приуралья и Приволжья — Самара, Уфа, Симбирск, Казань, Екатеринбург в руках наемников англо-французского империализма.

Преступные банды двигаются к Вятке и Перми…»

— Ух, сволочи, уже и на Пермь прут, — выругался один из матросов.

— Замолчи! Не мешай!..

И все продолжали внимательно слушать.

«..Преступные банды двигаются к Вятке и Перми, чтобы и здесь смести власть бедноты. Плетка белогвардейца уже нависла над спинами рабочих этих губерний.

В связи с грозной опасностью нашествия создан чрезвычайный военно-революционный комитет города Сарапула и его уезда.

Рабочие и крестьяне! Сплотитесь и окажите поддержку военно-революционному комитету, который будет беспощадно подавлять выступления контрреволюционеров.

Все к оружию, товарищи!»

Суровые слова воззвания дошли до сердца каждого члена команды. Матросы и штурвальные, кочегары и масленщики — все, кто находился на пароходе, готовы были немедленно встать на защиту Советской власти, и заговорили требовательно:

— Иди, капитан, договаривайся, чтобы нас отправили на фронт. Не хотим стоять у берега!

— Уже ходил к коменданту, — ответил Пирожков. — Обещают поставить на серьезное дело.

По распоряжению местных властей «Товарищ» был выделен для перевозки подкреплений и боеприпасов в прифронтовые районы Прикамья. В течение одного дня судно приняло боевой вид. Рабочие Симонихинского затона вместе с командой обшили штурвальную рубку второй стенкой и засыпали ее песком. На средней палубе в несколько рядов уложили мешки с песком и между ними устроили гнезда для пулеметов.

Ходить приходилось большей частью ночью, с погашенными огнями. Берега, скрытые во тьме, бывали неспокойными, по ним рыскали банды. Не раз случалось, что из лесных чащоб палили по пароходу, и тогда с «Товарища» давали в ответ пулеметные очереди. И снова только и слышно было, как колеса парохода шлепают по воде.

Близость фронта ощущалась с каждым днем все сильнее и сильнее. 8 августа по постановлению чрезвычайного военно-революционного комитета Сарапул и уезд были объявлены на военном положении, а еще через три дня комитет ввиду ряда контрреволюционных выступлений и близости фронта объявил Сарапул на осадном положении.

Над городом нависла серьезная угроза. Началась эвакуация.

Ночью 23 августа из Сарапула двинулась вниз по Каме целая флотилия, состоявшая из 56 пассажирских и буксирных судов. Эти пароходы по распоряжению штаба Второй армии Восточного фронта эвакуировались на Вятку.

На Средней Каме остались считанные суда. Среди них — «Товарищ» и «Зоя», которые продолжали выполнять задания военного командования.

Дни и ночи у Пирожкова были заполнены до края. Он даже перестал заходить к себе в каюту и находился то в штурвальной рубке, то на палубе. Лишь на час-два удавалось забыться в коротком, тревожном сне.

Большое удовлетворение доставляли ему беседы с красными бойцами, которых перевозил «Товарищ». Из каких только мест не встречались люди! Были среди них уроженцы Перми, Осы, Сарапула, Воткинска, Камбарки, Елабуги и других знакомых и незнакомых мест. И все они, несмотря на трудности, которые переживала тогда страна, верили в победу революции.

В один из рейсов, когда пароход перевозил большую группу бойцов Елабужского отряда коммунаров, Пирожков неожиданно встретился с Егором Михайловичем Федоровым. Бывший механик стал военным комиссаром. Одет он был в кожаную куртку, на фуражке алела пятиконечная звезда, на поясе в деревянной кобуре висел маузер.

— Яков Михайлович! — воскликнул он, увидев капитана, и бросился к нему.

— Егор! Какими судьбами!

О многом рассказал Федоров своему другу, пока пароход следовал к месту назначения.

— Родом-то я с Оки, муромский, — не торопясь говорил он, сидя с Пирожковым в штурвальной рубке. — Плавал там на пароходе. Потом пришлось перекочевать на Дон, а оттуда на Каму — жандармы не давали покоя. Все преследовали как большевика…

При слове «большевик» Яков Михайлович насторожился. Припомнились догадки, которые приходили на ум раньше, и он спросил:

— Дело давнее, Егор, скажи, ты ведь и тогда, на «Буром медведе», не иначе, как из политических был, по-теперешнему партийный. Я догадывался. Только все не было удобного момента, чтобы спросить… По простоте своей полагал, говорить об этом неловко…

Федоров улыбнулся:

— Да, в партии большевиков я уже несколько лет, еще до войны вступил, в 1912 году. Здорово доставалось. Тюрьму попробовал. А сразу же после Февральской революции оставил «Бурого медведя» и отправился к себе на родину. Из Мурома в Петроград поехал. Штурмовал Зимний дворец. А самое главное, видел и слушал Владимира Ильича Ленина…

— Самого Ленина! — удивился Яков Михайлович. — Это действительно дело. И как он? Что за человек? Что говорил?

