Александр Горский

Охота на Лунина

© А.В. Горский, 2021

© «Центрполиграф», 2021

© Художественное оформление, «Центрполиграф», 2021

* * *

Глава 1,

в которой один мужчина попадает на тот свет, а другой в неприятности

Мужчина еще раз взглянул в глаза умирающему, затем настороженно обернулся и замер, прислушиваясь.

Его собака тоже застыла на месте, едва заметно подергивая хвостом от волнения. Не заметив ничего подозрительного, мужчина вновь повернулся к сидящему в кресле человеку.

— Вот и поговорили. — Человек в кресле попытался улыбнуться, но сил у него хватило лишь на то, чтобы уголки губ на мгновение дернулись вверх и тут же вновь опустились. — Достань… из кармана.

Короткое движение подбородка дало понять, что речь идет о нагрудном кармане. Наклонившись, мужчина потянул в сторону лацкан кардигана. Нож задел лишь самый край накладного кармана голубой рубашки поло, но постепенно расходящееся в стороны от лезвия темное пятно не давало уже возможности извлечь что-либо, не испачкав при этом руки в крови.

Перчатки! Тонкие латексные перчатки, вот что сейчас ему бы точно пригодилось. Но кто же знал, что все получится именно так. Мужчина вздохнул и достал из кармана умирающего сложенный вчетверо лист бумаги. Бумага уже почти полностью пропиталась кровью, отчего ее края слиплись между собой и никак не хотели разделяться. Собака, до этого достаточно спокойно наблюдавшая за всем происходящим, неожиданно насторожилась и, повернув голову к дому, оглушительно залаяла.

— Что там? — обернулся к ней мужчина.

Взглянув на своего хозяина, собака наклонила голову набок, после чего вновь повернулась к дому и угрожающе зарычала. В этот момент человек в кресле, к чьей неподвижности уже привыкли и мужчина, и его четвероногая напарница, нашел в себе силы для последнего в своей жизни движения правой руки. Вернее будет сказать, это были два движения. Первым он вскинул руку к груди, к тому самому месту, где из нее торчала рукоятка ножа, а вторым выдернул нож из раны. Алая, насыщенная кислородом кровь с силой выплеснулась наружу, обрызгав при этом отвлекшегося на собаку мужчину. От неожиданности он отскочил в сторону, задев стол, с которого тут же посыпались опрокинутые шахматные фигуры. Когда мужчина вновь взглянул на человека в кресле, то понял, что вместе с потоком крови наружу выплеснулась и едва теплившаяся в умирающем жизнь.

— Вот и поговорили, — пробормотал мужчина, разворачивая измазанный кровью лист бумаги.

Собака вновь зарычала. Мужчина хотел было обернуться, но резкие, наполненные страхом и злобой выкрики заставили его замереть на месте.

— Лежать! Лежать, я сказал! Мордой вниз!

— Замри! Не двигайся! Руки, покажи руки!

— Не дергай руками, тварь! На пол, я сказал!

Помедлив долю секунды, мужчина пришел к выводу, что не стоит пытаться обернуться к этим подающим столь противоречивые команды людям. Очень медленно, стараясь сделать так, чтобы ни у кого из них не появилась возможность превратно истолковать его действия, он развел руки в стороны, а затем поднял их чуть выше головы. Оскалив зубы, собака издала негромкий угрожающий рык.

— Рокси, сидеть, — скомандовал мужчина, после чего сам медленно опустился на колени.

* * *

Как и положено руководителю, знающему, что для решения текущих вопросов существуют подчиненные, начальник следственного управления по Среднегорской области генерал-майор Хованский дремал. Возможно, самому Хованскому данное утверждение показалось бы чрезмерным и оскорбительным, возможно, даже чрезмерно оскорбительным, а оскорблять представителей государственной власти, как известно, негоже, да и к тому же уголовно наказуемо. Посему представляется разумным несколько скорректировать изначальное утверждение и сформулировать его иначе. Дмитрий Романович, а именно так звали многоуважаемого генерала, пребывал в блаженном состоянии послеобеденной дремы. Он сидел с задумчивым выражением лица, уставившись в широкоформатный монитор своего компьютера. На мониторе застыло мгновение чужой, далекой от него жизни — бурное, бьющееся о скалистый берег море, пенные всплески, взметающиеся прямо в серое холодное небо, и одинокая птица, парящая в левом верхнем углу экрана и равнодушно взирающая на все это противостояние мокрого и холодного. Веки генерала были полуприкрыты, левая рука подпирала соответствующую ей щеку, а правая покоилась на коврике для компьютерной мыши, при этом указательный палец иногда постукивал по столу, то ли выбивая странную, абсолютно лишенную ритма мелодию, то ли подергиваясь из-за неконтролируемых мышечных сокращений.

Дверь кабинета негромко скрипнула. Светочка, секретарша Хованского, уже несколько раз предлагала смазать дверные петли, но Дмитрий Романович всякий раз отвечал категорическим отказом. Небольшой скрип солидности у кабинета не отнимет, а вот предупредить о появлении забывшего постучать посетителя сможет всегда. Вот и сейчас дверь еще не успела распахнуться и на треть, как веки хозяина кабинета устремились вверх, брови сурово сомкнулись, а нижняя челюсть выдвинулась на пару сантиметров вперед, придавая все вместе начальственному лицу еще более начальственное и озабоченное решением неотложных проблем выражение.

Вторгшаяся в кабинет Светочка проигнорировала возмущенно-вопросительный взгляд шефа и, выставив перед собой трубку городского телефона, стремительно пересекла пространство, отделяющее письменный стол Хованского от двери.

— У нас в Засольске массовое помешательство. — Она положила трубку на стол прямо перед Хованским. — Они Лунина собрались арестовывать. Говорят, за убийство.

— Светик, — Дмитрий Романович облегченно откинулся на спинку кресла и взглянул на секретаршу с покровительственной улыбкой, — когда ты так врываешься, я всякий раз думаю, что что-то случилось.

— То есть у вас лучшего сотрудника арестовывают, а вы полагаете, этого мало? — Светочка схватила со стола телефон и сунула его Хованскому в руку. — Вы послушайте, что они там несут.

— Во-первых, — улыбка на лице Хованского сделалась менее дружелюбной, — Лунин не может быть в Засольске, я его туда не посылал, во-вторых, следователей так просто не арестовывают, во всяком случае, без моего согласия.

— А в-третьих — поднесите телефон к уху, и узнаете много интересного и про «во-первых», и про «во-вторых», — бесцеремонно перебила шефа секретарша.

Дмитрий Романович обреченно вздохнул. Он знал, что спорить со Светочкой, особенно когда она настроена столь решительно, не имеет никакого смысла.

— Хованский. Я с кем говорю? — рявкнул он в трубку. — Лебедев? Ну давай, Лебедев, повествуй, что у вас там за горе.

После каждой произнесенной невидимым Лебедевым фразы лицо генерал-майора приобретало все более угрюмое выражение, пока окончательно не пришло в состояние готовности к метанию грома, молний и поднимающих бодрость духа у подчиненных непечатных выражений.

— Лебедев, ты идиот? — Очевидно, ответ уже был заложен в самом вопросе, так как, не дав возможности собеседнику высказаться, Хованский продолжил: — Ты сам себя сейчас слышал? Дай трубку Лунину. Почему он не может взять? Ах, пристегнут! Так отстегни!

В разговоре образовалась небольшая, очевидно технического характера, пауза.

— Сейчас разберемся.

Дмитрий Романович многозначительно подмигнул Светочке, давая понять, что ему, как опытному руководителю, по силам разрулить любую, даже столь необычную на первый взгляд ситуацию.

— Илюша, — оживился Хованский, услышав наконец в трубке голос подчиненного, — вот скажи мне, только честно, ты идиот?

Дмитрий Романович, отдавший службе в органах следствия без малого четыре десятка лет, точнее, успешно обменявший эти годы на генеральское звание, просторный кабинет и ряд других преимуществ, автоматически прилагавшихся к его должности, любил своих подчиненных, к которым относил не только сотрудников непосредственно областного следственного комитета, но и всех подчиненных ему районных управлений. Любил их он, как детей — в основном неумелых, порой ленивых и большей частью совершенно бестолковых. Как всякий любящий отец, он полагал, что на недостатки его домочадцев если кто и имеет право указывать, то исключительно он сам. Правом этим Дмитрий Романович пользовался достаточно широко и себя в выражении отцовских чувств никогда не сдерживал. При этом, по мнению самого Хованского, в общении с подчиненными он никогда не выходил за рамки приличий, а часто употребляемое им «идиот» было данью юношескому, почти забытому увлечению Достоевским. Что думали обо всем этом сами подчиненные, было никому не известно, ибо сотрудники следственного управления были в целом люди неглупые и о подобных вещах предпочитали вслух не рассуждать, откладывая такую возможность до момента выхода генерала на пенсию.

— Ты мне скажи, как ты вообще в Засольске оказался? — Хованский нетерпеливо оборвал забубнившую было трубку. — Я тебе такое дело доверил, можно сказать, выдающееся, а ты шляешься где ни попадя. Илюша! Мало того что ты Светусю разочаровать успел, — Хованский вновь подмигнул внезапно покрасневшей секретарше, — так ты теперь и меня разочаровываешь. С огнем играешь, Лунин!

— Так ведь серия же, — неуверенно пробормотал Лунин, чувствуя, что любой вариант ответа придется руководителю не по нраву.

— Серия! — яростно зашипел в ответ Хованский. — Ты давай там меньше языком трепи, не хватает, чтобы вся область про эту серию заговорила. Может, еще и серии нет никакой вовсе. Чего тебя в Засольск понесло? Ты уже оттуда одного вез — не довез. Теперь что, решил на месте от людей избавляться? Я, кстати, не понял, чего там этот малахольный мелет. Кого ты зарезал?

— Короленко, — Илья тяжело вздохнул и взглянул на нетерпеливо ерзающего на стуле Лебедева, — Ивана Андреевича.

— Мать моя женщина, — оторопело пробормотал Хованский. — Это что, тот, который писатель? Тот самый?

— Тот самый. — Второй вздох, вырвавшийся из груди Лунина, был еще более жалобным и протяжным.

— И что там, вот прям насмерть, сшить ничего нельзя? — быстро совладал с эмоциями генерал.

— Я сам тело обнаружил, — на этот раз ответ Лунина вздохом не сопровождался, — точнее, он у меня на руках умер.

— Ясно, — заключил Хованский, — ты обнаружил покойничка, а тебя обнаружили местные коллеги. Я правильно понял?

— Так точно! — приободренно рявкнул в ответ Илья.

— Да что ж ты орешь мне на ухо, — поморщился Дмитрий Романович. — Дай трубку этому идиоту, Лебедеву. Где он там, далеко?

— Так он рядом, по громкой связи вас слушает, — жизнерадостно сообщил Лунин.

— О как, — на мгновение смутился генерал-майор, — ты, Лебедев, у нас в области человек новый, так что привыкай, вписывайся, так сказать, в систему. Ежели я тебе вдруг что обидное сказал, обижаться не стоит, так как это, во-первых, не со зла, а во-вторых, все равно смысла нет на руководство обижаться, только нервные клетки себе попортишь и карьеру заодно. Все понял? Теперь ближе к делу. Даю вам полчаса на нежное прощание и оформление всех бумажек, если какие подписать надо. Чтобы через полчаса Лунин стартовал в сторону меня. Не надо мне возражать, Лебедев, у тебя еще возражалка не разработана, чтобы со мной спорить. Теперь ты, Лунин. Ты меня слышишь?

— Так точно, — молодцевато, но уже не столь оглушительно, как в прошлый раз, отозвался Илья.

— Это хорошо, — удовлетворенно кивнул Хованский, — после того как тебя из Засольска депортируют, у тебя будет четыре часа ровно, чтобы добраться до моего кабинета. Сколько у нас, два двадцать? Значит, к семи я тебя здесь жду. И только попробуй опоздать, я тебя сам в федеральный розыск объявлю. Уяснил?

— Уяснил, — безрадостно отозвался Лунин, очевидно решивший, что очередное громогласное «так точно» в данном случае будет неуместно.

— А ты, Лебедев, копии всех документов, какие есть по этому делу, в течение часа мне вышлешь, я посмотрю, что к чему. Все, мужчины, я с вами прощаюсь, — подытожил Дмитрий Романович и, нажав кнопку отключения, вернул телефон Светочке. — Знаешь, меня твой бывший не устает удивлять. Все люди как люди, а этот непременно во что-нибудь вляпается. То родню найдет бестолковую, то еще какие неприятности. Вы, кстати, как, вновь сходиться еще не надумали?

Светочка печально вздохнула, давая понять, что, к сожалению, в процессе схождения необходимо участие обоих фигурантов, после чего, плавно покачивая бедрами, молча направилась к выходу из кабинета. Проводив ее пристальным взглядом и дождавшись, когда дверь за секретаршей захлопнется, Хованский причмокнул губами.

— Эх, Илюша, такая женщина тебя любит, а ты ушами шлепаешь. Я бы и сам… — взглянув на стоящую на столе семейную фотографию, с которой за ним пристально наблюдала супруга и двое уже взрослых детей, Дмитрий Романович оборвал фразу на полуслове.

Лунин потер запястье на левой руке, на котором кольцо наручников было затянуто особенно сильно, и взглянул на сидящего напротив него Лебедева.

— Ну что, Степан Юрьевич, я поеду?

Не говоря ни слова, Лебедев угрюмо кивнул в ответ.

— Мне бы тогда документы вернуть, — попросил Лунин.

Лебедев вновь кивнул и протянул руку к телефону.

— Да, еще у меня телефон забрали и кошелек тоже, — напомнил Илья.

— Вернем, — отозвался наконец Лебедев.

— И Рокси.

— Что — Рокси? — непонимающе переспросил майор. — Кто это?

— Собака моя, болонка, — объяснил Лунин, — ее опера в отдел увезли еще до вашего приезда.

— Болонку? — Лебедев удивленно взглянул на Илью. — Болонка-то им зачем?

— Кто же их знает. — Лунин неуверенно пожал плечами. — Может, допрашивают?

Двадцать минут спустя Лунин стоял на крыльце свежевыкрашенного желто-коричневой краской трехэтажного здания следственного комитета. На самом деле следователи занимали только один, второй этаж старого особняка, построенного лет шестьдесят назад по проекту одного из питерских, или, как в те годы говорили, ленинградских, архитекторов и представлявшего собой уменьшенную и несколько упрощенную копию Смольного института благородных девиц. Весь нижний этаж здания занимало районное управление внутренних дел, а с высоты третьего за всеми происходящими у них под ногами событиями наблюдали сотрудники прокуратуры. В силу компактности расположения в одном здании, а также в силу компактности и удаленности от областного центра самого Засольска все три ведомства жили достаточно мирно, не отказываясь подставить дружеское плечо соседу в случае возникновения подобной необходимости. Илья подумал, что было бы логично, если бы в подвале здания размещался местный следственный изолятор. Оставалось неясным, куда в таком случае стоило бы пристроить районный суд. Задрав голову, Лунин устремил взгляд на закрывающую ему солнце обитую листовым железом крышу здания. Вот если в ней оборудовать мансарду…

— Вот ваши ключики от машины, — прервал архитектурно-планировочные потуги Лунина веселый мальчишеский голос.

Илья обернулся. Рядом с ним стоял совсем молодой человек в форме старшего лейтенанта полиции. Молодой человек улыбался широкой, добродушной улыбкой, которой могут улыбаться только молодые люди, еще верящие в свою способность сделать мир лучше, а заодно и в способность окружающего их мира измениться в лучшую сторону.

— Все ваши вещи я сложил на заднем сиденье, — отдав Лунину ключи, молодой человек сбежал вниз по ступеням, очевидно намереваясь проводить Илью до машины, — а собачка на переднем, она сама так захотела. Вы не беспокойтесь, собачке не напечет, я с ее стороны окно приспустил немного.

— Спасибо, — буркнул Лунин, которого улыбка молодого человека раздражала с каждой секундой все больше. Самым досадным было понимание того, что лейтенант ни в чем не виноват и, может быть, своей улыбкой пытается загладить все неудобства, которые были доставлены заезжему следователю за последние несколько часов. Почему-то от этого раздражение Лунина усиливалось.

Лунин, щелкнув брелоком сигнализации, остановился у водительской двери.

— Скажите, старлей, чему вы так улыбаетесь? Есть какой-то особенный повод?

Молодой человек на мгновение замешкался, улыбка на его лице дрогнула, но затем уголки губ расползлись еще дальше друг от друга.

— А вы обернитесь, — устремил он взгляд куда-то за плечо Лунина.

Почувствовав подвох, Илья отступил на полшага от лейтенанта и медленно повернул голову. Некоторое время он разглядывал пустынную улицу, растущие вдоль нее на противоположной стороне редкие клены, старое кованое ограждение, местами покосившееся и проржавевшее, за которым высились уже начавшие терять летнюю зелень тополя.

— И что в этом пейзаже вас радует?

— Осень же, — лейтенант изумленно посмотрел на Лунина, недоумевая, как такой, с виду не глупый, человек может не понимать столь очевидных вещей, — золотая осень! Красиво!

— Зима скоро, — хмуро отозвался Илья и, не попрощавшись с лейтенантом, забрался в машину.

Захлопнув дверь, он подумал, что поступил неправильно. В любом случае пройдет какое-то время, старший лейтенант станет капитаном, потом майором, улыбка на его красивом мужественном лице будет появляться все реже и реже, а потом, в один не очень прекрасный день, исчезнет окончательно. Вот только сейчас он, Лунин, внес свой маленький вклад в то, чтобы этот день наступил немного раньше.

Дремавшая на переднем сиденье Рокси громко зевнула, а затем бросилась на колени к хозяину, норовя добраться до его лица и лизнуть если уж не в нос, то хотя бы в подбородок. Кое-как успокоив болонку и возвратив ее на пассажирское сиденье, Илья завел двигатель и взглянул на часы. Два сорок пять. У него есть четыре часа пятнадцать минут на то, чтобы преодолеть триста с лишним километров и добраться до Среднегорска. А ведь потом еще надо будет тащиться по вечерним городским пробкам. Что же, значит, ехать надо будет быстро, максимально быстро.

Выезжая со стоянки, Илья бросил взгляд на крыльцо, на котором застыла худощавая фигура старшего лейтенанта. Огонек зажигалки на секунду осветил скрытое в тени лицо. Сейчас молодой человек не улыбался. Глубоко затянувшись, он выпустил серую длинную струю дыма в небо и закрыл глаза, наслаждаясь выдавшейся в разгар рабочего дня минутой одиночества и покоя. Лунину вдруг захотелось опустить стекло и крикнуть лейтенанту, что он прав, что осень, золотая осень — это действительно красиво, но побоялся, что это будет выглядеть глупо. Вместо этого Илья оторвал от руля правую руку и помахал застывшему на крыльце старлею. Но этого прощального, дружеского взмаха руки молодой человек не заметил. Он так и стоял, закрыв глаза, размышляя о том, что день выдался на редкость удачный и что, к сожалению, подобные удачные дни бывают не так часто.

Полюбовавшись семейным портретом, Хованский снял трубку с телефона внутренней связи и набрал короткий трехзначный номер.

— Зайди ко мне, — мрачно бросил он в трубку, — и доклад свой захвати, обсудим.

Десять минут спустя ставший еще более угрюмым Дмитрий Романович задумчиво перебирал лежавшие перед ним на столе листы бумаги.

— То есть ты полагаешь, — он взглянул на закончившего доклад полковника Изотова, одного из наиболее опытных сотрудников следственного управления, с которым был знаком уже более двадцати лет, — что нынешние убийства женщин — это серия и что эта серия копирует те убийства, которые были у нас в прошлом году?

— Именно, — кивнул Изотов.

— Ты понимаешь, что у нас тогда было задержание, по которому мы отчитались перед Москвой? — Хованский испытующе посмотрел на бесстрастное лицо полковника.

— Понимаю, — кивнул Изотов, — я даже понимаю, что ты, Дима (оставаясь вдвоем, он мог позволить себе обращаться к начальнику на «ты»), генеральские звезды именно за это дело получил.

— Ты уж не будь слишком понятливым, — нахмурился хозяин кабинета, — все хорошо в меру.

— А ведь, если не ошибаюсь, Лунин тогда подавал тебе докладную, в которой высказывал свои сомнения по поводу задержания.

— Проболтался, значит, — вздохнул Хованский, — я ведь говорил ему, чтобы языком не трепал.

— Да это не он, — сдержанно усмехнулся полковник, — это Светка. Она ж как раз в то время Лунина пирожками подкармливала. А под пирожки, сам понимаешь, любые секреты выведать можно.

— Ну, раз Светка, значит, все управление в курсе, — окончательно расстроился Дмитрий Романович.

— Все уже обо всем забыли, — попытался успокоить товарища Изотов, — к тому же совсем не факт, что убийства совершает тот же самый человек, что и год назад.

— Конечно, не факт, — постарался придать своему голосу убедительности Хованский. — Факт как раз в обратном. Тот человек был задержан, а затем погиб в результате несчастного случая. Так что, дорогой мой Виктор Борисович, Витенька! Найди мне того, кто это делает, но так, чтобы это непременно был другой человек. Ты понимаешь меня? Другой!

— Не кричи, Светка услышит, — пробурчал Изотов. — У меня есть одна рабочая версия, вот только, Дима, боюсь, она тебе не очень понравится.

— Излагай. — Хованский размашисто рубанул ладонью воздух. — Лучше плохая версия, чем совсем никакой.

— Тогда слушай. — Изотов уперся локтями в стол, а в голосе зазвучала уверенность человека, знающего цену своим словам. — Я имею основания полагать, что нынешние преступления совершает человек, хорошо осведомленный о ходе предыдущего расследования.

— Осведомленный — это как? — Левая бровь генерала нервно дернулась. — У нас, слава богу, не Европы, следователи журналистам интервью не дают, да и оперативники тоже. А тогда мы вообще старались к этому делу внимания не привлекать.

— Дима, — укоризненно вздохнул полковник, — я же сказал, не просто осведомленный, я сказал, хорошо осведомленный. А таких людей очень мало, и все они входили в следственную группу, занимавшуюся раскрытием тех самых убийств.

— Ты что, — на этот раз вместе с бровью вверх подскочил весь генерал, — думаешь, это кто-то из своих? Витя, у нас, конечно, всякого отребья полно, но чтоб такое…

— Вспомни Ангарск, — уверенно возразил Изотов, — там Попков тоже участие в поисках принимал.

— Надеюсь, у нас не так все плохо. — Хованский трижды постучал по полированной столешнице. — Хотя, знаешь, тут история такая странная приключилась. Этот Лунин, он ведь тоже три плюс два сложить может. Вот он сложил и понял то же, что и ты. Я имею в виду серию, копирующую предыдущие убийства. А те убийства, если ты помнишь, один в один повторяли сюжеты из книг нашей местной знаменитости.

— Короленко, — кивнул полковник, — читал, мне даже понравилось.

— Что тебе понравилось? — изумленно уставился на Изотова генерал. — Как людям головы отрезают? Я тогда чуть не полысел, пока то дело не закрыли.

— Головы — это, конечно, плохо, — хладнокровно отозвался Изотов, — а книги у него интересные.

— Ах, книги, — облегченно махнул рукой Хованский, — ну да, у меня жена тоже хвалит. Ты же в курсе, год назад Лунин ездил к Короленко в Засольск, вроде как на консультации. Уж не знаю, о чем он там консультировался, но душегуба потом повязал, причем лично. И вот что интересно: вчера наш дорогой Илья Олегович, не сказав никому ни слова, снова рванул в Засольск.

Внимательно слушающий Хованского Изотов удивленно прищурился и приоткрыл было рот, чтобы что-то сказать, но так в итоге и промолчал.

— А сегодня утром, — голос генерала подрагивал от возбуждения, — Лунина задержали во дворе дома Короленко. Сам Короленко при этом был убит ударом ножа, а его охраннику чуть раньше перерезали горло. Я велел Лунина отпустить, он ближе к вечеру приехать должен, но, сам понимаешь, ситуация неприятная.

— Дмитрий Романович, — судя по тому, что Изотов перешел на официальную манеру общения, начальник следственного управления понял, что сейчас услышит нечто особенно неприятное, — я составил список лиц, имевших полный доступ к материалам прошлого расследования и чью причастность к совершению новых преступлений предлагается проверить. Так вот, майор Лунин идет в этом списке под номером один.

— Подполковник, — вяло поправил подчиненного Хованский, — он ведь у нас теперь подполковник.

Глава 2,

в которой Лунин понимает, что август ему нравился больше, чем наступивший сентябрь

Дорога, ведущая из Засольска в сторону областного центра, была относительно свободна, и ничто не мешало Лунину, сидя за рулем, предаваться размышлениям, большей частью весьма безрадостным.

Некоторое время Илья размышлял о странности и непредсказуемости окружающего его мира. Вернее, не так. Он думал о странной и непредсказуемой враждебности окружающего его мира. Взять хотя бы этот год. Как ни крути, а все настолько странно и непредсказуемо, что и представить нельзя было. Хотя, конечно, представляли. Пытались представить. Илья вспомнил, как слышал по телевизору один из таких прогнозов. Комментатор, подтянутый, моложавый мужчина, уверенно рассуждал о том, что при удачном стечении обстоятельств российская сборная сможет оказаться в тройке сильнейших в медальном зачете на предстоящей Олимпиаде, а в худшем случае, если в Токио не поедут легкоатлеты, замкнет десятку. Странное, однако, бывает у людей представление о худшем случае. Как оказалось, в Токио не поехали не только отстраненные легкоатлеты. В Токио вообще никто не поехал. Токио… Вот интересно, сколько от Среднегорска до Токио? Пять тысяч километров, семь? Это сколько же дней ехать, если на поезде? Хотя, нет, прямо в Токио на поезде все равно не уехать, только до Владивостока, а там надо пересаживаться на корабль или самолет, чем там у них до Японии добираются. Хотя сейчас, должно быть, ничем.

Да уж, в этом мире все слишком непредсказуемо. Лунин печально вздохнул, да бог с ним, с этим миром. Мир-то как-нибудь выкрутится, думается, он и не такое видал. А вот он, Илья Лунин, неожиданности, особенно неожиданности неприятные, переносит крайне болезненно. Можно сказать, на дух не переносит. А ведь, похоже, сентябрь только начинает удивлять. Как там поется? Худшее, конечно, впереди? Эх, а как хорошо все складывалось в августе!

Если сравнивать себя (а Илья Лунин втайне от всех любил предаваться поэтическим сравнениям) с парусником, бороздящим просторы океана жизни, то фактически весь август паруса этого, пусть и не самого шикарного, но и отнюдь не худшего в мире, суденышка были наполнены попутным ветром. Конечно, ветер был не так уж силен, и рекордов скорости яхта, именуемая «Илья Олегович Лунин», поставить не могла, но зато легкий попутный бриз не создавал волн, качки и прочих неприятностей, традиционно сопутствующих значительным отклонениям от умеренных величин.

Все изменилось с приходом сентября, прямо первого числа. Ветер, наполняющий паруса скоростью и уверенностью в том, что за линию горизонта удастся заглянуть если не сегодня, то в обозримом будущем, куда-то исчез, на смену ему пришли холодные, стремительно меняющие направление порывы воздушных течений, которые так и силились сорвать и без того уже поблекшие от времени паруса с мачт, швырнуть их на палубу, а еще лучше и вовсе за борт. А теперь, ко всем прочим неприятностям, яхту занесло на рифы, которые хоть и скрыты под пенистыми шапками волн, но в любой момент могут надвое расколоть не приспособленное к подобным испытаниям суденышко.

А как хорошо было в августе! Мало того что еще было лето, а лето — это, несомненно, более приятное время года, чем осень, так ведь случались и другие, порой весьма неожиданные, приятности. В один из дней, еще в самом начале месяца, Илья, узнав о том, что Хованский уехал в неизвестном направлении и обещал до конца рабочего дня не появляться, спустился в холл первого этажа, намереваясь, как и большинство его коллег, также покинуть рабочее место немного раньше, чем это предусмотрено трудовым распорядком. Лунину оставалось сделать всего несколько шагов до массивной деревянной двери, отделявшей его от привычной ежевечерней программы, заключающейся в прогулке с Рокси, ужине, разогретом под еле слышное бормотание телевизора, охлажденной бутылки «миллера» и очередного детектива, который так приятно читать, устроившись на диване в гостиной. Там же в гостиной Лунин частенько и засыпал, не имея ни сил, ни желания тащиться в спальню, которая после развода с Юленькой и разрыва отношений со Светочкой все больше превращалась в склад ненужных вещей. Ненужных вещей, правда, было немного — огромная двуспальная кровать, которая, несмотря на внушительные габариты самого Лунина, была слишком велика для него одного, и такой же огромный гардероб с зеркальными дверцами, в котором по замыслу создателей данного набора мебели должна была храниться одежда всех обитателей спальни. Фактически, гардеробом пользовалась всегда только Юленька, все вещи Лунина располагались в гостиной, в узком пенале мебельной стенки, что самого Илью вполне устраивало, так как слишком часто менять наряды он не любил, а посему одежды у него было не так уж и много.

Пиво было закуплено на всю неделю вперед еще в выходные, а детективов, которых Лунин с избытком накачал в имевшуюся у него электронную книгу, должно было хватить как минимум до ноября, поэтому первым чувством Ильи, внезапно услышавшего свое имя, было разочарование. Неизвестно кто неизвестно зачем пытался помешать ему как можно быстрее оказаться на диване с книгой в одной руке и бокалом пива в другой. Разочарование это длилось долю секунды, причем долю столь малую, что этого времени Илье не хватило даже для того, чтобы повернуть голову. Следующей эмоцией, продлившейся уже чуть дольше, стало удивление.

— Вы? — Лунин несколько раз моргнул, убеждаясь в том, что зрение его не обманывает, а затем почувствовал, что теряет контроль над мышцами лица. Во всяком случае, он был убежден, что улыбка, появившаяся между двумя его округлыми, стремительно розовеющими щеками, возникла там сама по себе, без всякого его, лунинского, участия.

— Я.

Илья увидел ответную сдержанную улыбку и только тогда смог признаться себе, что вслед за промелькнувшими и умчавшимися куда-то в неизвестность разочарованием и удивлением пришла радость и, судя по всему, никуда уходить она больше не собирается.

— Какими судьбами, командировка?

Лунин неловко переступил с ноги на ногу. Куда девать неожиданно вспотевшие ладони, он не знал вовсе, поэтому быстро спрятал их за спину, избавиться так просто от глупой улыбки не получилось, и, чтобы придать лицу более серьезное выражение, Илья старательно нахмурил брови. Очевидно, результат получился не совсем таким, на который он рассчитывал, поскольку Ирина на мгновение удивленно замерла, пристально разглядывая Лунина, а затем громко расхохоталась.

— Вы так смешно выглядите сегодня! Что у вас с лицом? — Не дав Илье возможность ответить, она тут же продолжила: — А я и не в командировке вовсе, мы теперь с вами… Как же это по-русски сказать правильно? Одногородцы, что ли? Странно, односельчане есть слово, а про город что-то ничего не ум не приходит. В общем, я теперь тоже в Среднегорске обитаю. Да что ж с лицом-то у вас такое? Не пойму никак, вы мне рады или нет.

— Я рад, я очень рад. — Побагровев от напряжения, Лунин наконец сумел согнать с лица улыбку. — А вы?

— Ну конечно же! — Тонкие пальцы едва заметно коснулись его локтя. — Всегда приятно увидеть знакомое лицо.

— Мне казалось… — Слова перескакивали в голове с места на место, и Лунину никак не удавалось сложить из них подходящую фразу. — Мне показалось, что наша последняя встреча… что во время нашей последней встречи вы были не очень настроены продолжать наше общение.

Радость, светящаяся в глазах Ирины, начала медленно угасать, ресницы ее опустились, а когда они вновь взмыли вверх, глаза ее смотрели на Лунина с грустью и, как показалось Илье, разочарованием.

— Вы же понимаете… — она запнулась, — вы должны понимать, когда Коли не стало, признать, что во всем случившемся виноват только он сам, было для меня очень трудно. Почти невозможно. Родной брат — это ведь не просто близкий человек, он такой же, как ты.

Вы думаете одинаково, радуетесь одному и тому же. Сознание отказывается понимать, что он мог сделать что-то такое, чего ты сам сделать никогда бы не смог. Ты думаешь, нет, этого не может быть. Он невиновен! Причина всему кто-то другой, кто-то извне виноват в том, что все закончилось именно так.

— И этот «извне» был именно я, — пробормотал Илья.

Ирина кивнула:

— Порой, чтобы понять какие-то вещи, нужно время. — Илье показалось, что в глубине ее глаз вновь засветились едва заметные теплые лучики. — Два месяца — это, конечно, не самый большой срок, но мне хватило. Так что я рада вас видеть, господин Лунин. — Она улыбнулась. — Или «не Лунин»? Как вам больше нравится?

— Теперь уже точно Лунин, особенно в этих стенах. — Илья вспомнил, как пытался убедить Шестакову не препятствовать его участию в расследовании дела, в котором оказался замешан ее собственный брат[1]. — Так вы, значит, теперь здесь? Вместе работать будем?

— Не совсем. — Ирина покачала головой и насмешливо взглянула на Лунина. — Мы теперь с вами идеологические противники, будем биться не на жизнь, а на смерть.

— Вы что же, в прокуратуру перешли? — непонимающе переспросил Илья.

— Мимо! В адвокатуру. Еще не совсем перешла, но в процессе.

— Глобальные перемены. — Илья покачал головой, не зная, как ему правильно реагировать на услышанные новости. — И работу сменили, и город. Неужели нельзя было попробовать остаться?

— Можно, — быстро кивнула Шестакова, — все можно. И работу можно было не менять, и город. Я сама так решила. Может же человек хоть изредка принимать те решения, которых никто от него не ожидает.

— Ну, если изредка. — Услышав знакомый начальственный голос, Илья обернулся. В управление, прижимая к уху мобильный телефон, входил Хованский. — Похоже, моя попытка сбежать пораньше обречена на провал.

— Вам повезло в сравнении с теми, кто уже успел убежать, — в тон ему отозвалась Ирина. — Звоните как-нибудь. У вас же остался мой номер?

— Да. — Илья вспомнил, что, вернувшись из Одинска, удалил телефон Шестаковой только из избранных. — Я позвоню, обязательно позвоню.

— Лунин! — Окинув цепким взглядом вестибюль, Дмитрий Романович без труда приметил массивную фигуру следователя. — А что это ты с портфельчиком? Неужто домой смыться решил пораньше? Или как?

— Или как, — отрезал Лунин, кивнув в сторону удаляющейся Шестаковой, — с адвокатом встречался, документы кое-какие забрать надо было, вот портфель и взял, чтоб потом в руках не нести.

— А чего здесь встречаешься? — подозрительно прищурился Хованский. — Тебя что, из кабинета выселили?

— Спешит она очень, — быстро нашелся Илья, — просила спуститься.

— Ну, ясно, галантность проявляешь. — Удовлетворив любопытство, Дмитрий Романович несколько подобрел. — Вот что, Илюша, через пять минут жду всех в моем кабинете. Я сейчас Светке скажу, она по коридору пробежится, но и ты, коли уж мне попался, предупреди соседей, чтоб все покучней подходили.

— Непременно, Дмитрий Романович, сделаю. — Илья с грустью подумал, что звонить Сережке Ракитину — приятелю, работавшему в соседнем кабинете и сбежавшему с рабочего места еще полчаса назад, смысла уже не имеет, все равно так быстро вернуться назад он не сумеет.

Десять минут спустя Лунин в компании немногочисленных коллег, к своему счастью не успевших покинуть здание следственного управления, сидел в кабинете Хованского, выслушивая грозные тирады, одна за другой изливающиеся изо рта возмущенного руководителя. Сказать по правде, Лунин только делал вид, что слушал, старательно вздрагивая при каждом, особенно яростном вопле, и кивая в такт очередной паузе между угрозами и проклятьями в адрес отсутствующих. На самом деле Илья, как это с ним часто случалось, был погружен в глубокие, не имеющие никакого отношения к происходящему размышления. Результатом этих размышлений явился извлеченный из кармана брюк смартфон, в котором в самый разгар не имеющего никакого смысла совещания Лунин добавил новый контакт в раздел «Избранные». Полюбовавшись обновленным списком, Илья еще немного подумал и переименовал контакт. Запись «Шестакова И.» исчезла, а вместо нее появилась другая, менее официальная — «Ириша».

Да, август определенно был удачным месяцем, очень удачным. Один только лунинский день рождения чего стоил. Хотя поначалу Илье казалось, что все могло складываться и удачнее. Выходя из кабинета Хованского, Илья, осчастливленный генеральскими поздравлениями и литровой бутылкой «Хеннесси», наткнулся в приемной на высокую широкоплечую женщину, Анастасию Павловну Короткову — старейшего, или, как она сама себя называла, опытнейшего во всей области следователя, чей могучий, раскатистый контральто с годами только усилился, хотя и приобрел некоторую хрипловатость.

— Именинник! — Раскинув руки, Анастасия Павловна на мгновение уподобилась статуе Христа, возвышающейся над далеким южноамериканским городом. Лунин почувствовал мимолетное желание пригнуться, чтобы казаться чуть ниже, поскольку при всех своих гренадерских кондициях и высоких каблуках, от которых Короткова не отказывалась, даже разменяв седьмой десяток, до ста девяносто шести сантиметров лунинского роста пары сантиметров ей все же не хватало.

— Анастасия Павловна. — Склонив голову, Илья ткнулся щекой в дряблую, обильно присыпанную пудрой щеку, изображая некое подобие поцелуя.

— Я тебя поздравляю, — пророкотала статуя, — искренне. Хоть ты, конечно, и засранец, — Короткова многозначительно покосилась на пустующее Светочкино кресло, — но все же мужик хороший. Да и следователь неплохой.

— Ну что вы, со старой гвардией не сравниться. — Работая с Анастасией Павловной уже не один год в одном здании, Лунин знал правильные ответы на все традиционные фразы, из года в год звучащие от руководства и более опытных сотрудников.

— А и не надо! Не надо на нас равняться! — Немного отстранившись, Короткова одобрительно взглянула на Лунина, а затем подставила под поцелуй другую щеку. — Вы, молодежь, должны быть лучше нас, стариков. Так что иди и будь лучшим. Иди, Лунин! — Последнюю фразу Анастасия Павловна выкрикнула столь громко, что Илье даже послышалось легкое дребезжание оконного стекла.

— Да уж, пойду, поработаю, — пробормотал Илья, потирая правое, особенно пострадавшее от поздравительных воплей, ухо.

Не успел он распахнуть дверь в коридор, как на пути его возникли два наполненных жидкостью неопределенного цвета граненых стакана в серебряных подстаканниках, поднос, на котором стаканы перемещались в пространстве, и Светочка, непосредственно перемещавшая поднос, а точнее мчащаяся с явным превышением допустимой скорости навстречу Лунину. В узком пространстве дверного проема возможности для маневра были ограничены. Применив экстренное торможение, Лунин успел остановиться, но этого оказалось недостаточно, чтобы избежать столкновения.

— Ой, — испуганно произнесла Светочка, угодив подносом Илье прямо в грудь чуть ниже застегнутой верхней пуговицы на кителе.

— Мать вашу, — не удержался в ответ Лунин после того, как не сказавшие ничего стаканы дружно нырнули вперед, извергая свое содержимое прямо на китель.

— А дай-ка я посмотрю, — пророкотала Анастасия Павловна, стремительно выныривая из-за спины Лунина. — Ну ты и обделался, — в голосе ее слышалось явное удовлетворение, — а тебе ведь еще сегодня гостей принимать.

— Ничего, рубашка вроде сухая, — растерянно пробормотал Илья, опустив голову и разглядывая два мокрых пятна у себя на груди.

— Так, давай я сейчас в химчистку сбегаю, — моментально сориентировалась Светочка, — у нас же здесь рядом, в соседнем доме. Там и за срочность доплачивать не надо, через пару часов все вернут.

— Я потом сам отнесу, — попытался было отказаться Лунин, но в то же мгновение ощутил тяжелую руку, опустившуюся ему на воротник.

— Скидывай лепень. — Короткова, начинавшая сорок лет назад службу еще в советской милиции, уголовным жаргоном владела в совершенстве и периодически делилась своими познаниями с окружающими. — Светка накосячила, пусть теперь и разруливает. Ты во сколько народ собираешь?

— К пяти, как обычно, — отозвался Илья, с явной неохотой расстегивая пуговицы одну за другой.

— Ну вот и славно, — заключила Анастасия Павловна, стягивая китель у него с плеч, — к пяти все будет, как и было.

— Даже лучше, — с готовностью подхватила Светочка.

Илья обреченно вздохнул и, оставив китель в цепких объятиях Анастасии Павловны, вышел из приемной.

К пяти в кабинете Лунина было не протолкнуться. Еще раз пересчитав по головам собравшихся коллег, Илья с грустью подумал, что спиртного он, скорее всего, купил недостаточно и в конце концов придется откупоривать подаренную Хованским бутылку, чего делать, конечно же, не хотелось. Ко всему прочему, настроение портило отсутствие Светочки, клятвенно обещавшей до пяти вернуть лунинский китель и вот теперь опаздывающей и даже имеющей наглость не отвечать на его звонки.

— Ну что, пора выпить за именинника, — на правах старшего по званию провозгласил Хованский, протягивая Илье бокал, почти до самого верха наполненный коньяком. В это же мгновение дверь распахнулась и в кабинет ворвалась Светочка. Выхватив у нее из рук китель, Лунин поспешно натянул его на плечи, чтобы соответствовать торжественности момента.

Выждав несколько секунд и убедившись, что бокалы у всех присутствующих наполнены, Хованский продолжил:

— Выпьем за нашего коллегу, за мужчину в самом расцвете сил, за, не побоюсь этого слова, хорошего следователя, — хитро прищурившись, Дмитрий Романович неожиданно подмигнул Илье, — за подполковника юстиции Илью Олеговича Лунина!

— Лунин уже было открыл рот, чтобы поправить оговорившегося шефа: «За майора», но, вывернув голову до упора влево, так и остался стоять с раскрытым ртом, разглядывая собственное плечо, на котором отчетливо виднелись не одна, а целых две золотистых звезды.

— За подполковника Лунина! — радостно взвизгнула, хватая бокал с шампанским, Светочка.

Хороший день! Илья обвел любящим взглядом собравшихся вокруг него сослуживцев и залпом осушил бокал с коньяком.

Хороший день! Самый лучший… был. Вчера. При каждом движении голова потрескивала и грозила рассыпаться на множество осколков. Опираясь рукой о стену и зачем-то зажмурившись, Илья ярко представил, как дверь квартиры распахивается и внутрь по-хозяйски входит генерал-майор Хованский, за ним семенит Светочка, делая вид, что первый раз оказалась в квартире Лунина, потом появляется Сережка Ракитин, а за ним еще какие-то люди, которых Илья наверняка знает, но прямо сейчас имена их вспомнить не может. Вся эта толпа, не задерживаясь в прихожей, вваливается в гостиную, посреди которой среди множества обезвоженных, окаменелых черепков недвижимо валяется его, Лунина, безголовое тело, и начинают, отбрасывая черепки в угол комнаты, что-то искать. «Не нашел?» — периодически спрашивают они друг друга, отрицательно качают в ответ головой и продолжают поиски. В конце концов, кто-то самый нетерпеливый, скорее всего Хованский, раздраженно бросает: «А может, и не было ничего?» В этот момент Илья наконец понимает, что именно они ищут. Начальник следственного управления и все его подчиненные ищут и не могут найти мозг Ильи Лунина. «А если и вправду ничего не было? — с ужасом думает Лунин. — Стыд-то какой. Ладно еще, когда майором был. Майор без мозгов — это нормально. Они почти все такие, безмозглые. Но ведь сейчас целый подполковник! Что мама скажет, когда узнает?»