Один вопрос посыпался за другим. Федоров долго рассказывал о Ленине, о своей жизни, расспрашивал Пирожкова о его делах.

Потом он как-то по-особенному тепло сказал:

— Рад за тебя, Яков Михайлович. От всей души рад. Я много раз убеждался, что ты не врос в старый режим, стремишься к свободной жизни, и верил — обязательно будешь с нами, большевиками. И вот встретил тебя в самом пекле, когда решается судьба Советской власти. Правильно ты поступаешь.

В это время в штурвальную рубку зашло несколько членов команды. Слово за слово, и они включились в беседу. Всех интересовало положение на фронтах.

— Трудно, видать, приходится Красной Армии? — спросил один из штурвальных у Федорова.

— Да, положение не из легких…

Егор Михайлович вынул из планшетной сумки карту, разложил ее на столике и стал водить карандашом по извилистым линиям.

— Россия, вон какая она, — сказал Федоров, — а всюду фронты. Посмотрите, вот Волга, а вот Кама. Неспроста потянулась сюда белогвардейская свора. По этим рекам перевозят сибирский хлеб, бакинскую нефть… А коль белогвардейцам удалось перерезать Волгу, лишились, значит, нефти. Продовольствие из Сибири сейчас тоже не идет. Вот поэтому нам необходимо во что бы то ни стало освободить Волгу и Каму. Иначе голод. Сами понимаете…

Федоров на минуту остановился. Окинул всех пристальным взглядом и с улыбкой сказал:

— Только падать духом не следует — положение скоро улучшится. На Волге начала действовать красная военная флотилия. Она уже выступила в поход на Казань. Флотилия ударит с Казани, а мы — отсюда, и вместе очистим Каму.

Беседа с комиссаром Федоровым воодушевила всех, и уже не такими страшными казались берега.

Пароход шел повышенной скоростью. Корпус так и содрогался от напряженной работы машины. Примостившись на корме, бойцы отряда пели:

Мы наш, мы новый мир построим:

Кто был ничем, тот станет всем!..

В пункте высадки отряда последним с парохода сходил комиссар Федоров. Крепко, по-мужски обняв Пирожкова, он с привычной живостью сказал:

— Не говорю «прощай», а «до свиданья». Кончится война, должны увидеться..

К концу августа в Прикамье сложилась такая обстановка: суда, которые базировались в Перми, принимали участие в боях на участке Оса — Галево; Нижняя Кама почти от места впадения Вятки и дальше до Волги была захвачена белогвардейцами; на Средней Каме они ворвались в Сарапул; вражеские полчища топтали берега Белой. Все пароходы, которые находились в ведении советских военных властей и плавали ниже Сарапула, оказались зажатыми на небольшом участке Тихие горы — Соколки.

7 сентября «Товарищ» принял в Набережных челнах на борт свыше ста красноармейцев. Их надо было доставить в Смыловку для десантной операции. Отряд имел задание до подхода других частей удержаться на участке, где в Каму впадает Вятка.

— Прийти на место необходимо ночью. Высаживаться будем без шума, — объяснил командир отряда задачу.

Как уже установилось на пароходе, получив приказ — отправиться в рейс, Пирожков, не задерживаясь, прошел в рубку и занял свое место. Рядом с ним примостились лоцманы Григорий Андреевич Молоковских и Дмитрий Васильвич Ключарев.

Внимательно вглядывались судоводители то в берега, то в реку. Вот пароход миновал село Бетьки. На двадцатом километре показалась Елабуга с «Чертовым городищем» — древней круглой башней на высоком берегу. Затем мелькнули постройки Святого Ключа. А там дальше выплыл Сентяк. До цели было уже недалеко.

И в это время на Каме начал расстилаться туман. С каждой минутой он становился плотнее. Вскоре потерялись ориентиры. Река как бы слилась с берегом…

На пароходе отдали якорь и стали ожидать, пока туман рассеется.

Томительно прошел час, другой, а туманное покрывало, окутавшее реку, рассеивалось очень медленно. Больше стоять было нельзя. Надо было выполнять задание, и пароход тихо поплыл дальше.