Охватившее его чувство стыда было столь сильным, что Лунин проснулся. В последний момент он ухитрился ухватиться за дверную ручку и избежать падения на пол. «Это же надо — уснуть стоя». Илья несколько раз глубоко вздохнул, пытаясь насытить кровь кислородом, и, покачиваясь, двинулся на кухню. Там, стоя у распахнутой двери холодильника, он некоторое время пытался сделать мучительный выбор между таблетками растворимого аспирина и бутылкой шампанского, которую кто-то, возможно даже он сам, предусмотрительно положил на нижнюю полку. Неожиданно вышедший из забытья сегмент мозга, очевидно отвечающий за творческое мышление, предложил компромиссный вариант — растворить таблетки в шампанском, но остальные части организма этому решительно воспротивились.

Полчаса спустя Лунин чувствовал себя значительно лучше. Головная боль, благодаря действию аспирина, если и не прошла полностью, то, во всяком случае, стала вполне терпимой, а контрастный душ придал организму дополнительный, столь необходимый ему, заряд бодрости. Илья стоял в прихожей перед зеркалом, дающим возможность разглядеть себя в полный рост. В правой руке он держал чашку кофе, из которой периодически делал неторопливый глоток, зажмуривался от удовольствия, а затем с шумом выдыхал: «Аах!» — после чего вся процедура вновь повторялась. Из одежды на Лунине был только китель, украшенный новенькими, с двумя крупными звездами на каждом, подполковничьими погонами. Издав очередное «Аах!», Илья повернулся к зеркалу боком и попытался втянуть живот. За последние месяцы он несколько располнел. Как полагал сам Лунин, он набрал от силы три, максимум четыре, килограмма. Как обстояло дело на самом деле, выяснить было не сложно, здесь же, в углу прихожей, без дела пылились напольные весы, но оскорблять самого себя недоверием, особенно сейчас, Илье не хотелось. Пять! Пусть будет пять. Все равно не так уж и много. Правда, до этого, еще весной, он и так набрал на пару килограммов больше, чем весил обычно, а обычно он весил килограммов на восемь больше, чем следовало при его росте. Запутавшись в собственных килограммах, Илья вновь повернулся лицом к зеркалу и коснулся рукой заметно округлившегося живота.

— В конце концов, почему бы и нет, — пробормотал Лунин и решительно шагнул в сторону томящихся от безделья весов.

— Да как же так, — с отчаяньем произнес он, дождавшись появления окончательного результата на электронном табло.

Конечно, что-то, например килограмм, можно попытаться списать на все еще зажатую в руке, уже совсем пустую чашку, еще парочку, а то и все три, как-никак звезд на погонах стало вдвое больше, на китель. И все равно оставалось много, слишком много.

«Я толстый? Я толстый», — мысленно спросил себя и так же беззвучно отозвался себе Лунин.

Вспомнив еще один вчерашний подарок, он сунул руку в карман и нащупал сложенный вдвое конверт. В конверте лежала пластиковая карта с легко узнаваемым логотипом крупнейшей в области сети фитнес-клубов. «Годовой абонемент! В любое время суток! С бассейном!» — одно за другим всплывали в голове хвалебные восклицания Ракитина, который на правах друга и вручал Илье этот подарок.

«Я толстый», — пришел к обоснованному выводу Лунин, разглядывая яркий кусок пластика.

Но август не был бы августом, если бы в тот самый момент, когда настроение Лунина было готово испортиться окончательно, не раздался телефонный звонок.

— Илюша, ты как? — послышался в смартфоне неестественно бодрый голос Хованского. — Тяжко?

— Терпимо, Дмитрий Романович, — тут же насторожился Лунин, хорошо помнивший слова, сказанные генералом накануне: «Езжай отсыпайся. Завтра я тебя беспокоить не буду».

— Так это же замечательно, — чрезмерная радость начальника следственного управления с каждым словом становилась все радостнее и чрезмернее, — это же очень хорошо. Ты там чем, дружок, занят? Поди, ничем?

— Ничем, — постеснялся соврать Лунин.

— Чудесно! Просто чудесно! — Градус генеральского восторга достиг предельных значений и был готов вот-вот излиться Илье на ухо прямо из динамика смартфона. — Приезжай тогда ко мне. Посидим поболтаем. Очень уж мне с тобой поговорить охота.

— Дмитрий Романович, — понимание того, что внеплановый выходной кончился, так и не успев толком начаться, не могло помешать Илье предпринять хотя бы формальную попытку остаться дома, — мне ведь сейчас за руль лучше не садиться.

Немного помолчав, Хованский с грустью вздохнул.

— Знаешь, ты прав.

Оторвав телефон от уха, Лунин недоверчиво взглянул на черный прямоугольник, ожидая подвоха.

— Я тоже об этом подумал, — подтвердил его худшие опасения генерал, — я даже по такому случаю открыл карту движения общественного транспорта. Из твоего района в центр автобус ходит, шестерка. Ну и маршрутка под тем же номером. Потом пересаживаешься на девятый трамвай, две остановки, и ты на месте. Запомнил? Простая комбинация, шесть и девять, ты должен запомнить. — В телефоне раздался короткий смешок.

— Спасибо, я лучше такси вызову, — отозвался Лунин.

— Вот, вижу, что способность к логическому мышлению тебя не покинула, — вновь оживился Хованский, — а это значит, что наше с тобой общение будет не только приятным, но и, возможно, продуктивным. Ладно, не грусти, машину я за тобой уже выслал. Минут через двадцать Саенко за тобой подъедет.

— Коля? — хмуро переспросил Илья. — Может, я все же на такси?

— Я его за тобой на весь день закрепил, — проигнорировал вопрос Хованский, — он тебя покатает малость, а потом домой привезет. Так что собирайся, он, как подъедет, тебя наберет.

— Собираюсь. — Решив, что еще одна чашка кофе перед выездом не помешает, Илья включил чайник.

— И оденься по форме, — дружеская веселость из генеральского голоса куда-то улетучилась, — мне надо, чтобы ты хотя бы внешне на следователя был похож.

Полчаса спустя Лунин уже сидел на переднем пассажирском сиденье черной «тойоты-камри». Откинув спинку сиденья и закрыв глаза, Илья попытался было изобразить спящего, но водитель служебной машины на правах гостеприимного хозяина тут же затеял с пассажиром, по его мнению обязательный и не имеющий права прекращаться до самого конца поездки, разговор. Из-за чрезмерной, навязчивой болтливости Саенко в управлении его недолюбливали, хотя, по странной прихоти руководства, ему и досталась самая новая из разъездных машин.

— Ты посмотри, посмотри на него, дурака, — заклокотало от возмущения над левым лунинским ухом. — Вот скажи мне, какой человек в здравом уме себе на машину такие номера вешать будет?

С усилием приоткрыв глаза, Илья взглянул на объект праведного гнева. Новенький черный внедорожник «лексус» с номерным знаком Х001СС занимал добрую половину узкой подъездной дорожки.

— Ну, купил человек номер, что такого? — не понял возмущения водителя Лунин. — Если есть деньги, пусть тратит. Тебе-то что?

— Купил? — Только пристегнутый ремень безопасности не позволил Саенко взвиться под потолок. — Что он купил? Лучше бы он мозгов себе купил хоть немного. Я такой номер и бесплатно себе ни в жизнь не повешу.

— Плохой номер? — Илья вновь закрыл глаза. — Ноль ноль первый. Тысяч пятьдесят, наверное, стоит. А может, и все сто.

— Да ты не на цифры, ты на буквы смотри, — горячился Саенко. — Что у него написано?

— Что? — не открывая глаз, переспросил Лунин.

— Ха! Эс! Эс! Понимаешь? Хаэсэс! Да еще ноль ноль первый. Первый хаэсэс на районе, вот он кто, получается. Тьфу, аж говорить противно!

— Коля, давай поспим, — жалобно попросил Илья, у которого от лингвистических изысканий водителя вновь разболелась голова, — давай поспим, Коля. Хорошо ведь будет.

— Лунин, вот ты звание новое получил, а ума так и не нажил, — окрысился в ответ Саенко, — как я тебе за рулем посплю? Я, в отличие от тебя, при деле. Глаза сомкнуть не могу.

— Сомкни хотя бы рот, Коля. — Илья посильнее откинул спинку сиденья и, скрестив на груди руки, тут же провалился в глубокий, но, к сожалению, не долгий сон.

— Вылезай, приехали, — ткнул его локтем в бок Саенко.

В качестве моральной компенсации за пропавший выходной в кабинете Хованского Илью ждал теплый прием.

— Господин подполковник, — выскочив из кресла, Дмитрий Романович устремился навстречу подчиненному, — рад. Несказанно рад, что вы нас посетили. Чай, кофе, коньячку?

— Лучше бы чаю, — попросил Лунин, — с лимончиком, а то от меня и так, как из винной бочки, прет.

— Можно подумать, ты винную бочку нюхал, — хмыкнул Хованский, доставая откуда-то из-под стола бутылку. — Накатить тебе надо, Илюша, граммов сто. Сейчас ведь от тебя вчерашним перегаром прет, а так будет коньяком пахнуть. Разница принципиальная. В таком звании, как у тебя, уже пора нюансы улавливать.

— Тогда коньяка, — не стал спорить с начальством Лунин, — и чая. С лимоном, если можно.

— Можно, Илюша, для тебя все можно, — провозгласил Хованский и тут же сделал звонок секретарше: — Светик, организуй господину подполковнику чаю с лимончиком. Да, господину генералу тоже организуй.

Сделав глоток, Лунин понял, что похмелиться стоило еще утром, и идея растворить шипучие таблетки обезболивающего в и без того шипучем шампанском, возможно, была не так уж плоха.

— Я ведь чего тебя позвал. — Откинувшись на спинку кресла, Дмитрий Романович на мгновение застыл, а затем, насладившись выдержанным старательными французами десятилетним коньяком и выдержанной лично им, по счастью, более короткой театральной паузой, продолжил: — У нас нарисовалось одно дельце. Дельце, я бы так сказал, с одной стороны, весьма деликатное, работать по нему надо без лишнего шума, а с другой стороны, Илюша, если ты это дело потянешь, то репутация твоя в области взлетит до максимально возможного, я бы даже назвал это — губернаторского уровня.

— Что, у нас губернатора убили? — Чувствуя серьезность момента, Лунин залпом допил остатки коньяка.

— Типун тебе на язык, — закашлялся Хованский. — Пусть живет в свое удовольствие. Мужик он нормальный, да и дела у меня с ним кой-какие.

Дмитрий Романович причмокнул от удовольствия губами и многозначительно подмигнул Лунину, который ни одного из значений данного подмигивания так и не понял.

— В общем, не важно. Сергиевич жив, здоров, и слава богу. Но в целом, Лунин, мыслишь ты в правильном направлении. Вчера вечером, пока ты тут напивался, убили Фильченко.

Убедившись, что коньяка в бокале уже не оставалось и помянуть Фильченко не представляется возможным, Лунин простодушно полюбопытствовал:

— А кто это?

— Эх ты, деревня, — незлобиво попенял ему Хованский, — таких людей знать надо. Фильченко — заместитель губернатора по дорожному строительству. Был, пока не помер. Сказать по правде, его и так через две недели должны были с почетом на пенсию проводить, а теперь в другое место провожать придется. Тоже, конечно, с почетом, но, сам понимаешь, тосты будут другие.

Услышав про тосты, Лунин машинально покосился в сторону стоящей на столе пузатой бутылки.

— Угомонись, — перехватил его взгляд Хованский, — от офицера коньяком должно пахнуть ненавязчиво, как духами от женщины. Послушай лучше диспозицию всего этого безобразия. Фильченко живет за городом, в коттеджном поселке Журавли. Из членов семьи у него имеется жена, которая младше его лет на двадцать. — Генерал открыл лежащую перед ним на столе папку для документов и сверился с записями. — Вру! На двадцать три года она его младше.

— А сколько было усопшему? — заинтересовался Лунин.

— Усопшему, — усмехнулся Хованский, — усопшему пару месяцев назад исполнилось шестьдесят семь.

— Ага, значит, супруге его… — Илья беззвучно зашевелил губами, производя сложные вычисления.

— Слушай, Лунин, ты точно после вчерашнего соображать можешь? — Хованский нахмурился и спрятал бутылку куда-то под стол. — Сорок четыре его жене. Точнее, уже вдове. Кроме нее, на момент смерти Фильченко в доме ошивались двое его детей от первого брака и двое от второго.

— И сколько их всего? — приподнял бровь Лунин.

— Три брака, четверо детей. — Хованский предпочел разом ответить на оба возможных варианта вопроса. — Хотя дети — это понятие условное. Старшенькие брат с сестрой, им уже под сорок, а младшенькие, тоже, кстати, мальчик и девочка, ему тридцать два, ей двадцать девять.

— И что, они все живут в одном доме?

— Нет, своих отпрысков папаша жильем обеспечил. — Дмитрий Романович вновь уткнулся в папку. — Один сын здесь, в Среднегорске, живет, еще один — в Москве, ну а девочки предпочли культурную столицу. Обе в Питере.

Дверь кабинета скрипнула, и на пороге появилась Светочка с подносом в руках, на котором стояли уже хорошо знакомые Лунину стаканы в серебряных подстаканниках.

— Тогда по какому поводу все собрались в одном месте? — задал вопрос Илья, дождавшись, когда Светочка вновь покинет кабинет.

— Повод у них один может быть. Так захотела папина левая нога. Фильченко приспичило в кругу семьи отметить десять лет брака с последней женой.

— Не уверен, что дети от идеи были в восторге.

— Не уверен, что вообще кто-то был в восторге, — согласился Хованский. — Взять по итогу, старик, я думаю, тоже не в восторге остался.

Захлопнув папку, генерал толкнул ее в направлении Лунина, и та плавно заскользила по полированной поверхности стола.

— Держи, посмотришь по дороге. Да, кроме этой семейки, в доме были еще двое. Муж с женой. Они вроде как у Фильченко уже лет пять работают, помогают по хозяйству. Живут там же, на территории, в домике для прислуги.

— А что, охраны никакой не было? — удивился Илья.

— Нет. Там такой поселок упакованный, периметр хорошо охраняется, так что свою охрану мало кто держит, хотя публика там солидная. В этих Журавлях половину, конечно, пересажать надо, — Хованский усмехнулся, — но другая половина за соседей заступается. Областной прокурор, кстати, тоже там ночует. В общем, Илья, надо с этим делом аккуратно разобраться, понять, кто старичка прибил.

— А его прибили?

— Я тебе не сказал? — спохватился Хованский. — Стукнули по затылку глобусом. Бронзовым. Так что затылок такого погружения в географию не перенес. Еще раз говорю тебе, Лунин, старичок непростой был. Губернатор мне сегодня уже два раза звонил, очень уж хочет, чтобы виновное лицо было установлено.

— И понесло ответственность по всей строгости закона, — подхватил Лунин.

— Молодец, соображаешь, — похвалил Дмитрий Романович. — Эта семейка без папаши ничего особенного не представляет. Так что, если хочешь, оформляй их всех подозреваемыми, закрывай в изолятор и тряси, пока не признаются. Кроме них, ну и еще прислуги, в доме никого не было.

— Герметичный детектив, — поделился полученными из книг познаниями Лунин.

— Герметичное должно у тебя быть расследование. — Хованский угрожающе постучал по столу указательным пальцем. — Пришел, нашел, посадил, забыл, что там был. Сергиевич очень не хочет, чтобы информация по этому делу куда-то просочилась. Репутационные, говорит, будут издержки. Так что со следственной группы, которая на вызов выезжала, я уже взял подписку о неразглашении, тебе, я думаю, достаточно устного внушения.

Хованский вновь откинулся на спинку кресла и махнул рукой в сторону двери.

— Все, хватит болтать. На месте разберешься, что к чему. Будут какие вопросы, звони сразу мне. И помни, Илюша, церемониться там не с кем. Главное — результат.

Кивнув, Илья поднялся из-за стола и шагнул к двери.

— Дмитрий Романович, можно вопрос? — обернулся он к уже закрывшему глаза и приготовившемуся впасть в дрему Хованскому.

— Только коротко. — Генерал приоткрыл левый глаз, и черный зрачок впился Лунину в переносицу.

— Почему я? — смущенно спросил Лунин. — Я же понимаю, что дело ответственное.

— Тебе честно ответить или соврать? Ладно, скажу по случаю вчерашнего праздника. — Второй глаз Хованского тоже соизволил открыться. — Почему ты? Да потому, что ты, Лунин, не такой идиот, как все остальные. Доволен?

Илья удивленно кивнул и, пятясь, нашарил у себя за спиной ручку двери.

— Только вот что, Илюша, — последняя реплика генерала догнала Лунина уже в дверном проеме, — если ты не такой идиот, как все, это не значит, что ты вовсе не идиот.

Озадаченный этим глубокомысленным высказыванием, Лунин миновал приемную, не обратив никакого внимания на устремленный ему в спину взгляд Светочки.

Дорога от здания следственного комитета, расположенного почти в самом центре Среднегорска, до коттеджного поселка, в котором произошло убийство, заняла почти сорок минут. Все это время Лунин провел, склонившись над раскрытой папкой, переданной ему Хованским. На самом деле на изучение нескольких листов машинописного текста и пары десятков фотографий у Лунина ушло от силы минут пятнадцать, остальное время он лишь делал вид, что работает с документами. Это был единственный шанс ехать хотя бы в относительной тишине, если, конечно, к таковой можно было приравнять очередной еженедельный хит-парад местной радиостанции.

Фильченко Яна Григорьевна. С ксерокопии паспорта на Лунина смотрела совсем молодая, очаровательная девушка, лицо которой, по мнению Ильи, немного портил чересчур задранный кверху кончик носа. «Халтурщики», — пробормотал Лунин, вспомнив о том, что супруге убитого меньше чем через два года, по достижении сорокапятилетия, надо будет менять паспорт. Готовившие для Хованского папку могли бы поместить в нее более свежую фотографию.

Точно так же обстояло дело и со снимками остальных членов семьи. Владимир — старший сын убитого, был на девятнадцать лет старше самого себя на фотографии в паспорте, а его родная сестра Оксана — на семнадцать. Конечно, дети Фильченко от второго брака были значительно моложе. Егору, как следовало из записи о рождении, всего две недели как исполнилось тридцать два года, а самая младшая в семье — Наташа, в сентябре должна была отметить тридцатилетний юбилей.

— Халтурщики, — вновь раздраженно пробормотал Лунин, очевидно, на этот раз несколько громче, чем следовало, поскольку взглянувший на него Саенко тут же убавил громкость радиоприемника и включился в разговор:

— Халтурщики! Правильно ты, Лунин, говоришь, кругом только и есть, что одни халтурщики. Вот мы по дороге едем. Чуешь, как машину трясет? Потому как одни эту халтуру сделали, другие эту халтуру подписали, а бабки промеж собой попилили. Потом третьи халтурщики будут эти же бабки перепиливать, когда на первых двух уголовные дела заводить начнут. Нет, ты скажи мне, ты чуешь, как машину потряхивает?

— Чую я, чую, — отмахнулся Илья, с радостью заметивший дорожный указатель, судя по которому до поворота на Журавли оставалось всего полтора километра.

— А ведь не только в дороге дело, — продолжал делиться жизненной мудростью водитель. — Вот я загонял машину в апреле в гараж резину на летнюю поменять. Попросил заодно балансировку сделать. Что, думаешь, кто сделал? А вот фиг тебе! Кругом халтура одна. Лишь бы быстрее гайки закрутить да по домам.

— Коля, — Илья удивленно повернулся к Саенко, — ты в курсе, что послезавтра сентябрь?

— Я в курсе, я всего в курсе. — Саенко включил поворотник и немного сбавил скорость перед съездом с трассы. — И что с того?

— Ты за четыре месяца не мог еще раз заехать в гараж и попросить сделать балансировку?

— А с чего это я должен за ними бегать? — возмутился Саенко. — Ты пойми, Лунин, это ж система. Так что ж я против системы головой биться буду? Нравится людям халтурить, ну пусть халтурят. Вот взять тебя, Лунин, ты ведь тоже халтурщик.

— Это с чего вдруг? — нахмурился Илья.

— А как же? — усмехнулся Саенко. — Вот ты к людям по делу едешь, причем, раз тебе машину с мигалкой выделили, по важному делу, а от самого бормотухой какой-то прет. Разве это не халтура? Я понимаю, ты бы водки выпил. Чистый продукт, не стыдно людям в глаза глядеть! Так нет же, вы, как в начальники выбьетесь, водочкой брезговать начинаете. Вам что-нибудь иностранное подавай, чтоб этикетка позаковыристее. Вот ты чего налакался, виски?

— Коньяк, — честно признался Лунин, — вчера семь лет выдержки, а сегодня десять.

Очевидно, охранники, дежурившие на въезде в коттеджный поселок, были осведомлены о произошедшем накануне убийстве. Шлагбаум пополз вверх еще до того, как Саенко успел посигналить.

— Вы к Фильченко? — Один из охранников, молодой загорелый парень лет двадцати, подошел ближе к машине.

— К нему, — согласился Илья, понимая, что самого виновника их визита дома быть не может. — Дорогу подскажете?

— Езжайте прямо по центральной улице, на третьем перекрестке налево поворачивайте, и там до конца, его участок последний будет.

— Спасибо! — Илья благодарно махнул рукой.

— Сами бы разобрались, — буркнул Саенко и, выжав до упора педаль акселератора, помчался по тихой улице, явно превышая допустимый предел скорости. — Господи, ну кто им такую машину купил, балбесам, — выдал очередную тираду Саенко, — ты посмотри. Разве на этом можно ездить?

Лунин взглянул на выезжающий из распахнутых ворот автомобиль. Обычный белый седан с зеленой полосой и надписью: «Служба судебных приставов».

— Что там, опять номера не те? — на всякий случай уточнил он у водителя.

— Да при чем тут номера! — Проехав еще метров пятьдесят, Саенко резко остановил машину. — Ты видел, на каком недоразумении они ездят? «Шкода»! «Шкода», ты понимаешь.

— Не очень, — честно признался Илья. — Что с ней не так?

— Ну «шкода» же, — с отчаянием простонал Саенко. — Я помню, ребенком был, у нас в деревне кота так звали, если он в доме нагадил. Мордой его в это дело тыкали. Чтоб больше не шкодничал. Тупая, правда, скотина была, ничего не помогало. Так что, сам посуди, на «шкоде» кто ездить может? Только шкодники. Вот видишь, эти приезжали, нашкодничали и укатили.

— Ясно, — вздохнул Лунин, открывая дверь автомобиля. — Что мы тогда, по-твоему, здесь делать будем?

— Работать, Лунин! — с усмешкой отозвался водитель. — Точнее, ты работать, а я тебя ждать здесь, в тенечке.

— Это тоже следует из названия нашего автомобиля? — уточнил Илья.

— Это следует из наших должностных инструкций, — отрезал вдруг поскучневший Николай. — Иди, Лунин, дай поспать спокойно. Уболтал ты меня за день.

Глава 3,

в которой становится ясно, что чем больше у покойного родственников, тем больше у следователя подозреваемых

Коснувшись клавиши переговорного устройства, Лунин огляделся по сторонам. Выехавший из соседних ворот белый автомобиль уже давно скрылся за поворотом. Улица была тиха и пустынна. Вереница фонарных столбов, на некоторых из которых Илья заметил камеры наблюдения, молчаливо застыла вдоль тротуара, словно выставленная рота почетного караула, такая же подтянутая, молчаливая и, по большому счету, абсолютно бесполезная. За спиной Ильи что-то негромко щелкнуло. Сержант, в серой полицейской форме, с таким же серым невзрачным лицом, документы у Лунина спрашивать не стал. Скользнув взглядом по массивной фигуре следователя и, как показалось Илье, на секунду задержавшись на новеньких подполковничьих погонах, он отступил в сторону, открывая доступ во владения Фильченко.

— Кто тут старший у вас? — осведомился Лунин, проходя во двор.

— А нету старших, одни младшие, — усмехнулся сержант. — Старшие, говорят, еще вчера разъехались, а мы на пост только с утра заступили.

— И много вас тут, — Илья с интересом разглядывал дом Фильченко — огромный стеклянный куб с плоской крышей и редкими вставками выкрашенного в белый цвет бетона, — на посту?

— Двое, как положено. — Сержант полез в карман за сигаретами. — Второй кофе пить пошел. — Полицейский кивнул в сторону небольшого белоснежного домика, едва виднеющегося из-за разросшихся кустов калины. — Там у них обслуга живет, муж с женой. Вроде ничего так, гостеприимные. Сами наливают. — Сержант заметил, как у Ильи дернулась бровь, и поспешил уточнить: — Кофе. Хороший кофе, в турке варят. Грех ведь отказываться.

— Тоже верно, — успокоил заволновавшегося было сержанта Лунин. — Так, значит, с утра, кроме вас, тут никого больше не было?

— Почему не было? — равнодушно щелкнул зажигалкой сержант. — Часов в десять приезжал опер из областного управления, Зубарев. Пробыл в доме около часа и уехал, нам сказал никого за территорию не выпускать, ждать следователя.

— Ну, значит, дождались, — хмыкнул Илья.

— И что теперь? — Сержант оторвался от созерцания выпущенной им в небо струи дыма и, не мигая, уставился на Лунина.

— Все то же. Никого не выпускаете, пьете кофе. — Илья несильно хлопнул сержанта по плечу, отчего худощавого полицейского качнуло из стороны в сторону. — Пойду. Тоже кофе попробую.

Из-за кустов калины вдруг послышался оглушительный лай. От неожиданности Илья вздрогнул и тут же почувствовал на себе насмешливый взгляд сержанта.

— Тут что, собака?

— Собаки, — усмехнулся полицейский, — две! Причем доберманы. Страйк и Руна. Но они в вольере заперты, так что вам ничего не угрожает.

— В вольере — это хорошо, — буркнул Лунин.

Пройдя по аккуратной, выложенной каменными плитами дорожке мимо главного здания, Илья направился в сторону домика прислуги. Краем глаза он успел заметить расположенный в глубине участка бассейн, несколько шезлонгов, расставленных в живописном беспорядке со всех сторон от серебрящейся на солнце водной глади, и женскую фигуру в раздельном белом купальнике, рас- положившуюся на одном из этих шезлонгов. Все увиденное Лунину крайне понравилось, и лишь усилием воли он заставил себя продолжить изначально выбранное движение в сторону маленького белого домика.

Красильниковы Мария Геннадиевна и Николай Федорович. Ей пятьдесят четыре, он всего на год старше. Как следовало из короткого, посвященного супругам абзаца в прочитанных Луниным материалах, пять лет назад они перебрались в Среднегорскую область с юго-востока Украины и с тех пор работали у Фильченко. Родственников Красильниковы не имели, что было уже неплохо. Чем меньше родственников, тем меньше заинтересованных лиц, это Лунин прекрасно знал из своего, уже достаточно богатого, профессионального опыта. Конечно, бывает и так, что родственники заинтересованы в чем-то хорошем, но, поскольку по роду своей деятельности с хорошим Лунину сталкиваться, как правило, не приходилось, у него уже несколько лет как сложилось стойкое убеждение, что все лица, имеющие друг с другом кровное родство, только и ждут удобного момента, чтобы сделать какую-нибудь гадость своим братьям, сестрам, родителям, детям, а порой и просто знакомым всех перечисленных ранее членов семейства.

Не постучав, Лунин потянул на себя дверь, которая, как он и предполагал, оказалась незаперта. Пройдя сквозь небольшую полутемную прихожую, Илья оказался в достаточно просторной для такого небольшого домика гостиной, в которой за круглым укрытым цветастой скатертью столом сидели три человека.

— Лунин Илья Олегович, следователь.

Продемонстрировав присутствующим удостоверение, Илья пристально посмотрел на сержанта, значительно более упитанного, чем его скучающий во дворе напарник. Под взглядом подполковника тот смутился и залпом допил остававшийся в чашке кофе.

— Я, пожалуй, пойду. — Сержант торопливо вскочил из-за стола и на всякий случай замер, ожидая возможных возражений.

— Пожалуй, — кивнул Лунин. Дождавшись хлопка входной двери, он занял освободившийся стул и, положив папку с документами на стол, подпер вновь отяжелевшую голову обеими руками.

— Вам, может, чайку, — моментально поняла его состояние хозяйка дома, — с лимончиком?

— А лучше коньячку, — вмешался ее супруг, чье круглое, с едва заметной, но все же уловимой хитринкой лицо заставило Лунина усомниться в правдивости трагичного финала сказки о Колобке, — граммов пятьдесят. И голове лучше станет, и запах приятный будет.

— Лучше чая, — согласился с хозяйкой Лунин, — коньяком от меня и так пахнет.

Забрав со стола чашку, из которой пил сержант, Мария Геннадиевна убежала на кухню. Немного помассировав пульсирующие виски, Илья взглянул на притихшего Николая Федоровича и коротко скомандовал:

— Ну, рассказывайте.

— Что именно? — «Колобок» услужливо улыбнулся, а на щеках его проступил неожиданный румянец.

— Все. — Открыв папку, Илья извлек из нее бланки протокола допроса. — Все, что вчера было. Что видели? Что слышали? Что сами делали?

— Ничего, ей-богу, ничего! — поклялся Николай Федорович. — Ни вчера, ни сегодня.

— Что — ничего? — уточнил Лунин. — Ничего не делали? Зачем вас тогда тут держат?

— Так ведь газон, газон стричь надо, — затараторил в ответ Красильников, — одного газона почти сорок соток. А яблоки? Вот вчера яблоки до самой темноты собирали. Опять же, дрова.

— Здесь что, дровами топят? — удивился Илья.

— Так-то, конечно, здесь все на газу, но ведь то камин разожгут, то баню затопят, а то и во дворе кострище организуют, — с грустью в голосе объяснил Николай Федорович. — Можно ведь уже колотые дрова закупать, в цене не шибко большая разница, а уж Игорю-то Владимировичу, покойному, ее и в микроскоп не углядеть было. Так ведь нет же! Он ведь как любил? Выйдет, посреди двора встанет и зовет меня, пойдем, мол, Федорыч, дровишки поколем. Это он меня так звал, значит, Федорыч.

Илья понимающе кивнул и тут же благодарно улыбнулся Марии Геннадиевне, поставившей перед ним полную до краев чашку чая с плавающей в ней толстенной долькой лимона.

— Вот иду я к нему, несу в каждой руке по топору, — продолжил повествование Красильников, — и вот начинаем мы в два топора дрова, значит, колоть. Только ведь оно как выходит?

— Как? — Лунин с удовольствием отхлебнул крепкого, в меру сладкого, с небольшой лимонной кислинкой чая.

— Владимирыч минут пять поколет, да и присядет в сторонке. Сидит смотрит, как я топором орудую, да подсказывает, как правильно. Очень уж он любил советы давать. За какое дело ни возьмись, все знал. — Красильников задумчиво потер мягкий округлый подбородок. — Ну или сам так думал, что знал. Вот сидит он, значит, мне советует, а я топором намахиваю. Так, бывает, по часу его советы и слушаешь, пока спина отваливаться не начнет.

— Ты сейчас наговоришь-то, — одернула супруга Мария Геннадиевна, — господин следователь еще решит, что у тебя к Игорю Владимировичу неприязнь какая была.

— Была? — Лунин шумно отхлебнул еще чая и зажмурился от удовольствия, обращение «господин следователь» ему было необыкновенно приятно.

— Скажете тоже. — Лицо Николая Федоровича приняло обиженное выражение, наверняка именно такое бывало у его сказочного прообраза в те минуты, когда очередная зверюга сообщала о желании плотно подкрепиться, причем именно им самим. — Нормальный мужик был, и мы при нем тоже горя не знали. Теперь-то непонятно, кому все это счастье, — кивнул он в сторону окна, — достанется. Да и будем ли мы нужны новым хозяевам?

— Ой, — фыркнула Красильникова, — кому бы ни досталось, полы сами они мыть не станут, да и газон сам себя не покосит. Так что нам бояться нечего, главное — дело свое делать дельно.

— А я что, не дельно? — возмутился Николай Федорович.

Лунин вздохнул. Делать дело дельно — это как раз то, чем ему сейчас стоило заняться.

— Давайте все же вспомним вчерашний день немного подробнее. — Допив чай, Илья с грустью разглядывал пустую кружку. Чайной ложки у него не было, а выковыривать прилипший ко дну ломтик лимона пальцем он не решался. — Если я правильно понял, Игорь Владимирович собрал родственников по случаю праздника.

— Праздник, — неодобрительно причмокнула губами Мария Геннадиевна, — что-то я праздника там особенно не заметила. Да и вообще, если уж про праздник говорить, так ведь это и не вчера вовсе было.

— А когда же? — удивился Лунин, смирившийся с тем, что кусочек лимона так и останется несъеденным.

Вскоре из объяснений Марии Геннадиевны, которые периодически прерывались комментариями ее круглолицего супруга, Лунин узнал следующее. Десятилетнюю годовщину свадьбы чета Фильченко отмечала позавчера, а немногочисленные гости начали съезжаться еще на день раньше.

Первым появился старший сын Игоря Владимировича. В калитку Владимир позвонил, как это точно помнил вышедший после обеда на крыльцо Николай Федорович, в начале третьего. Кивнув открывшему ему Красильникову, он молча прошел в дом, неся в одной руке не слишком больших размеров дорожную сумку, а другой неловко держа под мышкой какую-то достаточно тяжелую, но тоже вполне компактную коробку. От предложенной ему помощи Владимир все так же молча отказался.

— Он вообще, когда бывает, нас сильно разговорами не балует, — пожаловалась Мария Геннадиевна, — мы поначалу думали, что это он нас, прислугу, за людей не считает, а потом смотрим, он со всеми так общается. Молча. Ему порой брат говорит, говорит что-то, а он либо кивнет, если согласен, либо головой эдак мотнет из стороны в сторону, мол, не по нраву ему сказанное. А то и вовсе может не дослушать, развернуться посреди разговора и уйти. Он с сестрами такое частенько выделывает, особенно с младшей.

Почти час спустя одновременно прибыли дочери Фильченко. Обе они летели из Петербурга одним рейсом, и вполне логичным было то, что женщины решили взять одну машину такси на двоих (точнее, на троих — Наташа прилетела вместе со своим мужем Андреем), хотя, как показалось в очередной раз открывавшему калитку Николаю Федоровичу, идея была не очень удачной.

— Уж не знаю, что они там по дороге успели не поделить, — он с грустью покачал круглым лицом, — к нам из аэропорта ехать от силы минут пятнадцать, но разругались они вдрызг. Пока от машины до дома шли, не то что не разговаривали друг с другом, а словно никого рядом и вовсе не было.

— Но ведь они могли поссориться еще в самолете, — возразил Илья и тут же покраснел, поняв, что сморозил глупость.

— Стали бы они тогда в одну машину садиться, — вздохнул Красильников и заботливо предложил: — Может, все же коньячку немного? Для живости ума, так сказать. Вам же сегодня, как я понимаю, весь день разговоры разговаривать.

— Разговоры разговаривать и дела делать, — в тон ему отозвался Лунин. — Мне, если можно, еще чайку.

Позже всех, уже в сумерках, на своем автомобиле приехал живший в Среднегорске младший сын Игоря Владимировича. В ответ на замечание Ильи о том, что живущий поблизости Егор мог бы приехать и утром, в день торжества, Николай Федорович на мгновение задумался.

— Вроде оно и так, да только, похоже, Игорь Владимирович пожелал, чтобы праздник у них с самого утра начинался. А значит, к его пробуждению гости должны были уже собраться в гостиной и ожидать его с нетерпением.

— Так и было, — подтвердила Мария Геннадиевна, — я ведь там с рассвета по кухне хлопотала, чтобы все в лучшем виде было. А когда Игорь Владимирович с Яночкой стали по лестнице вниз спускаться, все уже стояли с шампанским, поздравления им выкрикивали, а Егор, тот так даже хлопушку запустил, мы чуть все не оглохли.

— Весело у вас, значит, было, — заключил Илья.

— Да как сказать, — пожала плечами Красильникова, — на этом, считай, все веселье и закончилось. Ну, перекусили они, позавтракали. Шампанского выпили, кто поменьше, кто побольше. Владимир, так тот почти разом бутылку выдул. Потом они всей толпой у бассейна на шезлонгах валялись. День теплый был, почти жаркий. Вот прям как сегодня. Это ж редкость какая, чтоб у нас последние дни лета такие выдались.

— Да уж, — неопределенно промычал Лунин, так что понять, с чем именно он выразил согласие, не представлялось возможным. — Я сейчас тоже кого-то возле бассейна видел.

— Да это Яночка, она любит на солнце погреться, — улыбнулась Мария Геннадиевна. — Так про что я там говорила? Ах да, провалялись они у бассейна до самого обеда, а после него и вовсе по своим комнатам разошлись. Только к пяти вечера оттуда и стали выбираться. Тут как раз Игорь Владимирович всех к себе в кабинет позвал, фотографироваться.

— И вас тоже?

— Меня-то с какой стати? Я в это время как раз ему поднос с кофе принесла, так он мне телефон в руку сунул и велел снимать, как они все по очереди с ним обнимаются. А потом, после всех, он с Яной сфотографировался. Скажу вам, таких шикарных пар в наших краях, почитай, и нет больше. Я даже не удержалась, на свой телефон пару снимков сделала. Ну а потом, в шесть, у них праздничный ужин начался, на лужайке, за домом. Ну мне, слава богу, самой готовить не пришлось, ради такого дела Игорь Владимирович из ресторана какого-то повара вызвал и официантов к нему в придачу. Так что мне только следить надо было, чтобы они по дому не шастали да не стащили чего.

— Ну и как? — полюбопытствал Илья, заинтересовавшись, что такого необычного мог приготовить специально приглашенный повар.

— Ничего, — сурово поджала губы Красильникова, — все цело осталось. У меня глаз наметанный, сразу вижу, если кто не тем делом занят.

Мария Геннадиевна пристально уставилась на Лунина, отчего он почувствовал себя вдруг крайне неуютно.

— Ну и как дальше развивались события? — смог наконец выдавить из себя Илья.

— Никак они не развивались, — отмахнулась женщина, — часа два за столами сидели, в тарелках ковырялись да музыку слушали. Я ж забыла сказать, еще и музыкантов пригласили. Музыканты, правда, были так себе. Песен совсем не пели, а играли все больше что-то грустное такое. Хотя, что с них взять? Вы мне сами скажите, ну разве на скрипке что приличное сыграть можно?

— Да уж, — неопределенно хмыкнул Лунин. — В общем, в тот день ничего интересного не было?

— Так оно и на следующий день ничего интересного не было, — усмехнулся Николай Федорович и тут же, спохватившись, поправился: — Ну, до самого вечера.

— Мы ж вообще поначалу думали, что наутро все разъезжаться начнут, — подхватила Мария Геннадиевна, — ан нет, Игорь Владимирович распорядился обед на всю толпу готовить и об ужине сразу подумать. Нам-то, конечно, он не объяснял, что к чему. Дал распоряжение, да и все. Это уже потом я краем уха ненароком услыхала, как остальные промеж собой переговариваются, что, мол, специально над ними измывается, мог бы свое объявление и пораньше сделать.

— И что за объявление? — заинтересовался Илья.

— Так а кто ж его теперь знает, — пожал плечами Николай Федорович, — вроде как он собирался вечером, после ужина, всех собрать и что-то им всем поведать. Вот только он, как поел, сразу к себе в кабинет ушел, а уж больше из того кабинета так и не вышел.

Заглянув на всякий случай в папку, Илья убедился, что правильно запомнил установленное экспертом время смерти Фильченко.

— Скажите, пожалуйста, — на всякий случай Лунин добродушно улыбнулся супругам, — а где вы сами находились в районе десяти вечера?

— Это на момент убийства, значит? — Один глаз Николая Федоровича почти закрылся в хитром прищуре, второй же пристально смотрел на следователя.

— Именно.

— Так во дворе и были, — не стала тянуть с ответом Мария Геннадиевна, — все во дворе были, так и мы тоже.

— Все во дворе были, — с сомнением повторил Лунин, — если все были, то кто же тогда… — Он замолчал, не закончив фразу.

Илья убрал в папку так и оставшиеся пустыми протоколы допроса.

— Получается, члены семьи в это время вас видели?

— Должны были, — задумчиво потер подбородок Красильников. — Мы, конечно, в сторонке ото всех стояли, поближе к кустам, к калине, вы мимо них сейчас проходили.

— Угу. — Илья вдруг почувствовал, что и у него самого подбородок неудержимо зачесался. — А скажите, отчего вдруг в десять вечера все на улице оказались? Игоря Владимировича ждали?

— Так ведь салют же запускали, — удивленно вытаращил на него глаза Николай Федорович, — все четко, как оговорено, ровно в десять. Хороший салют был.

— Фейерверк, — поправила мужа Мария Геннадиевна, — так себе, на мой взгляд. В том году было гораздо интереснее. У нас через участок председатель областного суда живет, Ляхницкий, так вот ему на юбилей фейерверк просто шикарный устроили.

— И сколько по времени длился этот фейерверк?

— В этом году или в том?

— В этом, — кивнул Лунин.

— Минут семь-восемь, — неуверенно отозвалась Красильникова, — может, даже чуть больше. Но все равно у Ляхницкого раза в два дольше все было.

— И вы уверены, что все эти восемь минут, или даже дольше, все родственники Игоря Владимировича так и находились во дворе?

— Ну вы скажете, — энергично замотал головой из стороны в сторону Николай Федорович, — мы ж по сторонам в это время не смотрели. Я как голову задрал, так, значит, и стоял все время, аж шея потом затекла.

— А собаки?

— Что — собаки? — переспросил Николай Федорович. — Может, и они салют смотрели, это у них надо спрашивать.

— Они в это время в вольере были заперты? — уточнил вопрос Лунин.

— Да с чего же? По двору они носились. Мы их запираем, только когда чужие приходят, уж больно нервно они на чужих реагируют, только и следи, чтоб не цапнули. Вот когда музыканты приезжали да эти, ресторанные, вот тогда мы их запирали, конечно. А так они все время бегают, охраняют.

— Ясно, — поднялся из-за стола Лунин. — Скажите, вот если бы вы это дело сами расследовали, то в первую очередь на кого подумали?

— Володька это, старший, — убежденно произнесла Мария Геннадиевна, прежде чем ее супруг успел открыть рот, — мне кажется, ему человека пришибить ничего не стоит. Да и из всех он самый гневливый.

— Не скажи, — наконец собрался с мыслями Николай Федорович. — А Наташкин муж? Я его как первый раз увидел три года назад, так он мне сразу не понравился. С гнильцой человек, только хитрый больно. Так что, в чем гниль его, не скажу, но что с гнильцой, это я точно чую. А уж Игорь Владимирович и подавно, у него на людей чутье всяко получше моего было. Он же не просто так с ним в этот приезд даже словом не перемолвился.