Вот-вот должны быть Сокольи горы. Здесь Кама справа принимает Вятку. Яков Михайлович стоял на мостике и раздумывал: «В ста верстах отсюда, в Вятских Полянах, находятся суда, эвакуированные со Средней Камы. Там Советская власть, а здесь враг напирает со всех сторон. Скорее бы разгромить подлую контру…»

Мысли нарушил орудийный выстрел. Затем раздался второй, третий… Снаряды разрывались на развилке водных дорог, в том месте, где плыл пароход «Товарищ».

— Попали в засаду… — сквозь шум и грохот услышал Пирожков голос командира отряда.

Сразу же прозвучала боевая тревога.

По пароходу палили с военных кораблей. Снопы пламени, которые выбрасывали из своих жерл орудия, летели с середины реки. Но сколько их, вражеских судов?

Сквозь пелену тумана засекали каждую огневую точку. По вспышкам насчитали семь судов противника.

Один против семи. На «Товарище» не было орудий. Перевес явно на стороне врага. Однако бой приняли.

Вражеские суда с каждой минутой усиливали огонь. Снаряды рвались вблизи парохода, поднимая столбы воды и песка. Один снаряд угодил в корпус, появились раненые.

— Спускайтесь вниз и устраивайте раненых! — крикнул капитан лоцманам, — я один постою у штурвала…

Вот еще один снаряд потряс пароход. Загорелась надстройка. Языки огня рвались кверху. Члены команды и красноармейцы быстро стали взламывать деревянную обшивку, засыпать огонь песком и заливать водой.

Положение парохода, однако, было уже безнадежным. Через пробоину в корпусе врывалась вода, и кормовая часть судна стала погружаться.

«Нужно добраться до берега. Там отряд сможет действовать — свободно…» — решил Яков Михайлович. Вдруг он почувствовал, что ему обожгло пальцы на правой руке. Острая боль пронзила ногу. Сразу мучительно заныло все тело. Во рту пересохло. Кровь бешено стучала в висках. Поворачивать огромное, в человеческий рост штурвальное колесо становилось все труднее.

Превозмогая боль, Пирожков повел судно к берегу. Через разбитые стекла в рубку дул холодный осенний ветер, но пот с лица катился градом. Наконец израненный пароход коснулся песчаного откоса. Красноармейцы сбросили на сушу вооружение и один за другим стали спрыгивать с парохода.

Как раз в это время один из снарядов угодил в штурвальную рубку. Огненный ком ударил в глаза Пирожкову. Все вокруг сразу померкло. По щекам потекла теплая слизь. Показалось, будто тысячи игл вонзились в тело. Начала тлеть одежда. Он попытался выбраться из-под обломков, но потерял сознание.

— Капитан убит! — крикнул кто-то из команды.

Два матроса мигом бросились наверх, где была рубка, бережно взяли героя-капитана на руки и вынесли на берег.

Случилось это в шесть часов утра 8 сентября 1918 года напротив села Соколки.

Не слышал Пирожков прощальных слов благодарности, с которыми к нему обращался командир отряда, не видел он, как один из красноармейцев под дождем осколков, которые продолжали сыпаться на полузатонувший пароход, забрался на флагшток и снял красный флаг, чтобы враг не осквернил…

Жизнь капитана оказалась в большой опасности.

Однако Яков Михайлович переборол смерть. Не смогла она одолеть героя, который вывел изуродованный пароход из огненного ада и дал красноармейскому отряду возможность сойти на сушу и продолжать борьбу с врагами Советской власти.

Тяжелораненого, ослепшего капитана члены команды уложили в шлюпку.

— Скорей, скорей везите его, — торопил их сельский фельдшер, который делал перевязку.

С большим риском Пирожкова доставили в город Чистополь, который кишел белогвардейцами. Тайно устроили в больницу, и только здесь он пришел в себя. На глазах Яков Михайлович нащупал повязку. Потрогал ноги. Целы. Руки действуют. Только боль во всем теле и ничего не видно.

— Что со мной? Где я? — стал он взывать, не зная к кому.

К койке подошел врач.

— Лежите спокойно.

— Скажите, что со мной? — упрашивал Яков Михайлович.

— Вы ранены и находитесь в больнице.

— Где?

— В Чистополе…

Долго он не мог вспомнить, что с ним случилось. Лишь постепенно в памяти восстанавливалась картина боя у Сокольих гор. Артиллерийский огонь… Пароход горит… Воспоминания обрывались на моменте, когда красноармейцы выскакивали на берег…

Куда же девались члены команды? Почему он один? Как хотелось, чтобы кто-нибудь из родных или знакомых был около него.

О самом страшном несчастье, которое на него обрушилось, Яков Михайлович узнал через несколько дней, когда стали менять повязку на глазах. Сестра осторожно сняла бинт. Но вокруг стояла непроницаемая тьма…

Еще не веря себе, он потрогал руками глазницы и застонал от нестерпимой боли.

— Скажите, что с моими глазами?

— Их нет. Вытекли, — услышал он страшный ответ.

В бессилье заскрипел зубами. Забыл о боли, обо всем на свете. Мозг сверлила одна-единственная мысль — о вечной слепоте.

Как дальше жить? Вся его радость заключалась в том, чтобы водить по рекам караваны судов, продолжать дело отца, деда, прадеда, всех Пирожковых. А теперь… Какой же из него, незрячего, судоводитель?..

Но нет! Нельзя сгибаться перед несчастьем. В фронтовой обстановке следовало всего ожидать. Тяжело лишиться глаз — это верно. Но ведь он живет, он знает, за что боролся, и он еще поборется!

Родные больных, которые лежали в одной палате с Пирожковым, передавали, что делается на белом свете. На четырнадцатый день пребывания в больнице Яков Михайлович с радостью узнал: белогвардейцы в панике бежали из Чистополя. Бежали по всем дорогам, не оглядываясь.

Вверх по Каме поднималась Волжская красная военная флотилия. Ее вел Николай Григорьевич Маркин, бывший балтийский моряк, организатор и комиссар флотилии.

«Правду говорил Федоров, что с Волги красная флотилия ударит на белых и будет освобождать Каму», — вспомнил Яков Михайлович разговор со своим другом.

Белогвардейские полчища не выдерживали натиска советских моряков, которые действовали в тесном взаимодействии с частями Красной Армии. В течение нескольких дней были освобождены Елабуга, Тихие Горы, Набережные Челны.

А потом в больницу пришла горькая весть о гибели Маркина в бою под Пьяным Бором. Принесли эту весть раненые моряки, которые до эвакуации в госпиталь были помещены в больницу.

Пьяный Бор являлся для противника ключом к реке Белой, по которой можно было поддерживать связь с Уфой, где находилось «правительство» эсеровской «учредилки». Командование белых поставило перед своей флотилией задачу любой ценой задержаться у Пьяного Бора. Здесь враг сосредоточил также сухопутные части, артиллерию. Когда красная флотилия подошла к Пьяному Бору, Маркин на пароходе «Ваня-коммунист» отправился обследовать плес и установить силы противника. Но белогвардейцы заметили советский флагманский корабль. Замаскированные на берегу орудия открыли по нему огонь. «Ваня-коммунист» загорелся. Затем из-за острова появились шесть вражеских военных кораблей. Они создали такую плотную огневую завесу, что суда красной флотилии не могли пробиться к «Ване-коммунисту». Горящий флагман один мужественно отбивался от врага.

До самой последней минуты Маркин руководил на корабле боем. Когда был убит комендор, он занял его место у орудия. Но силы были слишком неравны. Вокруг бушевало пламя. Каждую секунду на «Ване-коммунисте» могли взорваться боеприпасы. Маркин отдал экипажу приказ оставить судно.

Один из матросов, отплывая от корабля, спросил:

— А ты, комиссар, почему не уходишь?

Маркин только молча посмотрел на него. Через несколько минут раздался оглушительный взрыв, и корабля вместе с комиссаром не стало.

— Такой человек! Такой человек! — не переставал восхищаться Пирожков, слушая рассказы раненых с «Вани-коммуниста» о храбрости комиссара Маркина.

Яков Михайлович ни перед кем в больнице не открывался — кто он и откуда, выдавал себя за матроса с буксирного парохода, а перед моряками не выдержал — рассказал им о «Товарище» и о сражении возле Сокольих гор.

— Выходит, что и ты, папаша, вроде военной моряк? — спросили его.

— Военный или гражданский — не в этом дело, — ответил Пирожков, — только и мы, камские бурлаки, постоять за Советскую власть умеем.

Разговоры теперь были для Пирожкова спасительным средством. Во время их не так сильно ощущалась тягость слепоты. Целыми днями он слушал, о чем между собой разговаривали больные.

Очень переживал Яков Михайлович, когда до больницы дошли слухи о зверствах белогвардейцев в Прикамье, о «барже смерти», которую они держали на плесе в Гольянах.