— Спасибо, — кивнул Лунин и, желая сделать супругам приятное, соврал: — Вы мне очень помогли.

Выйдя из домика Красильниковых, решительным шагом Илья направился в сторону главного здания. Миновав усыпанные красными гроздями заросли калины, Лунин замедлил шаг, а затем и вовсе в нерешительности остановился. Неожиданно в голову ему пришла мысль, что стройная фигура в белом купальнике, по-прежнему в одиночестве лежащая на одном из многочисленных шезлонгов, в настоящей момент является самым подходящим объектом для допроса. В пользу этой мысли было несколько весомых факторов. Во-первых, она была в поле зрения и, как показалось Илье, тоже обратила на него внимание, а значит, визуальный контакт уже установлен; во-вторых, женщина была у бассейна одна, из этого следовало, что откровенному разговору помешать никто не сможет. Третьим, но, возможно, самым весомым обстоятельством был раздельный купальник, две белоснежные полоски которого ярко выделялись на фоне безупречно загорелой кожи.

— Лунин Илья Олегович, следователь, — продемонстрировал удостоверение Лунин, пытаясь разглядеть глаза женщины сквозь темные дымчатые стекла очков в широкой оправе.

— А мне и показать-то вам нечего. — Лежащая на шезлонге женщина непринужденно потянулась, и Лунин с трудом смог отвести взгляд в сторону от ее туго обтянутой тонкой тканью груди.

— Ничего, — пробормотал Илья, усаживаясь на соседний шезлонг, — я и так увидел больше, чем мог рассчитывать.

— Как я понимаю, — Яна стремительно села, оказавшись с Луниным лицом к лицу, — увиденное не очень соответствует вашим ожиданиям? Убитая горем, заплаканная вдова, укутанная в черный платок. Это вас бы устроило больше?

— Ну почему, — вздохнул не ожидавший такой агрессии Лунин, — мне очень нравятся открытые купальники. А что, горем вы совсем не убиты?

— Ну почему, — передразнила его собеседница, — но я не хочу доставлять удовольствие своим деткам. Их, знаете ли, мои слезы очень порадуют.

— Вряд ли кто-то из присутствующих в доме зовет вас мамой.

— Вряд ли. — Яна кивнула и набросила на загорелые плечи полотенце.

— Судя по всему, симпатии обеих сторон взаимны.

— Вы почти правы. Ошибка в том, что сторон гораздо больше, и каждая из них, мягко говоря, недолюбливает все остальные.

— И в чем же причина?

Прежде чем ответить, Яна сняла очки, и Лунин заморгал от неожиданности. Он еще ни разу не встречал человека с настолько яркими голубыми глазами.

— Это называется борьба за место под солнцем. Каждый полагает, что кому-то другому тепла достается чуть больше, чем требуется, и уж, во всяком случае, больше, чем ему самому.

— А что, тепла действительно не хватало?

Яна пожала плечами:

— Я думаю, его просто было мало. Одинаково мало для всех.

— Поэтому в конце концов кто-то обратил свой гнев именно на источник этого тепла. Я правильно понимаю?

— Вот что значит разговаривать со следователем. — Яна усмехнулась и вновь улеглась на шезлонг, вытянув длинные, явно регулярно посещающие фитнес, ноги. — О чем бы ни шла беседа, а приходит она к покойнику.

— Это представляется весьма логичным, — с трудом оторвавшись от созерцания лежащих перед ним ног, Лунин перевел взгляд в сторону бассейна, — с учетом того, что следователь ведет беседу с убитой горем вдовой на следующий день после убийства, да еще и рядом с домом, в котором совершено преступление.

— Может быть, вы и правы. — Яна равнодушно пожала плечами.

— Я правильно понимаю, что в момент совершения преступления вы были во дворе вместе со всеми?

— Правильно, — коротко согласилась вдова.

— Скажите, а почему вы не позвали мужа посмотреть салют?

— Фейерверк? В отличие от нас от всех он не любитель шумных мероприятий, он даже музыку слушает только классическую. — Вновь скрыв глаза за стеклами темных очков, Яна еле слышно прошептала: — Слушал.

— А кто первым обнаружил Игоря Владимировича после того, — заметив, как Яна нервно покусывает нижнюю губу, Лунин решил немного смягчить терминологию, — после того, как все случилось.

— Все случилось, — пробормотала Фильченко, — выражение-то какое! Ведь и правда в жизни Игоря уже все случилось. Все остальное, те же похороны или это ваше дурацкое расследование, будет, даже если с его участием, но уже не в его жизни.

— Почему же дурацкое? — обиделся Илья.

— Нашел его Володя, — Яна проигнорировала обиду Лунина, — точнее, Володя и Наташа, они вместе зашли в кабинет Игоря. Мы все ждали, что Игорь выйдет сразу после того, как вся эта канонада утихнет, но он не появлялся, вот они и решили подняться наверх.

— А они не могли, — Илья на мгновение замешкался, — вместе…

— Нет, — перебила его Яна. — Вместе они не могли. Они и наверх-то пошли, будет правильнее сказать, не вместе, а одновременно. Чтобы никто случайно ближе к теплу не оказался. Да и потом, когда они еще только поднимались по лестнице, я уже зашла в гостиную. Прошла буквально секунда, а затем раздался такой истошный вопль, что я даже вначале не поняла, что это кричит Наташка. Я сразу побежала наверх, точнее, побежали мы все, в дом как раз вошли Егор и Оксана. Лестница у нас достаточно широкая, так что к двери кабинета мы подбежали почти одновременно. Наташка сидела на полу, закрыв лицо руками, и мотала головой. Туда-сюда, туда-сюда. Без остановки. Когда я зашла в кабинет, вначале увидела только Володину спину. Он сидел на корточках, замерев, словно к чему-то прислушивался, потом поднялся и сделал шаг в мою сторону. Я хотела подойти ближе, но Володя схватил меня и стал говорить, что здесь произошло убийство, что подходить ближе нельзя, что мы можем затоптать какие-то следы. Наверное, он говорил все правильно, только я никак не могла понять, почему я не могу подойти к своему мужу, которому плохо, который лежит на полу, в луже крови и ждет, когда я приду к нему и помогу, вытру эту кровь, забинтую голову, посажу в кресло.

Лицо Яны, наполовину укрытое под темными стеклами, казалось по-прежнему невозмутимым, эмоции выдавал только начавший дрожать голос.

— Володя схватил меня за руку, и тогда я его ударила по лицу. Не так, как обычно показывают, как бьют женщины. Кулаком. Так что вы, когда его увидите, лучше не спрашивайте, кто ему глаз подбил.

— И что потом? — не захотел уходить от основной темы Лунин.

— А что потом? Потом Володя назвал меня дурой, вытащил за дверь и выгнал всех остальных. Вызвали полицию, и так толпой сидели под дверью, пока полицейские не приехали.

— Насколько я знаю, камеры наблюдения в доме были выключены. Скажите, Яна, — Лунин впервые назвал свою собеседницу по имени, — кто имел доступ к управлению камерами?

Фильченко немного помедлила с ответом.

— Знаете, сейчас мне уже кажется, что все имели. Сервер установлен на первом этаже, в гардеробе.

— В гардеробе? — удивился Илья.

— Мы так называем комнату для сезонной одежды. Сервер стоит в отдельном шкафу, внешне ничем не отличающемся от всех остальных.

— И что, он не запирается?

— Запирается, но там замок напоминает тот, что стоит у меня в шкафчике в фитнес-клубе.

— И что там, плохие шкафчики? — заинтересовался Лунин, вспомнив про подаренный ему абонемент.

— Обыкновенные, — пожала плечами Яна, — вот только один раз я ухитрилась потерять ключ. Пришел мастер и открыл замок обычной отверткой. Мне кажется, что с сервером примерно та же история. Ну а про то, где он находится, это и так всем известно, большого секрета не было.

— Тогда еще вопрос: кто, по-вашему, из присутствующих в доме мог желать смерти вашему супругу?

— Все, — коротко бросила в ответ Фильченко. — У него был очень тяжелый характер. Очень. Я сама порой горела желанием огреть его по башке чем-нибудь тяжелым, когда он начинал свои бесконечные нравоучения.

— Даже так? — хмыкнул Лунин, глядя на сильные, тренированные руки лежащей на шезлонге женщины.

— Даже. Но только не в тот день, не в те два дня, если быть точнее.

— И чем же эти дни были уникальны?

— Разве вы не понимаете? — Приподнявшись на локтях, она повернула голову так, что Илья мог любоваться сразу двумя собственными отражениями в темных стеклах ее очков.

Немного подумав, Илья отрицательно покачал головой.

— Это же очевидно. Приехали дети, — она саркастично усмехнулась, — все его дети. И в эти дни он из кожи вон лез, чтобы показать, как у нас с ним все замечательно и как сильно он меня любит.

— А на самом деле?

— На самом деле у нас все, как у любой пары, прожившей десять лет вместе. Мы знаем друг о друге гораздо больше, чем десять лет назад. Возможно, больше, чем хотелось бы. Как написано в одной умной книге: «Во многих знаниях многие печали».

— И все же, если исходить из того, что преступление совершил кто-то из смотревших фейерверк, кого бы вы назвали? Можно без объяснений, наугад.

Яна долго молчала. Потеряв всякую надежду получить от нее ответ, Лунин встал, намереваясь направиться к дому.

— Игорь мог любого довести до белого каления, так что сцепиться с ним мог кто угодно. — Яна вновь сняла очки, и Лунину вновь представилась возможность полюбоваться необычным цветом ее глаз. — Другое дело, что настоящих ссор, так, чтобы с шумом, криками, в тот вечер и не было. Значит, кто-то вспомнил старые обиды. Самой памятливой из нас из всех всегда была Ксюша. Но я не хотела бы плодить домыслы, мне кажется, это не совсем корректно. Думаю, вы и сами можете расспросить ее об отношениях с отцом.

— Я понял, — кивнул Илья, затем, немного поколебавшись, добавил: — Правда, не все. Скажите, если годовщину свадьбы вы отмечали позавчера, то почему фейерверк был на день позже?

— С чего вы взяли, что фейерверк был у нас? — Яна удивленно приподняла брови. — Мы сами никогда не устраиваем. У Игоря был обостренный слух, чересчур обостренный, он даже по этому поводу консультировался с врачами, правда, безрезультатно. Любые слишком громкие звуки причиняли ему буквально физическую боль. Так что если кто-то из соседей устраивал канонаду, Игорь всегда уходил в свой кабинет, у него там хорошая звукоизоляция.

— Странно, — нахмурился Лунин, — ваши работники сказали мне, что фейерверк был запланирован на десять вечера и начался точно по графику.

— Так и есть, запланирован, только не нами, соседом. — Яна махнула рукой в сторону кирпичного забора. — У нас в поселке есть своя группа в вайбере. Когда кто-то устраивает шумные вечеринки, а тем более какие-то представления, принято предупреждать всех заранее. Во-первых, это вежливо, а во-вторых, вдруг кто-то захочет выйти и посмотреть. У нас здесь обычно неплохие салюты устраивают, не хуже, чем на день города.

— Не сомневаюсь, — вздохнул Илья и, на всякий случай, добавил: — Вы мне очень помогли.

Проходя мимо бассейна, Лунин не удержался и, наклонившись, коснулся воды рукой. Хотя день был солнечным, вода показалась ему достаточно прохладной. Сделав еще несколько шагов в сторону дома, Илья услышал у себя за спиной громкий плеск. Обернувшись, он увидел, что на шезлонге никого нет. Плывущую под водой Яну с такого расстояния ему видно не было. Конечно, можно было немного постоять и дождаться того момента, когда она вынырнет: наверняка она очень эффектно выглядела с мокрыми волосами и в мокром купальнике. Покрепче прижав к себе папку с бланками протоколов допросов, Илья зашагал по каменным плитам садовой дорожки.

Глава 4,

очень длинная, в которой Лунин наконец понимает, какой должна быть настоящая дружная семья

Поднявшись по ступеням крыльца и потянув на себя входную дверь, Лунин нос к носу столкнулся с уже знакомым ему любителем кофе.

— Очень хорошо, что вы здесь. — Илья преградил путь сержанту. — Соберите всех, кто есть в доме, в гостиной.

— А… — хотел было что-то ответить полицейский.

— А остальных не надо, с ними я уже поговорил, — опередил его Лунин. — Зовите, а я подожду их внизу.

Молча кивнув, сержант развернулся и, с удивившей Лунина поспешностью, скрылся в глубине дома. Последовав за ним, Илья оказался в просторном холле и огляделся по сторонам. Прямо перед ним, поблескивая стеклом и нержавеющей сталью, уходила наверх причудливая лестница, на первый, наверняка обманчивый, взгляд казавшаяся чересчур хрупкой и ненадежной; справа сквозь широкий проем виднелась часть гостиной; слева же в стене темнели три стеклянных прямоугольника закрытых дверей. Открыв первую из них, Лунин заглянул в помещение не очень большое, но вполне комфортное для того, чтобы, придя в дом, скинуть с себя верхнюю одежду или грязную обувь. Вторая комната, значительно просторнее, очевидно, и была тем самым гардеробом, о котором говорила Яна. Вдоль всех четырех стен тянулись к потолку дверцы высоких шкафов, большая часть из которых были зеркальными, что позволяло, выбирая наряд, видеть себя одновременно со всех сторон. За какой из дверей скрывался кем-то выключенный сервер, Лунин узнать не успел. Послышался топот нескольких быстро спускающихся по лестнице человек и громкие, о чем-то спорящие голоса. Быстро вернувшись в холл, Илья смог убедиться, что полупрозрачная лестница достаточно надежна, во всяком случае, она без каких-либо заметных усилий выдерживала вес четырех спускающихся по ней мужчин и двух женщин. Увидев Лунина, мужчина, шедший первым, ускорился и, сбежав по стеклянным ступеням, доложил:

— Всех собрал, привел.

Илья взглянул на родственников убитого Фильченко. Они все отчего-то остановились прямо на лестнице и теперь молча разглядывали следователя, глядя на него сверху вниз.

— Мне кажется, если вы спуститесь, нам всем будет удобнее, — предложил Лунин и первым направился в сторону гостиной.

Войдя в просторную, на взгляд Ильи, просто огромную комнату со вторым светом, он с любопытством оглядел лежащую на полу шкуру белого медведя и поспешил занять просторное кожаное кресло, стоящее в углу гостиной, недалеко от камина, больше напоминающего зависшую в воздухе летающую тарелку, чем источник тепла. Илья, не зная, чем занять время, пока члены семейства Фильченко рассаживаются по комнате, привычно уткнулся носом в папку с бумагами, делая вид, что изучает документы. На самом деле он украдкой подглядывал за родственниками убитого, пытаясь понять, в каких отношениях друг с другом они находятся. Ни к какому выводу он прийти не смог, каждый из вошедших в комнату расположился отдельно от остальных. Оксана заняла такое, как у Лунина, кресло, стоящее с другой стороны от поблескивающего нержавеющей сталью камина. Егор плюхнулся на огромный бесформенный мешок, набитый чем-то шуршащим и обтянутый тканью, испещренной изображениями английского флага. Владимир остался стоять, скрестив на груди руки и прислонившись широким плечом к мощной каменной колонне, уходящей на несколько метров вверх, прямо под крышу здания. Исключение из всеобщей любви к одиночеству составили лишь двое — младшая дочь Игоря Владимировича Наташа и ее муж Андрей. При этом Илье показалось, что и супруги не очень стремятся к максимальной близости. Во всяком случае, они уселись с противоположных концов огромного дивана, так что между ними могли запросто уместиться все остальные члены мрачно взирающего на Лунина семейства.

Разглядывая собравшихся в комнате людей, Лунин подумал о том, что гены отца совсем не сказались на внешности его потомков. Во всяком случае, никто из детей Игоря Владимировича на него похож не был. Трудно было предположить, как выглядела первая жена покойного Фильченко, но, очевидно, двое старших детей пошли именно в нее. Ширококостные, с тяжелыми, несколько грубоватыми чертами лица, широкими густыми бровями, из-под которых на Лунина мрачно смотрели черные, пристально следящие за каждым его движением, глаза. Младшие дети убитого были полной противоположностью старшим. Худощавые, с тонкими запястьями и длинными нервными пальцами, которые то замирали на несколько мгновений на коленях, то начинали беззвучно наигрывать непонятную Лунину мелодию, один за другим приподнимаясь, а затем падая вниз и нанося удар по несуществующим клавишам. Голова Наташи, несмотря на ее худобу, показалась Лунину непропорционально маленькой. На узком бледном лице выделялись губы, накрашенные, по мнению Ильи, чересчур яркой помадой, и нос, слишком крупный для женщины, особенно столь тщедушной. В целом Наташа напоминала курицу, но не ту упитанную несушку, которая неторопливо разгуливает по деревенскому двору, а то бледное, бездыханное и уже общипанное создание, которое остается только разделать, расфасовать в подложки и пометить этикетками: грудка куриная с кожей, окорочка, бедрышки. Хотя, какие уж там грудки и окорочка? Илья вздохнул, отводя взгляд в сторону, — суповой набор разве что.

Егор напоминал точно такую же курицу, только уже полысевшую и чуть крупнее в размерах. Младший сын Фильченко сидел неподвижно, уставившись куда-то за спину Илье, отчего Лунину хотелось обернуться и посмотреть, что же там, у него за спиной, может скрываться.

— Ну, я пойду? — осведомился у Лунина сержант.

Илья коротко кивнул и, отложив ненужную ему папку на стоящий рядом с креслом столик, как и лестница, поблескивающий стеклом и сталью, оглядел присутствующих.

— Спасибо, что все так быстро собрались. — Лунин подумал, что, возможно, проявленная им вежливость хоть немного расположит к нему находящихся в комнате людей.

— Не все, — резкий, недовольный голос принадлежал Оксане, — вы забыли послать за Яной. Если не ошибаюсь, она лежит во дворе попой кверху. В шезлонге, у бассейна.

— Я ее уже видел, — благодушно отозвался Илья и на всякий случай уточнил: — Яну. Так что в ее присутствии сейчас нет никакой необходимости.

— Вот сучка, и здесь первая проскочила, — недовольно повел плечами Владимир.

— Вы не правы, — Лунин постарался ответить как можно мягче, хотя его и покоробил тон старшего сына Фильченко, — первыми, с кем я побеседовал, были Красильниковы. Да и вообще, мы собрались здесь все вместе совсем не надолго. Только для того, чтобы я мог сразу всем представиться. Лунин Илья Олегович, следователь. Буду вести, точнее, уже веду дело об убийстве Игоря Владимировича. Скажу вам честно, — Илья задумчиво потер левую бровь, словно сомневаясь в том, что сейчас подходящее время для честности, — у меня жутко болит голова. Дело в том, что вчера у меня был день рождения.

— Искренне поздравляем, — саркастически прокомментировала Наташа.

— Спасибо, — кивнул ей Илья. — Так вот, мне кажется, что после всего произошедшего вчера и вы все не так уж хорошо себя чувствуете.

Дружное молчание было ему ответом.

— Поэтому я был бы очень признателен, если один из присутствующих, или не один, — поправился Лунин, — прямо сейчас признается в убийстве Игоря Владимировича. Это сэкономит всем нам время. Ну и опять же, явка с повинной учитывается судом при вынесении приговора.

— Это вы сейчас так шутите? — задал вопрос до этого молчавший Андрей.

— Вовсе нет, — покачал головой Лунин. — А что, разве вы сами не считаете, что убийца Игоря Владимировича сейчас находится если уж не в этой комнате, то, во всяком случае, на территории усадьбы?

Потерев еще раз бровь, теперь правую, Илья повернул голову к Оксане.

— Усадьба — это ведь подходящее слово? Еще, кажется, бывает поместье, но я не уверен, что в данном случае это слово будет уместно.

Старшая дочь Фильченко в ответ лишь фыркнула и демонстративно отвернула голову.

— Вот именно, на территории! — выкрикнула Наташа. — Это как раз та самая попа, которую вы успели опросить. Теперь только осталось надеть на нее наручники и отправить, куда там у вас отправляют.

— По этапу, — усмехнулся Владимир. — Натусик, мы ведь Яночку все здесь обожаем, но это не значит, что надо торопиться делать выводы или торопить, — он перевел взгляд на Лунина, — господина следователя. Мне кажется, мотивы могли быть не только у нее.

— Может быть, ты тогда начнешь с себя, — тут же вспыхнул в ответ Егор, — со своих мотивов?

— Я сейчас с тебя начну. — Владимир оттолкнулся от колонны и стиснул массивные кулаки.

— На этом общую часть собрания будем считать закрытой. — Илья запоздало подумал, что надо было не отпускать сержанта. — Сейчас я побеседую с каждым из вас в отдельности, и вам предоставится возможность высказать любые свои соображения. Здесь есть какое-нибудь помещение поменьше размером?

— Пойдемте, — вскочил на ноги все еще кипящий от возмущения Егор, — здесь на первом этаже есть рабочий кабинет. Там удобно общаться тет-а-тет.

— Кабинет? — удивился Лунин, выбираясь из кресла. — Я думал, кабинет находится на втором этаже, там, где произошло преступление.

— Наверху кабинет отца, а здесь внизу рабочий, — не очень понятно объяснил Егор, открывая дверь из матового непрозрачного стекла.

«Слишком много стекла», — неодобрительно подумал Илья, проходя в комнату вслед за Егором. Каплевидной формы стеклянный стол занимал добрую треть небольшого помещения, к стенам которого хромированными держателями были закреплены такие же, из темного, дымчатого стекла, полки. К счастью Лунина, кресла оказались самыми обыкновенными. Точнее, это были очень хорошие кресла, обтянутые светлой, молочного оттенка кожей, с множеством рычажков, позволяющих привести спинку, сиденье и подлокотники в самое удобное положение. Обыкновенность их заключалась лишь в том, что они были сделаны не из стекла.

— Я думаю, вам удобно будет расположиться за столом, — молодой человек сделал приглашающее движение рукой, — соответственно, все остальные будут по очереди занимать кресло для посетителей.

— Логично, — согласился Лунин и, осторожно обогнув стеклянную каплю, устроился за письменным столом. — Не разбить бы здесь ничего.

— Не бойтесь, стекло каленое, — усмехнулся Егор. — Мне кажется, такая реакция у всех, кто в этот дом первый раз попадает. Отцу так нравилось делать все из стекла, что его в доме явный переизбыток. Это у него с давних лет. Я помню, еще был маленьким, он тогда работал главным инженером на стекольном заводе. Так вот он домой регулярно какие-нибудь безделушки из стекла приносил. Потом, когда появились другие возможности, стали появляться безделушки покрупнее. — Егор хлопнул рукой по темному стеклу столешницы. — Удивительно, как он весь дом из стекла не отстроил.

— Интересно, ваш отец работал на стекольном заводе, а в итоге начал курировать строительство дорог в области. Несколько странно, вам не кажется?

— Неисповедимы пути карьерного роста, — добродушно улыбнулся в ответ Егор, — вот я недавно в новостях видел, бывшего начальника отдела полиции назначили директором городского рынка. Вот это странно!

Или он в полиции тоже чем-то приторговывал, опыта набирался?

Лунин многозначительно вздохнул, как предпочитал делать всегда в тех случаях, когда ответа на вопрос у него не находилось.

— А отец, с ним как раз все просто, — продолжил между тем Егор, — после того как он главным инженером несколько лет отработал, его повысили, поставили директором на том же заводе. Так что он и по финансовой части опыта поднабрался. А дороги строить ведь дело нехитрое, там всего две вещи надо контролировать: чтобы технологию более-менее соблюдали и чтоб воровали поменьше.

— Поменьше? — Лунин удивленно нахмурился.

— Поменьше, — все с той же добродушной улыбкой объяснил Егор. — Совсем ведь не воровать у нас не могут, так что у каждой должности есть свой предел, внутри которого он может отщипнуть кусочек. Если каждый через свой предел не перешагнет, то все будет нормально. И объект сдадут, и люди довольны останутся.

— Интересная логика. И какой же предел был у Игоря Владимировича?

— Может, какой-то и был, — равнодушно пожал плечами Егор, — только это вам не у меня спрашивать надо.

— А у кого же? — заинтересовался Лунин.

— Не знаю, может, у Сергиевича. Все же отец у него заместителем работал. Хотя, мне кажется, отец за вечер в пул больше денег делал, чем на службе за год.

— Во что? — не сразу понял смысл сказанных слов Илья.

— В пул, в бильярд. Вы про «Ветеранскую лигу» слышали?

Лунин отрицательно покачал головой.

— Я ее зову «Лига выдающихся джентльменов». Там на самом деле никакими ветеранами и не пахнет. Это такой закрытый клуб, в нем все старички, любители бильярда, собраны. Ну как все, все, кто достоин, а достоин тот, кто может оплатить членский взнос.

— А что, большой взнос?

— Приличный, — кивнул Егор, — я точно сумму не знаю, но, можете поверить, очень дорого.

— Я верю, — кивнул Лунин.

— Так вот, — продолжил молодой человек, — старички там не только из России и даже не столько из России. Там почти со всего мира компания собралась, причем следят очень строго, чтобы к ним какой-нибудь профессиональный игрок не затесался. То есть только любители, но при очень больших деньгах. Хотя, скажу я вам, там такие любители, что и не каждый профессионал с ними дело иметь захочет. А отец как раз и был одним из таких любителей. Вы его кабинет уже осмотрели?

— Я пока до второго этажа не добрался еще, — признался Лунин.

— Ну вот посмотрите, все поймете.

— А еще кто-то в семье разделял увлечение вашего отца бильярдом?

— Как сказать. — Егор на мгновение задумался. — Играть он нас всех в детстве научил, можно сказать, неплохо, но особого пристрастия к бильярду ни у кого в семье нет. Андрей разве что, Наташин муж. Я помню, в свое время они с отцом чуть ли не сдружились на этой почве совместной любви к бильярду. Даже играли друг против друга, по маленькой, конечно.

— На деньги? — уточнил Лунин.

— Ну а как же? — удивился Егор. — Бильярд — это же не шахматы. Здесь в игре обязательно смысл должен иметься.

Илья ненадолго задумался, а затем наконец раскрыл лежащую на столе без дела папку и сделал короткую запись на бланке протокола допроса.

— Мне показалось или у вас с братом напряженные отношения? — Лунин закончил писать и положил ручку на стол.

— Напряженные отношения у нас были лет пять назад. А сейчас их просто нет. Никаких.

— А если немного подробнее?

— А если подробнее, — нервным движением Егор закинул ногу на ногу, — пять лет назад, после окончания института, я пришел к Володе попросить у него денег взаймы. У меня была идея, во что можно вложиться, и был компаньон, вместе с которым мы собирались работать вместе. Вот только он свою долю уже внес, а мне, чтобы достать денег, надо было идти просить либо у отца, либо у брата.

— Вы выбрали брата.

— Именно, — грустно усмехнулся Егор. — Казалось, так будет проще. Поначалу, в принципе, все и было неплохо. Он меня выслушал, сказал, что идея хорошая и он готов одолжить мне денег. Сумма была довольно приличная, и мы оформили договор займа, по которому я обещал вернуть долг через год.

— Так быстро?

— Я и не собирался. Володя сказал, что это формальность, и через год я напишу ему новую расписку еще на год. Года за три я планировал с ним полностью рассчитаться.

— Но что-то пошло не так.

— Что-то пошло не так, только не у меня, а у этого уродца. — Егор с шумом выдохнул воздух, пытаясь взять себя в руки. — Ровно через год он заявил мне, что его планы изменились и деньги нужны ему немедленно, а иначе он обратится в суд.

— На родного брата?

— А что вы хотели? Володька, он весь в отца. А тот считал, что в денежных вопросах нет родственников, есть должники и есть кредиторы.

— И чем же все закончилось?

— Ничем хорошим, — мрачно отозвался Егор, — перезанять я нигде не смог, и, чтобы отдать деньги, мне пришлось продать долю в предприятии партнеру. Тот с радостью ее выкупил. А еще через год наши идеи, — он с силой ударил ладонью по столу, отчего толстое стекло недовольно загудело, — мои идеи нашли потребителя, и предприятие стало расти. Вы понимаете, какие возможности я упустил?

— Почему же вы не обратились к отцу?

Егор еще больше помрачнел.

— Раньше надо было, когда первый раз деньги понадобились, а потом уже не мог. Поругались мы с ним, причем намертво поцапались. Два года потом вообще не разговаривали.

Опершись локтем о стекло, Илья подпер ладонью щеку, всем видом изображая из себя заинтересованного слушателя.

— Я тогда только с Ульяной, женой моей, встречаться начал, точнее, мы уже съехались. Квартиру снимали в старом городе, на набережной. И вот как-то раз к нам отец заявился без предупреждения, а мы каких-то приятелей ждали, так что Улька, не глядя, дверь и распахнула.

— И что же, — попытался предположить Лунин, — она разбила вашему отцу дверью лицо?

— Примерно, — хмыкнул Егор, не глядя на собеседника, — она же как была с папироской в зубах, так и вышла.

— Игорь Владимирович так плохо относился к курящим женщинам?

Егор безрадостно ухмыльнулся.

— Особенно если женщины покуривают травку. Что вы так смотрите? Хотите сказать, что сами по молодости не пробовали?

— Я больше по коньяку, — уклонился от прямого ответа Лунин.

— Да мы все больше по коньяку, — махнул рукой Егор, — Улька она и не пьет почти. А это же так было, баловство. Один раз дуркануть решили, а тут папаша заявился.

— Это лучше, чем если бы пришел участковый.

— Не скажите, — Егор задумчиво покачал головой, — думаю, с участковым вопрос удалось бы решить дешевле. Я же говорю, отец два года делал вид, что нас не существует, даже на свадьбу и то не пришел. Вы представляете, какой позор? При живом отце и без отца свадьба. Я после этого уже и сам с ним мириться расхотел. Думаю, ну ладно, раз он меня вычеркнул, так и я его вычеркну тоже.

— Судя по тому, что вы здесь, — заключил Илья, — примирение все же состоялось.

— Ну так это, когда Алеська родилась, папаша так обрадовался, что у него теперь внучка есть, что решил заодно и нас вместе с ней в комплекте принять. Мы хотели было поначалу его помурыжить несколько месяцев, а потом, знаете, как-то рукой махнули. Когда у тебя на руках лежит такой комочек маленький и глазами хлопает, ты и сам тоже глазами хлопать начинаешь и ни на что другое уже не способен.

Егор тяжело вздохнул и взглянул на Лунина.

— Что-то я совсем в воспоминаниях закопался. Вам ведь наверняка не это интересно, вы думаете, кто из нас из всех мог убить отца?

— И кто же? — Илья не стал спорить с постановкой вопроса.

— Не знаю. — Лицо Егора приняло сосредоточенный вид, он словно пытался подобрать нужные слова для ответа. — Честно, не знаю. И хотелось бы ткнуть в кого-то пальцем, сказать — вот он, хватайте, но не могу.

— Вы уверены, что это он?

— Вот именно, я даже в этом не уверен, — пробормотал Егор. — Я думаю, вы уже поняли. Яну мы все здесь терпеть не можем, но не могу представить, зачем ей это могло быть нужно. Отец ни в чем ее не ограничивал. Ни в деньгах, ни в желаниях. Она же как жила? Пару недель здесь побудет, затем на недельку в Европу, еще пару недель с отцом, потом на Бали или Пхукет. Там она могла недели три проторчать. У отца-то рабочий график достаточно напряженный был, плюс ко всему он часто играл, так что вдвоем они отдыхали от силы пару недель в году. Единственное, если он играл где-то в Европе, тогда они летали вместе.

— Вы неплохо осведомлены.

— Все же, в отличие от остальных, я живу здесь, в Среднегорске, так что и у отца бывал гораздо чаще.

— Ну хорошо, — на этот раз, несмотря на достаточно долгий разговор, Илья не стал уверять собеседника, что тот ему очень помог, — не буду вас больше задерживать. Если вас не затруднит, попросите следующим зайти вашего брата.

— Непременно, — усмехнулся Егор, поднимаясь из кресла, — хотелось бы послушать, что он вам наговорит.

Лунин кивнул на прощанье младшему сыну покойного вице-губернатора.

— Скажите, — последний вопрос Лунин задал в то мгновение, когда Егор уже приоткрыл дверь, собираясь выйти из комнаты, — когда я предположил, что убийцей может быть не только мужчина, вы заговорили именно о Яне. Вы думаете, что другие женщины к убийству причастны быть не могут?

Егор на мгновение замер, затем потянул на себя ручку, вновь закрывая дверь, чтобы его голос не был слышен в гостиной.

— Ну почему же? Могут, еще как могут. Причем с равной степенью вероятности любая из трех.

Дверь хлопнула, и на некоторое время Илья остался в кабинете один.

— Вообще-то их у нас четверо, — пробормотал Лунин, решив про себя, что, скорее всего, Егор упустил из вида существование Марии Геннадиевны.

— Ну и что он вам тут про меня наплел?

Массивная фигура Владимира на мгновение застыла в дверном проеме. Затем, с силой захлопнув за собой дверь, старший сын Фильченко в два широких шага преодолел расстояние, отделяющее его от стола, и склонился над Луниным.

— Да вы присаживайтесь, — удивленно заморгал в ответ Илья. — Понимаете, в чем дело, поскольку убили не вас, то и вопросы я задавал, большей частью касающиеся Игоря Владимировича. Вот в другой раз, если, конечно, это случится, я непременно более подробно остановлюсь на вашей персоне.

— Шутите? — Левая щека Фильченко нервно дернулась, затем с полусекундным опозданием это же движение повторила и правая.

— Ну почему же? — еще больше удивился Лунин, разглядывая небольшой, но все же достаточно заметный синяк под левым глазом своего нового собеседника. — Вот вы детективы читаете? Там так очень часто бывает, что убивают сперва одного члена семьи, потом другого, и так последовательно, пока всех не перебьют.

— Значит, шутите, — мрачно кивнул Владимир и, последовав совету Лунина, опустился в кресло. — Ну а что, кому беда, кому новые звездочки на погоны.

Илья не успел сообразить, какое отношение имеет его новое звание к произошедшему в доме Фильченко преступлению, когда его собеседник продолжил:

— Небось, если убийцу найдете, вам сразу полкана дадут.

— Не думаю, — с сомнением покачал головой Лунин, пытаясь вспомнить, были ли в истории следственного комитета случаи, когда сотрудник получал два новых звания в течение одного года, — у нас не любят досрочно присваивать.

— Странно, — раскатисто протянул Фильченко, — удобная ведь штука, накинул звезду на погон, и все. Вроде как и поощрил, а вроде и тратиться не пришлось.

— За звание еще доплата полагается. — Илья подумал, что если бы его после каждого раскрытого дела продвигали по службе, он бы уже давно стал генерал-полковником, а то и маршалом, хотя, кажется, звание маршала для работников следственных органов не предусмотрено. — Давайте все же поговорим о том, что произошло в этом доме.

— А давайте, — с какой-то отчаянной, злой веселостью отозвался Владимир. — Только что тут сказать можно? Убили отца. Знал бы кто, уже бы своими руками придушил.

Выставив перед собой руки, Фильченко продемонстрировал, как он расправился бы с преступником. Уважительно взглянув на его мощные кулаки, Лунин одобрительно кивнул, давая понять, что разделяет эмоции собеседника.

— Может быть, тогда вы постараетесь вспомнить вчерашний день? Никто из приехавших на торжество с вашим отцом, случайно, не ссорился?

— Случайно, — фыркнул Владимир, — с отцом можно было случайно только не поссориться, а вот ссорились все с ним исключительно по желанию, причем исключительно по его желанию. И вообще, почему вы говорите только о приехавших? Тут и так в доме куча народу толчется.

— Это вы о ком? — уточнил Илья.

— Ну как же? Во-первых, обожаемая всеми нами супруга нашего папочки, хотя, если честно, не пойму, какая ей из этого всего может быть выгода. Она и так всем распоряжалась, а теперь, как ни крути, наследством придется поделиться. Да и дом, — на лице мужчины появилась едва заметная улыбка, — папашка обещал мне отписать, узнать бы только, у какого нотариуса его завещание искать.

— Дом? — задумчиво переспросил Лунин, открывая папку с бумагами. — Странно, очень странно.

— Что именно? — нахмурился Владимир.

— Ну как что, вчера сюда выезжал дежурный следователь. Как и положено, если преступление происходит в каком-то здании или помещении, необходимо установить собственника. Яна Григорьевна предъявила документ, из которого следует, что владелицей жилого дома и земельного участка является именно она. У меня есть копия выписки из государственного реестра.

— Вот паскуда! — эмоционально выругался Фильченко. Бросив короткий взгляд на документ в руках Лунина, он тут же отвернулся, а затем и вовсе уставился куда-то в пол. Его широкие плечи бессильно обвисли, и сам он весь словно уменьшился в размерах, в одно мгновение утратив половину тех сил, которыми щедро наделила его природа.

— А вы, значит, полагали, что дом вам достанется? — Илья решил нарушить затянувшееся молчание.

— Полагал, — все так же, не отрывая взгляда от пола, отозвался Владимир. — Я думал, конечно, что с Янкой как-то договариваться придется, она ведь здесь прописана, но что все так повернется… — Он с отчаянием махнул рукой. — А ведь это я этот дом придумал. Я же архитектор, у меня свое архитектурное бюро, совсем маленькое, конечно, но все же свое. Здесь ведь все по моему проекту сделано! Все абсолютно!

— Да, неудачно все получилось, — посочувствовал Лунин и тут же покраснел, испугавшись, что Фильченко неверно истолкует его слова, — но, если можно, я бы хотел вернуться к той куче народа, про которую вы говорили.

— Да уж, куча, — машинально повторил Владимир, которому все никак не удавалось взять себя в руки, — всю эту кучу собрать в один мешок да вышвырнуть куда подальше.

— Это вы о Красильниковых? Чем же они вам не угодили?

— Не мне. Отцу. Они, конечно, довольно долго у него проработали. До этого он раз в полгода людей менял. Ведь тут как получается, все время один из трех вариантов выходит: либо люди не хотят работать, либо слишком много болтают лишнего, либо начинают ручками грести в свою сторону.

— И какой вариант относится к Красильниковым?

— Я так полагаю, третий.

— Полагаете?

— Полагаю, — Владимир кивнул, — пару месяцев назад я разговаривал с отцом по телефону, он мне сказал, что нанял человека последить за ними.

— Был повод?

— Значит, был, — Владимир вновь кивнул, на сей раз более уверенно, — на них ведь все хозяйство лежало. Дом шестьсот квадратов, участок почти полгектара, все это надо в порядке содержать, что-то подкрасить, что-то подштукатурить. Если надо было нанять каких-то рабочих или что-то купить, Красильниковы могли все делать сами в каких-то разумных пределах. Плюс ко всему продукты, всякую хозяйственную мелочовку тоже они закупали.

— Я могу, конечно, ошибаться, но мне кажется, это были не очень большие деньги для Игоря Владимировича.

— Это вообще были для него не деньги, — усмехнулся Владимир. — Дело же не в деньгах, дело в принципе. Если бы проводился конкурс «Мистер принципиальность», отец точно на нем попал бы в призеры. Он же как полагал: пообещал — сделай, одолжил — верни, проиграл — заплати долг. Вы, кстати, еще не в курсе про эту историю, как ему Андрюша продул соточку?

— Первый раз слышу. А можно подробнее? — заинтересовался Лунин.

— А что тут подробнее? Андрюша — это Наташкин муж, вы его видели. Они в свое время с отцом в неплохих отношениях были на почве страстной любви к бильярду. Промеж собой тоже поигрывали, но ставки были так, символические. Один раз, правда, папашка натянул Андрюшу на тысячу, так Наташка узнала, такой шум подняла.

— Вроде не очень большие деньги, — удивился Лунин.

— Как сказать, — хмыкнул Фильченко, — для меня, например, тысяча евро — это приличные деньги. А что, в органах так хорошо платят?

— Прибавили последнее время, — пробормотал Илья, только теперь понявший, о какой тысяче идет речь, и теперь пытавшийся предположить, какая сумма скрывалась за словом «соточка».

— Так вот, наш Андрюша у себя в Питере сдружился с каким-то тамошним чемпионом и взял у него несколько уроков. Уж не знаю точно, сколько они там занимались, но уровень игры он подтянул прилично. Только ведь оно как вышло, кий-то он стал держать в руках лучше, а в голове у него что-то убавилось. Закон равновесия, знаете ли.

Лунин вновь принял привычную позу, по его мнению, обозначающую максимальную заинтересованность, облокотившись на стол и подперев щеку ладонью.

— В начале июня мы тут все собирались в том же составе, у отца был день рождения. Так вот, Андрюша сдуру втайне от Наташки затеял с ним турнир. Точно не скажу, может, отец ему поначалу малость поддался, а может, он и впрямь так руку хорошо набил, только поначалу он выигрывал. Неплохо, скажу я, выигрывал. Тысяч восемь, кажется.

— Евро? — уточнил Лунин.

— Ну да, — кивнул Фильченко, — отец к доллару охладел последнее время. Играли они, значит, играли, и тут кто-то, я даже не могу сейчас понять, кто из них, предложил поднять ставки. В общем, к концу дня Андрюша был должен папе сто тысяч, и дальше отец играть отказался. Сказал, что не хочет разорять зятя.

— Вполне благородно, — не смог удержаться Лунин.

— Не то слово, — ухмыльнулся Владимир, — особенно с учетом того, что у Андрюши и близко таких денег нету. Я помню прошлый раз, когда он на тысячу угорел, какой скандал приключился. Он ведь сам работает в какой-то конторе обычным менеджером, дай бог, если у него эта тысяча в месяц выходит, хотя, я думаю, и того нет.

— И как же он собирался отдавать эти деньги?

— А вот это, как говорится, хороший вопрос, — одобрительно кивнул Фильченко. — Андрюша, хоть и дурачок, но все же не до такой степени, чтобы думать, что отец простит ему долг. Как говорил отец, у денег нет родственников.

— Судя по всему, Игорь Владимирович знал толк в деньгах, — заключил Лунин. — А что Наталья? Ей сказали о проигрыше мужа?

— В том-то и дело, что нет, — при упоминании имени сестры Владимир оживился, — кроме самих игроков, только я был в курсе всей истории. Отец даже не стал Андрюшку на свою «доску почета» заносить.

— А это что такое?

— Зайдете к нему в кабинет, увидите. Там на стене висит грифельная доска, наподобие тех, что в школах, только размером поменьше. Вот он на ней мелом всех своих должников записывал. Хотя дома он почти не играл, но как вертанется из поездки, так сразу к доске и мел в руки. Фамилию пишет и рядом сумму. Когда человек расплатится, он его стирает. Стирал, точнее.

— А что, были такие большие суммы, что игроки не расплачивались на месте? — удивился Илья. — Егор мне говорил, что там сплошь миллионеры, в этой вашей лиге джентльменов.

— Что вы хотите, — Владимир равнодушно пожал плечами, — сейчас наличные в карманах никто не таскает. А что касается отцовских выигрышей, про сотку евро я вам уже рассказал, так вот это отнюдь не самый большой результат. Я бы даже сказал, ниже среднего.

— Да уж. — Илья вспомнил, что, будучи подростком, тоже играл на деньги, в настольный теннис, и, как правило, проигрывал. К счастью, суммы проигрыша были совсем незначительны, и он мог незаметно от матери вытаскивать деньги у нее из кошелька. — Интересно тогда, какой же результат близок к максимуму.