Свыше 700 партийных и советских работников, а также сочувствующих Советской власти загнали белогвардейцы в темные трюмы баржи. Попали туда и многие водники. Заключенные находились в невыносимых условиях. Днем и ночью в барже стоял мрак. Под сланью плескалась вода, обдавая всех сыростью. Со всех углов доносились стоны избитых и больных, а те, кто еще держались на ногах, бродили по темным и смрадным трюмам, словно живые тени. Все они были обречены на смерть. За двенадцать дней стоянки баржи в Гольянах белогвардейские палачи замучили более трехсот человек.

— Ни один из них не остался бы в живых, если бы не подоспела красная флотилия, — донеслось до слуха Якова Михайловича.

Это была правда. Белогвардейцы собирались расправиться со всеми узниками «баржи смерти», но помешали советские моряки. Когда при занятии Сарапула в октябре 1918 года в штабе флотилии узнали про «баржу смерти», там было принято решение совершить в Гольяны рейд и вызволить арестованных. План был смелый. Четыре миноносца, отправившиеся в Гольяны, выдали себя за отряд белогвардейского адмирала Старка, находившегося в Уфе. В целях маскировки на миноносце спустили красные флаги и подняли андреевские.

По прибытии в Гольяны миноносцы сразу направились к барже. Командир с головного миноносца заявил охране, что имеет из Уфы приказ доставить баржу на Белую. Никто из белых не усомнился в правдоподобности этого заявления. Храбрые моряки без единого выстрела увели баржу из-под самого носа белогвардейцев и вырвали из их лап 432 борца за власть Советов.

Жуткие рассказы о злодеяниях белогвардейцев не давали Якову Михайловичу покоя. Почти все Прикамье оказалось в руках врага. За несколько дней до нового 1919 года колчаковские войска захватили Пермь. Немного позже они ворвались в Орел. Пирожков часто думал о своем доме. Узнать бы, как там идут дела, как здоровье жены и детей.

А дома беспокоились о Якове Михайловиче. В августе 1918 года Анисья Васильевна получила из Сарапула письмо от мужа. После этого он как в воду канул. О его судьбе ходили разноречивые слухи: одни говорили, что Пирожков погиб при затоплении парохода, другие передавали, что его, тяжелораненого, захватили белогвардейцы. Проверить же эти слухи не было никакой возможности.

Анисья Васильевна несколько раз расспрашивала знакомых капитанов, где они встречали Якова Михайловича в последний раз. Потом узнала: в Орел доходят письма от капитана парохода «Зоя» Александра Ивановича Десятова. Пошла к Десятовым и попросила узнать в письмах о судьбе ее мужа. Долго не приходил ответ. Наконец в июле 1919 года долгожданное письмо пришло. Александр Иванович писал: «Нашел Якова Михайловича в Чистополе, четыре месяца лежал в больнице, сейчас живет в богадельне. Не видит глазами…»

К тому времени советские войска очистили от белогвардейской нечисти все Прикамье. Анисья Васильевна решила немедленно поехать в Чистополь и привезти мужа. Ей помогли получить проездной билет, посадили на пароход. Но доехала она только до Сарапула. Там узнала, что Яков Михайлович утром проследовал на пароходе в Пермь… Как только услышала это, немедленно бросилась искать пароход, чтобы во что бы то ни стало застать мужа в Перми и вместе с ним вернуться домой.

И вот она в Перми перед красивым особняком, принадлежавшим до революции пароходчику Мешкову. Теперь здесь управление водного транспорта. Сердце Анисьи Васильевны сильно стучало от волнения, когда она поднималась по лестнице. Где искать мужа? Кого спросить? Осмотрелась вокруг и вдруг видит: у окна стоит в раздумье какой-то мужчина с взлохмаченной бородой. Сразу узнала милые, дорогие черты и неудержимо бросилась к мужу…

Как он изменился! Она вглядывалась в него и глотала слезы, с трудом сдерживая рыдание. Похудел и постарел. Недавно ему исполнилось сорок четыре года, а седина уже посеребрила его виски и ниточками вплелась в бороду.

— Почему ты не писал? — переспрашивает она в который раз.

Яков Михайлович гладил ее маленькие руки и, ухмыляясь в бороду, говорил:

— Хотелось самому приехать. Без поводыря…

Несколько раз он пробовал шутить, но настоящей шутки не получалось. Анисья Васильевна хорошо понимала, что этими шутками он хочет смягчить то большое горе, которое навалилось на него и на всю семью.

В Орел выехали вместе.

Встретили Якова Михайловича сердечно не только родные, но и далекие знакомые. Несколько дней в доме не закрывались двери. Все расспрашивали его, рассказывали ему. Каждого он обнимал, проводил пальцами по лицу, как будто хотел припомнить знакомые черты.

Много разных новостей услышал он в те дни.