— Тысяч пятьсот — шестьсот. Во всяком случае, подобные записи я видел. Может, и до миллиона доходило, врать не буду, но такого от отца я не слышал.

— Надо сказать, что вы на удивление неплохо осведомлены обо всем, в этом доме происходящем.

— Вы уж скажете, обо всем, — усмехнулся Владимир, — я даже не знал, что дом уплыл прямо у меня из-под носа. И потом, почему на удивление? С отцом, конечно, всегда было непросто общаться, но последние пару лет у нас были довольно-таки неплохие отношения.

— Если я правильно понял, это вы обнаружили отца после его гибели.

— Нет, — на удивление резко отозвался Владимир. — Мы это сделали вместе. Вместе с Натальей.

— Я это и имел в виду, — примирительно кивнул Лунин.

— Наталья, как только увидела отца в луже крови, завопила и выскочила за дверь, а я подбежал к нему, сел на корточки или, может быть, даже на колени, сейчас не вспомню. Была мысль, что он только ранен, но потом я попытался приподнять его и понял, что уже все, ничего сделать нельзя. Тут появились все остальные, прилетела Янка, закатила истерику. Пришлось хлопнуть ей пару раз по щекам. Небось, уже вам нажаловалась?

— Мне кажется, она не в претензии. — Илья поспешил успокоить собеседника. — Скажите, а вы поднялись на второй этаж сразу по окончании фейерверка?

— Да, как только отстрелялись, так мы сразу и пошли, может быть, пару минут подождали, что он сам выйдет, не больше, — подтвердил Владимир, — мы ведь договорились еще до того, как палить начали. Отец всех заинтриговал, сказал, что вечером сделает интересное объявление, вот только время не уточнил. А дело-то уже к ночи! Ну мы с Наташкой и решили, что после салюта вместе пойдем, попробуем узнать, когда наш папашка разродится обещанной речью. Точнее, я сказал, что хочу подняться к отцу, а Наталья тут же заявила, что пойдет вместе со мной. Видать, боялась, что я новости раньше остальных узнаю.

Владимир замолчал, вновь уставившись себе под ноги, а затем повернул голову к Лунину.

— А хорошо ведь, что она со мной поднялась, а то бы вы уже наручники на меня надели. Признайтесь, ведь так?

— Это такой стереотип, наверное, из фильмов, — успокаивающе улыбнулся Илья, — что того, кто убитого обнаружил, потом первого и задерживают. Хотя, конечно, всякое бывает.

Илья окинул испытующим взглядом мощную фигуру Владимира, пытаясь понять, насколько органично тот бы смотрелся в тюремной камере.

— Ну что же, вы мне очень помогли, — отработанная фраза сама выскочила изо рта, — позовите, пожалуйста, еще кого-нибудь, например, Андрея.

— Без проблем. — Владимир неторопливо поднялся из кресла и взглянул на Лунина. — Что, вас так заинтересовала история с его проигрышем? А ведь это мотив! — Владимир громко щелкнул пальцами и торжественно повторил: — Мотив!

Дверь кабинета вновь захлопнулась, давая Илье возможность несколько мгновений побыть в одиночестве. Правда, мгновений этих оказалось совсем немного. Не успел Лунин, откинувшись на спинку кресла, закрыть глаза и предаться мечтаниям о возможности еще немного поспать, как в кабинет ввалился Зубарев. Лицо его, по мнению лениво приоткрывшего один глаз следователя, излучало чрезмерную дозу явно необоснованного оптимизма.

— Вадик, ты-то зачем здесь? — Лунин с неохотой открыл второй глаз и теперь устало разглядывал оперативника.

— «Вадик, зачем ты здесь?» — передразнил его Зубарев, бесцеремонно усаживаясь прямо на стеклянную столешницу. — Нет чтобы сказать: Вадик, как я рад тебя видеть! Как я счастлив работать в связке с лучшим оперативником областного управления!

— А мы в связке? Как я рад, — абсолютно безрадостно отозвался Лунин. — Тебя вообще сюда кто послал?

— Илюха, — нравоучительным тоном произнес майор, — пора бы тебе знать, кто в УВД всех посылать может, причем в любом направлении. Я так понял, наш шеф пообщался с вашим шефом.

— С Хованским?

— А у тебя что, есть другие? — Зубарев на всякий случай приложил руку к лбу Ильи и сокрушенно покачал головой. — Тебе бы похмелиться. С Хованским, конечно. Два этих мудрых старца решили, что я полностью перехожу в твое распоряжение до тех пор, пока ты все здесь не разрулишь. Судя по твоему виду, на сегодня разруливание явно не запланировано. Ты, вообще, сейчас чем занимаешься?

— Опрашиваю. — Проводя рукой по щеке, Лунин попытался понять, что именно в его лице сподвигло оперативника к столь безрадостному наблюдению.

— Кого?

— Свидетелей. Или подозреваемых. Я пока сам не понял, кто они тут.

— Так, может, разделимся? — оживился Вадим. — Ты мальчиков возьмешь, я девочек, мне с девочками как-то проще общий язык находить.

— Удивительное совпадение, — хмыкнул Илья, решив, в конце концов, что с лицом у него все нормально…

— Кстати, они у тебя там без присмотра в гостиной все перелаялись, — Зубарев наконец перебрался со столешницы в кресло, — так что я сержанта пригнал, пусть за порядком следит. А то нам руководство не простит, если еще кого пришибут ненароком. Да, о пришибленном! Я тебе копию заключения медэксперта привез. — Майор протянул приятелю несколько сложенных вдвое листов. — Умные люди говорят, что нашего покойничка по голове дважды долбанули. Один раз в область затылка, причем удар был не очень сильный, в черепушке только трещина появилась. А вот второй удар, в теменную область, там уже от души приложили. Такая пробоина, что целый крейсер потопить можно было.

— И что из этого следует?

— Что из этого следует, должен нам сказать следователь, — весело прищурился Вадим. У нас тут есть такой? Вижу, сидит, целый подполковник. Только бледненький какой-то и с лица уставший. Потому, видать, плохо соображает.

Довольный собой, Зубарев щелкнул по стеклянной столешнице пальцем и прислушался.

— Не звенит, — разочарованно произнес он. — А я думал, мало ли, вдруг хрустальная. От богатеев всего ожидать можно. Эксперт допускает возможность того, что удары наносили два разных человека. Один из них, который послабее, вполне может быть женщиной.

— То есть у нас еще и убийство по сговору, — уныло констатировал Лунин. — Тогда вообще ничего не понятно.

— Ишь ты, — Зубарев скорчил глумливую физиономию, — а до этого, значит, тебе было что-то понятно. Ну, давай поделись умом, понимающий ты наш.

— До этого у меня сложилось впечатление, что здесь каждый сам за себя. — Лунин подумал о том, что если протянуть правую руку и как следует щелкнуть Вадика по лбу, тогда он наверняка перестанет так нагло улыбаться. — Никто из них не скрывает, что с покойником у них были сложные отношения, но только такое ощущение, что промеж собой у них все еще сложнее.

— Каждый не каждый, а две семейные пары у нас имеется, — резонно заметил оперативник. — А супруги — это уже потенциальные заговорщики. Правда, эти, как их, Красильниковы, особо на семейку киллеров не тянут, безобидные они, да и жили они у Фильченко, как у Христа за пазухой. А вот младшая дочурка с муженьком, чем тебе не вариант?

— Может, и вариант, — не стал спорить Лунин, — я сейчас их как раз допрашивать собираюсь.

— Вот и правильно, — вновь оживился Зубарев, — разделимся. Ты бери мужика, а я девочку. Вот увидишь, я ее быстро расколю.

— Разделимся, — безвольно согласился Лунин и, увидев на лице Вадима торжествующую улыбку, добавил: — Я займусь допросами, а ты обойдешь участок по периметру с внешней стороны.

— Это еще зачем? — возмутился не ожидавший такого поворота событий оперативник. — И как ты это представляешь? Тут же заборы, соседи. Я что, через них перепрыгивать буду?

— Не надо перепрыгивать. — Илья невозмутимо покачал головой. — Участок крайний, сосед имеется только с одной стороны, с фасада, там, где подъездная дорожка, тоже вряд ли могли залезть, там фонарь на фонаре и на каждом фонаре по камере. Остаются две стены, которые выходят на лес. Они, конечно, высокие, но мало ли, могли и лестницей воспользоваться или, может, с ветки дерева по веревке спуститься.

— Мне вот интересно, — майор задумчиво разглядывал Илью, — это у тебя от чего осложнение? От того, что тебе тогда, зимой, по башке кочергой треснули, или от того, что ты в больнице детективов слишком много начитался? Ты что, действительно думаешь, что какие-то люди в черном перемахнули через забор, путем телепатии выяснили, что старик сидит один в кабинете, по-быстрому грохнули его, а затем скрылись, растворившись в заборе? Илюха, давай я лучше с девочкой побеседую. Ты видел, она какая глазастенькая? Я на нее надавлю малость, она глазками захлопает и всю правду мне выложит.

— Когда пойдешь, загляни к Красильниковым, — Илья проигнорировал тираду оперативника, — попроси Марию Геннадиевну сделать мне кофейку. С лимоном.

— Вот она — настоящая мужская дружба, — вздохнул Вадим, — один будет сидеть в мягком кресле, попивать кофе да болтать с девицами, а другой — рыскать в грязи и кормить комаров. А что поделать, это же следственный комитет, белая кость. Не то что мы, простые труженики уголовного розыска.

— Иди уже, труженик, — мягко поторопил приятеля Лунин, — мне еще трех человек допросить надо. Да, чуть не забыл! Скажи, у нас в городе частные детективы есть?

— Ты же не женат. Тебе за кем следить? — ехидно буркнул Вадим, подымаясь из кресла. — Есть вроде штуки три, может, больше. Один у нас как-то свидетелем по делу проходил, тот еще дурачок, скажу я тебе. Его в свое время из наркоконтроля выперли, так он в частный сыск подался.

— Замечательно, — кивнул Илья, — ты, как с забором закончишь, выясни, сколько в городе этих самых детективов имеется. Надо со всеми ними связаться и выяснить, кого из них за последние несколько месяцев нанимал Фильченко.

— А он нанимал? — уточнил Зубарев.

Илья молча кивнул.

— Так от тебя, оказывается, даже польза есть, — грубовато похвалил Лунина оперативник, — не зря тебе подполковника дали. Это что же, наш старичок кое-что заподозрил и решил немного последить за своей женушкой?

— Заподозрил, — подтвердил Илья, — и решил последить. Вот только не за женой, а за одной безобидной, по мнению некоторых оперативников, семейной парой.

— Это ты сейчас про Красильниковых? — удивленно переспросил Вадим.

Лунин закинул руки за голову и вновь удовлетворенно кивнул.

— Ладно, я выясню, — шагнул к двери майор, — пойду поработаю, а ты здесь развлекайся.

— Про кофе не забудь! — крикнул Илья в тот момент, когда дверь с оглушительным грохотом захлопнулась.

Оставшись, наконец, один, Илья вновь откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Сейчас бы часок поспать. Потом принять душ, можно даже холодный, а уже потом выпить чашечку, а то и две крепкого кофе. Вот тогда жить стало бы значительно веселее. А так, что это? Глаза раз за разом пытаются закрыться и никогда больше не открываться, в голове какие-то непонятные звуки. Тук-тук, тук-тук. Хотя, странно, голова вроде не болит.

— Можно? — Тихий женский голос заставил Лунина поспешно вынырнуть из черного омута забытья, в который попыталось занырнуть его сознание. — Я стучу, стучу, а вы не отвечаете.

— Простите, бога ради, задумался. — Илья неловко вскочил на ноги, зацепившись за стол, отчего тот угрожающе завибрировал. — А почему вы? Я думал, сейчас придет Андрей…

Илья распахнул лежащую на столе папку, пытаясь найти в бумагах отчество Наташиного мужа.

— Андрей? — Наташа робко улыбнулась. — У него что-то живот скрутило. А я подумала, что вы будете сидеть один, ждать. Вот и пришла.

Она одарила Лунина еще одной застенчивой улыбкой, а затем быстро оглянулась на дверь.

— Если вы скажете, я могу уйти. У вас же, наверное, все по системе. Вы ведь не в случайном порядке нас вызываете?

— Нет, конечно, — энергично замотал головой Лунин, — в смысле, что да, система обязательно должна быть.

— Тогда я пойду? — Она коснулась ручки двери кончиками пальцев.

— Зачем? Оставайтесь. Любая система допускает некоторые отклонения от первоначальной, — Илья быстро ущипнул себя за кончик носа, пытаясь найти подходящее слово, — конструкции.

— Тогда я присяду? — Наташа перевела взгляд с двери вначале на Илью, а затем на пустующее кресло.

— Конечно, — великодушно разрешил Лунин, — присаживайтесь. Это очень хорошо, что вы пришли.

Он сам, на этот раз медленно, стараясь ничего не задеть, опустился в кресло и уставился на младшую дочь Фильченко. Та, удобно устроившись напротив Ильи, в свою очередь с любопытством разглядывала следователя.

— Ну? — первой нарушила молчание Наташа. — Мне кажется, вы должны задавать мне какие-то вопросы.

— Да, вопросы, — спохватился Лунин, — вопросов у меня к вам много. Для начала, если можно, расскажите о ваших отношениях с отцом. Насколько я понимаю, человек это был достаточно сложный.

— Сложный? — в Наташином голосе слышалось откровенное непонимание. — Почему вы так говорите?

Ничего сложного в отце не было. У него было несколько правил, которым он всегда следовал, и ничего более. Может быть, кому-то было сложно принять эти правила.

— Но не вам? — уточнил Лунин.

Еще одна улыбка послужила наградой за его проницательность.

— Я всегда его хорошо понимала.

— Это хорошо, когда в семье такое взаимопонимание, — одобрил Илья, разглядывая женщину, муж которой проиграл ее же отцу в бильярд сумму, отдать которую не смог бы при всем желании. Вот только было ли оно, это желание? Интересно, что об этом думает сама Наташа. Ах да, она ничего об этом думать не может, поскольку ничего про эту историю не знает. Хотя, люди ведь частенько думают о том, чего на самом деле в природе нет и никогда не было. Например, о драконах. Или о гномах. Или о гномах, сражающихся с драконом. Книги пишут, фильмы о них снимают. Лунин вздохнул и попытался вернуться из несуществующего мира к реальности. — А ваш супруг, он тоже принимал все правила Игоря Владимировича?

— Андрей? — Лунину показалось, что возникшая пауза была чуть дольше, чем того требовала Наташина манера речи. — Могу сказать вам, что Андрей ладил с папой гораздо лучше большинства его родных детей.

— Угу, — коротко отозвался Лунин, придя к выводу, что под меньшинством в данном случае Наташа имела в виду именно себя, — я слышал, у них даже было общее увлечение.

— Вот вы о чем. — Лицо девушки, до этого выражавшее лишь любопытство, смешанное с доброжелательностью, в одно мгновение ожесточилось, теперь наконец она стала похожа на человека, не так давно предлагавшего надеть на Яну наручники и отправить ее в дальнее, но не очень комфортное путешествие по просторам Родины. — Я так понимаю, братцы уже успели напеть вам о проигрыше Андрея.

— Самую малость, — успокаивающе выставил ладони вперед Лунин, пытаясь понять, о каком именно проигрыше сейчас идет речь, — будет лучше, если вы сами мне все расскажете подробнее.

— А что там рассказывать? — возмутилась Наташа. — Ну, проиграл Андрей отцу тысячу евро. В конце концов, какое это имеет отношение к убийству? Вся эта история была уже довольно давно, и с долгом мы рассчитались.

— Вы абсолютно правы. Это, — Илья положил руки на стол, — никакого отношения к убийству не имеет. Вы можете быть абсолютно уверены.

— А вот и кофе. — В кабинет плавно вплыл прямоугольный, поблескивающий сталью поднос, вслед за которым показалась улыбающаяся Мария Геннадиевна.

Бросив быстрый, как показалось Илье, недовольный взгляд на Наташу, домработница склонилась к столу. С подноса на стеклянную столешницу один за другим перекочевали белоснежная чашка с черным ароматным кофе, блюдечко с нарезанным тонкими ломтиками лимоном, небольшая сахарница, тарелка с тремя аппетитно пахнущими сыром и ветчиной бутербродами и, наконец, пузатый бокал, на две трети наполненный, как пишут в протоколах, жидкостью янтарно-коричневого цвета с характерным запахом коньяка.

— Я же только кофе просил, — проглотил моментально наполнившую рот слюну Лунин.

— Яна Григорьевна распорядилась, сказала, день у вас очень напряженный, — объяснила Красильникова и вновь бросила короткий взгляд на Наташу. — Может быть, вам чайку принести, Наталья Игоревна?

— Спасибо, я как-нибудь потом, — Наташин голос прозвучал холодно, — в более подходящей обстановке.

— Тогда я пойду? — Мария Геннадиевна вновь, не мигая, уставилась на Лунина, всем видом давая понять, что она понимает, кто в этом кабинете сейчас главный.

— Да, конечно, — кивнул Илья и торопливо добавил: — Спасибо большое, особенно за бутерброды.

— Я передам Яне Григорьевне, — размеренно отозвалась Красильникова и, прижав поднос к груди, покинула кабинет.

— Прислуга всегда быстрее всех ориентируется при смене власти, — с усмешкой прокомментировала Наташа, — не замечали?

— Не имел подобного опыта, — честно признался Лунин, пытаясь не смотреть на расставленное перед ним на столе изобилие.

— Хотя Яна тоже, как я погляжу, времени зря не теряет. Изо всех сил пыжится произвести на вас впечатление.

— Ну, знаете, — обиделся Лунин, — бутерброды — это, конечно, приятно, но ими она меня вряд ли сразить сможет. Да и коньяком тоже.

Бросив взгляд на источающий благоухание фужер, Илья тоскливо вздохнул и отвернулся к окну, за которым беззвучно колыхались ветви огромной березы.

— Еще скажите, что ее купальник тоже не произвел на вас никакого впечатления, — фыркнула Наташа, — она, наверное, часа два у бассейна отиралась, пока вы не приехали.

— Я так понимаю, Яну Григорьевну вы недолюбливаете, — констатировал Лунин. — Есть за что?

— Можно подумать, вы не понимаете.

Илья примерно представлял, что может сказать ему Наташа, но, на всякий случай, медленно покачал головой, предоставляя собеседнице возможность высказаться.

— Представьте, вы живете, причем не просто живете, а вы счастливы. У вас все замечательно, вам шестнадцать лет, и впереди долгая прекрасная жизнь, полная любви и радости. Вы это знаете точно, потому что каждый день смотрите на своих родителей, на папу и маму, которые любят друг друга. Любят так, словно влюбились только вчера. Папа обожает подхватывать маму на руки и кружить по комнате, а мама иногда подходит сзади к сидящему за столом отцу, обнимает его за голову и прижимается к макушке губами. Так она может стоять очень долго, закрыв глаза и абсолютно неподвижно. Потом, через какое-то время, руки ее разжимаются, скользят отцу на плечи. В этот момент отец оборачивается к ней, и они целуют друг друга в губы, а затем смеются. Смеются, хотя ничего смешного не случилось и не было сказано. Они смеются потому, что любовь — это и есть радость.

Наташа повернулась к Лунину. От возбуждения щеки ее раскраснелись, а в уголках глаз поблескивали выступившие слезинки.

— И два этих замечательных любящих друг друга человека любят еще и вас. Вы просто купаетесь в их любви, ее так много, что это целое бескрайнее море. А потом, в один не очень прекрасный день, вдруг выясняется, что это было вовсе никакое не море. Так, запруда, в которой, наконец, прорвало обветшалую дамбу, и вся вода разом вытекла. И теперь все обитатели этой запруды лежат на дне в луже грязи и хлопают ртом от удушья.

Илья, на которого все эти поэтические сравнения произвели неизгладимое впечатление, от изумления открыл рот и, совершенно машинально, запихал в него целиком один из бутербродов.

— А потом, ой, как интересно, выясняется, что наша дамба рухнула не сама. Оказывается, появилась некая дама, прекрасная во всех отношениях, которая решила, что хватит, порезвились рыбки в пруду, и будет. Настало время другим свое море строить. Только вот собственной воды маловато оказалось, что ж, придется у других ее отобрать.

Лунин хотел было возразить, что Игорь Владимирович Фильченко вряд ли годился на роль карася, которого можно было с легкостью перекидывать из одного водоема в другой, но набитый рот не позволял ему сформулировать свои мысли достаточно отчетливо, так что, сделав большой глоток коньяка, Илья лишь задумчиво выдохнул:

— Да уж.

— Да уж, — печальным эхом отозвалась Наташа.

Некоторое время, которого Лунину вполне хватило, чтобы проглотить непонятным образом оказавшиеся у него во рту продукты, Наташа сидела молча, уставившись в противоположную стену. Когда она заговорила вновь, голос ее зазвучал уже не так взволнованно.

— Вы, конечно, скажете, что с тех пор прошло двенадцать лет, что пора уже наконец успокоиться и жить своей жизнью. Так все говорят, даже мама. Но ведь за эти двенадцать лет ничего не изменилось.

— Так разве бывает? — как можно мягче спросил Лунин.

— Во всяком случае, к лучшему, — не глядя на него, отозвалась Наташа. — Понятно, что я уже взрослая девочка, у меня есть Андрей, у нас все замечательно, но каждый раз, когда я приезжаю к маме и вижу у нее везде, в каждой комнате, портреты отца, я чувствую себя как в тот день, когда дамба рухнула и наше море любви превратилось в обычную лужу грязи.

Наташа повернулась к Лунину и, неожиданного для него, громко, глядя прямо ему в глаза, отчеканила:

— В такие дни мне хочется убить эту стерву.

— Ваша мама, она тоже живет в Петербурге? — на всякий случай уточнил Илья.

— Да, и бываю я у нее каждые выходные. — Наташа с вызовом посмотрела на Лунина, давая понять, что не жалеет ни об одном сказанном ею слове.

— Достаточно часто, — пробормотал Илья, думая о том, что, вполне возможно, Наташа несколько преувеличивает живущую в ней жажду мести, во всяком случае, Яна, в отличие от Игоря Владимировича, была жива, вполне здорова и даже, на его взгляд, выглядела просто изумительно. — Скажите, а могли у кого-то из остальных, находящихся сейчас в усадьбе, быть подобные сильные чувства, только не к Яне, а к вашему отцу?

— Не знаю. — Наташа немного помедлила, перед тем как ответить: — Может быть, не все здесь пылали к нему любовью, но чтобы ненавидеть, нет, такого точно не было.

— И тем не менее он убит, — вздохнул Лунин, разглядывая остающиеся на тарелке бутерброды, которые казались ему один аппетитнее другого. — Значит, вы не можете предположить, кто мог бы совершить это преступление?

— Мне не надо предполагать, — ледяным тоном отрезала Наташа, — я знаю, кто убил отца.

— Надо же. — Рука Лунина, уже потянувшаяся к тарелке, застыла в воздухе. — И кто же?

— Если бы вы меньше думали о еде, то уже сами догадались, — обожгла Лунина укором собеседница. — Кроме Яны, этого не мог сделать никто.

— Вот в этом я точно с вами не соглашусь. — Покраснев, Илья спрятал руки под стол. — Фейерверк длился достаточно долго, почти десять минут, за это время любой имел возможность незаметно от остальных зайти в дом, подняться на второй этаж, а затем быстро вернуться к остальным. Согласитесь, когда над головой взрываются петарды, люди обычно смотрят в небо, а не по сторонам.

— Я понимаю, после знакомства с ее купальником вам трудно оценивать Яну объективно, но если бы вы отвлеклись от воспоминаний о ее силиконовых выпуклостях, то поняли: кроме нее, смерть отца была никому не нужна.

— Неужели? — язвительно отозвался Лунин, которого сильно обидел несправедливый, хотя и имеющий под собой некоторые основания, упрек.

— Именно, — в Наташином голосе слышалась твердая убежденность, — у всех остальных отношения с отцом, может быть, были и не самые лучшие, но приехали они сюда именно для того, чтобы эти отношения улучшить. Смерть отца, если уж говорить грубо, не несет никому никакой выгоды. Большую часть наследства все равно подгребет под себя Яночка. Понятно, что чем-то ей поделиться придется, но это будет не так уж и много.

— Насколько я знаю, Игорь Владимирович и так ее ни в чем не ограничивал. — Лунин недоверчиво покачал головой, давая понять, что пока убедить его собеседнице не удалось. — Полная свобода, благосостояние, которое обеспечивал именно он, положение в обществе, а это тоже его заслуга. Зачем рисковать всем этим? Что она выгадывает?

— Вы не понимаете! — Наташин голос зазвенел от возмущения. — Она — хищница, она — как большая белая акула. Ей надо все время двигаться и искать новую жертву, без этого движения она перестанет быть сама собой.

— Но они ведь уже десять лет женаты, — запротестовал Илья, — а познакомились, если я правильно вас понял, еще на два года раньше.

— Вот именно, она и так слишком долго засиделась на одном месте. Наверняка нашла себе какую-нибудь новую жертву, посвежее да помоложе, вот только она же не совсем дура, понимает, что в таком случае останется без всего. И без денег, и без этого дома, который ей так нравится. Это ведь именно она в свое время согласилась с этим проектом, который притащил Володя. Хотя на самом деле проект был ужасный, да и дом получился не многим лучше.

— Дом и так принадлежит ей по праву собственницы. — Лунин почувствовал, как на мгновение в животе стало теплее, это разбежался во все стороны маленький, прорвавший его эмоциональную оборону всплеск злорадства. Ему все же удалось сбить спесь с чересчур заносчивой собеседницы.

— Он отдал ей дом? — Наташа изумленно смотрела на Лунина. — Он отдал ей наш дом?

— Возможно, он исходил из того, что это его дом.

Вид у Наташи был столь ошеломленный, что Илье тут же стало стыдно за промелькнувшую мимо секунду мимолетного торжества.

— Отец всегда говорил, что это будет наш дом, что он построил его для всех нас, — пробормотала Наташа. — Пару раз он даже, когда был в особо благодушном настроении, начинал рассуждать о том, что дом останется всем нам после его смерти.

— Интересная тема для благодушного настроения, — не удержался Илья, но Наташа не обратила внимания на его реплику.

— Он говорил, что каждый, если что-то вдруг пойдет не так, сможет приехать и жить в этом доме, хоть до конца жизни. Вы понимаете?

— Если честно, не очень, — признался Илья.

— Этот дом был как морковка для всех нас, а мы сами — как ослики, бегущие за этой морковкой.

— Но ведь жильем, кажется, все из вас обеспечены.

— Дело не в жилье как таковом и даже не в тех деньгах, что все это стоит. — Наташа вздохнула, ей явно не хватало слов, чтобы объяснить все постороннему человеку. — Дом — это был символ. Символ того, что мы можем собраться все вместе, что, как бы мы друг к другу ни относились, мы одна семья. А что теперь? Ни отца, ни дома. Вряд ли мы уже когда-то соберемся все вместе.

Наташа вскочила с кресла.

— Можно, я пойду? Вряд ли я могу еще чем-то быть для вас полезна.

Илья молча кивнул.

— Я попрошу Андрея зайти к вам минут через десять, — Наташа взглянула на стоящую перед Ильей чашку с остывшим кофе и попыталась выдавить из себя улыбку, — чтобы у вас было время спокойно поесть.

Илья еще раз кивнул. После того как дверь закрылась, он одной рукой придвинул к себе тарелку с оставшимися бутербродами, а другой — бокал с коньяком.

— Морковка, — задумчиво пробормотал Лунин, перед тем как отправить в рот первый из двух оставшихся бутербродов, — кому-то висящая перед носом морковка могла надоесть. Даже если она висела перед чужим носом.

Управившись с бутербродами, которые были быстро запиты уже холодным кофе, а затем, неторопливо, остатками коньяка, Илья почувствовал себя значительно лучше, хотя желание поспать никуда не исчезло. Как следует оглядевшись по сторонам, Лунин понял, что специальной кнопки, нажатием которой можно вызвать прислугу и попросить ее унести грязную посуду, в кабинете нет. Это несколько удивило Илью, неоднократно читавшего о подобных приспособлениях в детективных романах, повествующих о жизни и, как правило, смерти богатых людей. Возможно, Игорь Владимирович не был в курсе подобного достижения технической мысли, хотя, как казалось Лунину, подобная кнопка, правда в виде колокольчика, существовала еще во времена Шерлока Холмса. Еще раз оглядевшись, Илья не придумал ничего лучше, как переставить посуду на широкий подоконник и закрыть жалюзи.

Лунин как раз в очередной раз осматривал кабинет в поисках выключателя, когда дверь приоткрылась.

— Я могу зайти? — осведомился Андрей, просунувший голову в образовавшийся проем.

— Вы очень кстати, — обрадовался Лунин, — не могу найти, где тут свет включается.

— Вроде день еще, — удивился мужчина, — можно окно открыть, светло будет.

— Так уютнее. — Илья покосился на плотно закрытые жалюзи.

— Ну, хорошо, — хмыкнул Наташин муж, — а свет здесь из коридора включается. Почему так, можете у Володьки спросить, это он эту хибару проектировал.

— Вам не нравится проект? — уточнил Лунин у Андрея, когда тот наконец оказался в кабинете целиком.

— Да как сказать, — тот неопределенно пожал плечами, — слишком уж стекла много, так и боишься обо что-нибудь расшибиться. Да и туалеты…

— А что с ними? — заинтересовался Илья, подумав о том, что и ему самому было бы неплохо посетить одно из подобных заведений.

— На втором этаже в каждой спальне сделано по туалету, — произнес Андрей и замолчал. Видя непонимание, отразившееся на лице Лунина, он продолжил: — Не при спальне, а прямо в спальне. Нет, они, конечно, выгорожены. Но, — лицо Андрея приняло страдальческое выражение, — стенки же стеклянные! И дверь! Я один раз такое в Таиланде видел, мы в отеле для молодых пар останавливались. Правда, я и тогда не в восторге был. А здесь, ну к чему это? Еще и душевая там же. Ну ладно, душ, это можно понять, и то, это только в кино все красиво. Знаете, так в некоторых фильмах снимают — мокрое запотевшее стекло, потом к нему прижимается чья-то рука, затем все тело, затем становятся видны руки другого человека…

— Кажется, что-то видел, — подбодрил собеседника Лунин.

— Наверняка. Только это все замечательно, когда в душе стоит красивое женское тело и скользит там в разные стороны. А когда это тело твое собственное, а у тебя уже, извините, животик и ножки кривенькие, то тут никакой красоты нет.

Андрей печально вздохнул, и Лунин с облегчением понял, что тот ведет речь о своих собственных ногах и животике.

— Ну а все прочие дела за стеклом делать — это вообще катастрофа. Хорошо хоть, там не просто стекло, а стеклопакеты, в спальне никаких звуков не слышно.

— Да, — согласился Лунин, — интересный проект.

Мгновение Илья помедлил, затем решил, что не стоит оттягивать неизбежное.

— Скажите, а как вы собирались Игорю Владимировичу долг отдавать? Кстати, когда там крайний срок по вашему уговору был?

— Почему был? — пробормотал мгновенно побледневший Андрей. — Он еще не вышел… Почти не вышел.

— Сегодня, значит, — удовлетворенно кивнул Лунин. — Интересная у нас с вами ситуация получается, Андрей Львович. И супруга ваша не в курсе событий, и лицо, которому вы деньги проиграли, внезапно скончалось. — Илья причмокнул губами, с наслаждением смакуя каждое слово. — И ваше лицо какое-то бледное. Что с вами, Андрей Львович?

— Это не я! — ожесточенно затряс головой Наташин муж, испуганно вжимаясь в спинку кресла. — Вы слышите, это не я! Я все время был рядом, рядом с женой, пока не кончился этот дурацкий фейерверк. Спросите Наташу, она вам подтвердит.

— Если вы так настаиваете, непременно спрошу. Хотя, конечно, жена — это не самый лучший свидетель. Еще кто-нибудь может подтвердить, что вы все это время находились во дворе дома?

— Так вы спросите! — Андрей театрально всплеснул руками. — Спросите, наверняка кто-то видел. Я же их не опрашивал. У меня и мысли такой не было, что вам в голову могут прийти столь дикие подозрения. Я стоял, задрав голову в небо, пока у меня шея не затекла, потом покрутил немного головой из стороны в сторону, чтобы кровь разогнать, и стал дальше смотреть.

— А когда вы головой крутили, не обратили внимания, в этот момент никто не отлучался?

Андрей напряженно сдвинул брови и зашевелил губами, словно перебирая в памяти имена всех присутствующих на торжестве.

— Получается, если я скажу, что кого-то не было, вы этого человека будете считать убийцей Игоря Владимировича? — Он растерянно взглянул на Лунина.

— Вовсе нет, — заверил собеседника Лунин. — Я всего лишь задам этому человеку вопрос, не отлучался ли он куда-либо во время фейерверка, а дальше все будет зависеть уже от ответа этого человека.

— Ясно, — задумчиво произнес Наташин муж. — Только это не он.

— Кто — не он? — растерялся Лунин.

— Это не он, — повторил Андрей, наклонившись над столом так, чтобы быть ближе к следователю, — это она. Когда я разминал шею, я на мгновение повернулся к крыльцу и видел, как Оксана выходила из дома.

— Вы уверены?

— Уверен, — кадык на шее Андрея судорожно дернулся, — крыльцо хорошо освещено. К тому же она именно выходила из дома. Понимаете? Она шла в нашу сторону.

— А что Оксана, она заметила, что вы на нее смотрите?

— Не думаю, — Андрей отрицательно качнул головой, — между нами стояла Наташа и кто-то еще, кто, я не помню. Да и потом, мы ведь все собрались во дворе, там было достаточно темно, в придачу все эти вспышки от фейерверков. Вряд ли она могла вообще кого-то заметить.

Илья задумчиво кивнул. За последний час, после общения с большей частью свидетелей, каждый из которых по умолчанию являлся еще и подозреваемым, ситуация не только не прояснилась, но и окончательно запуталась. Почти у каждого из находящихся в усадьбе людей была не только возможность, но и мотив для того, чтобы незаметно от остальных подняться на второй этаж, двумя ударами по голове прибить вредного старика, а затем вернуться и полюбоваться последними всполохами разноцветных огней, разрывающих вечернее небо. И вот теперь ко всем прочим добавилась еще и Оксана.

— Да, Оксана, — Андрей нервно смахнул рукавом выступившие на бледном лбу капельки пота, — она ведь могла.

— Могла? — Илья оценивающе взглянул на собеседника. — Что именно?

— Ну как же, — заторопился Андрей, — она могла зайти в дом, подняться к Игорю Владимировичу… Неужели вам самому неясно?

— А зачем ей это? — Илья старательно изобразил на лице непонимание.

— Так ведь из-за Павла, — Андрей вновь провел рукавом по лицу, — это жених ее. Ну, может, не жених пока, но ухажер, это точно.

— У нас есть еще и Павел? И какое он имеет отношение ко всей этой истории?

— Отношение, — фыркнул Андрей, — вы лучше спросите, какое отношение было к Павлу у Игоря Владимировича.

— Я так понимаю, в бильярд Оксанин поклонник играть не умеет, — предположил Лунин, вновь упираясь щекой в подставленную ладонь.

— Он вообще ничего не умеет, — от возмущения Андрей чуть не выпрыгнул из кресла, — он у нас, видите ли, художник. Художник от слова «худо». Что-то малюет, но так худо, что его художества никто не покупает. Может, конечно, чего и берут, но за такую цену, что дай бог, чтоб на новые краски хватило.

— Вы думаете, после смерти Игоря Владимировича картины Павла станут пользоваться большим спросом?

— Что? — Андрей изумленно уставился на следователя.

— Не понимаете? — усмехнулся Илья. — Вот и я не понимаю, какая связь между художествами жениха Оксаны и смертью вашего тестя.

— Все дело в квартире. Игорь Владимирович грозился отобрать у Оксанки квартиру. Оксана, кажется, это было года три назад, тоже собиралась замуж. Она и до этого уже была замужем два раза, но с теми мужьями благополучно разошлась. И вот нашла себе третьего.

— Не Павла, — уточнил Лунин.

— Не Павла. Тот был Петр. Забавно ведь, — Андрей с усмешкой взглянул на Лунина, — Петр, Павел. А Ксюшка прям Петропавловская крепость.

— И что случилось с Петром? — не оценил юмора собеседника Илья.

— А что с ним могло случиться? — вновь усмехнулся Андрей. — Не оценил он, дурачок, своего счастья. Игорь Владимирович ведь Оксанке по случаю свадьбы квартиру подарил, причем не абы какую. Четырехкомнатная, на Грибоедова, уже с ремонтом. Золото, а не квартира. Формально, конечно, он ключи прямо на свадьбе собирался вручить, но на самом деле он еще за пару месяцев до торжества Ксюшке один комплект выдал, чтобы она там все могла под себя обустроить, ну и потом, после самой свадьбы уже, туда сразу с муженьком и отправиться. Так сказать, брачная ночь в брачном гнездышке. И представляете, что вышло? За несколько дней до свадьбы Оксанка застает Петрушу с поличным, как он развлекается с какой-то девицей, причем, если не ошибаюсь, ее же подругой. Уж не знаю, как она его выследила, но по итогу свадьба накрылась медным тазом, Петруша исчез с линии горизонта, ну а квартира осталась в Оксанкином распоряжении. Улавливаете смысл? В распоряжении! Ключики-то папаша ей отдал, а по документам квартира за ним числилась. Я вам так скажу: Игорь Владимирович, он только при мне пару раз на эту тему разговор заводил, что, мол, квартира к свадьбе была подарена, а ей одной такие хоромы вроде как вовсе ни к чему. Причем было все так, с усмешкой, непонятно, насколько серьезно, но Оксанка каждый раз бесилась, прям жуть. Потом, когда Павел нарисовался, Игорь Владимирович потребовал, чтобы его с ним познакомили. Я сам при этом знакомстве не присутствовал, но знаю, что что-то у них пошло не так, разругались до такой степени, что старикан заявил, что больше ноги его не будет в Ксюшкиной квартире, пока там этот шаромыжник ошивается. Точно, так он его и назвал, шаромыжником. А если, мол, у них до свадьбы дело дойдет, то он и вовсе квартиру изымет. С тех пор уже больше года прошло, так ничего и не поменялось. Оксанка не хочет со своим Пикассо расставаться, а папаша никак ультиматум не отзовет. Что называется, стороны ведут позиционную борьбу. Вели, точнее.

— Все равно непонятно. — Лунин облокотился о стол второй рукой и теперь упирался подбородком в сплетенные пальцы. — После смерти Фильченко квартира в собственность Оксаны автоматически не перейдет, точнее, наоборот, она достанется Яне.

— С Яной ей в любом случае вопрос будет решить легче, — пожал плечами Андрей, — мне кажется, та сама заинтересована, чтобы каждому бросить кость, а потом уже больше никогда никого не видеть.

— Может быть, — согласился Илья. — А вам, Андрей Львович, вам тоже будет легче решить вопрос с Яной? Или вы полагаете, что со смертью Игоря Владимировича вопрос долга на повестке дня уже не стоит?

— А разве не так? — Андрей вновь начал стремительно бледнеть. — Расписку я не писал, никаких документов о долге нет. И потом, азартные игры — разве это законно?

— Вы не представляете, — кивнул Лунин, — и я сейчас задаюсь тем же вопросом.

— И что? Вы же юрист, вы должны знать.

Илья с удовлетворением заметил, что сидящий перед ним человек вновь начинает покрываться испариной.

— Идите, Андрей Львович, — Лунин кивнул, указывая на дверь, — и пригласите, пожалуйста, ко мне Оксану Игоревну.

В одиночестве Лунин пробыл не более минуты. Оксана, широко распахнувшая дверь кабинета, молча прошла к креслу, удобно устроилась в нем и лишь потом, смерив Илью оценивающим, настороженным взглядом, поинтересовалась:

— Интересно, почему последней вы беседуете именно со мной?

Лунин уже открыл было рот, намереваясь высказаться в том духе, что в любом случае кто-то должен был оказаться последним, но почему-то изо рта посыпался совершенно другой, неожиданный даже для него самого, набор слов.

— Вы же умная женщина, Оксана Игоревна, — Илья одарил собеседницу максимально дружелюбной улыбкой, к сожалению для него, так и оставшейся без ответа, — а с умным человеком всегда лучше побеседовать напоследок, так сказать, подводя итоги.

— Запахните его обратно, — хмуро отозвалась Оксана.

— Кого? — не понял Лунин.

— Свой павлиний хвост, который вы тут передо мной распушили. В женихах, думаю, вы уже в курсе, я не нуждаюсь, секс вам тоже не светит.

Заметив, как брови Лунина удивленно поползли вверх, Оксана посчитала нужным добавить:

— Что вы так смотрите? Мне толстые мужики никогда не нравились. Так что, если вы решили таким макаром меня обольстить, то считайте, что попытка провалилась. Высота не взята.

Лунин бросил тоскливый взгляд в сторону подоконника, где за плотными полосками жалюзи стоял пустой фужер из-под коньяка, затем убрал локти со стола и постарался выпрямиться, максимально расправив плечи.

— Оксана Игоревна, давайте попробуем начать наш разговор еще раз. — Мысль о том, что он может на время следствия отправить всех отпрысков благородного семейства в следственный изолятор, придавала Илье сил, вполне достаточных для того, чтобы не перейти на крик. — Я — следователь Илья Олегович Лунин. Я буду задавать вам вопросы, касающиеся произошедшего вчера в этом доме преступления, а вы будете мне на эти вопросы отвечать. Максимально честно, подробно и не отклоняясь от заданной мною темы разговора.

— Обиделись? — Оксана тяжело вздохнула. — На меня часто мужики обижаются. Правда, она же никому не по нраву. Ладно, спрашивайте, какие у вас там вопросы накопились.

— Итак, Оксана Игоревна, — Лунин уже успел прийти к пониманию того, по какой причине Оксана рассталась с двумя первыми мужьями, — постарайтесь вспомнить вчерашний вечер, а именно — последние пятнадцать — двадцать минут, перед тем как было обнаружено тело Игоря Владимировича.

— А что там вспоминать? Все знали, что в десять будет салют. Перед этим мы всей толпой сидели в гостиной. Все понемногу выпивали. Хотя вру, не все. Андрюша уже изрядно налакался. Отец как объявил, что вечером он нам поведает нечто важное, так Андрей и начал одну рюмку за другой в рот закидывать. Так вот, минут за пять до начала салюта мы решили выйти во двор, чтобы смотреть удобнее было. Отец сказал, что он устал и побудет пока в своем кабинете. Помню, Егор еще пошутил, мол, не засни там. А то мы речь твою так и не дождемся. Отец только улыбнулся ему в ответ, у него, знаете ли, есть такая улыбка специальная, когда кто-то ему глупость говорит, он всегда в ответ так улыбается. И человек сразу понимает, что сказал глупость. Вот и в тот раз отец улыбнулся и пошел наверх, а мы все вывалили во двор.

— Вы уверены, что все, никто в доме не остался?

— Все, — Оксана небрежно махнула рукой, — я последняя выходила, передо мной Наташка своего дурачка пьяненького под руку тащила. Он на ногах еле держался. Уж не знаю, как он все это время потом выстоял.

— А Красильниковы?

— Это кто? — нахмурилась Оксана. — У нас таких отродясь не было.

— Мария Геннадиевна и Николай Федорович, — терпеливо объяснил Лунин.