— Помнишь, Михайлыч, штурвального Владимирцева?

— Как же не помнить.

— Его уже нет в живых. Вместе с братьями Молоковских и еще с одним колчаковцы расстреляли. Всех на месте и зарыли. Потом уже наши перенесли их в братскую могилу на площадь.

— Жаль их. Хорошие люди были. Работяги.

— А про Шанина Осипа не говорили тебе?

— Еще не успели. А что с ним сталось?

— Сбежал с колчаковцами.

— Ну и черт с ним! — зло махнул рукой Пирожков. — Расскажите лучше, как работает флот.

— Сожгли разбойники в Левшино самые лучшие пароходы.

Еще по пути в Пермь Яков Михайлович слышал о злодеянии, совершенном колчаковцами в районе Левшино. Перед отступлением из Перми белогвардейцы загнали в устье Чусовой почти весь камский флот, затем выпустили в реку из береговых резервуаров несколько тысяч тонн нефтепродуктов и подожгли их. Горючая масса расплывалась по реке и охватывала суда пламенем. Двое суток горела Чусовая. В огне погибло свыше ста пассажирских, буксирных и стоечных судов.

Теперь еще раз, со всеми подробностями, рассказали Пирожкову о недавних событиях в Левшино. С помощью друзей он попытался восстановить в памяти названия погибших судов. Ведь каждый пароход, который плавал по Каме, ему довелось видеть не раз. Какие тут только пароходы не вспомнили! «Ливадию», «Каму», «Кунгур», «Ерша», «Мефодия», «Пермь», «Александра»… Названиям не было конца.

— Оставили Каму без флота, — горевал Яков Михайлович. — Наш, народный, был, поэтому супостаты и сожгли его. Сколько теперь сил понадобится, чтобы восстановить эти суда.

Такие большие потери, как Камское пароходство, не понесло в гражданской войне ни одно пароходство.

Когда Пирожкову рассказали, что команды «Василия», «Звениги» и других не дали колчаковцам погубить свои суда и, рискуя жизнью, увели их в верховья Камы, его охватила большая радость.

— Молодцы! Настоящие водники!..

Якова Михайловича не спрашивали, что он будет делать, став слепым. Сам всем говорил:

— Сидеть дома не буду. Пока живу, с Камой не расстанусь! Тридцать лет, до самой смерти, он не отступал от своего слова.

Род Пирожковых крепок

Каждый день можно было видеть в Орле, как Яков Михайлович Пирожков, в темных очках и с клюшкой в руках, шагает к пристани. Там он встречал пароходы. По гудку узнавал, какое судно. Не видя ничего и никого, он точно знал, кто работает на том или ином пароходе, безошибочно называл судоводителей по имени и отчеству, всех расспрашивал, во все вникал, давал советы.

Узнав о каком-нибудь непорядке в работе флота, Яков Михайлович не оставлял его без внимания. Если требовалось, он звонил руководящим работникам пароходства или же выезжал в Пермь, доказывал, настаивал и добивался устранения недостатков.

Как-то знакомые лоцманы рассказали ему, что на Костоватовской гряде появились отмели, которые мешают проводить плоты через этот участок. Однако путейцы не торопились разработать перекат. Яков Михайлович, как судоводитель, близко принял к сердцу слова лоцманов. Уточнив все сведения, он немедленно отправился на селектор, вызвал путейцев и передал им жалобу лоцманов. Досталось тогда нерадивым работникам. Через несколько дней на перекате были проведены необходимые работы.

Глубоко уважали камские водники Якова Михайловича Пирожкова. С годами установилась добрая традиция: все пароходы, которые следовали мимо Орла, давали приветственные гудки в честь героя-капитана.

В 1933 году буксирному пароходу «Алатырь», на котором Яков Михайлович когда-то плавал, было присвоено имя капитана Пирожкова.

Пирожкова всегда до глубины души радовали вести о тех грандиозных преобразованиях, которые совершались в стране в годы пятилеток.

Километрах в десяти от Орла, вверх по Каме, где теперь раскинулся город Березники, издавна прозябали небольшие населенные пункты: Дедюхино, Ленва, Чуртан и другие. Якову Михайловичу не раз приходилось бывать в них. В 1929 году здесь начали сооружать крупный химический комбинат. Появились многоэтажные жилые дома, а вместе с ними — хлебозавод, фабрика-кухня, больница, Дворец культуры. Все старые поселки в 1932 году были объединены в один город, который назвали Березники. Якову Михайловичу все время передавали подробности о развитии нового города, и ему ясно представлялись прямые улицы, большие каменные дома, электрические огни…

— Подумать только, какие чудесные дела творятся! — говорил он с восторгом.