— Ах эти, прислужки. Поняла. Эти уже во дворе были, видать, самые большие любители развлечений.

— Хорошо, — кивнул Илья, — а во время фейерверка кто-нибудь в дом заходил, хотя бы ненадолго?

— Никто не заходил, — решительно заявила Оксана, — это я вам точно могу сказать.

Лунин, не ожидавший такой откровенной лжи, уже собирался было возмутиться, но собеседница его опередила:

— Никто заходить не мог, потому как я сама в доме была. Я на крыльцо только вышла, чувствую, виски ломит. Думаю, чего мучиться, пошла обратно. На кухне аптечка есть. Не успела я таблетки найти, как за окном канонада началась. Я таблетки в рот, аптечку на место и бегом обратно, во двор. Голова головой, а салют глянуть всегда приятно. — Оксана неожиданно дружелюбно улыбнулась Лунину. — Вот, кажется, уже большая девочка, а все равно смотришь из раза в раз и насмотреться не можешь. Есть в этом что-то такое, даже не знаю, как сказать, что-то из детства. Голову в небо задерешь, смотришь, как там все сверкает, и на это время опять ребенком становишься. А потом все кончится, небо темное, опускаешь ты голову, смотришь по сторонам и понимаешь: батюшки, а детство-то давно кончилось.

— Скажите, а когда вы вышли из дома, в это время все остальные были во дворе? — Илья задал вопрос, лишь убедившись, что лирическое отступление от темы разговора уже закончилось.

— Не скажу точно, — Оксана пожала плечами, — они же не у крыльца стояли. Территория большая, все расползлись кто куда. Наверное, были. Куда им еще деваться?

Илья разочарованно вздохнул. Расследование все больше заходило в тупик, точнее, если так можно было выразиться, оно заходило разом во множество тупиков и ни из одного из них пока не могло найти выход.

— Хотя, подождите, — Оксана выставила перед собой указательный палец и ткнула им вперед в угрожающей близости от лунинского лица, — есть ведь еще одна лестница, в торце дома. Ей никто не пользуется, даже прислуга, но она есть. В свое время, когда Володя проектировал этот дом, он очень гордился, что сделал все по самым современным стандартам, в том числе и по безопасности здания. Они тогда с отцом еще спорили. Сами понимаете, еще одна лестница — это дополнительные затраты, да и место она прилично занимает. Но Володька тогда настоял, сказал, что по нормам для такой площади положена еще одна эвакуационная лестница.

— И кто знал о существовании этой лестницы?

— Кто знал? — Оксана удивленно посмотрела на Лунина. — Да все знали. Это же лестница, ее трудно не заметить.

— Ну да. — Илья и сам понимал, что задал глупый вопрос. — Может быть, тогда у вас есть мысли, кто этой лестницей мог воспользоваться?

— Кто? — Оксана вновь повторила вопрос, но теперь в ее голосе удивления не звучало. — Я сама себя это спрашиваю раз за разом. Если бы только я, выйдя из дома, повнимательнее посмотрела по сторонам, наверное, тогда я бы знала ответ.

— Хорошо, — кивнул Илья, — у кого, по вашему мнению, мог быть мотив?

— Мотив для чего? — Собеседница Лунина саркастически усмехнулась. — Мотивов, чтобы не любить отца, у всех было предостаточно. Может быть, почти у всех. Но, чтобы убить, — она покачала головой, — это уже должна быть не просто нелюбовь, это уже должна быть ненависть.

Илья молчал, давая возможность женщине как следует собраться с мыслями.

— Знаете, я достаточно равнодушно отношусь ко всем здесь присутствующим. И к обоим своим братикам, и к сестричке. На Яну и этих, как вы говорите, Красильниковых мне вообще глубоко наплевать. Но все же тыкать в кого-то пальцем и говорить, вот это убийца… — Старшая дочь Фильченко тяжело вздохнула, затем с сомнением взглянула на Лунина. — Знаете, если бы расследование вела я, то первым делом я бы присмотрелась к Наташе.

— Почему именно к ней? — удивился Лунин.

— Она очень гордая девочка. — Илье показалось, что в словах Оксаны прозвучало одобрение. — Мы все четверо если что и унаследовали от отца, так это амбиции и непомерное самомнение. Умом, к сожалению, папочка не захотел с нами поделиться, так что его не каждому из нас хватает для осознания даже того факта, что его не хватает.

— Вы явно преувеличиваете, — горячо возразил Лунин.

— Бросьте, — пренебрежительно отмахнулась от него Оксана, — я знаю, что говорю. И о них, и о себе самой.

Я если и умнее моих никчемных родственников, то лишь в той мере, которой достаточно, чтобы понять эту нашу никчемность.

На этот раз Лунин возражать не стал, решив дать собеседнице возможность высказаться.

— Володька, наш старшенький, он у нас как бы архитектор и как бы дизайнер. Но основное слово тут «как бы». Насколько я знаю, этот дом — единственный серьезный проект, который он когда-либо делал. В Москве, сами понимаете, все серьезные заказы уходят к людям, приближенным к той или иной строительной группе, ну или к каким-то крупным чиновникам из мэрии.

— У нас здесь не так? — полюбопытствовал Илья.

— Так, — Оксана едва заметно усмехнулась, — везде так. И везде хватает своих губернаторов, вице-губернаторов и их протеже. Так что папа вряд ли мог Володьке в Москве чем-то посодействовать. Хотя, может быть, и мог, вы не представляете, с какими людьми он иногда в бильярд играл, но, как он сам говорил, у них не принято смешивать в одну кучу бильярдные шары и воздушные шарики. А воздушными шариками он называл любые проекты, которые не имеют гарантированного финансового обеспечения и гарантированной отдачи. Так что Володька в Москве занимается не столько проектированием, сколько дизайном загородных домов, но, с учетом его специфического чувства стиля, — она вновь усмехнулась, проведя пальцем по стеклу столешницы, — клиентура у него не шибко большая.

Она немного помолчала, очевидно выбирая, кто из родных станет следующей жертвой ее откровенности.

— Егор, тот такой же неудачник, как и старшенький. Единственное отличие в том, что Володя не понимает, отчего он никак не может добиться успеха, а Егор уверен, что во всех его бедах виноват брат. Хотя, возможно, он прав. Историю про возврат долга, думаю, вы уже слышали.

— Было дело, — подтвердил Лунин.

— Егор отучился в Москве на программиста, на пятом курсе он вместе с приятелем организовал фирму, которая занималась созданием компьютерных игр. За год они ничего путного так и не создали, а денег на технику да на зарплаты программистам потратили изрядно. Володька испугался, что фирма прогорит, и потребовал свои деньги обратно. — Оксана вздохнула. — В итоге партнер Егора выкупил его долю, а еще через несколько месяцев одна из их игр, работать над которой они начинали вместе, вдруг выстрелила и попала в топы продаж. Так что бывший компаньон в одночасье стал обеспеченным человеком, ну а Егор вернулся в Среднегорск и преподает программирование в местном политехническом институте. Ах да, эта шарашка уже лет двадцать как академия.

— Печальная история, — сочувственно пробормотал Лунин.

— Не то слово, — без всякой грусти в голосе отозвалась Оксана. — Егор теперь из этой печали не вылезает. Такое ощущение, что ему не тридцать два, а лет на пятьдесят больше. Ладно, бог с ним, давайте теперь про девочек. Про девочек всегда интереснее, особенно мальчикам.

Возражать Илья не осмелился, к тому же переход от «мальчиков» к «девочкам» вселял надежду, что речь вскоре зайдет и о Наташе.

— Начну со старшенькой, то есть с меня, — разочаровала его собеседница. — В свое время я мечтала создать свой дом моды. Потому в Питер и уехала, мне всегда казалось, что это единственный город в нашей стране, где людям нравится жить красиво. Красиво не в смысле дорого. А так, чтобы их изо дня в день окружала красота. В зданиях, в одежде, в общении. В общем, все, как в Париже, только на улицах чище и нет арабов. — Она брезгливо поморщилась. — Не люблю арабов, неискренние они. И турки такие же. Вот приезжаешь к ним в отель, выходит менеджер, смотрит он на тебя, улыбается так радушно, а глаза злые, холодные. И представляете, в Европе, в какую страну ни приедешь, их с каждым днем все больше. Мне кажется, что лет через сто от европейцев одни только русские и останутся. Ну еще англичане, они, конечно, молодцы, вовремя от всех отделились.

— А они отделились? — удивился Илья.

— Вы что, телевизор совсем не смотрите? — Оксана недоверчиво взглянула на Лунина. — Целый год про это рассказывали.

— Я обычно новости без звука смотрю, — признался Лунин, — так как-то приятнее.

— Вот как, — в голосе Оксаны впервые за время разговора послышалось уважение, — да вы оригинал. Думала, таких на госслужбе уже не держат.

Илья застенчиво улыбнулся и, на всякий случай, промолчал.

— Ладно, о чем мы там говорили? Про Питер? Так вот, была я уверена, что пройдет год-другой, и весь город меня на руках носить будет. Ну а вслед за Питером и остальные подтянутся. — Оксана вздохнула. — Вот только прошло с тех пор уже лет пятнадцать. На руках меня носить так никто и не рвется, да и тяжеловато уже будет, что-то я с годами в весе прибавила. Потому, наверное, сама и не люблю толстячков. Дома моды, сами понимаете, никакого у меня нет, а есть небольшое ателье на Васильевском острове. Шубы перешиваем, платья по фигуре подгоняем, в общем, всякая ерунда. Е-рун-да! Изо дня в день, — она вновь вздохнула, — столько лет прожито, а кроме ерунды, так ничем в жизни и не занималась.

— Наташа, она ведь тоже живет в Петербурге? — Илья попытался вернуть разговор в нужное русло.

— Ах да, вам же интересно, почему я упомянула Наташу. Давайте я вам и о ней расскажу немного, и тогда, возможно, вы кое-что поймете. Кто такая Наташа? Это младший ребенок в семье, к тому еще и девочка. На фоне всех остальных, сколько бы лет ей ни было, она всегда будет маленькой, а это значит, ей всегда будет больше прощено и больше позволено. Не жизнь, а сказка.

— Я так понимаю, с появлением Яны эта сказка закончилась.

— Это был первый удар нашей принцессе, — кивнула Оксана, — чертовски болезненный, но все же не смертельный. После развода родителей она вместе с матерью укатила в Питер, отец купил им там неплохую квартиру. После школы она поступила в университет на исторический и стала заниматься тем, чем, по ее мнению, и должна заниматься настоящая принцесса.

— Это чем же? — не смог угадать Лунин.

— Ждать принца. — Расстегнув сумочку, Оксана извлекла из нее пачку сигарет, поднесла ее к носу и глубоко втянула в себя воздух. — Вы не думайте, что это я при вас курить стесняюсь. Отец дымить в доме не позволял. Думаю, пока и не стоит, хотя бы до похорон. Что скажете?

— Да, наверное, — согласился Илья. — Но, как я понимаю, своего принца Наташа дождалась.

— Это вы об Андрюше? — Оксана возмущенно фыркнула и, еще раз ткнувшись носом в сигаретную пачку, убрала ее обратно в сумочку. — Тоже мне принц на белом коне. Как по мне, так он и на коня не очень-то тянет, не то что на принца. Они же как познакомились? Пятница, Наташка с подружками торчала в клубе, а там как раз наш Андрейка отмечал повышение, его вроде как назначили начальником какого-то там отдела каких-то там продаж. Стал, так сказать, старшим холопом. Уж не знаю, как там эти двое друг друга нашли, наверное, оба сильно пьяные уже были, но поутру они проснулись в одной спаленке. Ну а дальше — все, как у людей. Пару месяцев им друг с дружкой было весело, потом стало еще веселее — оказалось, что Наташка беременная. Пришлось срочно знакомить потенциального жениха с папой, папа, ко всеобщему удивлению, вынес положительную резолюцию, так что еще через пару месяцев сыграли свадьбу.

Оксана задумчиво потерла широкий, почти мужской подбородок и вздохнула.

— А дальше веселье кончилось. Роды начались на два месяца раньше срока. Наташка была за городом, где-то на побережье, в общем, когда ее в больницу-то привезли, из нее кровища рекой текла, — она вновь вздохнула, — так что не родила она никого.

Лунин уставился в темное стекло столешницы, зная, что в подобных ситуациях никаких слов от него не требуется.

— И теперь она вот уже два года живет с менеджером среднего звена, который никогда из этого звена ни в какое другое не перейдет, и делает вид, что у нее все хорошо, потому как гордость не позволяет показать, как все на самом деле.

— А вы знаете, как все на самом деле? — уточнил Лунин.

— Что тут не знать? — Оксана усмехнулась. — Я знаю, о чем она мечтала раньше. Так вот, то, что у нее есть сейчас, — это вовсе не то, что в этих мечтах было.

«Так ведь у всех», — хотел было сказать Илья, но вместо этого произнес совсем другое:

— Но разве это повод, чтобы убивать родного отца?

— Вот мы и добрались до самого интересного, — кивнула Оксана. — Повод был. Повод, скажу я, весомый. Отец унизил ее, очень жестко, можно сказать, жестоко. Во всяком случае, она сама считает именно так.

— И в чем же заключается это унижение? — насторожился Лунин.

— Вы уже слышали про то, что Андрюша проигрался отцу в бильярд? — Оксана повернулась к Лунину и, опершись о стекло локтями, нависла над столешницей тяжелой грудью. — Соточку.

— А вы про это тоже знаете? — удивился Илья. — Мне Владимир сказал, что, кроме него, никто не в курсе.

— Владимир сказал. — Оксана широко улыбнулась, продемонстрировав Лунину два ряда крупных, как и все у нее, белоснежных зубов. — Владимир, когда что-то говорит, во-первых, пусть по сторонам смотрит, а во-вторых, вопит потише. А то они же с Андрюшкой после всего этого дела в беседке, видите ли, уединились. А там, можно подумать, стены железобетонные, никто не слышит, как они орут друг на друга. Мы с Наташкой как раз на крыльцо из дома вышли да их крики и услыхали. Андрей ведь уже до этого отцу проигрывал, правда, поменьше нынешнего, так что понять, о чем речь, труда не составило. Наташка прям вся в лице переменилась, позеленела. Побледнеть-то она не может, и так как поганка, так что, когда нервничает, она вся аж зеленая становится. Вот она такая зеленая к отцу и рванула. Отношения выяснять.

— И что? — заинтересовался Илья.

— Что — выяснила или что — с отношениями? — Оксана откинулась на спинку кресла и, совершенно не стесняясь Лунина, зевнула, широко открыв рот. — Думаю, ничего хорошего она не выяснила, но я ее и не расспрашивала. С отношениями, соответственно, тоже ничего хорошего. Но на людях Наташка старательно делала вид, что вообще ничего обо всей этой истории не знает.

— И вы, я так понимаю, тоже.

— И я, — Оксана согласно кивнула, — меня вообще эта история мало касалась. Но я вам одно скажу: для Наташки это не просто проигрыш был. Это было унижение. Может быть, она и смирилась с тем, что у нее вместо принца Андрюшка, но все равно была уверена, что отец никогда не посмеет сделать ей больно. А оказалось, что запросто. Да и сумма, по правде говоря, запредельная. Сто тысяч, им и взять-то ее негде было, разве что квартиру продать.

Оксана вновь принялась шарить рукой в своей сумочке.

— Хотя был еще один вариант. Отец мог дать ей денег. В долг или даже просто так, подарить. А Андрюшка рассчитался бы с ним этими деньгами. Но, зная отца, он если бы так и сделал, то только в самый последний момент. Может быть, он так и планировал.

— Но не успел, — закончил за нее фразу Лунин.

— Но не успел, — эхом отозвалась Оксана, извлекая из сумочки зажигалку. — Может, пойду я, сигаретку выкурю? Все равно, что знала, уже рассказала вам, может, даже и лишнего чего приплела.

— Хорошо, — кивнул Илья. — Если вдруг встретите полицейского, не этих, которые в форме, а другого, он сюда недавно приехал…

— Вадика? — перебила его Оксана. — Так он и утром приезжал. Симпатичный.

— Вот если увидите этого симпатичного, попросите ко мне зайти.

Кивнув Лунину на прощание, Оксана вышла из кабинета. Илья некоторое время разглядывал захлопнувшуюся дверь, затем закрыл глаза и предался тягостным размышлениям о том, как всего несколько набранных лишних килограммов могут перевести человека из категории «симпатичных» в категорию «толстячков», и какие неимоверные усилия и самоистязание могут потребоваться, чтобы вновь вернуться в первую категорию. Хотя в своей изначальной принадлежности к этой самой, первой категории Илья на сто процентов уверен не был.

Глава 5,

в которой Лунин подводит предварительные итоги и понимает, что на самом деле ничего не понял

— Ты чего тут, уснул? — Жизнерадостный голос Вадима вырвал Лунина из полудремы. — А что это у тебя тут едой пахнет?

Принюхавшись, оперативник огляделся по сторонам. Не увидев ничего заслуживающего внимания, он недовольно поморщился и обвинительно ткнул указательным пальцем в сторону Лунина.

— Ведь была еда, чую. Ветчиной пахнет и коньяком. Коньяк был, точно. Ты что, Лунин, без меня коньяк пил и все выдул?

— Вот, — Илья немного приоткрыл жалюзи, — еще лимон остался. Будешь?

— У меня от них изжога. — Вадим уселся в кресло и с недовольным видом скрестил на груди руки. — Похоже, и от тебя скоро будет. Нет там никаких следов за забором, одна крапива. Я, вон, весь искололся.

— Уверен? — Илья недоверчиво взглянул на оперативника.

— В чем, в крапиве? Там такие заросли, что, если бы кто вчера лазил, сразу было бы видно. Удивительное дело, такой поселок, весь из себя элитный, а за забором не косят.

— Может, специально, чтобы никто не лазил? — предположил Лунин.

— Вот именно, никто, — саркастически усмехнулся Вадим, — с чего ты решил для меня сделать исключение? Да, у соседа я тоже был. Сам-то он с жуткого похмелья, похлеще твоего, так что про вчерашний день вообще мало что сказать может. Но то, что через его участок никто чужой перебраться не мог, — это факт.

— С чего такая уверенность? У него есть камеры?

— Нет у него камер, — усмехнулся оперативник, — у него Молли и Роджер.

— Нельзя ли конкретнее?

— Да уж куда конкретнее, два ротвейлера. Такие рожи, пошире твоей будут. И глаза, я тебе так скажу, в них смотреть страшно, такие они, — Зубарев наморщил лоб, подбирая подходящее слово, — голодные.

— Интересно, — откинувшись на спинку кресла, Илья заложил руки за голову, — у Фильченко доберманы, у соседа ротвейлеры… Рокси здесь бы понравилось.

— Я смотрю, тебе самому здесь нравится. Ладно, давай рассказывай, чего ты тут под коньячок выведал? Или твой мозг под воздействием алкоголя окончательно перестал функционировать?

— Нормально все у меня функционирует, — насупился Лунин, подумав о том, что Зубарев вовсе не такой уж и симпатяга, как думают некоторые, — не хуже, чем у других.

— «Не хуже», — передразнил Вадим. — А должно быть лучше. Как там ваш главный сказал? Вы же элита сыска. Элита!

Лунин, как и все остальные следователи управления, месяц назад смотревший видеозапись поздравления председателя следственного комитета по случаю Дня работника следственных органов, еще больше нахмурился. Он, как и любой сотрудник любого следственного управления, прекрасно знал, что, по мнению оперативников, преступления раскрывают именно полицейские, следователи же нужны лишь для того, чтобы красиво оформить всю собранную для них информацию и подготовить дела для передачи в прокуратуру и в дальнейшем в суд. И конечно же, он, как и всякий уважающий себя следователь, с мнением оперативников согласен не был. Но вступать в перепалку с Зубаревым не хотелось.

— Да как тебе сказать, — Илья извлек из лежащей на столе папки ручку и чистый лист бумаги, — версий несколько. Точнее, сколько людей, столько и версий. Сперва я пообщался с Красильниковыми.

— И что говорят старички?

— Не такие уж они и старые, — заступился за семейную пару Лунин.

— Это ты не такой молодой, — рассмеялся Зубарев. — Ну, так что они, на кого батон крошат?

— Красильниковы ничего внятного не сказали. Мария Геннадиевна полагает, что убийцей мог быть Владимир, но лишь потому, что у него руки крепкие и лицо мрачное, а ее мужу категорически не нравится Наташин муж, но тоже ничего конкретного он сказать не может.

— Ну, это нормально, — благодушно кивнул майор, — катить на человека бочку только потому, что он не нравится, — это нормально, я бы сказал, это наша народная традиция.

— Угу, — невразумительно промычал Илья, прикидывая, какими еще поговорками удивит его сегодня Зубарев. — Так вот, потом я пообщался с вдовой убитого.

— Вдова! — Вадим восхищенно причмокнул губами. — А ты ее где видел?

— Сначала у бассейна, — Илья аккуратно записал новое имя на листке бумаги, — потом в бассейне.

— Ох, ничего себе, — восхитился Зубарев. — Молодчик, везде успеваешь. И коньячку хапнуть, и у бассейна порезвиться. Ну, как она тебе?

— Она мне, — Илья укоризненно взглянул на оперативника, — сказала, что самой злопамятной в их семье всегда была Оксана.

— Крепкая тетка, у такой рука не дрогнет, — одобрил Вадим, — а если впервой и задрожит малость, то со второй попытки точно не ошибется.

— Ты думаешь, что это она нанесла оба удара?

— Ничего я пока не думаю. — Майор пожал плечами и взглянул на лежащий на столе лист бумаги. — Давай заполняй дальше свою таблицу.

— Дальше я разговаривал с Егором.

— И что же поведал тебе сей юноша бледный со взором горящим?

— Сей юноша имеет крайне напряженные отношения со старшим братом и, так же как все остальные, недолюбливает Яну, но в убийстве он никого не обвиняет.

— Никого из этих двоих? — уточнил Зубарев.

— Никого вообще.

— А вот это подозрительно. — Вадим выставил указательный палец. — Похоже, парень хочет казаться лучше, чем он есть на самом деле.

— Может быть, — вздохнул Илья, — мне кажется, здесь все в той или иной степени хотят казаться лучше, чем они есть.

— Это философское утверждение или результат напряженного анализа поведения подозреваемых? — усмехнулся оперативник.

— Потом был Владимир, — проигнорировал вопрос Лунин, — между прочим, он тоже никого напрямую не обвинял, но рассказал мне две странные истории. Во-первых, покойный Фильченко подозревал Красильниковых в воровстве и даже нанял частного детектива следить за ними.

— Так вот зачем тебе эти следопыты понадобились, — понимающе кивнул майор. — Поищем. Только это по телефону не сделаешь, придется с каждым поговорить лично.

— Не думаю, что их у нас в городе слишком много.

— Надеюсь. Если повезет, завтра к вечеру информация будет. А что у тебя «во-вторых»?

— Во-вторых, Владимир рассказал мне одну удивительную историю. Оказывается, пару месяцев назад Фильченко обыграл в бильярд Наташиного мужа, причем на крупную сумму.

— Крупная — это по нынешним временам сколько? — уточнил оперативник.

— Сто тысяч.

— Ох, ничего себе, — Вадим изумленно взглянул на Лунина, — это ж ему месяца два точно на одних макарошках сидеть надо было, чтобы расплатиться.

— Сто тысяч евро, — уточнил Илья.

— Все страньше и страньше, — пробормотал Зубарев, — все чудесатее и чудесатее.

— Слушай, мне кажется или ты как-то странно разговаривать начал последнее время? — не выдержал Лунин.

— Не кажется, — усмехнулся уже пришедший в себя Вадим. — Я тут с девочкой одной познакомился, в библиотеке работает, что характерно, библиотекарем. Так вот, она меня книги читать заставляет и кроссворды разгадывать. Говорит, что это развивает во мне творческое мышление.

— Заметно. — Илья с легкой завистью взглянул на приятеля. — Ты же раньше только за дознавательницами бегал.

— Да ну их, — небрежно отмахнулся Вадим, — корыстные они очень, никаких денег не напасешься. А в библиотеке, между прочим, книги бесплатно брать можно.

— Ну да, их для этого и придумали, — кивнул Лунин. — Ты что, раньше не знал?

— Я как-то не особо ходок по библиотекам был. Я и сейчас думал: одной библиотекаршей отделаться можно будет, а тут видишь как повернулось, все в комплекте, — немного смущенно объяснил Зубарев. — Но ты давай от темы не удаляйся. Видишь, мотивчики у нас вырисовываются. Чего тебе еще родственнички друг на друга напели?

— Потом я ждал Андрея, но появилась Наташа. Та просто переполнена ненавистью к Яне и убеждена, что Яна и есть убийца.

— Это нормально, страшненькие девки всегда красоток недолюбливают, — хмыкнул Вадим. — Или она озвучила что-то стоящее?

— Да ничего она не озвучила. По ее мнению, Яна нацелилась на нового мужика и, чтобы при разводе не остаться ни с чем, провернула всю эту историю.

— Почему бы и нет, — пожал плечами Зубарев, — от женщины с такими формами всегда можно ожидать неприятностей. Поверь мне, как человеку бывалому.

В каких именно местах доводилось ему бывать, Вадим почему-то умолчал, а Лунин спрашивать постеснялся.

— Кстати, Наташа, как и все остальные, не знала о том, что несколько месяцев назад Фильченко переписал этот дом на жену. Забыл тебе сказать, Владимир вообще был уверен, что по завещанию отца дом достанется именно ему.

— А домик-то кучу денег стоит, — быстро сориентировался майор, — конечно, покупателя найти не так просто, но в конце концов за него очень солидно отвалят, даже не представляю, сколько.

— После Наташи наконец до меня добрался Андрей. Свой проигрыш он не отрицает, но настаивает на том, что во время фейерверка все время стоял рядом с женой и никуда не отлучался.

— Тоже мне алиби, — презрительно фыркнул оперативник.

— Зато он видел, как на несколько минут в дом заходила Оксана. Кроме того, он тоже поделился со мной интересной историей. Оказывается, Игорю Владимировичу категорически не нравился новый Оксанин жених, причем не нравился настолько, что он грозил отобрать у дочери подаренную ей когда-то квартиру. Как я понял, квартира большая и находится в самом центре Петербурга.

— А квартирка в Питере — это мотивчик, — растягивая гласные, отозвался Вадим, — хороший такой мотивчик, весомый.

— Четырехкомнатный, — согласился Илья. — Слушай дальше. Последней у меня была Оксана. Мы с ней весьма обстоятельно пообщались, обсудили всех присутствующих. То, что она возвращалась в дом, этого не отрицает, но говорит, что зашла выпить таблетки от головной боли.

— Вот уж не думал, что у этой бабищи голова болеть может, — ухмыльнулся Зубарев, — да и повода не было, сексом тут явно не пахло.

— Грубый ты, Вадик, — вздохнул Илья, — а еще по библиотекам ходишь.

— Ну что поделать, я всего две недели как свой культурный уровень повышаю.

— Еще две осталось, значит, — заключил Лунин.

— С чего это?

— Да с того, я что-то не помню, чтобы у тебя дольше месяца отношения с кем-то длились.

— Это верно, — согласился Вадим и тут же хитро подмигнул приятелю, — но ведь меньше бывает.

— Так вот, — вернулся к основной теме разговора Лунин, — Оксана уверяет меня, что на самом деле Наташа прекрасно знала о том, что Андрей проиграл ее отцу. И какую сумму он проиграл, она тоже знала.

— И что из этого следует?

— Что из этого следует, я не знаю, но вот Оксана уверена, что Наташа восприняла проигрыш мужа или, может, правильнее сказать, выигрыш отца как личное оскорбление. Денег, чтобы рассчитаться по этому долгу, у них не было, а отдавать сумму надо было сегодня.

— Хорошо-то как, — закинув руки за голову, промурлыкал Вадим.

— Что хорошо? — не понял Илья.

— Да все хорошо. Особенно хорошо это вписывается в тот вариант, по которому Фильченко убивали двое. А что? Думаю, пришли они к старикану, чтобы убедить его простить долг. Тот заартачился. Наташа — явная истеричка, так что, скорее всего, она первая папашу по голове и гвазданула. Только силенок у нее маловато, ну а Андрюша, какой ни есть, а все мужик. Он уже дело до конца оформил. Как тебе версия?

— А что, другие мы уже не рассматриваем?

— Почему же, — Вадим с усмешкой взглянул на Лунина, — только кто из нас двоих элита сыска? Я так понимаю, ты должен сейчас все варианты как следует обмозговать, затем собрать почтенную публику в гостиной, сам усесться в кресло у камина и рассказать всем, включая и меня-грубияна, как все было на самом деле. В заключение ты назовешь имя виновного, я надену на него наручники, и мы поедем в отдел пить коньяк и готовиться к награждению.

— Если бы все было так просто, — вздохнул Лунин, мысленно соглашаясь с тем, что предложенный Зубаревым вариант выглядит фактически безукоризненно.

— Это тебе мундир на организм давит, поэтому ты и сообразить ничего не можешь, — выдал очередную порцию мудрости Вадим.

Лунин, которому китель был немного тесноват в талии, неодобрительно взглянул на приятеля и промолчал.

— Ну а что, — продолжал разглагольствовать Зубарев, — человек, он же как форму надевает, особливо если с фуражкой, так непременно глупеет. Ты думаешь, почему в нашей системе опера самые толковые? Это потому, что мы по гражданке одеваемся.

— Пойдем-ка, толковый, на второй этаж, место преступления осмотрим, — не стал вступать в навязываемую дискуссию Лунин.

— А ты там еще не был? — изумился оперативник. — С этого вроде начинают обычно.

— Тела там уже нет, следы вы все равно все уже затоптали, — Илья осторожно выбрался из кресла, — так что часом раньше, часом позже разницы тоже уже не будет. А теперь ты приехал, может, что интересное мне расскажешь.

— Интересное? — Вадим тоже вскочил на ноги, отчего в кабинете сразу же стало тесно. — Я сейчас такую книгу читаю, Джека Лондона, необыкновенно интересно.

— Вообще-то, я имел в виду, по делу, — перебил его Лунин и, неодобрительно покачав головой, вышел из комнаты.

— Я могу и по делу, — поспешил за ним Вадим, — но ты книгу все же почитай. «Время не ждет».

— Время не ждет, это точно.

Илья быстро пересек гостиную, в которой все еще находились родственники убитого вице-губернатора. Поднимаясь по стеклянным, абсолютно прозрачным ступеням, он крепко держался за перила и старался не смотреть себе под ноги. Оказавшись на втором этаже, он с удивлением оглядел несколько выходящих в просторный холл дверей, сделанных хоть и из затемненного, но тоже вполне прозрачного стекла, подобные двери Лунин неоднократно видел в саунах. О том, что их можно поставить на входе в спальни, ему слышать еще не доводилось.

— Это что, тут еще и стены стеклянные имеются, — сообщил заметивший удивление Лунина Вадим. — Все как в песне. «Дом хрустальный на горе для нее…»

— Ты фальшивишь, — машинально отметил Лунин. — Показывай, где этот кабинет.

— Ты будешь удивлен, — ухмыльнулся оперативник, направляясь по коридору, — но наш любитель стеклянных замков припрятал свой кабинетик за вполне себе нормальными дверями.

Зубарев постучал кулаком по темной массивной створке.

— Чистый дуб!

— Скорее, мореный, — поправил его Лунин.

— Пусть будет мореный, — согласился Вадим, сорвав печать и отпирая длинным замысловатой формы ключом врезанный в дверь замок, — все равно дуб. Велкам!

Так называемый кабинет Фильченко оказался просторным, немногим меньше гостиной, залом, в котором центральное место занимал огромный двенадцатифутовый стол для русского бильярда. Над зеленой поверхностью стола нависал светильник с четырьмя тканевыми, в цвет сукна, плафонами.

— И это называется кабинет? — удивленно пробормотал Лунин.

— А что не так? — оглянулся на него Вадим. — Все логично. Кабинет — это у нас что? Это место, где люди работают. Вот и наш покойничек здесь работал помаленьку, к битвам за миллионы готовился, — майор небрежно похлопал по краю стола, — хотя, конечно, помещеньице по размерам на небольшой цех тянет. Между прочим, здесь еще один стол есть.

Пройдя вглубь зала, оперативник махнул рукой, указывая Лунину на большой письменный стол, на котором лежал раскрытый на вчерашнем числе ежедневник и два блокнота в толстых кожаных переплетах. Илья обошел стол, чтобы заглянуть в выдвижные ящики. Черный прямоугольник компьютерного монитора равнодушно наблюдал за его действиями.

— Мы все здесь оставили как есть. Хованский запретил что-либо трогать до твоего приезда. Забрали только тело, сам понимаешь, тебя оно не могло дождаться.

— А орудие убийства? — Уже задав вопрос, Илья вспомнил, что не видел фотографии описанного ему Хованским бронзового глобуса.

— Ты про кубок? Знаешь, мы ведь точно не уверены, что били именно им. Это Красильникова заметила, что кубок исчез. С ее слов, здоровая такая штуковина, на факел похожая, знаешь, перед Олимпиадой с такими все бегают. Только у этого факела вместо огня сверху глобус, причем бронзовый, и рукоятка тяжеленная, мраморная. В общем, нормальная такая вещица, самое то, чтобы людей по башке колотить.

— Он ее что, в бильярд выиграл? — полюбопытствовал Лунин.

— Какой бильярд, — пренебрежительно махнул рукой Вадим, — когда он шарики гонял, там другие призы были, в виде денежных купюр иностранного производства. А это его губернатор наш поощрил, Сергиевич, за плодотворную работу по развитию дорожного комплекса Среднегорской области, — оперативник усмехнулся, — развил на свою голову. Кубок этот ему совсем недавно вручили, пару месяцев назад, поэтому Красильникова и заметила, что новой игрушки не хватает.

— А компьютер, телефон?

— Телефон исчез, планшет тоже. Компьютер, правда, остался, но вот увидишь, в нем нет ничего интересного. Иначе бы тоже исчез.

— Ты что, уже проверял?

— Он запаролен. Ты скажи, если надо, я его техникам отдам, они расковыряют.

— Отдай, — кивнул Илья, — только, Вадик, надо сделать так, чтобы в техническом отделе его распаролили, но содержимое не смотрели. Хованский просил обеспечить конфиденциальность. Обеспечишь?

— Это ж мне у них над душой стоять придется, сколько времени угроблю, — недовольно пробурчал оперативник, — а мне еще твоих частных детективов искать.

— Так надо, Вадик, — пытаясь повторить интонации Хованского, произнес Илья.

Зубарев обреченно вздохнул.

— Вам все время какую-нибудь фигню надо. Ладно, сделаю, можешь быть спокоен. Еще что пожелаете, господин подполковник?

— Еще? — Илья с грохотом захлопнул последнюю выдвижную полку стоящей под столом тумбы. — Покажи мне, где тело лежало?

— Ты что, фоточки вообще не просматривал? — укоризненно осведомился майор. — Или тебе надо было, как в старые времена, мелом на ковре обвести?

— Показывай, — более настойчиво попросил Лунин, подойдя к бильярдному столу и разглядывая лежащие на его поверхности шары.

— Тогда отойди в сторону, ты покойнику уже всю спину истоптал.

Илья шагнул назад, и Зубарев ткнул пальцем ему под ноги.

— Вот тут наш бильярдист и лежал. Лицом вниз, ногами к письменному столу, вот к этой стороне, откуда ты вышел.

— Интересно, — пробормотал Лунин, медленно опускаясь на одно колено. Некоторое время он разглядывал засохшее темное пятно, хорошо заметное на светло-зеленом, с золотистыми лилиями, ковровом покрытии, затем, хрустнув коленом, так же медленно поднялся.

— И вот оно, озарение! Внимание, сейчас сыщик назовет нам имя жертвы, — ехидно прокомментировал Вадим. — Ах да, имя жертвы мы и так знаем. Ну так скажи нам что-нибудь новое, о, великий!

— Балабол, — беззлобно отозвался Илья.

— О, великий балабол, — подхватил Зубарев, — мы ждем твоего откровения.

— Орудие убийства где было? — Илья никак не мог вспомнить название фильма, в котором одному из персонажей, здоровенному негру, затыкали рот кляпом, весьма напоминавшем по форме бильярдный шар.

— Орудие убийства, Лунин, мы не нашли, уж это можно было запомнить. — Оперативник ткнул приятеля кулаком под ребра. — Тебя что, совсем в сон клонит?

— Я спрашиваю, где он до этого был? До убийства.

— Кто? — не понял Зубарев.

— Факел этот, который глобус, — нетерпеливо объяснил Илья.

— Так вот же полочка, — Вадим махнул рукой, указывая на массивный стеллаж, сплошь заставленный различными наградными знаками, дипломами и грамотами в остекленных рамочках, — заслуженный человек был. У меня, кстати, тоже кубок имеется.

— Это за что же? — равнодушно спросил Илья, внимательно рассматривая стеллаж с наградами.

— Так я три года назад по области второе место взял на соревнованиях по стрельбе. Совсем малость до первого не дотянул, а там, между прочим, даже снайперы из спецназа участвовали, — погрузился в воспоминания Зубарев. — Меня потом на округ посылали, но там я малость облажался. Представляешь, встретил старого приятеля, мы с ним в одном отделе начинали, он потом в Красноярск перевелся. Ну вот, посидели малость, накатили.

— Тоже малость, — пробормотал Илья.

— Именно, — согласился Зубарев. — Я так думаю, водка палёнка оказалась. На следующий день прицеливаюсь и не могу понять, в какую мишень стрелять, в правую или в левую, — все двоится!

— Так надо было один глаз зажмурить. — Закончив разглядывать заставленные наградами полки, Илья вновь вернулся к письменному столу.

— Так это уже после того, как я зажмурил, — объяснил Вадим, — до этого я вообще все четыре видел.

— Я фотографии смотрел, там вот этот орел на полу валялся. — Вновь повернувшись к стеллажу, Илья ткнул пальцем в массивную фигуру раскинувшей крылья птицы.

— Так ты все же смотрел фоточки! — возмутился Вадим. — А чего тогда вид делаешь, будто ничего не знаешь? Валялся этот орел, вот здесь валялся, между стеллажом и бильярдом. Только он к убийству никакого отношения не имеет. Следов крови, ну или там волос, Фильченко на нем нет, на отпечатки его тоже уже проверили. Если его кто и держал в руках, то только наш покойничек.

— А как он на полу тогда оказался?

— Ну так орел же, взял и слетел, — рассмеялся было оперативник, но увидел, что Илья не разделяет его веселого настроения. — Я так думаю, есть два варианта. Либо Фильченко при падении махнул рукой и сшиб птичку с полки, либо, тоже хороший вариант, он сам стоял у полки, протирал пыль со своих трофеев. Тут к нему подходит наш душегуб, Фильченко только кладет тряпочку, вот видишь, тут тряпочка лежит на полке, и хочет узнать, в чем дело, как получает глобусом по голове, и все, финита. Какой вариант тебе больше нравится?

— Оба хороши. — Встав возле бильярдного стола, Илья развел руки в сторону и чуть не сшиб с полки еще один наградной кубок.

— Ну вот видишь, — обрадовался Вадим, — Фильченко, конечно, малость пониже тебя был, но тоже жердь под сто девяносто, так что ручками мог задеть запросто.

— Может быть. — Лунин задумчиво потер подбородок. — Ты, случайно, не знаешь, как этот орел опять на полке оказался? Только не говори, что сам взлетел.

— Не скажу, — усмехнулся оперативник. — Я его возвратил в родное гнездо. Криминалист, когда с ним закончил, поставил его на сукно. А я ведь, сам знаешь, малость поигрываю, ни один бильярдист терпеть не может, чтобы на бильярдный стол что-то ставили. Ну я и убрал на место. А что, что-то не так?

— Ты в перчатках был? — уточнил в ответ Лунин. — Впрочем, не важно, твои пальцы все равно в базе есть.

— Какие перчатки, — нахмурился Зубарев, — мне-то они к чему?

— И то верно, — согласился Лунин. — Слушай, Вадик, у меня к тебе просьба большая, ты сегодня, как в город поедешь, завези этого орла криминалистам, пусть они его еще раз посмотрят, а я им позвоню завтра. Ты с кем из экспертов работал?

— С Карпольцевым, — удивленно отозвался майор. — А тебе зачем это?

— Да так, — уклонился от ответа Лунин, — есть одна мыслишка, хочу проверить.

— А поделиться не хочешь? — заинтересовался Вадим.

— Нечем пока делиться. Вот если Карпольцев мне скажет что-то интересное, тогда и обсудим.

— Ну что же, да будет так. — По голосу оперативника легко было понять, что ответ Лунина ему не очень понравился. — Только что они тебе увидеть смогут? Снимали ведь на ленту, так что повторно уже ничего не сделаешь.

— Ты отвези все же, — попросил Лунин, — а там уж как получится.

Оперативник сухо кивнул.

— Еще что-то желаете, господин подполковник?

— Пойдем, ты мне запасную лестницу покажешь. — Илья сделал вид, что не заметил недовольство приятеля. — За орлом только вернуться не забудь.

Еще раз оглянувшись на письменный стол, Лунин привычным движением потер подбородок и вышел из кабинета.

Запасная, или, как ее называл Владимир, пожарная, лестница находилась в торце здания. К облегчению Лунина, она оказалась не стеклянной, ступени были отделаны каким-то светло-серым, с темными прожилками, камнем. Илья, знавший лишь два варианта названий, решил, что это с одинаковой вероятностью может быть и гранит, и мрамор. Спустившись на первый этаж, Зубарев повернул рукоятку замка и открыл дверь.

— А тут что, не запирается? — удивился Лунин.

— Замок с защелкой, — объяснил оперативник, — изнутри легко открыть, повернул на пол-оборота и все, а снаружи ключом надо.

В сопровождении майора Илья вышел на небольшое крыльцо, от ступеней которого в растущий на этой стороне участка яблоневый сад вела причудливо петляющая между стволов деревьев выложенная брусчаткой дорожка.

— Это ты там, что ли, по крапиве лазил? — Илья махнул рукой в сторону видневшейся за деревьями трехметровой кирпичной ограды.

— С другой стороны, — Вадим сбежал вниз по ступеням и направился в сторону сада, — здесь с соседом забор. Кстати, знаешь, кто у них сосед? Бурматов!

— Кто это? — на всякий случай решил узнать Лунин.

— Тебе же карточку в фитнес-клуб подарили? А хозяин клуба как раз Бурматов Олег Павлович.

— А откуда ты про карточку знаешь? — Неторопливо спустившись по ступенькам, Илья с наслаждением потянулся, втягивая в себя свежий воздух.

— Светка сказала, — объяснил Вадим. — У них же только вывеска, что мировая сеть клубов, а на самом деле по франшизе работают. Денег отстегивают каждый месяц, зато название всем известное, а не то что «Фитнес у Олежки».

Лунин хотел еще что-то спросить, но в этот момент Вадим остановился и весело заорал на весь двор:

— Смотри, Лунин, наши подозреваемые! Улики прячут!

Вслед за этим жизнерадостным воплем послышался еще один вскрик, на этот раз короткий и испуганный, а затем хруст веток и звук падения на землю чего-то тяжелого и к этому падению явно неподготовленного. Застывший на мгновение Зубарев метнулся вперед, и Лунину не оставалось ничего другого, как поспешить за оперативником. Обогнув несколько деревьев, Илья увидел, что Вадим сидит на корточках возле одной из яблонь, а рядом с ним мечется из стороны в сторону Мария Геннадиевна. Увиденную картину дополняла высокая стремянка, рядом с которой валялась перевернутая плетеная корзина.

— Разве ж так можно живого человека пугать? — наседала на оперативника пожилая женщина. — У него ж из-за тебя все ноги попереломались.

— Не ори, Машка, и так голова гудит, — откуда-то из-за спины Зубарева послышался голос Николая Федоровича.

— Дай-ка я гляну. — Подойдя ближе, Лунин увидел, как оперативник, задрав вверх штанину, ощупывает левую ногу Красильникова, Николай Федорович при этом болезненно морщился и кряхтел. — Нет тут никакого перелома. Подвернул малость, и все. Ты, с высоты когда на землю прыгаешь, в следующий раз группируйся и ногами пружинь, тогда вообще целый будешь.

— Какой следующий раз? — возмутилась жена пострадавшего. — Ты что ж, ирод, все время теперь его калечить будешь?

— А вот не надо только на меня орать, — перешел к активной обороне Зубарев, — я, между прочим, при исполнении.

— «Между прочим», — вспыхнула Красильникова, — у вас все между прочим. Что ж так и людей между прочим пугать надо? А если б он, когда падал, насмерть расшибся?

— А чего он у вас пугливый такой? — не стал засиживаться в защите оперативник. — Нервишки шалят? Есть повод?

— Да какой же, ирод, тебе еще повод нужен? Такой человек умер! И работу нам дал, и жилье. Да ладно бы, просто умер, а то ведь свои же дети убили.

— Вот видишь, — Вадим с усмешкой обернулся на Лунина, — пока элита следствия не может сказать ничего путного, народ уже сделал выводы.

— Народ пока сам под подозрением находится, — пробурчал в ответ Илья и тут же пожалел о своей неосмотрительности.

— Это кто под подозрением? Какой народ, мы, что ли? — моментально подскочила к нему Мария Геннадиевна. — Коля, ты это слышишь? Они, поди, уже у родственничков-то отступных взяли и нас теперь решили крайними выставить.

— Неожиданный поворот, но интересный, — весело прокомментировал оперативник, довольный тем, что внимание Красильниковой переключилось на Лунина.

— А тебе интересно будет, когда я жалобу на тебя прокурору подам, — моментально отреагировала женщина, — вот тогда и интересно будет, и весело.

— Значит так, граждане, — Илья постарался придать своему голосу официальной весомости, — сейчас аккуратненько собираем друг друга с газона и идем в дом. Там ждем меня в гостиной со всеми остальными. Я переговорю с коллегой и тоже приду, будем решать, что с вами дальше делать.

— Это что ж вы еще с нами делать собираетесь? — Николай Федорович, ухватившись одной рукой за жену, а другой за ствол яблони, кое-как поднялся с земли.

— Арестовывать вас будем, — злорадно ухмыльнулся в ответ Зубарев, — и тебя с бабкой, и этих, как говорите, родственничков тоже. Чтоб вы не думали, что мы с кого-то деньги тянем.

— Вам лишь бы кого арестовывать, — вздохнул Николай Федорович. — Ежели всех арестуете, работать кто будет? Вы, что ли? Нам-то, вон, яблоки собирать надо, сок гнать будем. Еще вчера думали закончить, до темна провозились, да не успели.

— Идите в дом, — настойчиво попросил Лунин.

— Валите-валите, — бесцеремонно прочавкал Зубарев, — яблоки, кстати, кислые. Сколько вы в свой сок сахара сыпать собрались, тонну?

— Так ведь антоновка. — Илья протянул было руку к свисающей над головой ветке, намереваясь выбрать яблоко покраснее, но вдруг передумал и, сделав несколько торопливых шагов, догнал медленно ковыляющих к дому Красильниковых.

— Мария Геннадиевна, скажите, а в доме кто убирает?

— Как кто? — Вопрос вызвал явное удивление. — Я, конечно.

— А в кабинете, в кабинете Игоря Владимировича пыль тоже вы протираете?

— В кабинете? — смущенно переспросила Красильникова. — А что, там пыльно? Знаете, Игорь Владимирович не любил в кабинет никого пускать, уж не знаю почему, но очень у него строго с этим было. Я пылесосила всегда при нем, а чтобы полок коснуться, где его награды стояли, или письменного стола, про то и речи не было. У него даже в кабинете своя тряпочка всегда лежала, которой он сам пыль протирал. Нечасто, правда, он это делал, разве что когда я напоминала.

— Вы о чем там секретничаете? — к ним подошел Зубарев, запихивая в рот очередное яблоко.

— Да так, о тонкостях уборки в большом доме. — Илья кивнул Красильниковым, давая понять, что они могут идти. — Спасибо, Мария Геннадиевна.

Оставшись вдвоем, Илья вопросительно взглянул на приятеля.

— Ну и что со всей этой толпой делать? Ясности, если честно, нет никакой, зато мотивов целая куча. В кого пальцем не ткни, любого забирать можно.

— Раз можно, значит, нужно, — уверенно заявил Вадим. — Мутные они все. Тебе ведь Хованский, я так понимаю, полный карт-бланш выдал?

Илья кивнул.

— Вот и хорошо. Закрой их всех. Пусть посидят, подумают. Сам знаешь, в камере у людей мозги лучше соображать начинают, особенно в плане деятельного раскаяния. Глядишь, кто и признается, — Вадим озорно подмигнул Лунину, — или стуканет на ближнего своего. Стукануть — это ж наша национальная традиция, сам знаешь. Заложил друга — и человеком себя чувствуешь.

— Не подозревал, что ты так глубоко разбираешься в народных традициях.

— Так ведь и я сам человек простой, из народа, — усмехнулся майор, — но ты не боись, ежели что, я тебя не сдам.

— Если что именно? — уточнил Лунин.

— Если что-нибудь, — пожал плечами Вадим, — жизнь такая штука, что-нибудь всегда бывает.

Не найдя что ответить на столь глубокомысленное высказывание, Илья лишь молча кивнул и направился в сторону дома. Уже подходя к крыльцу, он обернулся к приятелю.

— Главное — не забыть, как со всеми поговорим, подняться наверх. Я заберу бумаги Фильченко, посмотрю, есть ли что интересное, а ты возьмешь орла.

— Кому вершки, кому окорочка, — философски отозвался Зубарев.

В гостиной их встретило напряженное молчание. Восемь пар глаз уставились на вошедшего первым Лунина. Именно столько было в комнате людей после того, как к остальным присоединились Красильниковы и Яна, сменившая белоснежный купальник на голубые джинсы и оранжевую футболку с надписью SUMMERTIME — LOVETIME. К огорчению Ильи, место в расположенном у камина кресле было занято, там вольготно устроился закинувший ногу на ногу Владимир. Решив, что позиция у входа стратегически неверная, Илья прошел к окну и, повернувшись к присутствующим, попытался придать своему лицу значимость, соответствующую моменту и занимаемой им должности.

— Дамы, — поскольку смотреть одновременно на всех собравшихся в гостиной не было никакой возможности, Илья уставился в середину дивана, по разным краям которого, как и во время прошлого собрания, сидели Андрей и Наташа, — господа, если вы помните, перед тем, как начать общение с каждым из вас в отдельности, я просил, чтобы тот человек, который имеет отношение к гибели Игоря Владимировича, во всем признался. Это сэкономило бы нам и силы, и время. К сожалению, на просьбу никто не откликнулся.

Лунин скользнул взглядом по застывшей в дальнем углу зала чете Красильниковых, а затем еще раз перечитал надпись, сделанную веселыми разноцветными буквами на оранжевой футболке.

— Сейчас, когда нас стало больше, я повторю свою просьбу. Если тот человек, которому есть в чем признаться, а такой человек среди нас, несомненно, присутствует, так вот, если он сделает это сейчас, то мы с коллегой, — Илья взглянул на стоящего поблизости Зубарева, — оформим это как явку с повинной, что позволит в дальнейшем рассчитывать на снисхождение при вынесении приговора.

— С чего вы так уверены, что убийца — это один из нас? — Владимир подался вперед и теперь сидел, упираясь локтями в колени и пристально глядя на Лунина.

— А вот голос повышать не надо, — с холодной, не сулящей ничего хорошего улыбкой отозвался Зубарев. — И вопросы задавать теперь не ваша очередь. Вам теперь, уважаемые, — он обвел взглядом присутствующих, — по статусу положено на вопросы только отвечать.

Удовлетворенный тем, что никто не осмелился ему возразить, оперативник кивнул и повернулся к Лунину.

— А что у них, кстати, со статусом? Автобус вызывать?

— Подожди, — Илья с сомнением покачал головой, затем, придя к окончательному решению, вздохнул и громогласно объявил: — Итак, поскольку каждый из здесь присутствующих имел возможность совершить убийство Игоря Владимировича Фильченко, с настоящего момента вы все являетесь подозреваемыми по этому делу. Завтра утром вы будете доставлены в суд для избрания вам меры пресечения. Я полагаю, что подписки о невыезде из города будет на данном этапе вполне достаточно. Надеюсь, что Яна Григорьевна не будет возражать против того, чтобы иногородние гости этого дома остались здесь на некоторое время.

— Вот как, мы уже гости в этом доме! — возмутилась Наташа, бросив на Яну взгляд, преисполненный откровенной ненависти.

— Желанные, исключительно желанные. — Яна одарила ее в ответ ослепительной улыбкой.

— Напоминаю, что нарушение избранной меры пресечения недопустимо и может служить основанием для взятия под стражу, — напомнил всем Лунин. — До завтрашнего утра попрошу вас всех этот дом не покидать. Если честно, я мог бы, а возможно, мне и следовало бы задержать вас до решения суда, но из уважения к памяти Игоря Владимировича я этого делать не буду. Во избежание соблазнов сотрудники полиции останутся здесь на ночь.

— Не боишься, что кто-нибудь утечет через забор? — полюбопытствовал Вадим, когда они вновь вышли на крыльцо.

— Все может быть, — Илья неуверенно пожал плечами, — но тогда мы будем знать, кто виновен.

— Ох, друг мой, — покачал головой оперативник, — поверь, не всегда бежит тот, кто виновен.

Страница из дневника:

«После смерти брата одиночество засасывает меня, словно черная дыра. Наверное, это очень избитое сравнение, и так говорить уже давно не принято. Но ведь я не писатель, я просто человек. Человек, вокруг которого никого нет, только пустота и темнота. Нет, конечно, мимо проходят какие-то люди, иногда они даже о чем-то разговаривают со мной, что-то спрашивают, я даже ухитряюсь им отвечать. Но ведь во всем этом нет никакого смысла, а разве может существовать то, что смысла не имеет? Я помню, еще в школе нам рассказывали о том, что мы можем много лет видеть свет давно погасшей звезды. Вот и я вижу отблески света уже погасшей жизни. Вчера я видела Лунина, он прошел мимо и улыбнулся своей детской, наивной улыбкой, которая мне так понравилась еще в первый день нашего знакомства. Лунин… конечно, он не виноват в том, что моего брата больше нет. Он ни в чем не виноват, а значит, не виноват и в моем одиночестве, не виноват в том, что черноты и пустоты вокруг меня становится все больше. Во всяком случае, я пытаюсь изо дня в день убедить себя в его невиновности».

Глава 6,

в которой начинается сентябрь и прочие неприятности

Сентябрь начался странно. Хотя нет, сентябрь, как и положено, начался с первого сентября. Это в принципе свойственно каждому месяцу — начинаться с первого числа, но начинаться с первого сентября может только один месяц, и это, как правило, сентябрь.

Девочки с огромными бантами, аккуратно причесанные мальчики в белых рубашках и брючках с идеально выглаженными стрелками, родители с напряженными и в то же время счастливыми лицами, учителя, почти такие же напряженные, но чуть менее счастливые, чем родители, — все пытаются убедить друг друга в том, что этот день праздничный. На самом деле, все эти люди — и девочки с бантами, и отутюженные мальчики, и, конечно же, их учителя, — все они просто-напросто выходят на работу после долгого летнего отпуска. Ни на одной другой работе не принято поздравлять человека с возвращением из отпуска. Наоборот, работнику сочувствуют и иногда даже, если повезло с руководством, стараются сильно не загружать должностными обязанностями. Но школа — это особый мир, мир, в котором взрослые вынуждены общаться с детьми, причем преимущественно чужими, а дети, соответственно, со столь же чужими взрослыми. Естественно, что в этой странной ситуации без обмана не обойтись, и, чтобы привыкание к нему произошло как можно быстрее, сразу же начинают с ударной дозы. Другое дело, что, выражая радость от встречи друг с другом, а заодно и с пахнущим краской после летнего ремонта зданием школы, дети, их родители и учителя делают это столь энергично и увлеченно, что атмосфера праздника становится по-настоящему искренней и беззаботной.

Учитель ОБЖ — основ безопасности жизни, которому выпала миссия провести урок патриотического воспитания у пятиклассников, поскрипывая маркером, вывел на белоснежной поверхности: «Что такое патриотизм?» — и оглянулся на внимательно следящих за его действиями учеников. Пятый «А». Лучшие ученики из трех прошлогодних четвертых классов, собранные вместе. Еще не успевшие перезнакомиться, передружиться и перессориться. Еще верящие в то, что вот теперь, когда они перешли из начальной школы в среднюю, и начнется настоящее обучение. Что же, возможно, так оно и есть.

Скрипнув, дверь кабинета приоткрылась. Педагог недовольно взглянул в сторону появившегося в кабинете человека, давая понять, что прерывать еще только начинающийся урок совершенно непедагогично, но все же направился к выходу, коротко бросив оживившемуся классу:

— Тишина. Я через минуту вернусь.

Минуту спустя дверь вновь распахнулась, но вместо уже знакомого детям преподавателя в класс один за другим вошли трое мужчин в камуфляжной униформе и натянутых на головы масках-балаклавах. Каждый из мужчин держал в руках небольшой короткоствольный автомат, тускло поблескивающий в лучах еще вполне энергичного первосентябрьского солнца, изо всех сил бьющего сквозь свежевымытые оконные стекла.

Один из мужчин так и остался стоять у двери, равнодушно скрестив на груди руки. Другой прошел вглубь класса и начал невозмутимо, перемещаясь от одного окна к другому, закрывать на них жалюзи. Третий, самый высокий и широкоплечий, расположился у маркерной доски и, постучав по ней указательным пальцем, громогласно провозгласил:

— Тема урока будет другая. Ваша школа захвачена, а вы все с этой минуты — наши заложники. Ты, — указательный палец описал дугу и ткнулся в лицо сидевшей за первой партой упитанной розовощекой девчушке, — пройди по классу и собери у всех мобильные телефоны.

Двадцать девять пар глаз, почти по числу сидящих за партами ребятишек, дружно прервали созерцание торчащего из обрезанной кожаной перчатки пальца и нацелились на третью, стоящую у окна, парту. Именно из-за нее вывалился в проход между рядами и остался лежать на новом, только этим летом купленном линолеуме белобрысый мальчуган, чья загорелая кожа начала вдруг стремительно бледнеть, на глазах принимая оттенок его светлых, выжженных летним солнцем, волос. На мгновение в помещении воцарилась абсолютная, столь любимая учителями тишина, а затем соседка белобрысого мальчишки по парте открыла рот и наполнила класс пронзительными воплями, тут же подхваченными еще восемнадцатью голосами. У девочек в пятом «А» было убедительное большинство.

Wellcome to hell — Илья скользнул взглядом по упорно просвечивающей через толстый слой белил надпись на школьном заборе.

По случаю первого сентября Лунин, пожаловавшись на рези в желудке и получив от ставшего последнее время необыкновенно доброжелательным Хованского разрешение уйти домой пораньше, в час дня уже припарковался недалеко от здания школы, в которой работала его мать, и теперь, заложив руки за спину, неторопливо прогуливался из стороны в сторону вдоль высокого бетонного забора, огораживающего территорию счастливого детства от всех прочих. После посещения магазина в багажнике «хайландера» ожидали своей участи две бутылки красного сухого вина и йогуртовый торт. Зайдя в цветочный павильон, Илья увидел, как продавцы меняют ценники на выставленных в витринах букетах. В сравнении с первой половиной дня, когда особо забывчивые родители закупали для любимых педагогов охапки обреченной на скорое увядание зелени, к обеду цены снизились больше чем на треть. И все же цветы Лунин покупать не стал, зная, что и без его букета квартира матери будет заполнена разноцветным и благоухающим изобилием.

— Илюшенька, ты не поднимешься? — Голос матери в телефонной трубке звучал оживленно. — Я одна все это не донесу. Двести пятый кабинет.

— Сейчас приду.

Убрав смартфон в карман, Лунин неторопливо поднялся по ступеням школы, из дверей которой со счастливыми лицами выбегали последние, задержавшиеся в классах ученики.

Квартира матери встретила Лунина традиционной чистотой, несколькими заблаговременно выставленными на кухонный стол вазами и трехлитровыми банками, предназначенными для первоцветов, именно так Ольга Васильевна называла подаренные ей первого сентября букеты. После того как каждый букет был определен в соответствующую ему емкость, а сами емкости равномерно распределены по квартире, на кухне незамедлительно начался процесс приготовления к семейному торжеству. Надо сказать, что подобная под готовительная часть празднества Илье зачастую нравилась гораздо больше самого застолья. Распечатав бутылку, этикетка которой уверяла, что темно-красное содержимое произведено в регионе Кастилия, и сделав пару пробных глотков оказавшегося довольно приятным вина, Илья бодро включился в приготовление овощного салата, в то время как Ольга Васильевна одно за другим извлекала из холодильника заранее приготовленные блюда, часть из которых отправились в микроволновую печь, а некоторые, покрупнее, в духовку.

— А вот и рулетики баклажановые, твои любимые. — Из казавшегося бездонным чрева холодильника появилась очередная емкость, до отказа заполненная аппетитно выглядящими и столь же аппетитно пахнущими желто-коричневыми трубочками, плотно нафаршированными сыром и чесноком. — Тебе же сегодня ни с кем не целоваться? А то я, кажется, с чесноком переборщила немного.

— Только с тобой. — Лунин потянулся к матери и неловко чмокнул ее в висок. — Под рулетики стоит накатить. Давай, за твое кулинарное мастерство.

— Ох, тебе лишь бы накатить. — Сделав небольшой глоток, Ольга Васильевна вернула бокал на стол. — Ты две бутылки-то зачем взял? Знаешь ведь, мне совсем мало надо. А остальное что, сам все выпьешь?

— Ну а что тут? — Лунин недоуменно пожал плечами. — Не водка же.

— Не хватало, чтоб ты еще водку у меня бутылками глушил, — возмутилась мать и строго взглянула на Илью. — Скажи мне, ты там в одиночестве еще спиваться не начал? Может, тебе у меня пожить? Хоть поешь нормально.

— Ну куда я с собакой, — нашелся Лунин, которого мысль о том, чтобы переехать жить к матери, привела в тихий ужас, — она грызет все подряд, да и до улицы не всегда дотерпеть может.

— Фу, нашел о чем за столом говорить. — Ольга Васильевна укоризненно покачала головой. — Так, у нас все готово. Раскладывай вилки и доставай мясо из духовки. Будем пировать.

После того как все подобающие торжественной дате тосты были произнесены, Ольга Васильевна поведала, как сильно выросли за лето ее ученики и располнела заместитель директора по воспитательной работе. Илья изо всех сил поддакивал, в нужные моменты старательно изображая удивление, а порой и восхищение тем, как быстро растут чужие дети.

Торт и вторая бутылка вина были начаты одновременно. Общение к этому времени уже потеряло былую оживленность и все больше сводилось не к родственному разговору, а родственному молчанию.

— Вот и лето прошло, — с грустью произнесла Ольга Васильевна, глядя в окно на окна соседней девятиэтажки.

Лунин лишь согласно кивнул, в очередной раз поднося ко рту бокал с вином.

— Надо будет на следующей неделе поехать на дачу, картошку выкопать. — Грусть в голосе матери усилилась.

«И зачем ты ее опять посадила?» — хотел было спросить Илья, но, вспомнив, что ответ на этот вопрос из гола в год оборачивается длительной лекцией о пользе домашних продуктов и вреде пестицидов, которыми напичканы магазинные овощи, вновь кивнул:

— Съездим, выкопаем.

— А еще диван.

— Что — диван? Тоже выкопать?

— Нет, я хочу увезти на дачу старый диван, а в гостиную купить новый.

— Если от меня требуется согласие, то я только за, его давно менять пора.

— Согласие, слава богу, мне твое не требуется. А вот помочь погрузить надо.

Илья вопросительно уставился на мать.

— У нас в подъезде мужчина один живет, Михаил Анатольевич, ты его как-то видел, мы в лифте вместе поднимались.

— Возможно.

— Так вот, у него дача в нашем же садоводстве. Представляешь, какое совпадение удачное?

— Ну да, — на всякий случай согласился Лунин, еще не разобравшийся, в чем именно заключается выпавшая матери удача.

— А еще у него машина такая, как маленький грузовик.

— Пикап?

— Точно, пикап! И он на этом своем пикапе готов диван мне на дачу увезти. Совершенно бесплатно. Только ему помочь надо загрузить, он один не справится.

— А потом еще с ним ехать выгружать надо будет? — безо всякого энтузиазма уточнил Илья.

— Зачем? — Мать благодушно махнула рукой. — Там же Матвей Олегович, сосед мой. Он обещал помочь. До чего все же мужчина замечательный!

— Не то слово, — буркнул Лунин, прекрасно знающий, каким именно способом Матвей Олегович сумел заслужить репутацию замечательного соседа у обитателей окружающих его шесть соток участков.

Метод был достаточно прост в применении, а главное, действовал почти безотказно. Каждый раз, заметив, что у кого-либо из соседей намечаются посиделки на свежем воздухе, а определить это всегда было не сложно по доносящемуся из-за забора смешанному с дымом запаху жареного мяса, Матвей Олегович, поплевав на мозолистые ладони, активно принимался за хозяйственную деятельность. Вариантов деятельности, как правило, было два. Чаще всего Матвей Олегович пилил дрова, наполняя окрестности ревом мощной бензопилы, но иногда снисходил до заботы о маленьком, засеянном газоном пятачке перед домом, для чего использовал не менее шумный бензотриммер. Соседи, понимая, что их вечернее мероприятие находится под угрозой срыва, тут же идут на контакт с не в меру хозяйственным дачником, прося его перенести трудовую деятельность на другое, не столь располагающее к душевным посиделкам время. И что же Матвей Олегович? Конечно же, он, как и положено человеку душевному и отзывчивому, идет навстречу и заглушает двигатель одной из своих адских машин. Взамен он имеет почти безупречную репутацию, а также, в виде приятного бонуса, стакан-другой сорокоградусной жидкости, любезно наполненный благодарными любителями вечернего шашлыка.

— Ладно, загрузим, — кивнул Илья, решив не утруждать мать чрезмерной информацией.

Ольга Васильевна с благодарностью взглянула на сына и неожиданно огорошила:

— Знаешь, я хочу уйти из школы.

— Это ты сегодня решила? — От удивления Илья залпом осушил свой бокал. — Вот прям первого сентября?

— Почему сегодня? — Мать коснулась его руки своими тонкими пальцами. — Я все лето думала. Знаешь, когда ты сидишь у себя в саду, то от тебя все так далеко, кажется, можно еще годик потерпеть. А сегодня я посмотрела на всех, всем поулыбалась и чувствую — нет, не могу больше, устала. Как представлю, что до часа ночи опять над тетрадями сидеть, проверять, так вот и все, не хочу. А отчеты! Ты представляешь, сколько надо бумаг заполнять?

— Вот это я как раз представляю. — Усмехнувшись, Лунин подлил немного вина матери, а затем наполнил до верха свой бокал.

— Нет, Илюша, это уму непостижимо. — Ольга Васильевна обхватила бокал обеими руками, словно пытаясь впитать в себя ладонями тепло далекой, согретой горячим солнцем Испании. — Мне кажется, с каждым годом этой писанины все больше и больше. Только раньше вся отчетность в бумажном виде была, а теперь якобы на электронную перешли. Но, на всякий случай, бумажную тоже оставили. Так что писать стали в два раза больше.

— Могу тебя утешить, у нас примерно все то же самое. — Илья ободряюще улыбнулся матери.

— Мне кажется, так везде. Ну ничего, вот доработаю и отдохну от всего этого.

— Не рано ты на пенсию собралась? — Илья, который никогда не воспринимал мать как пожилую, а уж тем более старую, женщину, не представлял, каким образом она вдруг окажется за пределами того привычного для нее рабочего круга, по которому непрерывно бежала уже не один десяток лет.

— Рано? — Мать грустно улыбнулась. — Через месяц шестьдесят шесть будет. Думаю, хватит. Буду дома с учениками заниматься, может, по деньгам даже лучше выйдет. На днях предупрежу директора, пусть замену ищет. До каникул доработаю, и все. В крайнем случае, до Нового года. Там уж точно уйду. У меня класс не выпускной, можно за них не переживать. Чем раньше они начнут с новым учителем заниматься, тем лучше.

— Ну, за будущую пенсионерку, — отсалютовал бокалом Лунин.

— Илюша, ты точно не злоупотребляешь? — Ольга Васильевна с подозрением взглянула на почти опустевший бокал в руке сына. — Ты помнишь, что у тебя наследственность плохая?

Говоря по правде, на раннюю смертность или чрезмерную болезненность родственников Лунину жаловаться не приходилось. Плохая наследственность Ильи на самом деле заключалась лишь в повышенном уровне холестерина у отца и не очень хороших анализах на этот самый холестерин, которые маленький Лунин сдавал во время школьной диспансеризации еще тридцать лет назад.

— Не злоупотребляю я, — тоскливо вздохнул Илья, бросая взгляд на часы, — между прочим, я с этого месяца в фитнес-клуб ходить начинаю.

— Да ты что, — обрадовалась мать.

— С бассейном, — горделиво добавил Лунин, демонстрируя пластиковую карту члена клуба, — так что скоро постройнею, похорошею, не узнать будет.

— Молодец. — Настроение Ольги Васильевны моментально улучшилось. — А у нас в школе ты не представляешь, что удумали. Мы теперь шефствуем над исправительной колонией.

— Над чем? — От удивления Илья чуть было не поперхнулся очередным куском торта.

— Над колонией, — невозмутимо объяснила мать, — это такое место, где преступники исправляются. Хотя, возможно, я что-то путаю, и это не мы шефствуем над ними, а они над нами. От этой колонии сегодня приезжал представитель, заместитель начальника, очень импозантный мужчина, с усами. Так вот, он выступал на школьной линейке, сказал, что теперь мы будем поддерживать тесные отношения и делиться друг с другом опытом. Я, правда, не очень поняла, каким именно опытом их колония может поделиться с нашей школой. Как ты думаешь?

— Ну а что, — Лунин пожал плечами, — думаю, они знают, как сделать так, чтобы дети не шумели на переменах.

— Не говори ерунды, — мать пренебрежительно махнула рукой, — никто не знает, как сделать, чтобы они не шумели хотя бы на уроках. Они же не будут каждый день демонстрировать показательные выступления.

— У вас еще и выступления были?

— Да, очень интересные. Вышли десять мужчин, а с ними еще один.

— Значит, одиннадцать. — Илья быстро произвел нехитрые вычисления.

— Нет, — покачала головой Ольга Васильевна, — десять и с ними еще один. Эти десять были в шлемах и со щитами, прямо как средневековые рыцари, только мечи им, к сожалению, не дали, вместо этого дубинки были. Они построились в две шеренги, и каждый поднял над головой правую руку с дубинкой. Очень красиво было. Я даже сфотографировала на телефон. Тебе показать?

— Нет, в другой раз, — отказался Илья. Мать обиженно поджала губы.

— Зря, очень эффектная фотография. Потом тот мужчина, который был один, начал выкрикивать команды. Но это мне не очень понравилось, у него был голос такой, грубый, неприятный, могли бы эту роль дать другому человеку. Так вот, он этим своим грубым голосом как крикнет: «Палкой сверху, бей!» И тут же все разом шаг вперед сделали и дубинками махнули. Потом он опять крикнул, они вновь махнули. И так несколько раз. Знаешь, так они решительно все делали, и лица при этом у всех такие решительные в один миг стали.

— Решительные — это как? — уточнил Илья.

— Решительные — это когда они для себя уже все решили, — неожиданно серьезно ответила Ольга Васильевна. — Решили, что им надо всем так идти и палкой этой бить сверху. А если у них кто-то на пути окажется, я, например, то они все равно будут идти и бить.

— Господи, мама, — вздохнул не ожидавший такого поворота в разговоре Лунин, — надеюсь, ты не собираешься становиться ни у кого на пути.

— Я не собираюсь ни у кого на пути становиться, — Ольга Васильевна укоризненно взглянула на сына, — но я боюсь, вдруг они решат пойти там, где я уже стою, а я не успею отойти в сторону.

— Мама! — с отчаянием простонал Илья. — Откуда только в твою голову приходят такие мысли?

— Сынок, я же говорила тебе, мысли не могут приходить в голову. Они из нее должны выходить. Если, конечно, это твои собственные мысли.

Лунин покачал головой, из которой в это самое время изо всех сил начала исходить мысль о том, что визит к матери чересчур затянулся.

— Я, наверное, поеду, — Илья решительно отодвинул от себя тарелку, — мне еще с Рокси гулять надо, а то, говорят, к вечеру дождь будет.

Выйдя во двор, Илья подошел к машине и обернулся. Найдя глазами окно матери, он помахал рукой и уловил в ответ едва заметное движение тонкой руки в окне девятого этажа.

«Вот и лето прошло», — жизнерадостно грянуло откуда-то с противоположной стороны двора. Обернувшись вновь, теперь в другую сторону, Лунин увидел, как в доме напротив, на балконе второго этажа, крепкий мужчина лет пятидесяти размеренно поднимает на бицепс массивную, увешанную дисками штангу. «Только, только, только этого мало!» — раз за разом настаивала Ротару, и мужчина с покрасневшим от напряжения лицом и вздувшимися на шее и руках венами послушно выполнял еще повтор, а затем еще и еще. Илья представил себя, стоящего посреди тренажерного зала. Мощного, с такими же вздувшимися венами и огромными буграми мышц. Со штангой, послушно взмывающей вверх, а затем плавно опускающейся вниз. С гигантским, во всю стену, зеркалом, в котором отражается атлетичная и в то же время стройная фигура. Его фигура.

Надо купить себе спортивный костюм, подумал Илья, садясь в машину. Только не сегодня. Как ни крути, из двух бутылок вина он выпил почти полторы, так что сейчас не самое подходящее время разъезжать по торговым центрам. Пора домой. Уж до дома он точно доберется без проблем, благо живут они с матерью всего в пяти минутах ходьбы друг от друга. Ходьбы! Интересно, за сколько получится добраться на машине? Заведя двигатель, Илья взглянул на часы и засек время. Две минуты спустя он уже заходил в подъезд своего дома, а еще через десять минут вновь вышел, уже успев сменить форму сотрудника следственного комитета на самые обыкновенные джинсы и легкую ветровку. Компанию Лунину, как и всегда во время его ежевечерних прогулок, составляла Рокси. Нагулявшись вволю, Илья вместе с болонкой уже направлялся обратно к подъезду, когда телефонный звонок оторвал Лунина от приятных воспоминаний о белозубой улыбке и необыкновенно милых ямочках на щеках случайно встреченной им на прогулке девушки.

— Лунин, ты как там, бодр и весел? — Голос Зубарева звучал чересчур жизнерадостно для вечера четверга.

— Что-то случилось? — Правая рука Лунина машинально коснулась кармана джинсов, в который он зачем-то переложил брелок от машины.

— Что-то, — хмыкнул Вадим, — можно, конечно, сказать и так. Но, по-моему, это не «что-то», это нечто. Я так думаю, тебе на это нечто даже стоит взглянуть.

— Что, прямо сейчас? До утра это никак не потерпит? — Тащиться куда-либо на ночь глядя, да еще в то самое время, когда кровь усиленно разгоняет накопившийся в желудке алкоголь по организму, совсем не хотелось.

— «Это», может быть, и потерпит, — даже не видя лица оперативника, Илья отчетливо представлял, как тот ухмыляется, — а вот следственной группе работать надо. Так что к утру здесь ничего интересного не останется.

— Ладно, давай адрес, — согласился Лунин, снимая «хайландер» с сигнализации.

Выслушав Зубарева, Илья некоторое время стоял молча, уставившись в черноту асфальта у себя под ногами.

— Так ты приедешь? — вывел его из задумчивости голос оперативника.

— Да, скоро буду. — Илья распахнул дверь автомобиля и коротко скомандовал болонке. — Едем!

Ехать было недалеко. Уже через пятнадцать минут Лунин въезжал в распахнутые настежь железные ворота, открывавшие доступ к вот уже не один год как заброшенной строительной площадке. Шесть или семь лет назад, сам Илья уже точно не помнил, на этом месте должен был появиться новый городской микрорайон, состоящий преимущественно из зданий малой этажности, а также нескольких таунхаусов. Поначалу строительство шло достаточно бойко, в первый же год, еще в мае, застройщик залил фундаменты будущих построек, уже к августу появились стены, межэтажные перекрытия, а в сентябре на четырех из восемнадцати строящихся домов уже вовсю монтировали стропильные системы. Холода, пришедшие в город на месяц раньше обычного, заставили свернуть работы уже в октябре. Что произошло потом, не знал никто. Генеральный директор, а по совместительству и владелец строительной компании, улетел встречать очередной, обещающий быть весьма успешным, новый год на Гоа, однако 11 января, вопреки ожиданиям сотрудников и партнеров, в Среднегорск он не вернулся. Все попытки связаться с пропавшим предпринимателем также оказались безуспешны. Еще более безуспешными остались попытки найти деньги, необходимые для продолжения строительства. Счета строительной организации, к удивлению оплативших полную стоимость жилья покупателей и вскоре появившихся в офисе компании следователей, оказались поразительно безденежны. Два счета были пусты полностью, а на третьем оставалась сумма, способная вызвать лишь недоумение у всех, кто смотрел на банковскую выписку. Тринадцать рублей, тринадцать копеек. Окончательно убедившись, что деньги были переведены удаленно, при помощи флешки с цифровой подписью директора, арестованного впопыхах главного бухгалтера через пару месяцев отпустили, а фирма перешла под контроль внешнего управляющего. Что происходило потом, Лунин не знал, но, судя по тому, что вот уже несколько лет на строительной площадке царили тишина и запустение, не происходило ровным счетом ничего. Кроме всего прочего, заброшенная строительная площадка была примечательна тем, что всего год назад, точно так же вечером, Лунин уже приезжал сюда. Только тогда вечер был холодным, ветреным и дождливым. Теперь же бетонные скелеты недостроенных зданий освещали мягкие розовые лучи закатного солнца. Во всем остальном за прошедший год ничего не изменилось. Все те же, разной степени готовности бетонные каркасы, разбросанные на территории в несколько гектаров и окруженные покосившимся забором из бетонных плит, все тот же разросшийся за лето бурьян между этими постройками, все тот же неподвижно застывший, словно памятник первостроителям города, башенный кран. Даже повод, по которому Лунин приехал на это, отнюдь не самое живописное, место был тот же, что и год назад.

Илья остановился на выложенной бетонными плитами площадке, на которой уже стояли несколько автомобилей, украшенные характерными надписями и полосами, позволяющими идентифицировать их принадлежность к тем или иным ведомствам. Полиция, следственный комитет, скорая помощь, еще полиция. Группа мужчин, часть из которых была в форме, другая же часть в гражданской одежде, курила, с интересом поглядывая на вновь подъехавшую машину. Лунин прекрасно знал большинство людей, выпускавших в воздух табачный дым с таким сосредоточенным видом, словно глубина их затяжек и размеров устремлявшихся к небу серых колец могла повлиять на скорость раскрытия дела, ну или хотя бы просто на то, чтобы дело было раскрыто.

Как только Илья, приказав Рокси оставаться на месте, выбрался из машины, от толпы курильщиков отделилась высокая фигура Зубарева.

— Лунин, а ты тут каким макаром?

Очевидно, по мнению майора, его громогласное любопытство должно было отвести от него все возможные подозрения в том, что это он вызвал на место преступления человека, никакого официального отношения к расследованию не имеющего, хотя, на взгляд Ильи, столь показательно изумляться Зубареву совсем не стоило.

— Где тело, Вадик?

Прищурившись, Илья вгляделся в сторону башенного крана. Массивный крюк висел абсолютно неподвижно, четко выделяясь на фоне золотисто-оранжевого предзакатного неба.

— Что ты там пытаешься разглядеть? — Вадим с усмешкой проследил за взглядом приятеля. — Нет там ничего интересного. На этот раз все внизу. Пойдем покажу.

— Веди.

Илья хорошо помнил, как прошлой осенью из-за непрекращающихся порывов ветра крюк башенного крана раскачивался из стороны в сторону, а вместе с ним на ветру раскачивалась и голова убитой женщины, чье тело лежало в огромном, залитом грязной дождевой водой котловане. Тогда, спускаясь вниз по скользкой, расползающейся под ногами грязи, Илья чуть не напоролся на торчащую из бетонного основания арматуру. Год спустя ржавые штыри никуда не исчезли, они по-прежнему тут и там уродливо выползали из серой бетонной плиты, но сейчас при свете солнца большой опасности для Лунина они не представляли.

— Тебе повезло, — оглянулся идущий первым Вадим, — вначале не разобрались, что к чему, прислали дежурную группу из района, а потом они поняли, что дело темное, стали звонить руководству. В итоге от областного УВД меня послали, а от вашей конторы вроде как Изотов подъехать должен, только его что-то найти никак не могут. Вот я и подумал, позвоню-ка я другу Илюшке, пусть он на это безобразие посмотрит. Может, чего у него в голове торкнет?

— Что у меня должно торкнуть? — Илья осторожно спустился по узкой тропинке на самое дно котлована, посреди которого копошились несколько человек, закрывая своими спинами от Лунина то, ради чего он здесь, собственно, оказался.

— Мало ли, — Вадим пожал плечами, — ты ведь тогда вел это дело.

— Я тогда вел другое дело, — резко, чуть более резко, чем хотелось самому, отозвался Лунин.

Обернувшись на приятеля, Вадим лишь удивленно хмыкнул и промолчал. Сделав еще несколько шагов, они почти вплотную приблизились к работающим на дне котлована людям.

— Господа эксперты, — вновь нарочито громко рявкнул оперативник, — разрешите следователю взглянуть на жертву насилия.

Трое мужчин одновременно обернулись на Зубарева и Лунина. Поправив сползшие на кончик мясистого носа очки, один из них удивленно спросил:

— О, Лунин, разве тебя на это дело поставили?

— Временно, — коротко ответил Илья, опускаясь на корточки рядом с лежащим на бетонной плите женским телом.

Женщина была совсем другая, нисколько не похожая на ту, которую Лунин видел на этом же месте два года назад. Вместо черной юбки, из-под которой виднелись длинные стройные ноги, заканчивающиеся черными туфлями с острыми, словно куски арматуры, каблуками, на новой жертве были кроссовки и темные мешковатые джинсы. Серая футболка немного задралась и была видна узкая полоска живота — бледная кожа, обтягивающая расползшийся по бокам мешок жира. У убитой были явные проблемы с лишним весом, подумал Илья. Хотя, кто знает, может, лишний вес у нее был, а проблем с ним никаких и не было. Не все же стоят голышом перед зеркалом, разглядывая свои чрезмерно округлившиеся телеса.

Никакой куртки или плаща на этот раз на жертве не было, в такую погоду это выглядело бы странно, соответственно, не было и капюшона, закрывающего голову жертвы преступления. Точнее, то место, где эта голова должна находиться. Ибо, как и год назад, головы у убитой женщины не было. Вернее, она была, но находилась примерно в метре от окровавленного обрубка, который когда-то, судя по всему совсем недавно, был женской шеей. Несмотря на то что ушедшее только вчера лето выдалось достаточно жарким, загаром лицо убитой покрыться так и не успело, а теперь, абсолютно обескровленное, оно белым пятном таращилось прямо на Лунина.

— В этот раз он поленился на кран забираться, — прокомментировал Зубарев, как и Илья разглядывавший голову, насаженную на торчащий из бетонного фундамента прут арматуры, — зато и нам не придется.

— Да уж, редкостное везение.

Илья перебрался ближе к голове убитой. Ее серые, водянистые глаза были широко распахнуты, а на лице застыла гримаса ужаса, в последний миг жизни окончательно изуродовавшая и без того не самые привлекательные черты.

— Во рту у нее смотрели? — Илья обернулся к стоящим в паре метров от него криминалистам.

— Нет, — отрицательно покачал головой один из них, — сказали ничего не трогать до приезда следователя из областного.

— Посмотри, — попросил Лунин.

— Так ведь вроде сказали, Изотов приехать должен. — Мужчина подошел ближе и неуверенно взглянул на Лунина.

— Посмотри! — более настойчиво повторил просьбу Лунин, заметивший на краю котлована приземистую фигуру в синей форме сотрудника следственного комитета.

— Ну хорошо, — пожал плечами криминалист и кивнул напарнику: — Олежка, сделай пару кадров.

— Нет там ничего, — предсказал Зубарев. — Ты что, не видишь, сережки на месте.

И действительно, в ушах убитой женщины переливались длинные серьги — весело бликующие разноцветьем стекла гроздья винограда, — продающаяся на каждом углу недорогая бижутерия.

Рука в латексной перчатке бесцеремонно коснулась бледного лица, оттянула вниз нижнюю челюсть, затем в рот убитой проникли средний и указательный пальцы.

— Интересненько, — воскликнул эксперт, медленно вытягивая пальцы изо рта жертвы, — колечко, да еще с камушком. Олежка, сделай кадр!

— Так, а что здесь у нас творится? — послышался резкий недовольный фальцет. — Я же сказал, до моего приезда ничего не трогать. Уж замуж невтерпеж?

— Это я, — Лунин хотел было добавить «дал распоряжение», но под пристальным, неприязненным взглядом полковника так и не произнес фразу до конца.

— Я вижу, Лунин, что это ты, — Изотов мрачно кивнул лысым черепом, — тебя вообще трудно не заметить. Понять трудно.

— Что понять? — машинально уточнил Илья, краем глаза заметив, как Вадим, сунув руки в карманы и ссутулившись, пытается затеряться за спинами экспертов.

— Как ты здесь оказался, — рявкнул полковник, — может, объяснишь? Или, — Изотов обернулся и быстро нашел взглядом оперативника, — мне это у твоего друга Зубарева спросить надо?

— Что сразу Зубарев? — возмутился майор. — Я, между прочим, вообще не по вашему ведомству. Приехал следователь, я ему показал место преступления. Кто знает, может, вы где в сауне забухали, а Лунин вас подменяет.

О том, что страдавший хроническим панкреатитом Изотов уже много лет не употреблял алкоголь, было хорошо известно всем присутствующим.

— А ты, Лунин, тоже думал, что я забухал в сауне? — На лице полковника появилась ласковая, не предвещавшая Илье ничего хорошего, улыбка. — Может даже, я не с друзьями бухал, а с девочками? Как ты думаешь?

— Я думаю, вам надо осмотреть место преступления, а то она уже заждалась.

— Место — это оно, — наставительно поправил его Изотов.

— Место — это оно, — согласился Лунин и ткнул пальцем в сторону уставившейся на спорящих головы, — а вот это — она.