Эти же слова он не один раз повторил, когда встретился со строителями Березников в доме отдыха Огурдино. В этом живописном прикамском уголке, славящемся своими сосновыми рощами, раньше находились дачи усольских купцов. После установления Советской власти дачи были превращены в дома отдыха для трудящихся.

Интересной была эта встреча. Строители попросили Пирожкова рассказать про гражданскую войну на Каме. С большим воодушевлением поведал он о героизме водников, защищавших вместе с частями Красной Армии Прикамье. Но про себя умолчал: только вскользь упомянул, что его ранило во время обстрела парохода «Товарищ».

Заканчивая беседу, он тогда сказал строителям:

— Как видите, товарищи, не напрасно пролили свою кровь. Жить при Советской власти — большое счастье. Это нужно всегда помнить.

Большой интерес вызывали у Якова Михайловича новые суда, которые прибывали на Каму. В 1934 году поступила первая пятерка новых пароходов: «Пятилетка», «Серп», «Красное Сормово», «Молот», «Камгэс» постройки Сормовского завода. Яков Михайлович подробно расспрашивал всех о конструкции этих пароходов.

Следом за «сормовичами» на Каму прибыли большие пассажирские теплоходы «Анри Барбюс», «Александр Невский». Они являлись тогда совершенством советской судостроительной техники. Все на них было электрифицировано, вплоть до управления движением судна.

Диковинкой были раньше на буксирном флоте и паровые штурвалы, служащие для перекладки руля, — они имелись только на единичных судах пароходных фирм. Начиная же с тридцатых годов в Камском пароходстве паровыми штурвалами стали оснащать все буксирные суда. Прослышав о новинке, Яков Михайлович решил сам проверить, как работает паровое рулевое устройство. Попросил провести его на пароход, нащупал штурвал, легко коснулся рукоятки колеса, и оно послушно повернулось.

Новая техника облегчала труд судовых команд, повышала производительность флота.

Труженики камского флота дружно подхватывали творческие начинания, направленные на максимальное использование провозной способности судов. И Яков Михайлович гордился, что среди ударников водного транспорта — славной гвардии труда— его сын Александр. С малых лет тот полюбил Каму — кормилицу всех Пирожковых, старательно учился отцовскому делу — судовождению; плавал на буксирных пароходах матросом, потом был рулевым, после этого его выдвинули в лоцманы. Одиннадцать лет проплавал Александр Яковлевич Пирожков лоцманом на пароходе «Немда», и на этом же пароходе стал капитаном, водил большегрузные составы.

При встречах с сыном отец подолгу рассказывал об особенностях камских плесов и перекатов. Правда, за годы Советской власти река сильно изменилась, появилось много таких ориентиров, которых Якову Михайловичу не приходилось в свое время видеть. Прикамье, как и вся советская земля, расцветало, становилось краше. Хорошела и Кама, приобретая новые очертания. На ее берегах вырастали новые города и поселки. Несмотря на это, богатый опыт и знания старого капитана помогали его сыну Александру и другим капитанам и штурманам лучше усвоить судоводительскую науку.

С первого дня Великой Отечественной войны Яков Михайлович, как и все, чувствовал острую тревогу за судьбу Отчизны. Он жадно прислушивался к сообщениям по радио, просил читать ему статьи о мужественной борьбе советских людей с ненавистным врагом. На фронте тогда были и многие камские водники. Ближе к переднему краю борьбы отправлялись суда с Камы.

Время от времени в Орел приходили вести о боевых делах водников Урала. Свой долг они выполняли храбро и мужественно.

Навсегда в историю Камского пароходства вошел подвиг команды грузового теплохода «Таджикия». Получив задание доставить с прифронтовой Волги на Каму груз, в котором нуждалась оборонная промышленность Урала, команда этого судна под водительством капитана Ивана Ивановича Рыбакова без колебания отправилась в опасный рейс. В пути на плесах теплоход подстерегали мины, с берега на судно обрушивалась артиллерия, с воздуха бомбили его самолеты. Теплоход получил более пятидесяти пробоин. Вспыхнул пожар. Выбиваясь из сил, команда гасила огонь и заделывала пробоины; теплоход ни на минуту не прекращал движения. Груз был доставлен к месту назначения.

Приходили и горестные вести. В районе Сталинграда погибли камские паротеплоходы «Александр Невский», «Нижволгострой», «Татария». Смертью храбрых пали многие камские водники.