Воспользовавшись секундным замешательством полковника, Илья быстро зашагал к краю котлована. Позади него слышались возмущенные голоса препирающихся между собой людей, но содержание спора Лунина уже не интересовало. Несколько минут назад, в тот самый миг, когда он увидел отрубленную женскую голову с вытаращенными глазами и искаженным от ужаса лицом, где-то в глубинах его сознания родилась маленькая и простая до невозможности мысль. Вернее сказать, не мысль — мыслишка. Слишком уж она была мала и примитивна. Этакая инфузория-туфелька. Правда, сейчас эта туфелька стремительно разрасталась в размерах и с каждым шагом, отдаляющим Лунина от мертвого тела, все более ощутимо постукивала каблуком по темечку.

Шаг. Тук. Шаг. Тук. Левой. Тук. Правой. Опять тук. Лунин остановился и провел пятерней по волосам, поправляя прическу и одновременно пытаясь убедиться, что на голове у него еще не выросла ощутимых размеров шишка. Шишки не было. Было ощущение, что история, которая, по мнению всех без исключения коллег Ильи, удачно разрешилась еще двенадцать месяцев назад, на самом деле не только не закончилась, но и с упорством раз за разом возвращающейся к земле кометы заходит на очередной круг, а раз так, то на второй круг стоило отправиться и самому Лунину. Мысль эта, конечно же, гениальностью не блистала. Говоря по правде, идея вообще была так себе, в ней даже отчетливо просматривался некоторый примитивизм, недостойный следователя по особо важным делам, а уж тем более следователя по особо важным делам в звании подполковника. В качестве оправдания можно было привести лишь один довод — в звании подполковника Илья Лунин пребывал слишком незначительный период времени, а посему еще мог себе позволить (конечно же, втайне от руководства) совершить какую-нибудь глупость, обычно свойственную лишь капитанам или, в крайнем случае, майорам. Помайорить, как это называл Зубарев.

Ну а что, почему бы и нет? Год назад, когда для всех, включая Хованского, стало очевидно, что серия жестоких убийств молодых женщин, как под копирку, повторяет сцены из книг Ивана Короленко, известного, можно даже сказать, знаменитого писателя, уединенно живущего в небольшом городке в четырехстах километрах от Среднегорска, именно он, Илья Лунин, сделал правильный ход. Он поехал в Засольск и провел несколько вечеров, общаясь со знаменитостью. Результатом этих бесед, непонятных, пропитанных ароматом абсента и странного, сладковатого запаха, вырывающегося из кальянной трубки, стало раскрытие потрясших всю область преступлений и поимка преступника. Во всяком случае, так считал полковник Хованский, вскоре, неожиданно для всех, получивший звание генерал-майора юстиции. Что считал сам Лунин, не знал никто, поскольку Илья, не отличавшийся многословностью, как обычно, предпочитал держать свои мысли при себе. Впрочем, в тот раз он немного отступил от собственных правил и изложил некоторые свои соображения на бумаге, после чего, размашисто дописав заголовок: «Докладная», передал эту бумагу секретарю Хованского для дальнейшего вручения руководству. Но руководство старания Лунина не оценило, и докладная осталась без ответа, а напоминать о ней он так больше и не решился. Но вот теперь, похоже, время настало. Время действовать. Время вновь посетить маленький городок на севере области. Интересно, там еще снег не выпал?

Вернувшись домой, Илья не стал ужинать, ограничившись одним только чаем с куском пирога, который ему мать почти насильно сунула в руки, когда он уже входил в лифт. Закончив с чаепитием, он почти сразу лег спать. Засыпая, а быть может уже заснув, Лунин увидел перед собой лицо случайно встреченной им на прогулке девушки. Незнакомка с любопытством рассматривала Илью и чему-то, неизвестно чему, загадочно улыбалась. Быть может, она улыбается именно мне, подумал Лунин и попытался сделать шаг вперед, чтобы оказаться еще ближе к улыбающейся красавице, но, как это часто с ним бывало, он в очередной раз все перепутал и непонятно зачем отступил на шаг назад, а потом еще на один. Теперь он видел не только лицо девушки с очаровательными ямочками на щеках, но и ее голову, шею, плечи. Беззвучно охнув от восхищения, Лунин уставился на обнаженную женскую грудь незнакомки, но что-то заставило его вновь переместить взгляд на шею незнакомки. На безупречно белой коже чуть ниже подбородка вдруг появилась тонкая красная полоса, словно кто-то невидимый натянул слишком тугую нить, через мгновение нить стала толще, она глубже врезалась в кожу, а еще через мгновение из-под нее тут и там начали проступать первые капельки крови. Илье показалось, что он слышит испуганный женский крик, но он не мог пошевелиться, как и не мог отвести взгляд от стремительно увеличивающейся красной полосы. Полосы крови, которая уже не стекала каплями, а лилась непрекращающимся алым потоком, стекая вниз на грудь, спину и плечи. Неожиданно кровь ударила из раны с такой силой, что несколько капель попали Лунину на лицо. На мгновение Илья зажмурился, а когда открыл глаза, вновь увидел перед собой голову девушки. Незнакомка уже не улыбалась, лицо ее было искажено гримасой ужаса и отчаяния, а в обращенных на Лунина глазах застыл последний, так и не заданный вслух вопрос. Почему?

Илья моргнул, пытаясь прогнать наваждение, но картина перед его глазами и не думала меняться. Девушка по-прежнему со страхом смотрела на Илью, а голова ее медленно покачивалась из стороны в сторону. Почему она это делала, было непонятно, ведь никакого ветра не было, во всяком случае, Лунин его не ощущал. Не видел он и никакой нити, на которой могла бы держаться отрезанная женская голова, но тем не менее голова эта парила в воздухе, отделенная от всего остального, замершего неподвижно тела, а из обрезка шеи все еще сочились остатки крови.

Илья вновь изумленно моргнул, и в это же мгновение побелевшие губы вдруг шевельнулись. «Почему?» — послышался тихий шепот. «Почему?» — в одно мгновение шепот перешел в дикий, невыносимый вопль.

— Почему? — пробормотал Илья, переворачиваясь на другой бок и повыше натягивая одеяло. — А вот потому!

Через мгновение он уже вновь уснул, и больше в ту ночь Илье Лунину ничего не снилось.

* * *

Пятница, точнее ее официальная рабочая часть, пролетела довольно быстро. Первую половину дня Лунин провел, систематизируя информацию, полученную от обитателей имения Фильченко. Больших успехов на этом поприще Илья не достиг, хотя и исчертил несколько листов бумаги таблицами и замысловатыми блок-схемами, стрелочки в которых, исходящие из одних кружочков и упирающиеся в другие, означали подозрения и обвинения, которыми близкие к покойному вице-губернатору люди щедро одаривали друг друга. Стрелочек было много, как правило, если из одного кружочка выходила одна или две стрелочки, то столько же в него и упиралось. Единственным обособленным пятном на общем фоне смотрелся круг, в центре которого красовалась заглавная буква «Е». Под этим нехитрым шифром скрывался младший сын Игоря Владимировича. Егор ухитрился не только сам не предъявить ни к кому претензий, но и не получить их в свой адрес, что было не менее удивительно, а уж на общем фоне и вовсе выглядело весьма вызывающе, и Лунину совсем не нравилось.

— Вот негодник. — Илья раздраженно щелкнул пальцем по букве «Е», думая о том, что в данных обстоятельствах человек, которого никто не подозревает, да и сам не пытающийся подозревать других, выглядит крайне подозрительно.

Сытно отобедав в ближайшей столовой, частым посетителем которой Лунин стал после разрыва отношений со Светочкой, Илья в свой кабинет не вернулся. Вместо этого он решил посетить экспертно-криминалистическую лабораторию и лично переговорить со специалистом, снимавшим отпечатки на месте убийства Фильченко. С Михаилом Петровичем Карпольцевым Илья был знаком уже давно, не один раз они выезжали вместе на место преступления, но все это никак не отменяло того обстоятельства, что эксперта Лунин побаивался, или, как он сам для себя формулировал, относился с глубочайшим уважением. Сколько в точности лет было Михаилу Петровичу, за исключением гордо хранивших молчание кадровиков, не знал никто, но Илье казалось, что они с Карпольцевым в некоторой степени ровесники. Обоим было примерно по сорок. Вот только у одного из них эти сорок отмерялись от первого крика, которым маленькое краснолицее существо оповестило о своем появлении на свет, а у второго — с момента поступления на работу в криминалистическую лабораторию. По мнению большинства коллег по «ЭКЦ» — «Экспертно-криминалистическому центру», а именно так звучно именовалась теперь организация, занимающая небольшое, старой постройки здание, расположенное на окраине Среднегорска, Михаилу Петровичу давно было пора на пенсию. С этим мнением были согласны почти все молодые следователи и оперативники, которым периодически приходилось иметь дело с Карпольцевым, а значит, выслушивать его пространные рассуждения о том, что раньше следователи были помозговитее, опера пошустрее, а в судах на трех жуликов в мантиях приходился хотя бы один порядочный. Новому поколению, а новым Михаил Петрович полагал все, что младше его лет на десять — пятнадцать, у заслуженного криминалиста находилось, как правило, одно из двух определений. Пообщавшись с очередным получателем результатов криминалистической экспертизы и выпроводив того за дверь, Карпольцев проводил рукой по растрескавшемуся дерматину и выносил вердикт: «Тупой». Иногда, с грустью покачав головой и уставившись в закрытую дверь, эксперт изрекал: «Жадный». В исключительных случаях Михаил Петрович недоуменно бормотал: «Тупой… и жадный», после чего обычно позволял себе выпить рюмочку припрятанного для таких неприятных дней армянского коньяка. Свое мнение о Лунине Карпольцев составил уже давно, и Илье оно было хорошо известно. Более того, ветеран криминалистической экспертизы имел дурную привычку о нем от случая к случаю напоминать, причем с годами случаи эти случались все чаще. Слабым утешением для Ильи могло служить лишь одно обстоятельство — старик все же признавал, что Лунин не жадный.

Еще одним, более весомым плюсом в пользу желания Лунина пообщаться со сварливым стариком было то, что Карпольцев был, без сомнения, не только самым опытным, но и самым лучшим экспертом-криминалистом во всей области, обладавшим, несмотря на годы, цепкой, буквально фотографической памятью и въедливым, как выразился кто-то из его коллег — перфекционистским, отношением к работе. Надежды на то, что эта въедливость хоть чем-то поможет, было немного, но надежды на что-либо другое у Ильи не было вовсе. Обстоятельно подготовившись к визиту, Лунин поднялся на второй этаж старого особняка, повернув направо, прошел до конца по узкому коридору, в котором кто-то, отличающийся особой экономностью, а быть может, предприимчивостью, выкрутил две из трех лампочек, уныло свисающих с потолка еще две недели назад, во время прошлого посещения Луниным криминалистического центра. Последняя по коридору дверь — железная, с глазком, покрытая облезающей тут и там серой краской, — была, как и весь особняк, пережитком прошлого и явно нуждалась в замене на что-то более современное и не столь уныло выглядевшее. Поскольку в замене на более современное нуждалось все здание, заменой облезлой двери, угрожающе поскрипывающей лестницы, а уж тем более вопросом исчезновения лампочек в коридоре никто не заморачивался. Распоряжение о сносе было уже готово и ожидало того момента, когда на нем наконец проставят дату и подпись, но сделать это можно было лишь после того, как сотрудники ЭКЦ переедут в новое здание, ввод которого в эксплуатацию ожидался со дня на день.

Звонка на двери не было. Трижды стукнув костяшками пальцев по стальному листу, Илья выставил перед собой пакет с логотипом ближайшего супермаркета и замер в томительном ожидании. Спустя минуту в дверном глазке мелькнула тень, а затем послышался щелчок открываемого замка. Лунин перехватил пакет поудобнее и, как только дверь приоткрылась достаточно широко, выставил руки вперед и, придав голосу максимально просительные интонации, произнес:

— Михаил Петрович, я к вам.

— Лунин, — Карпольцев жалостливо взглянул на следователя, а затем быстро выхватил у него из рук пакет, — я уже десять лет как работаю в этом кабинете один, так что если ты долбишь кулаком в эту дверь, то говорить о том, что пришел именно ко мне, вовсе не обязательно. Мне кажется, это очевидно любому человеку с мало-мальскими зачатками интеллекта. Если, конечно, они у него есть.

Жалость во взгляде криминалиста уступила место сомнению, затем в нем промелькнула заинтересованность, но лишь потому, что взгляд этот сосредоточился уже не на Лунине, а на содержимом оказавшегося в руках Карпольцева пакета.

— Коньяк… Армянский… Пять звездочек… Ноль семь…

После каждого слова или короткого словосочетания, характеризующего принесенное посетителем подношение, Михаил Петрович делал долгую, вполне театральную паузу, что давно не бывшему в театре Лунину нравилось не очень. Что Илье нравилось, так это то, что после каждой паузы голос Карпольцева звучал если не дружелюбнее, то, во всяком случае, снисходительнее.

— Ну, заходи, раз пришел! — Последняя фраза прозвучала почти приветливо.

Оказавшись в кабинете криминалиста, Илья сразу заметил орла, распростершего крылья над верхней полкой стеллажа, заваленного переданными на экспертизу вещественными доказательствами. Орел снисходительно посматривал на Лунина с высоты занимаемого положения и всем своим видом давал понять, что менять его отнюдь не намерен.

— Итак, Лунин, чем обязан? — Карпольцев спрятал пакет с коньяком куда-то под стол, и снисходительность в его голосе тут же исчезла. — Только не говорите мне, что я должен повторно снять отпечатки с вашего пернатого друга.

— Он не мой, — попытался защититься Илья.

— А мне все равно, немой он или говорящий, — раздраженно перебил его Михаил Петрович. — Лунин, ты же вроде как следователь!

— Следователь, — на всякий случай подтвердил Лунин.

— И образование у тебя, наверное, даже имеется, небось, по профилю.

— Юридическая академия, — Илья невольно расплылся в улыбке, как это всегда с ним бывало, когда речь заходила о годах его студенчества, — давно это, правда, было.

— Академия! Давно! — каркнул в ответ Карпольцев, ставший вдруг похожим на огромного старого ворона. Худой, сутулый, с кустистыми седыми бровями, он сердито посмотрел на Илью черными злыми глазами, отчего Лунину вдруг сделалось крайне неуютно. — А вот скажите мне, Лунин, вы, когда учились, занятия по криминалистике из лени прогуливали или из каких-то идейных соображений?

— Я не прогуливал, — растерянно пробормотал Илья, — почти не прогуливал.

— Лунин, не врите. Вашему простодушному лицу ложь не подходит ни интеллектуально, ни эстетически. Если бы вы посещали занятия, то знали бы тогда, как именно снимаются отпечатки с поверхностей, а также то, что сделать это повторно невозможно в принципе.

— Михаил Петрович, я знал, — Лунин почувствовал, что во рту у него пересохло, но попросить у Карпольцева воды не решился, — то есть, я хотел сказать, что я знаю, как снимаются отпечатки, но я надеялся…

— На что же вы надеялись, молодой человек, — ехидно перебил его криминалист, — что специально для вас будет сделано исключение или, быть может, что я быстренько изобрету новый способ. Скажу, так сказать, новое слово в современной дактилоскопии? Так вам тогда не ко мне надо было, а в церковь. Помолились бы, свечку Николаю-угоднику поставили. Глядишь, он бы вам и угодил. А что? Коли уж на иконах слезки проступают, почему бы вдруг на вашем орле новым отпечаткам не проявиться?

О том, что Карпольцев был убежденным атеистом и даже в некоторой степени богоборцем, был наслышан весь состав следственного управления. Знал Лунин еще и то, что за свои неудержимые и иной раз привлекающие излишнее внимание высказывания Михаил Петрович уже дважды получал официальные предупреждения о том, что оскорбление чувств верующих категорически недопустимо. Ознакомившись с документом, эксперт всякий раз хмурил кустистые брови и недоуменно озирался по сторонам, пренебрежительно скользя взглядом по портретам руководителей на одной стене и иконе Георгия Победоносца на другой, после чего недоуменно вопрошал:

— И где здесь вы видите верующих? Где вообще вы их видите?

В ответ, зная, что вступать в никогда быстро не заканчивающиеся дискуссии с Карпольцевым крайне утомительно, руководство молча указывало Михаилу Петровичу на дверь. В ответ на это эксперт закатывал глаза под потолок и, уже направляясь к выходу из начальственного кабинета, бросал последний аргумент в так и не начавшемся споре:

— И знаете, если уж кто-то во что-то и в самом деле так верует, хотелось бы получить хоть одно вещественное доказательство существования этого самого «чего-то». Мне бы его на денек в лабораторию, глядишь, я бы тогда и покаялся, — после чего покидал начальственный кабинет, гордо хлопнув дверью.

Но сейчас Лунин сам находился в кабинете Карпольцева, и никакого начальства поблизости не было, а посему в выражениях Михаил Петрович мог не сдерживаться.

— Так что, Лунин, вознесешь молитву Боженьке? Если надо, могу тебе образок поставить, чтоб было перед чем коленки преклонить. У меня есть тут парочка. Краденых.

— Михаил Петрович, — собрался с духом Илья, — я все надеялся…

— Надеялся он, — презрительно фыркнул Карпольцев. — На что?

— Уже ни на что, — поник Лунин.

Сидящий напротив него ворон вновь презрительно каркнул что-то неразборчивое.

— Я предполагаю, что эта фигурка — последнее, что держал в руках потерпевший. Точнее, это то, что он держал в руках во время убийства. Во время его убийства, — от волнения Илья начал путаться в словах, — во время того, как его убили.

— С учетом того, что орел валялся на полу рядом с телом, ваше умозаключение не лишено оснований, — неожиданно миролюбиво согласился Карпольцев, — но это все равно ничего не меняет. Повторно снять отпечатки с предмета нельзя.

— Да я и не собирался ничего снимать! С чего вы взяли? — нашелся наконец Лунин. — Мне нужно только, чтобы вы как следует посмотрели те отпечатки, что уже с этого орла сняли.

— И все? — недоверчиво переспросил Карпольцев. — А чего ж тогда этот ваш, Зубарев, мне этого орла притащил?

— На всякий случай, — смутился Илья, — чтобы не перепутать, о чем идет речь.

— Ой ли, — усмехнулся эксперт, выдвигая один из металлических ящиков, в которых хранились результаты экспертиз. — Что я вам могу сказать, кроме убитого и вашего приятеля, к орлу никто не прикасался. Причем Зубарев брал орла за кончики крыльев, а наша жертва держала за постамент.

— А как именно держала, можно точнее?

— Запросто. Смотрите, как все хорошо видно, — на губах Карпольцева появилась улыбка хищника, заметившего спрятавшуюся в траве добычу, — мизинчик, безымянный, над ним средний, потом указательный. Все в ряд, дружненько!

— А большой?

— Вот и большой, — кивнул эксперт, — чуть повыше. Отпечаток неполный, только боковая поверхность. Но так и должно быть. Если вы зажмете в руке палку или, к примеру, трубу, то именно так отпечатки и будут выглядеть.

— То есть Фильченко держал орла именно как трубу? — уточнил Илья.

— Или как факел, — пожал плечами Карпольцев.

— Нет, — Лунин покачал головой, — факелом воспользовался кто-то другой.

Вернувшись в управление, Лунин уже почти дошел до двери своего кабинета, когда вдруг остановился на месте и, развернувшись на сто восемьдесят градусов, двинулся в обратном направлении. Миновав три кабинета, он без стука распахнул дверь четвертого. Казалось, Изотов ждал его визита. Во всяком случае, он сидел, неприязненно уставившись на дверной проем, подперев голову левой рукой, а правой разглаживая и без того идеально гладкую поверхность лысого черепа.

— Здравствуйте, Виктор Борисович, — привычно проявил вежливость Илья.

— Тебе чего? — не счел нужным ответить взаимностью полковник.

— Я по поводу вчерашнего убийства, того, которое на стройплощадке, — на всякий случай уточнил Лунин. Он ожидал, что Изотов не воспримет его визит с радостью, поэтому не был смущен холодным приемом и, как ни в чем не бывало, прикрыл за собой дверь. — Вам не кажется, что оно фактически копирует преступление, которое произошло на том же месте год назад?

— Тогда, если не ошибаюсь, голова висела на кране, — холодно отозвался Изотов.

— На крюке, — уточнил Илья.

— На крюке, — согласился полковник. — Вот видишь, а говоришь, копирует.

— А еще за это лето произошли два убийства, которые повторяли другие, годичной давности. Причем в той же последовательности.

Усевшись на стул, Илья наклонил голову, пытаясь заглянуть в глаза Изотову. В ответ тот насмешливо прищурился.

— Ты что, Лунин, пытаешься меня загипнотизировать? Напрасно. Я не поддаюсь гипнозу младшим по званию. Тебя эти убийства вообще каким боком касаются? Своей работы мало? Так я могу за тебя Дмитрию Романовичу словечко замолвить, он тебя быстро делами загрузит.

Насмешливое выражение лица полковника сменилось нескрываемым раздражением.

— Только не этими делами, Лунин. Эти дела веду я, и тебе в них соваться незачем.

— Я все же тогда работал по аналогичным преступлениям. — Илья все еще не терял надежду найти с Изотовым общий язык.

— Работал, — согласился полковник, — и даже вроде как раскрыл. Честь тебе за это и хвала. Дай теперь мне возможность в спокойной обстановке раскрыть мое дело. Что ты сопишь, как паровоз под парами, я сказал что-то удивительное?

— Виктор Борисович, — Илья помедлил, как перед прыжком в очень холодную воду, — вы не допускаете возможность того, что год назад настоящий преступник так и не был пойман? Если это так, то тогда это то же самое дело. Мое дело.

— Если это так, — Изотов стремительно наклонился к Илье, так, что их носы почти соприкоснулись, — то год назад, Лунин, ты крупно облажался, а вместе с тобой и все наше управление. Но знаешь, как это ни странно, я думаю, что в тот раз ты все сделал так, как надо.

Полковник помолчал, ожидая ответной реакции Лунина, но дождался лишь ответного молчания.

— Те дела закрыты, Илья. — Голос Изотова зазвучал чуть мягче. — Забудь о них. Я ведь лучше знаком с тем, что мы имеем сейчас. Так вот, скажу тебе как коллеге: по ряду отличительных признаков можно утверждать, что действует другой человек. Я понимаю, есть некая схожесть, но преступник другой. Когда поймаю, я тебя с ним непременно познакомлю.

На губах Виктора Борисовича появилось бледное подобие дружеской улыбки.

— То есть вы полагаете, что действует подражатель?

Улыбка исчезла с лица хозяина кабинета.

— Я много чего полагаю, — хмуро отозвался полковник, — вот только тебя, Лунин, это не касается. Я и так сказал больше, чем следовало. Так что не злоупотребляй моим к тебе расположением, а займись-ка лучше своими делами. У тебя ведь есть дела или мне надо все же поговорить с Хованским?

— С Хованским? — Илья торопливо вскочил на ноги. — Нет, что вы. У меня и так дел по горло. Я пойду, пожалуй, Виктор Борисович.

— Иди, Лунин, иди, — великодушно разрешил Изотов.

После того как массивная фигура Лунина покинула кабинет, полковник протянул руку и поднял трубку внутреннего телефона, намереваясь позвонить начальнику следственного управления генерал-майору Хованскому. Секунду поколебавшись, Изотов вернул трубку на место, решив, что в подобной суетливости никакой нужды нет. Позже Виктор Борисович не один раз пожалел о том, что недооценил Лунина.

Со служебной стоянки белый «хайландер» выехал ровно в одну минуту седьмого. Сорок минут спустя, немного постояв в традиционных пятничных пробках, автомобиль Лунина выбрался на загородную трассу и взял курс на север области. Илья надеялся без особой спешки преодолеть расстояние в четыреста с лишним километров часов за шесть, может быть, даже чуть быстрее и оказаться в Засольске к полуночи. Стоя на одном из светофоров, Лунин успел заглянуть в Интернет и с удовлетворением обнаружил наличие в небольшом городке сразу трех гостиниц. Позвонив в ту из них, которая на фотографиях показалась ему наиболее симпатичной, он заказал одноместный номер. От предложенного люкса, который стоил на полторы тысячи дороже, Илья отказался. Все, что ему требовалось, — это отдельная комната с кроватью, а уже утром он покинет гостиницу, чтобы больше никогда в нее не возвращаться.

В этот раз у Лунина не было с собой ни термоса с кофе, ни бутербродов. Поэтому, заскочив при выезде из города на заправку, оставшуюся часть пути он проделал без остановок и не только уложился в отведенные самому себе сроки, но и сумел добраться до Засольска на сорок минут раньше, чем рассчитывал. Лишь на одном повороте, километрах в двадцати от города, Илья сбросил скорость до минимума и, опустив боковое стекло, пристально вгляделся в темноту. Он не был уверен, что это именно тот поворот. Тот самый, на котором год назад перевозивший задержанного автомобиль на полном ходу вылетел с трассы и скатился в кювет. Что поделать, в Сибири осенью, даже ранней, по утрам часто бывают заморозки, а на асфальте может образовываться наледь. Шедший со слишком большой скоростью автомобиль не удержался на трассе и в конечном итоге перевернулся. Ничего удивительного в этом не было. Как не был удивительным и тот факт, что Олег Смотров, задержанный по подозрению в совершении серии убийств молодых женщин, в результате этой аварии неудачно упал и свернул себе шею. Свернул шею… интересное выражение. Словно человек обхватил сам себя за голову, стиснул покрепче и затем резко повернул. Хотя, может, на самом деле с шеей Смотрова все это проделал кто-то другой?

Вздохнув, Илья нажал кнопку, и стекло плавно заскользило вверх. Вряд ли когда-либо он сумеет узнать правду, а вот достигнуть пункта назначения до половины двенадцатого вполне возможно. Педаль газа коснулась пола, и мотор «хайландера» натужно взревел, придавая тяжелой машине и ее не самому легкому водителю максимально возможное ускорение.

Вплоть до самого начала городской застройки дорога была не освещена. Луч фар на мгновение выхватил из темноты уже знакомую стелу на въезде в город: «ЗАСОЛЬСК — ПРОСТОР ДЛЯ ПОБЕД», затем бетонная конструкция вновь исчезла в ночи.

Илья взглянул на часы. Одиннадцать двадцать две. А ведь для вечера пятницы еще не так уж и поздно, стремительно промелькнула в голове мысль и куда-то исчезла, возможно, отправилась покорять просторы Засольска. Мелодичный женский голос сообщил Лунину, что через триста метров его ожидает поворот направо, затем поведал о том, что до поворота осталось пятьдесят метров. Вы ушли с маршрута, деловито сообщил навигатор и, после некоторого замешательства, добавил, что маршрут перестроен. «Через сто метров развернитесь и следуйте прямо». Но через сто метров Лунин так и не развернулся.

Илья оказался прав. Время действительно не было еще слишком поздним для визитов. Во всяком случае, возле ворот расположенной на окраине Засольска усадьбы Короленко стоял автомобиль с включенными фарами и работающим двигателем. Подъехав поближе, Илья с удивлением распознал в темном силуэте представительский «мерседес». В свою очередь водитель лимузина, повернув голову, внимательно вглядывался в подъехавший кроссовер.

Выйдя из машины, Лунин вобрал полной грудью прохладный, уже пахнущий осенней сыростью ночной воздух. На несколько секунд задержав дыхание, он шумно выдохнул и направился к огромным, высотой под три метра, деревянным воротам. Илья уже протянул руку, чтобы коснуться привинченного к одной из створок массивного бронзового кольца, заменявшего дверной звонок, когда примыкавшая к воротам калитка вдруг распахнулась, и из нее показались две темные фигуры. Увидев Лунина, фигуры замерли. На всякий случай отступив на шаг назад, Илья поздоровался:

— Добрый вечер, Иван Андреевич.

Одна из фигур, пониже ростом, сделала несколько неуверенных шагов вперед, а затем, узнавая, раскинула руки в приветственных объятиях.

— Илья Олегович, милый мой! Вот уж кого не ожидал на ночь глядя увидеть. — Похлопав несколько раз Илью по спине, Короленко отстранился и обернулся к своему спутнику: — Знакомьтесь, отец Сергий, это тот самый следователь Илья Олегович Лунин. Самый умный следователь в нашей области, гроза всей, не побоюсь этого слова, преступности.

— Похвально, — из темноты к Лунину приблизился высокий темноволосый мужчина с аккуратно подстриженной бородкой и на удивление тонкими, изящными бровями, четко выделявшимися на бледном лице, — похвально, что в обществе нашем находятся столь достойные мужи, защищающие нас от сил зла.

Илья никак не мог вспомнить, принято ли при встрече целовать священнику руку, но затем, решив, что даже если и принято, то для сотрудника следственных органов наверняка можно сделать исключение, ограничился коротким кивком.

— Что же, Иван, время позднее, — разочарованно вздохнул отец Сергий, — думаю, тебе с твоим гостем есть о чем побеседовать, ну а мне пора вернуться в обитель. Еще увидимся.

Священник занял место на заднем сиденье лимузина, водитель услужливо захлопнул дверь. Проводив задумчивым взглядом габаритные огни «мерседеса», Короленко покачал головой и повернулся к Лунину.

— Вот ведь как бывает! Умнейший человек отец Сергий, настоятель здешнего монастыря, а погряз в догматах и выбраться из их плена уже не может.

— Так бывает, — кивнул Илья, совершенно не представляя, о чем, собственно, идет речь.

— Вот зашел у нас любопытный разговор о смертных грехах. — Писатель приглашающе махнул рукой, пропуская Лунина во двор. — Думаю, вам по месту работы с ними частенько приходится иметь дело. Во всяком случае, с некоторыми.

— Их, кажется, всего семь, — напряг память Илья.

Библию Лунин начинал читать дважды и оба раза до конца так и не добрался. Первую попытку он предпринял, еще будучи студентом-первокурсником юридического факультета, но тогда он не смог одолеть и трети Ветхого Завета. Вторая же попытка состоялась относительно недавно, в начале весны, когда Лунин лежал в больнице и страдал от переизбытка свободного времени. От первой она отличалась тем, что на сей раз Илья начал чтение сразу с Нового Завета. С трудом осилив Евангелие от Матфея, Лунин решил переключиться на что-нибудь более доступное пониманию и, покопавшись в электронной читалке, остановил свой выбор на одном из романов, повествующих о приключениях голландского профайлера.

— Там все не так просто. — Иван Андреевич запер калитку и быстро догнал неторопливо идущего к дому Илью. — Кое-где семь, в некоторых толкованиях восемь, но вот возьмите, к примеру, самоубийство. Его в этом списке нет, а церковь полагает его одним из тягчайших прегрешений. Удивительно же?

— Никогда об этом не задумывался, — честно признался Илья.

— Вам и ни к чему это.

Вместе с Луниным писатель поднялся по деревянным ступеням на террасу, слабо освещенную несколькими стоящими на столе свечами. Только сейчас, в их неровном свете, Илья смог заметить, насколько сильно постарел Короленко за прошедший год. Он сильно похудел. Тонкая, полупрозрачная кожа обтягивала выпирающие из-под нее кости черепа. Казалось, что, если натянуть ее еще немного сильнее, она непременно порвется. Илья машинально коснулся рукой собственного лица и почувствовал пружинящий под кожей щеки плотный слой жира.

— Вы молоды, полны сил, дышите полной грудью. Вас подобные вопросы и не должны волновать. Но ведь проблема все равно существует. И как решает эту проблему церковь? — Короленко занял одно из стоящих у деревянного стола плетеных кресел, махнув рукой Лунину на другое.

— Как? — на всякий случай поинтересовался Илья.

— Никак, — пренебрежительно махнул рукой Иван Андреевич и придвинул к себе стоящую на столе наполовину полную бутылку с коньяком. — Наша милая всепрощающая церковь провозгласила самоубийство чуть ли не самым тяжким грехом, придумав этому воистину иезуитское обоснование, хотя вы, конечно, знаете, что в нашей державе иезуитов как таковых вовсе не было.

— Да? — удивился Лунин, имевший весьма смутное представление об иезуитах и еще меньшее обо всем остальном, связанном с выбранной Короленко темой.

— Да, — кивнул писатель, разливая коньяк по бокалам, — самоубийство в глазах церкви ужасно тем, что этот самый самоубивец, совершив свое жуткое деяние, не имеет после возможности покаяться. Улавливаете нюанс? То есть ежели ты кого другого удушегубил, а потом перед смертью успел покаяться да грехи замолить, это одно. Это, так сказать, понять можно, поди, сами видели, какие у бандитов раньше похороны были. С попами, с крестами, с бубенцами. А вот ежели человек сам на себя руки наложил, то ему только на бубенцы и можно рассчитывать. Вот вы как полагаете, Илья Олегович, справедлив сей подход?

— Ну, знаете, — чуть не поперхнулся коньяком Лунин.

— Вот и я думаю, что несправедлив, — по-своему истолковал его замешательство Короленко. — Конечно, само по себе самоубийство — это вещь жуткая, запредельная, я бы сказал. Те идиоты, которые это из-за неразделенной любви делают али еще по какой глупости, они, может, и заслуживают, чтобы гореть в геенне огненной, ежели таковая, конечно, существует. Но ведь бывает так, что самоубийство — это жест отчаяния.

— Мне кажется, это всегда жест отчаяния. — Тема разговора уставшему после пятичасового сидения за рулем Лунину казалась довольно странной, но он решил по мере сил поддерживать беседу, надеясь затем перейти к тем вопросам, которые представляли для него больший интерес.

— Отчаяние отчаянию рознь, — возразил Иван Андреевич, — большей частью оно, конечно, от слабости человеческой. Чуть судьба на излом прихватила, проверить решила, так человек сам и готов пополам переломиться, а так нельзя, неправильно это. Недостойно звания человеческого.

Сделав небольшой глоток, Короленко поставил бокал на стол и откинулся на спинку кресла. В темноте его голос показался Лунину особенно пронзительным, казалось, что затронутая тема имеет для писателя какое-то важное значение, но какое именно, пока ему было непонятно.

— Но ведь бывает и так, — продолжил писатель, — что для того, чтобы продолжать жить, человек должен вынести страдания, не важно какие, физические или моральные, которые обычный человек, не слабак, не тряпка, но и не герой, вынести не может. Может быть такое?

Под пристальным взглядом блестящих в темноте глаз Илье ничего не оставалось делать, как утвердительно кивнуть.

— А раз может, — удовлетворенно кивнул ему в ответ Короленко, — не кажется ли вам чрезмерно жестоким, я бы даже сказал, бесчеловечным требовать от простых людей быть героями только ради того, чтобы они заслужили прощение?

— Должен ли быть человечным тот, кто человеком не является? — Слова сорвались с языка Лунина, прежде чем он сам понял смысл заданного им вопроса.

Несколько мгновений Иван Андреевич пристально буравил взглядом Илью, затем вновь потянулся к бокалу с коньяком.

— Я начинаю жалеть, что отец Сергий так рано уехал. Он определенно оценил бы простоту и вместе с тем изящество вашей формулировки.

Илья смущенно заерзал в кресле и, наконец, не утерпел:

— Иван Андреевич, а ведь я к вам по делу приехал.

— Неужели? — притворно удивился Короленко. — Хотя, чего ж там. Кто потащится в такую даль, чтобы просто так навестить старого больного старика?

— Что с вами, Иван Андреевич? Если честно, вы сильно изменились.

— И не сказать, что помолодел, — усмехнулся писатель, — не берите в голову. Так, вылезли всякие болячки, но, думаю, некоторое время еще поживу.

— А почему вы один? Где ваши франкоговорящие овчарки? Да и Фадея я что-то не вижу.

— Фадея я спать отправил, чтобы под ногами не мешался. Он ведь нехристь у меня. В детстве не окрестили, а как вырос, так и сам не захотел. Отец Сергий уж и так его склонял, и этак, да все равно ничего не вышло. Так что я теперь стараюсь, чтоб они меньше друг друга видели.

— А собаки, они тоже с отцом Сергием не сошлись характерами? — беззаботно улыбнулся Илья и тут же увидел, как помрачнел Короленко.

— Нет больше моих девочек. Отравили, уж год как почти, в декабре прошлом.

— Вот это да, — растерялся Лунин. — Как же так вышло?..

— Сам не пойму, такие умные собаки были, не каждому человеку столько ума дано бывает, — Иван Андреевич оценивающе взглянул на Лунина и, придя к какому-то, очевидно неутешительному, выводу, с грустью покачал головой, — да, не каждому. Они ведь от посторонних ничего не принимали. Я и Фадей, других они вовсе не признавали. А тут утром просыпаюсь, слышу, во дворе вой стоит. Ну чисто волк дикий воет. Я карабин схватил, на крыльцо выскакиваю и вижу — Фадей посреди двора стоит на коленях и завывает. Ну, думаю, все, и так у мужика ума немного было, а тут и последним тронулся. Подбежал я к нему и тут, не скажу, что тоже завыл, но ноги-то у меня подкосились. Лежат мои девочки на снегу рядом друг с дружкой, лежат и не дышат. А морда у каждой вся в пене. Я их потом на вскрытие отдал.

— Собак? — удивился Илья.

— Моих девочек, — угрюмо отозвался Короленко, — оказалось, съели по куску мяса с какой-то отравой. Как могло такое случиться, ума не приложу. Это ведь кто-то ночью залез во двор, и собаки не только его не тронули, но и мясо у него из рук взяли. И главное, зачем это все было нужно? У меня ведь земли много, полгектара, считай. Они и со двора никогда не выходили, никому не мешали.

— Странная история, — пробормотал Лунин. — Значит, так ничего узнать и не удалось?

— Нет, в тот же день никаких следов не нашли, а потом уже не до этого стало. Представляете, так совпало, на следующий день пропал наш главный следователь.

— Шубин?

О том, что руководитель районного следственного комитета подполковник Шубин уехал на охоту и исчез, Илья, конечно, знал, хотя подробности этой истории ему до этого дня никто не рассказывал.

— Он самый, Константин Сергеевич. Мы же с ним оба охотники заядлые, вы же знаете.

Лунин кивнул. Он прекрасно помнил ту, годичной давности охоту, когда лишь быстрота реакции и сильные руки Фадея спасли его от неминуемой гибели.

— А в декабре оно самое то на зайца с ружьишком сходить. Я сам в тот год не поехал, уж больно из-за собак расстроился. Какая уж тут охота, когда у тебя глаза все время слезятся да руки дрожат? Так что обо всем узнал на день позже. Вышел Костя поутру из зимовья, у озерца с кофейком постоять, и больше уже никто его не видел. Одну только термокружку потом на берегу и нашли.

— Так, может, он, как и я, в воду полез не там, где надо? — предположил Лунин первое, что пришло ему в голову.

— Не могло быть такого, — решительно возразил Короленко. — Шубин там все места как свои пять пальцев знает, где ключи бьют, туда не сунется.

— Неужели никаких следов не было?

— Так, чтобы глазом видно, никаких. А ведь декабрь, снег кругом уже. Пускали, конечно, собак. Они вроде какой-то след взяли, да через километр потеряли его. В общем, так Костю и не нашли, ни живого ни мертвого.

Некоторое время они сидели молча. Одна из двух стоящих на столе свечей погасла, а слабый мерцающий огонек оставшейся освещал лишь небольшое пространство вокруг себя. В темноте Лунину стало вдруг холодно и неуютно, он подумал, что Короленко вполне мог бы пригласить его в дом, туда, где тепло, светло и не гудят над ухом надоедливые комары.

— Так какое дело привело вас ко мне, Илья Олегович? — задал наконец вопрос Короленко. Звать гостя в дом он явно не собирался.

— Думаю, вы помните цель моего прошлого визита. — Илья потер начавшие замерзать пальцы.

— Если не ошибаюсь, вам была нужна консультация, — кивнул писатель, — причем трудно сказать, была ли она литературного или в большей степени психологического характера.

— Если честно, я и сам не очень понял, — признался Лунин.

— Но ведь та история благополучно завершилась. Не думаю, что в этом есть моя заслуга, но миссию свою вы благополучно выполнили, Смотрова арестовали.

— А моя миссия была в том, чтобы арестовать Смотрова?

Вопрос прозвучал неожиданно громко. Короленко вздрогнул и, как показалось Лунину, с испугом взглянул на своего собеседника.

— Я имел в виду, что вы арестовали преступника. Такая формулировка вас устроит?

— Преступника я, быть может, и арестовал. Вот только некоторое время назад вся эта история начала повторяться. За последние пару месяцев убиты три женщины, причем характер преступлений полностью копирует убийства, произошедшие в прошлом году.

— Вот как. — Иван Андреевич уже успел взять себя в руки, и теперь голос его звучал достаточно спокойно. — Как же такое возможно?

— Мне тоже это очень интересно, — уже чуть тише произнес Илья. — Иван Андреевич, не хочу вас обидеть, но мне почему-то кажется, что тогда, в мой прошлый приезд, вы были со мной не до конца откровенны.

— Илья Олегович, дорогой, — Короленко улыбнулся, но улыбка отчего-то показалась Илье слишком грустной, — откровенность — это очень опасная штука. Она чем-то напоминает хорошо заточенный нож, который вы держите острием к себе. Одно неловкое движение — и вы вскроете собственный живот, а потом будете лежать весь в крови и вывалившихся наружу кишках. Вас мало утешит то, что кто-то из перешагнувших через ваш труп людей скажет: смотрите, он был до конца откровенен!

Возразить Илье было нечего. Тягаться в образности выражений со знаменитым писателем не имело никакого смысла, попытаться заставить Короленко говорить правду Илья тоже не мог, да и не был уверен в том, что Иван Андреевич эту самую правду знает.

— Когда вы вышли из калитки, то не были очень удивлены, увидев меня. — Илья пристально вглядывался в темноту, но все, что он мог увидеть, лишь размытое бледное пятно с двумя черными впадинами глазниц. — Мне даже кажется, что вы ждали моего приезда.

— Кажется, — усмехнулся писатель, — главное слово во всем, что вы мне говорите, это «кажется». А ведь в темноте может показаться все, что угодно. Давайте сделаем так, отложим наш разговор до утра. Приходите ко мне часиков в девять, а лучше в десять. Может быть, я и смогу ответить на некоторые ваши вопросы. Вам ведь есть где переночевать?

Вопрос был задан так, что стало понятно — вероятность ночлега в огромном доме самого Короленко исключена полностью.

— Да, я заказал номер в гостинице, — Илья понял, что его выпроваживают, и лишь накопившееся за вечер раздражение не давало ему незамедлительно подняться из кресла и направиться к калитке, — может быть, мы все же продолжим наш разговор и вы ответите на мои вопросы прямо сейчас?

— Илья Олегович, теперь уже я ни в коем разе не хочу обидеть вас, — Короленко встал первым, — но дело в том, что меня кое-кто уже ожидает.

— У вас гость?

Лунин взглянул на дом. Фасадное освещение было выключено. Лишь в одном из окон второго этажа был заметен слабый отсвет, скорее всего, это горел ночник.

— Я бы даже сказал, гостья, — улыбнулся писатель, — одна моя давняя знакомая. Все уговаривает переехать к ней, ну а я все никак не созрею. Привык, знаете ли, здесь, с Фадеем.

Короленко сделал шаг вперед и оказался лицом к лицу с поднявшимся из кресла Луниным.

— Вы не очень хорошо выглядите, Иван Андреевич. — Илья ощутил в своей ладони холодную, высохшую руку Короленко.