Яков Михайлович в меру своих сил стремился помочь фронту. Еще чаще он стал бывать на пристани: интересовался продвижением грузов, подсказывал, требовал, он не терпел ни малейшей оплошности или неорганизованности. Немало тогда сделал Пирожков для улучшения организации транспортного обслуживания фронта. С головой ушел в это дело.

В одну военную осень руководители пристани Орел, сразу же после появления первой шуги, стали свертывать работу. Когда Яков Михайлович узнал об этом, он крепко поругал начальника пристани.

— Чего ты торопишься закрывать навигацию? Тебе же скоро шестьдесят лет, должен знать приметы. Кама всегда застывает при четвертом холоде, а сейчас только третий. Запомни, пароходы будут ходить до самых Октябрьских праздников. Время не стоит терять…

Слова умудренного жизнью человека сбылись. Каму сковало льдом в первой декаде ноября. Пристань проработала еще десять дней и за это время отправила и приняла много тонн различных грузов.

Всех случаев его активной помощи коллективу пароходства не перечесть.

Деятельным и неугомонным был Яков Михайлович и после войны. Старел годами, но духом оставался молодым.

За активное участие в производственной жизни министр речного флота в 1946 году наградил Якова Михайловича значком «Отличнику социалистического соревнования».

— Видишь, бабка, — говорил он жене, — старый конь борозды не портит. Даем еще пользу государству.

Большую радость пережил Пирожков в 1947 году, когда отмечалось столетие регулярного судоходства по Каме. В тот год Яков Михайлович, знаменитый капитан Пирожков, был награжден орденом Ленина.

Награды вручались в Перми, в оперном театре, на торжественном собрании водников Камского бассейна. Якова Михайловича усадили за столом президиума рядом со старейшим бакенщиком Степаном Васильевичем Власовым, который тоже был награжден орденом Ленина. В этой необычной обстановке они и познакомились.

Бакенщика Власова, с его длинной, как у патриарха, бородой, знали на Каме все. Когда пароход проходил мимо его поста, он торжественно помахивал флажками и по старинному русскому обычаю отвешивал поклоны товарищам по работе. Не было случая, чтобы он не вышел навстречу пароходам. Шестьдесят с лишним лет проработал Степан Васильевич на водных путях.

— Я из деревни Камской, голицынской когда-то была. Слышал? — осведомлялся он у Якова Михайловича.

— Как не знать… А у нас, в Орле, были строгановские владения.

Ветеранам камского флота было о чем поговорить. Якову Михайловичу пошел тогда восьмой десяток, Степану Васильевичу — девятый.

Когда зачитывали Указ о награждении и Яков Михайлович услышал свою фамилию, он торопливо поднялся с места. На лице заиграла улыбка. Подумал было: надо идти на голос и принять орден, но его придержали. К заслуженному капитану подошел депутат Верховного Совета СССР и, тепло пожав руку, вручил высокую награду.

Орден Ленина! Сколько хорошего было известно Якову Михайловичу о человеке, чьим именем назван этот орден. Но он не видел Ленина. Даже по портретам он не мог представить себе его внешность. А как бы хотелось!

Яков Михайлович бережно вынул из красной коробочки орден и стал по нему водить чуткими пальцами — потрогал серебристый профиль Ленина, золотые колосья.

Еще многое хотелось Пирожкову сделать для своей Отчизны. Он хорошо чувствовал жизнь. У него имелся богатый житейский и производственный опыт, которым он щедро делился со всеми.

Яков Михайлович мечтал быть свидетелем создания большой Камы. Как-то еще в тридцатые годы ему привелось встретиться с группой изыскателей, которые вели работу в зоне, где намечалось сооружение первого камского гидроузла. Они рассказали ему о решении Коммунистической партии и Советского правительства создать на Каме гидроузел с огромным водохранилищем. С того времени старый капитан не переставал думать о большой обновленной Каме.

Но годы брали свое. 4 апреля 1948 года этого неутомимого труженика и славного патриота не стало.

На могилу капитана Пирожкова со скромным памятником приходят его односельчане, водники из других мест Камы, пионеры. Всем одинаково дорога память об этом замечательном человеке.

Память о нем живет и в делах его потомков. Сын Якова Михайловича Александр, плававший капитаном, за долголетнюю и безупречную работу награжден орденом Ленина. Судоводителем стал и внук прославленного капитана Виталий, окончивший Пермское речное училище.

Яков Михайлович часто любил говорить:

— Крепок род Пирожковых. Еще много лет он послужит Каме.

Он не ошибся!

Content

Наум Дубилет
Капитан Пирожков

Родина камских судоводителей

По стопам отца

Хозяином флота стал народ

За власть Советов

Род Пирожковых крепок