— Что ж поделать, годы идут, — писатель едва заметно усмехнулся и отступил в сторону, давая Илье возможность спуститься с террасы, — обещаю до утра не умирать.

Свое обещание Иван Андреевич сдержал. Он умер утром, в десять ноль семь, после того как ответил на некоторые вопросы Лунина, и отказался отвечать на один, но самый важный вопрос.

Брызги вырвавшейся из раны крови полетели на одежду Лунина, а две капли угодили ему прямо на лицо, из-за чего Илья вздрогнул и машинально коснулся щеки рукой.

— Вот и поговорили, — пробормотал он, глядя на застывшее лицо Короленко. Ему отчего-то показалось, что в последний миг своей жизни писатель решил улыбнуться, во всяком случае, его тонкие бледные губы расползлись в стороны, обнажая мелкие, начавшие желтеть зубы.

Уставившись на фасад дома, Рокси вновь злобно зарычала, но Лунин не обратил на нее никакого внимания. Осторожно развернув пропитанные кровью края бумажного листка, он с трудом прочел несколько неровных, написанных в явной спешке строк.

«Когда-то мы уже говорили о том, что если долго смотреть в бездну, то и бездна начинает смотреть на тебя. Смерть — это самая глубокая бездна, из которой уже нельзя выбраться. Если слишком пристально взглянуть в глаза смерти, то можно самому стать ею».

Поняв, что смысл написанного оказался для него абсолютно непонятен, Илья хотел было еще раз перечитать текст, но в это самое мгновение за спиной у него кто-то передернул затвор автомата, а затем громко, злобно выкрикнул:

— Лежать! Лежать, я сказал! Мордой вниз!

Страница из дневника:

«Тишина. Вокруг меня тишина. Я словно заключена в странную прозрачную оболочку, отсекающую весь шум окружающего меня мира. Мимо проходят люди, иногда они даже разговаривают со мной, и я что-то им отвечаю, кажется, иногда даже удачно. Но на самом деле, даже когда они со мной разговаривают, вокруг меня все равно тишина, просто очень громкая. Звенящая. От которой хочется зажать уши и закричать. Закричать, чтобы эту тишину разрушить. Но разве криком чего-то добьешься? Для этого надо просто заговорить, можно совсем тихо, но только с тем человеком, с кем тебе действительно хочется разговаривать.

А можно просто помолчать вместе, взявшись за руки, и тогда тишина исчезнет. Как я ее ненавижу, эту тишину. И себя уже начинаю ненавидеть. И его…»

Глава 7,

в которой Хованский наконец начинает понимать весь ужас происходящего

— Я вас понял. До понедельника.

Отшвырнув телефон в сторону, Хованский устало закрыл глаза и некоторое время массировал веки указательными пальцами.

— Витя, — приоткрыв один глаз, он коротко взглянул на Изотова, — скажи, почему вокруг так много идиотов?

— Что-то случилось? — насторожился полковник.

— «Что-то», ты прав, назовем это именно «что-то», — вздохнул Дмитрий Романович, — потому как другого названия я подобрать не могу. Звонил прокурор области, рассказал занимательную историю. Это еще первого сентября было, а выплыло лишь сегодня. В третьем лицее решили провести, сейчас я тебе дословно скажу, я записал: «Учебно-тренировочную игру по закреплению навыков самосохранительного поведения».

— Я что-то не очень вник в терминологию, — признался Изотов.

— А тут никто не вник, — мрачно усмехнулся Хованский, — эти дебилы на уроке патриотического воспитания у пятиклассников решили изобразить захват заложников.

— Ого!

— Вот тебе и ого. В класс зашли три амбала с автоматами и объявили всем, что школа захвачена. Сам понимаешь, дети в шоке, один из пацанов с перепугу потерял сознание, остальные закатили истерику.

— И чем все кончилось?

— Да ничем. Прибежал учитель, всех успокоил. Пацану вызвали скорую, слава богу, он к их приезду уже сам оклемался. Может, на этом бы все и замялось, но там ведь сознание-то не все теряли. И под парту с перепуга не все прятались. В общем, оказалось, несколько самых стойких все это дело сняли на телефоны, а видео, сам понимаешь, выложили куда только можно. Говорят, уже под миллион просмотров набрало.

— Нормально, — хмыкнул Изотов.

— Нормальнее некуда. Прославились на всю страну. Так что в понедельник с утра совещание у губернатора. Будем думать, какие по этой истории делать оргвыводы.

— И что сам думаешь? Возбуждаться будем?

— Возбуждаться по какой статье? За злостный патриотизм? Все же хотели, как лучше. У этих идиотов даже автоматы ненастоящие были, страйкбольные. Хотя с виду и не отличишь, конечно. Маразм, Витя, полный маразм, а нам теперь расхлебывать.

— Тебе не кажется… — Изотов оглянулся на дверь и, лишь убедившись, что она плотно закрыта, закончил фразу: — Что маразма кругом все больше становится?

Вздрогнув, Дмитрий Романович уставился на Изотова так, словно видел его впервые в жизни. Под его пристальным взглядом полковник поежился, но все же продолжил:

— Я ведь с тобой сейчас не как с коллегой, как с другом говорю. Близким другом.

— Надеюсь, у тебя близких друзей не слишком много? А то, если ты им всем такие вопросы задавать начнешь, мы с тобой коллегами быть перестанем. И это не в том смысле, что я из следствия уволюсь. Ты понял?

— Понял, — растерянно пробормотал Виктор Борисович.

— Так что ты хотел у меня узнать?

— Ничего.

— Вот и славненько. Интересно, где наш общий друг Лунин?

— Он уже скоро приедет. — Изотов бросил короткий взгляд на настенные часы. — Вы что-то решили, Дмитрий Романович?

— Что я мог решить, Витя? — Хованский раздраженно отодвинул от себя пустую кофейную чашку. — Ничего я не решил. Ты же сам видишь, что за картина рисуется. Сюрреализм какой-то. Ван Гог, мать его!

— Ван Гог был постимпрессионистом, — поправил начальника Изотов.

— А что, есть разница? — удивился Хованский. — Не важно, я других все равно не знаю. И что делать, я тоже не знаю. Но до приезда Лунина мы должны принять какое-то решение.

— Должны, — покорно согласился полковник.

— Ты за мной не повторяй попугаем, — рассердился Дмитрий Романович. — Я тебя для чего позвал? Посоветоваться! Вот и давай, советуй.

— А что тут советовать? — Виктор Борисович недоуменно пожал плечами. — Закрыть его и проводить следственные действия по полной программе. Если бы это был не Лунин, другие варианты ты бы и не рассматривал. Уж не знаю, за что к нему такие симпатии.

— Дело не в Лунине, — резко отозвался хозяин кабинета. — Ты мыслишь примитивно, как рядовой следователь.

— Я и есть следователь, — развел руками Изотов.

— А я начальник областного управления. Разницу улавливаешь?

— Если в зарплате, то несомненно, — усмехнулся полковник.

— Подерзи мне еще, без премиальных оставлю! — возмутился генерал-майор. — Ты понимаешь, сейчас время какое? Если какой-нибудь пьяный дурень в погонах на светофоре бабку задавит, за это и то непосредственное руководство с должности снять могут. А ты мне что предлагаешь? Официально признать, что наш сотрудник по ночам с ножичком развлекается? Режет бабам бошки и раскладывает по всему городу?

— Не признать, — возразил Изотов, — пока только допустить такую возможность.

— Это одно и то же, Витя. Особенно для Москвы. С высоты их кабинетов такие нюансы неразличимы. — Хованский укоризненно взглянул на подчиненного, не понимающего столь, на его взгляд, очевидных вещей. — Ты же знаешь, как там умеют делать оргвыводы. Раз, и тебя уже вывели! Отовсюду!

Дмитрий Романович с силой ткнул пальцем в кнопку селектора.

— Света! Сделай нам еще кофе! — Он нервно забарабанил пальцами по столу, затем взглянул на Изотова. — Если Лунина закрывать, то уже с концами. Ты должен быть уверен железобетонно. Более того, я должен быть так уверен. А я пока что-то сомневаюсь.

— Полчаса назад я разговаривал с Засольском, — Изотов невозмутимо выдержал генеральский взгляд, — с начальником местного отдела вневедомственной охраны.

— А они к этому делу каким боком относятся?

— Именно его люди задержали Лунина на месте убийства. Ты же понимаешь, что они там оказались не случайно.

— Кстати, да, — нахмурился Хованский. — Как они там оказались?

— Сработала сигнализация, точнее, тревожная кнопка, — объяснил полковник. — Поначалу я тоже, хотя и с большой натяжкой, допускал возможность того, что убийство совершил кто-то другой, а Лунин этого человека спугнул. Преступник мог первоначально спрятаться в доме, нажать тревожную кнопку либо на центральном пульте, либо на втором брелке, который был у Короленко в спальне.

— А всего сколько было брелков?

— Два и было. Вся штука в том, что после консультации с техниками удалось установить, с какого именно брелка был сделан вызов.

— А что, такое возможно? — изумился Хованский. — Никогда бы не подумал.

— Недавно начали выпускать такие системы. Короленко ее установили меньше года назад. У него вроде в то время кто-то отравил собак, вот он и забеспокоился. Так вот, точно установлено, что тревожный вызов был сделан именно с того брелка, который обнаружили в кармане убитого.

— И о чем это нам говорит? — насторожился Дмитрий Романович.

— Само по себе ни о чем, — усмехнулся Изотов, — но вся штука в том, что время прибытия группы на объект составило три минуты.

— Да неужели? — Хозяин кабинета недоверчиво покачал головой. — И ты им веришь? Они тебе для улучшения показателей еще не то расскажут.

— Я сперва тоже так подумал. — Полковник добродушно улыбнулся появившейся в кабинете Светочке, дождался, когда та выставит на стол чашки с горячим кофе, уберет на поднос пустые, а затем выйдет, плотно закрыв за собой дверь. — Так что расспросил все подробности. Город у них маленький, машин быстрого реагирования всего две, так что иногда накладки бывают. Но ведь по утрам, сам знаешь, обычно тихо, да и машина у них стояла буквально на соседней улице, так что парни приехали очень быстро. Мне прислали данные объективного контроля, у них в каждой машине стоит датчик GPS.

— И что, реально за три минуты добрались? — все еще не мог поверить Хованский.

— Именно, Дима, именно так, — кивнул полковник. — У ворот ждать им не пришлось, калитка была не заперта. Прошли во двор и фактически сразу увидели и Лунина, и Короленко. Теперь ты понимаешь?

— Понимаю. — Генерал задумчиво водил чайной ложкой по кругу, создавая в чашке миниатюрный черный водоворот. — А что я должен понять?

— Во-первых, сначала положи в кофе сахар, потом размешивай, — посоветовал Виктор Борисович, — а во-вторых, получается, что за три минуты до приезда группы Короленко был еще жив. Только я почитал протокол допроса Лунина, который прислали из Засольска, судя по нему, Илья пробыл у писателя минут пять-шесть, это минимум.

— Ты же знаешь, в стрессовой ситуации время почти невозможно контролировать, — возразил Дмитрий Романович.

Изотов торжествующе улыбнулся.

— Зато мы можем проконтролировать время звонка с телефона Лунина в службу экстренной помощи. Так вот этот звонок был сделан на две минуты раньше, чем последующий вызов группы быстрого реагирования.

— И что, от этого ситуация становится более понятной? Что, Лунин сперва позвонил в скорую, а уже потом начал резать Короленко? Так разве бывает?

— Ты же знаешь, быть может что угодно, — усмехнулся полковник. — Возможно, они вели разговор, о чем-то не договорились. Илья отошел в сторону обдумать ситуацию, затем принял решение и, чтобы не оставлять себе пути к отступлению, сделал звонок.

Хозяин кабинета внимательно слушал подчиненного, постепенно недоверчивое выражение его лица сменялось все большей настороженностью и угрюмостью.

— Могло быть и иначе, — продолжил Изотов. — Лунин бьет ножом Короленко, тот от болевого шока теряет сознание. Лунин, уверенный, что дело сделано, звонит в скорую, но пару минут спустя наш бедолага приходит в себя, нащупывает в кармане кнопку и делает тревожный вызов. Ну как, похоже на правду?

— Похоже, — с явной неохотой хмыкнул Хованский, — если честно, очень похоже. Но ведь есть еще один вариант.

— Это какой же? — удивился Виктор Борисович.

— А такой, Витя, что Лунин говорит правду. В конце концов, может сотрудник следственного комитета говорить правду?

— Может, наверное. — Изотов отхлебнул кофе из своей чашки и, усмехнувшись, добавил: — Иногда может. Когда другого выхода не остается.

— Ты знаешь, если у человека к старости прорезается чувство юмора, это первый признак язвы желудка?

— Если пить столько кофе, то без всякого юмора язва откроется, — буркнул полковник, — раньше ты хотя бы коньяк подливал.

— Рано тебе коньяк пить, — отмахнулся Хованский, — если хотим с этим делом разобраться, лучше, чтобы голова хоть немного соображала, так что пусть пока трезвой побудет.

— Так и что, какое мы своими трезвыми головами решение примем?

Дмитрий Романович немного помедлил с ответом, затем, явно сомневаясь в своем решении, неуверенно предложил:

— Думаю так: за Луниным надо установить плотное наблюдение. Приставим к нему ноги, пусть круглосуточно его контролируют. Само собой, телефон тоже надо поставить на прослушку. Если окажется, что Илюша и в самом деле чудит, мы его возьмем с поличным. Если же кто-то ведет с нами игру, то, думаю, он рано или поздно вступит с Луниным в контакт. И тогда мы его вычислим.

— Так мы что, ловим Лунина или на Лунина? — Изотов вопросительно взглянул на хозяина кабинета.

— А я знаю? — криво усмехнулся Хованский. — Как говорится, покажет время.

— Ясно, — кивнул полковник, которому на самом деле было как раз ничего не ясно, — есть только одна проблема. Чтобы взять в разработку следователя, нужно одобрение прокуратуры. А как я понимаю, ты лишнего внимания к Лунину привлекать пока не хочешь.

— Нет, прокурор нам тут точно не нужен, — помрачнел генерал-майор, — у нас последнее время и так много скользких тем накопилось, как бы не поскользнуться. Я думаю, сделаем так: проведем наблюдение за Луниным как персональную защиту. Прокурор для этого нам не нужен, а с полицией проблем не будет, они людей выделят.

— Толково! Очень даже толково, — согласился Изотов. — Чувствуется генеральская мудрость. Ну что же, ловись, рыбка, большая и очень большая!

— Это прям тост. — Хованский подмигнул приятелю и, словно фокусник, моментально извлек откуда-то из-под стола коньячную бутылку.

Поездка в Засольск и последующий тяжелый разговор с Хованским Илью расстроили. Все пошло совершенно не так, как он рассчитывал, и каким образом можно исправить ситуацию, пока было не очень понятно.

— Совсем непонятно, — пробормотал Лунин, почувствовав пристальный недоверчивый взгляд полковника Изотова, случайно встреченного им на следующий день в коридоре следственного управления, — но мы что-нибудь придумаем.

Мрачно усмехнувшись, Илья отпер дверь и, войдя в свой кабинет, добавил, постаравшись придать своему голосу максимально возможную уверенность:

— Непременно придумаем!

Почему он говорил о себе во множественном числе, Лунин не знал и сам, но в этот момент ему вдруг показалось, что именно так будет правильнее.

Во второй половине дня объявился Зубарев. Он позвонил около четырех часов, когда Илья уже начал поглядывать на часы, высчитывая, сколько минут осталось до конца рабочего времени.

— Можешь поздравить, — голос Вадика звенел от возбуждения, — нашел детектива, который работал с Фильченко. Но я тебе скажу, там история очень интересная.

— Давай тогда поподробнее, — потребовал Лунин.

Слушая оперативника, Илья делал быстрые пометки в своем блокноте, затем, не выдержав, удивленно пробормотал:

— Ну очень интересно.

— Не то слово, — фыркнул майор. — Ну что, я продолжаю по этой теме работать?

— Конечно. Ты уже сколько детективов опросил?

— Шестерых, вот шестой мне все и поведал.

— А сколько их всего у тебя?

— Вроде как восемь, во всяком случае, других в базе данных нет.

— Хорошо, — кивнул Лунин, — опроси двоих оставшихся и отзвонись мне обязательно.

— Непременно, — пообещал Вадим, — только, Илюха, я уже сегодня не успею. У нас с парнями футбол. Я хотел свалить немного пораньше.

— Футбол — это, конечно, серьезная причина, — вздохнул Илья, — ладно, до завтра терпит.

Сам он с детства недолюбливал игровые виды спорта, особенно футбол, поскольку поле, на его взгляд, было слишком велико и бежать за мячом приходилось слишком долго. Причем сам Илья всегда добегал до мяча последним и, как правило, в тот момент, когда надутый воздухом кусок кожи уже оказывался на другом краю футбольного поля. Гораздо больше Илье нравились шахматы. Они никуда не убегали, да и вообще, все их перемещения по доске подчинялись логике. Не всегда логике Лунина, поскольку в шахматы, как правило, играют два человека, но это было и не важно, поскольку именно тот, чья логика была лучше (можно даже, наплевав на тавтологию, сказать, логичнее), тот в конечном итоге и одерживал победу. Единственным недостатком шахмат, во всяком случае, шахмат спортивных, соревновательных, были часы — прямоугольная пластиковая коробка с двумя циферблатами и торчащими на верхней панели кнопками, нажимая на которые можно было остановить или вновь запустить движение стрелок на циферблатах. Конечно же, проблема таилась не в самих часах как таковых, а во времени. Времени, отведенного на обдумывание ходов, всегда оказывалось слишком мало, мало для Лунина, любившего погрузиться в неторопливые поиски лучшего хода, обдумывание предполагаемых ответных действий противника, а затем и своих собственных, последующих контрдействий. Если бы стрелки на часах двигались чуть медленнее, Илья имел бы все шансы стать если не чемпионом, то хотя бы мастером спорта по шахматам, но, поскольку время в часах жило в своем собственном, давным-давно устоявшемся ритме и логике Лунина не подчинялось, чаще всего ему приходилось торопливо сводить к ничьей несомненно выигрышные, а то и вовсе терпеть поражение из-за так некстати упавшего флажка на своем циферблате.

— Я кольца купил, с творогом. — Илья сунул в руки отцу пластиковую упаковку и, усевшись на стоявшую в тесной прихожей табуретку, начал стягивать с ног ботинки.

— С творогом — это хорошо. Пойду чайник поставлю.

— Я тебя в комнате подожду! — крикнул Илья вслед удаляющейся на кухню спине.

Отец ничего не ответил, но этого и не требовалось. Молчание, во всяком случае, так казалось Илье, устраивало их обоих. Вот уже много лет, после того как родители развелись и отец стал жить отдельно, Илья приезжал к нему примерно раз в месяц для того, чтобы просидеть час на старом продавленном кресле, молча глядя на стоящую на столе пустую чашку. Возможно, когда-то, лет двадцать назад или больше, кресло не было ни старым, ни продавленным, но если такое и было, то слишком давно, для того чтобы остаться в памяти. Возможно даже, что когда-то, очень давно, точно больше чем двадцать лет назад, им было о чем поговорить с отцом, у Ильи даже все еще оставались обрывочные детские воспоминания об этих разговорах, хотя подробности уже почти стерлись из его памяти. Помнил лишь, что отец мог дать ответ на любой его вопрос, ухитрившись при этом процитировать кого-нибудь из древних мудрецов или продекламировав стихотворный отрывок, подходящий к избранной теме.

Все это осталось в прошлом, таком далеком и размытом, что даже неясно, как оно когда-то могло быть настоящим. Теперь все разговоры свелись к тому, что отец задавал лишь один вопрос: «Как у тебя дела, Илюшенька?» — а Лунин из раза в раз сообщал, что у него все неплохо, мучительно выдавливая из себя фразы так, чтобы растянуть свой бессодержательный ответ хотя бы минут на десять. Затем Лунин привычно интересовался здоровьем отца, на что тот, беззащитно улыбаясь, произносил всегда одну и ту же фразу:

— Ты же видишь, Илюшенька, я еще жив, значит, ничего пока не изменилось.

После того как пытка общением заканчивалась, они оба замирали в глубокой задумчивости, стискивая в руках чашки с уже остывшим чаем. Отец сидел, неподвижно уставившись в беззвучно работающий телевизор, Илья же, откинувшись на спинку кресла, переводил взгляд от висевших напротив настенных часов на располневшее, отечное лицо отца, а затем вновь к циферблату, чтобы убедиться, что время, определенное для того, чтобы визит не считался слишком коротким, еще не вышло.

Иногда они играли в шахматы. Последние несколько лет Илья стал иногда выигрывать, но своим победам почти не радовался, понимая, что вызваны они вовсе не ростом его собственного мастерства.

— У меня к тебе просьба, — шахматные фигуры с грохотом посыпались на журнальный стол, — я хочу, чтобы ты посмотрел одну незаконченную партию и сказал, кто все же там выигрывает.

— И как я тебе скажу? — Отец словно нехотя оторвал взгляд от экрана телевизора. — Столько фигур, это даже не эндшпиль.

— Мало ли, — Илья поправил белого короля, — вдруг есть какая-то комбинация. Посмотри, если время будет.

Илья прекрасно знал, что после второго инфаркта отец почти не выходит из дома, проводя день за днем перед телевизором на еще более продавленном, чем кресло, диване.

— Время, — отец вздохнул, внимательно вглядываясь в расставленные на доске фигуры, — сколько у меня еще его осталось?

— Прекращай. — Илья фальшиво улыбнулся и еще более фальшиво произнес: — Ты еще до ста лет доживешь.

— До ста? — Отец скептически взглянул на него. — А зачем?

Не найдя что ответить, Илья тоже уставился в шахматную доску.

— Не знаешь? — Отец грустно усмехнулся. — Скажи тогда хоть, кто ходит. Белые?

— Черные, — покачал головой Лунин, — ход черных.

Вернувшись домой, Лунин переоделся и отправился на традиционную вечернюю прогулку с Рокси. Благодаря Рокси Илья и обнаружил установленную за ним слежку. Вечер выдался на удивление теплым, и Лунин вместе с болонкой отправились гулять в городской парк, расположенный в нескольких кварталах от их дома. Илья, как обычно, шел не глядя по сторонам, погруженный в свои мысли. Предоставленная себе Рокси то убегала на несколько десятков метров вперед, то отставала, увлеченная взаимным обнюхиванием с очередным представителем семейства лающих и четверолапых, с которым, вне зависимости от породы и гендерной принадлежности, болонка быстро находила общий язык. Вспомнив о том, что где-то впереди рискует затеряться ее неуклюжий двуногий друг, Рокси с лаем устремлялась вперед. Догнав Лунина, она совершала вокруг него стремительную петлю и, убедившись, что с хозяином все благополучно, вновь мчалась неизвестно куда. Во время этих, безусловно наполненных глубоким, понятным ей одной смыслом, метаний чувствительный нос болонки несколько раз улавливал один и тот же запах. Запах одного и того же человека, идущего вслед за ними, но все время отстающего метров на тридцать, а то и на все пятьдесят. Ничего необычного или заслуживающего пристального внимания в этом не было, в парке было не так много дорожек и гуляющие частенько тянулись друг за другом, идя по одному и тому же маршруту. Любопытным болонке показалось лишь то обстоятельство, что запах этого незнакомого любителя прогулок она почувствовала сразу же, как только выбежала из подъезда. Странным было и то, что до сего дня этого человека она в парке не встречала, хотя почти все гуляющие, а это, как правило, либо собачники, либо пожилые супружеские пары, были хорошо ей знакомы.

В конце концов, врожденное любопытство и тяга к общению взяли вверх, и Рокси устремилась прямо к ногам незнакомца, стыдливо застывшего возле молодой ели в нескольких десятках метров от погруженного в свои мысли Лунина. Подбежав к мужчине, а незнакомец оказался невысоким худощавым мужчиной в спортивном костюме и бейсболке, болонка приветственно тявкнула. К ее удивлению, мужчина не выразил никакой радости от возможности столь приятного знакомства, наоборот, попытался придать своему невзрачному лицу угрожающее выражение и издал странный шипящий звук, что-то среднее между «Тсс!» и «Кыш!». Поняв, что мужчина глуповат, Рокси попыталась более доступно объяснить ему всю доброжелательность своих намерений, отчего залилась оглушительным звонким лаем и даже один раз подпрыгнула, давая понять, что рада встретить в парке нового любителя вечерних прогулок. То, что произошло потом, по мнению Рокси, было не просто ужасно, а не вписывалось ни в какие рамки здравого собачьего, да и человеческого, смысла. Издав еще один, более громкий, шипящий звук, незнакомец ударил болонку ногой, отчего ее маленькое белоснежное тельце взмыло вверх и отлетело в сторону на несколько метров. По счастью, на пути летящей собачонки не встретилось острых торчащих веток, и она приземлилась на покрытую опавшей хвоей землю, не получив никаких серьезных повреждений, за исключением перенесенного ею нечеловеческого унижения. От обиды и возмущения на несколько мгновений Рокси потеряла дар речи, а когда они вновь объявились, воспользовалась ими на всю катушку.

Услышав возмущенный и одновременно испуганный лай болонки, Лунин обернулся и, не теряя ни мгновения, помчался на выручку своей любимице. Очевидно, в планы обидчика не входило более близкое знакомство с хозяином вздорной собачонки. Не ожидал он от Лунина и той стремительности, на которую вдруг оказалось способно неуклюжее, мешковатое тело. Коротко выругавшись, мужчина мгновенно скрылся в густых еловых зарослях, почти примыкавших к прогулочной аллее, и все же этого одного короткого мгновения Илье хватило, чтобы не только заметить незнакомца, но и понять, что где-то он это малоприметное лицо уже видел.

Большую часть пути домой Лунин нес Рокси на руках. Никакой особой нужды в этом не было, болонка была совершенно здорова. Но, во-первых, так было спокойнее самому Лунину, а во-вторых, сидеть на руках очень нравилось самой белоснежной красотке. В теплых мягких объятиях было так удобно изображать жертву грубого мужского насилия, что Рокси не могла удержаться и время от времени жалобно поскуливала, а затем страдальчески тыкалась носом в большую лунинскую ладонь.

Уже подходя к дому, Илья вспомнил, где именно и при каких обстоятельствах он видел обидевшего Рокси мужчину. Пару месяцев назад Лунин напросился поехать вместе с Зубаревым на задержание. Никакой необходимости в этом не было, вся доказательная база по делу была уже собрана. Можно было спокойно посидеть пару часов в кабинете, попить кофе, попытаться пройти еще один уровень в недавно закачанный на телефон чемпионат по керлингу, а уже потом приступить к допросу любезно доставленного задержанного. Но в тот день Лунину было скучно, а точнее, невыносимо одиноко. Всего за пять дней до этого, вернувшись из Одинска, он узнал, что от него ушла Светочка, и всего четыре дня назад он принял окончательное решение, что не будет пытаться ее вернуть. В общем, уже пятый день Лунину было тоскливо. То обстоятельство, что за эти четыре дня ему, совместно с Вадимом, удалось раскрыть очередное убийство, конечно, немного радовало, но все же этой радости почему-то не хватало, чтобы хоть на минуту рассеять окружающее его уныние.

— Мне бы пострелять. — Илья с надеждой взглянул на приятеля, но Зубарев поспешил его разочаровать:

— Илюха, тогда тебе в тир. Сегодня, думаю, все будет тихо. Насколько я знаю, у клиента никакого оружия в доме нет. Так что тихо заходим, тихо пакуем, тихо уходим.

— А вдруг он будет сопротивляться, — мечтательно предположил Лунин, — в конце концов, на кухне у него наверняка есть нож.

— Сопротивляться? — ухмыльнулся Вадим и грозно хрустнул костяшками пальцев. — Лунин, максимум, что могу предложить из развлечений, — я скажу ребятам, они клиента придержат, а ты лично наденешь на него наручники. Годится?

— Годится, — безысходно кивнул Лунин, подумав, что можно было остаться и в кабинете.

Когда микроавтобус с группой захвата остановился у подъезда пятиэтажного дома на окраине города, к машине быстро подошел невысокий худощавый человек. Он пожал руку Зубареву, негромко произнес несколько коротких фраз, а затем, кивнув всем на прощание, так же быстро удалился.

— Хорошо наружка сработала, — Вадим обернулся к командиру группы, — клиент дома один. Второй подъезд, третий этаж, тридцать первая квартира. Окна выходят на противоположную сторону. Ну что, работаем?

Лунин прижал к себе задремавшую Рокси и огляделся по сторонам. Не заметив ничего подозрительного, он прошелся вдоль дома, внимательно разглядывая припаркованные машины.

— Работаем, значит, — пробормотал он, возвращаясь к своему подъезду.

От звука его голоса Рокси проснулась и широко зевнула ему в лицо. Потрепав собачонку за ухом, Лунин потянул на себя железную дверь. Что же, это, конечно, очень неприятно, когда за тобой установлено наблюдение. С другой стороны, если наблюдение уже есть, то лучше знать о его существовании, чем пребывать в неведении. А значит, если рассуждать подобным образом, прогулка вполне себе удалась. Впервые за последние два дня Лунин улыбнулся.

Голос Илья услышал сразу, как только вошел в подъезд. Остановившись, он с недоумением огляделся по сторонам в поисках источника звука, но так ничего не обнаружил. Неожиданно стало тихо. Лунин уже хотел подняться к лифту, когда со стороны висящих на стене почтовых ящиков вновь донеслось:

«Я был когда-то странной игрушкой безымянной…»

Подойдя ближе, чтобы проверить свою догадку, Илья убедился, что мелодия рвется наружу именно из его почтового ящика. Отперев его, Лунин достал вновь замолчавший смартфон и поднес его ближе к лицу, чтобы разглядеть как следует. В этот момент смартфон пискнул и на экране появилось короткое уведомление: «У вас одно новое сообщение». Прочитав его, Лунин вновь улыбнулся. Все шло в соответствии с его планом.

Два часа спустя, когда темнота уже начала обволакивать городские кварталы, Илья Лунин вновь вышел из квартиры. На этот раз он был один. Перед уходом Лунин включил в комнате телевизор и прикроватный светильник. Конечно, вряд ли кто-то сможет заглянуть ему в окно девятого этажа, но, возможно, отблески мерцающего экрана будут заметны наблюдателям. Они будут знать, что объект наблюдения удобно расположился на диване перед телевизором и наверняка смотрит очередную серию очередного сериала про очередного честного полицейского, борющегося с окружающей его со всех сторон преступностью.

Спустившись на первый этаж, Лунин позвонил в одну из двухкомнатных квартир, окна которых выходили на сторону, противоположную выходу из подъезда. Жильцов квартиры Илья не знал, но был уверен, что близко знакомиться с ними и не потребуется. Сунув под нос удостоверение открывшему дверь молодому муж чине, Лунин попытался придать своему лицу то выражение, которое обычно делают, общаясь с подозреваемыми и свидетелями, герои полицейских фильмов, — агрессивное, властное, уверенное в себе.

— Следственный комитет, подполковник Лунин. У вас решетки на окнах есть?

— Нет, — пробормотал опешивший хозяин квартиры, который на глазах Лунина вдруг начал покрываться красными пятнами. Очевидно, бедняга решил, что нарушил какое-то новое, но несомненно суровое предписание властей, раз проверку его исполнения в столь поздний час осуществляет не какой-то там участковый, а целый подполковник следственного комитета.

— Очень хорошо, — успокоил его Илья, — мне нужно вашим окном воспользоваться.

— Окном? Каким? — еще больше растерялся мужчина.

— Любым, лишь бы я пролезть мог, — улыбнулся ему Лунин, — точнее, вылезть.

Оказавшись на асфальте, Илья задрал голову вверх. Он хотел было сказать глядевшему на него сверху мужчине, что, возможно, через пару часов ему надо будет проделать тот же путь, только в обратном направлении. Оценив высоту до подоконника, Илья нахмурился.

— Стремянка у вас дома есть?

— Стремянка? — в очередной раз изумился молодой человек. — Нет, стремянки у нас нет.

— Плохо, — осуждающе бросил Лунин и, уже более снисходительно, добавил: — Спасибо, вы нам очень помогли.

— Не за что, — пробормотал ничего не понимающий хозяин квартиры, захлопывая окно, но Илья его уже не слышал. Размашистым широким шагом он стремительно удалялся от своего дома, от своего двора, в котором среди прочих стояла и машина с ничего не подозревающим сотрудником отдела наружного наблюдения.

Вернулся Лунин довольно поздно, уже за полночь. Он медленно шел вдоль заполнявшей двор вереницы машин, сунув руки в карманы и делая вид, что смотрит себе под ноги. На самом деле Илья пытался заметить хоть какое-то движение за темными стеклами автомобилей, но так ничего и не увидел. Подойдя к своему подъезду, под козырьком которого ярко горел светодиодный плафон, Лунин обернулся. Несколько мгновений он стоял, подняв лицо к небу, потом разочарованно вздохнул. Облака, едва начавшие появляться на небосклоне во время его прогулки по парку, за несколько часов многократно увеличились в размерах, слились воедино и превратились в одну огромную тучу, затянувшую звезды непроглядной пеленой. Луна еще силилась показать свое лицо ночному городу, но с каждой минутой ее серебристый диск превращался во все менее заметное бледное пятно, постепенно исчезающее в далеких раскатах, возможно, последней грозы уже ушедшего лета.

В салоне одной из стоявших у соседнего подъезда машин что-то блеснуло. Илья знал, что именно. Он был уверен, что сидящий в машине человек увидел его, Лунина, приближение к подъезду и теперь спешно звонит руководству, чтобы доложить пренеприятное известие: объект наблюдения из-под этого самого наблюдения на какое-то время выбывал, но вот куда и насколько, этого наблюдатель не знает. А вот он, Лунин, теперь знает. Знает машину, в которой сидит оперативник. Конечно, завтра ее могут сменить, но если он прямо сейчас зайдет в подъезд, а не будет, как дурак, таращиться на белый «рено-сандеро», то, скорее всего, машина останется прежней. В ней просто сменится наблюдатель.

Лунин еще раз вздохнул, теперь удовлетворенно. Да, теперь он знает. Он вообще много всего узнал за последние несколько часов.

— Еще бы понять, что нам со всем этим знанием делать, — пробормотал Илья, заходя в подъезд. Ну ничего, утро вечера мудренее. Утром он наверняка что-нибудь придумает.

* * *

Утреннее сентябрьское солнце греет слабо. Лениво взбираясь по небосклону, оно всем своим видом дает понять — лето кончилось. Да, еще будут теплые дни, да, еще можно будет побаловать себя вылазкой на природу с пивом и шашлыками, да, в выходные еще можно будет погонять на велосипедах вдоль набережной, но лета, во всяком случае в этом году, уже не будет. А значит, надо постепенно привыкать к тому, что солнце будет все ленивее выполнять одну из двух своих функций и постепенно, на неопределенное время, вовсе откажется от второй. Говоря проще, светить оно будет меньше, а греть перестанет совсем.

Пока же светило еще не вконец обленилось. Его мягкие золотистые лучи ложились прямо на лицо встречающей рассвет девушке. В их свете были отчетливо видны ямочки на загорелых щеках, небольшой, чуть вздернутый нос, зеленые, широко распахнутые глаза, словно с удивлением разглядывающие поднимающийся все выше и выше солнечный диск. Всякий человек знает, что на солнце, пусть даже утреннее и сентябрьское, смотреть крайне вредно, можно даже сказать, опасно для зрения. Но почему-то ни один из стоящих поблизости мужчин не посчитал нужным сказать об этом уставившейся на солнце миниатюрной брюнетке. Хотя, говоря по правде, даже если бы кто-то из них это и сделал, вряд ли бы его слова произвели на девушку хоть какое-то впечатление. Впечатление на нее не мог произвести уже никто и даже ничто.

Маленькая брюнетка была уже несколько часов как мертва. По предварительному мнению эксперта, она была убита девять или десять часов назад, то есть в интервале с десяти до одиннадцати часов вчерашнего вечера. В том, что она была убита, никто из присутствующих не сомневался. В пользу этого заключения говорили сразу несколько обстоятельств. Прежде всего, девушка была связана. Хотя, возможно, правильнее было бы сказать — привязана. В этом вопросе мнения присутствующих расходились. Некоторые даже полагали, что в акте осмотра следует записать, что она была связана, а затем привязана к покосившемуся деревянному столбу, имевшему основным своим предназначением служить опорой линии электропередач, уходившей в небольшой дачный поселок на юго-восточной окраине города. Одежда девушки была в крови, это обстоятельство тоже свидетельствовало в пользу криминальной версии всего происшедшего. Но самым весомым, равно как и самым бросающимся в глаза обстоятельством было то, что голова несчастной была отделена от тела и теперь висела в воздухе примерно в полуметре над телом, едва заметно покачиваемая из стороны в сторону свежим утренним ветерком.

— Рот вы у нее проверяли? — обратился к эксперту полковник Изотов, приехавший на несколько минут позже дежурной следственной группы.

— Нет еще, пока только зафиксировали место преступления.

— Так посмотрите!

Виктор Борисович прекрасно понимал, что результат осмотра особой роли не сыграет. Вне зависимости от того, будет что-то найдено во рту убитой или нет, очевидно, что новое преступление фактически полностью копирует совершенное год назад убийство. Вот только прошлый раз тело было обнаружено в северном пригороде Среднегорска. Но в этом, по мнению Изотова, не было ничего удивительного. Было бы странно ожидать от преступника, что он осмелится вновь возвращаться на места прошлых преступлений, тем более что все они взяты под наблюдение. Теперь, после того, как он один раз уже проявил удивительную наглость и оставил тело жертвы на дне того же строительного котлована, что и в прошлом году. Хоть бы зарыли его, наконец, котлован этот, все равно в этом месте никто уже себе жилье не купит. Но ведь правда, до чего дерзкий ублюдок. А может, дело вовсе не в дерзости, а в осведомленности? Что, если преступник знал, что еще несколько дней назад они, словно страусы, прятали голову в песок, отказываясь признавать очевидное? Боясь признаться в том, что в области новая серия. И это при том, что всего двенадцать месяцев назад остановили предыдущую. Однако, частенько. Интересно, что так людям на мозги влияет, экология? Или телевизор? Две серии меньше чем за два года… Или все же одна?

— Есть! — послышался возбужденный голос эксперта. — О, даже две!

Изотов подошел ближе и успел увидеть, как стоящий на небольшой стремянке криминалист осторожно извлекает пинцетом изо рта жертвы сережку в серебристой оправе.

— Проверьте на отпечатки, — бросил полковник, вновь подумав, что и от этой стандартной процедуры никакой пользы, очевидно, не будет. Если их ни разу не было до сегодняшнего дня, то было бы наивно полагать, что преступник неожиданно поглупел и оставил свои следы там, где их будут искать в первую очередь.

Ножницы щелкнули, перерезая почти невидимую, но прочную леску. Голова убитой непременно бы упала в грязную траву, но эксперт крепко ухватил рукой обрезанный кусок лески и начал осторожно спускаться по ступеням раздвижной лестницы.

«Выйду ночью в поле с конем, — послышалось из левого кармана брюк полковника, — мы пойдем с конем по полю вдвоем…»

— Да, Дмитрий Романович, — в присутствии посторонних Изотов обращался к начальнику управления исключительно по имени-отчеству, — да, очень похоже. Насколько очень?

Виктор Борисович обернулся на оставшееся без головы тело, которое все еще сиротливо жалось к потемневшему от времени деревянному столбу.

— Как под копирку, — наконец ответил он Хованскому. — Что, и у вас есть новости? Надеюсь, хорошие? Как уходил? В какое время?

Лицо Изотова, и без того мрачное, окончательно почернело.

— А в какое время вернулся, хоть это они знают? Ясно. Значит, в одиннадцать вечера его дома не было, и где он был, мы не знаем. Что можно сказать, Дмитрий Романович? — Оскал, появившийся на лице полковника, слабо напоминал усмешку. — Похоже, этот труп на нашей совести.

Два часа спустя Виктор Борисович сидел в кабинете Хованского, упорно игнорируя любезно поставленную ему под нос чашку кофе.

— Мы должны принять решение. Должны принять решение прямо сейчас. И решение может быть только одно. — После каждой фразы Изотов ударял кулаком по столу, отчего стоящая перед ним чашка подпрыгивала, а кофе норовил вылиться через край.

— Ты чего лозунгами заговорил, Витя? — огрызнулся в ответ Дмитрий Романович. — Я политинформацию сам проводить умею. Что такого в этом деле изменилось, скажи мне, что ты собрался решения принимать?

— Что изменилось? — опешил полковник. — Дима, ты это серьезно спрашиваешь? Тебе еще раз показать фотографии? Это же не просто убийства, это казни какие-то, средневековые! И все это у нас под носом творится.

— Ты у нас прямо капитан очевидность, — вздохнул Хованский, — хотя погоны вроде полковничьи. Свои фотографии сам и разглядывай. В конце концов, ты это дело ведешь.

— Так ты дай мне его вести! — Изотов в очередной раз громыхнул по столу кулаком, чашка подпрыгнула особенно сильно, и кофе расплескался по поверхности стола. — Лунина надо задерживать, неужели тебе это непонятно?

— Я тебя еще раз спрашиваю, — ледяным тоном произнес Хованский, — что изменилось в твоем деле в отношении Лунина. У тебя что, появились по нему новые материалы? Нет, ничего у тебя не появилось! Новое убийство ты ему хочешь предъявить? Замечательно! А почему не вчерашнюю кражу на центральном рынке?

— Какую кражу? — удивленно переспросил полковник.

— Откуда я знаю? Там каждый день что-то у кого-то крадут. Наверняка и вчера что-нибудь было. Вдруг, Лунин?

— Ты издеваешься надо мной? — Изотов побледнел от возмущения. — Он вчера скрылся от наблюдения, никто не знает, где он был до половины первого ночи.

— И что? — усмехнулся Хованский. — Никто не знает, и где я был до половины первого, да и после тоже, я один сейчас живу. Что ж теперь, будем всех задерживать, у кого алиби нет?

— Но ты, слава богу, не скрывался от наблюдения! — с отчаянием возразил Виктор Борисович.

— Слава богу, за мной и наблюдения нет никакого, — поправил его генерал, — и потом, кто от него скрывался? Лунин о нем и знать ничего не знает. Я больше чем уверен, что наружка либо дрыхла, либо бегала в магазин за сигаретами, вот и прощелкали момент, когда он вышел.

— Но все же он вышел!

— Вышел, — кивнул Хованский. — Вышел! Я бы тоже вышел, если бы на меня столько всего навалилось. Вышел человек и пошел круги по району наматывать. Оно, знаешь ли, полезно перед сном походить, от этого в голове успокоение наступает.

— Сейчас самое время для успокоения, — обессиленно пробормотал Изотов. — Ты что же, Дима, думаешь, что такую гору трупов долго скрывать сможешь?

— А мы разве что-то скрываем? — Дмитрий Романович пристально посмотрел на подчиненного. — По каждому случаю заведено дело, работа идет.

— Ты же знаешь, что все эти дела надо объединять в одно!

— Ничего я не знаю, но, если ты так настаиваешь, давай объединим. Я возражать не стану. А что касается Лунина, как только у тебя появится по нему что-нибудь новое, приходи, будем принимать решение. Ты же хочешь принять решение, Витя?

— Не то слово, — пробормотал Изотов, вставая из-за стола.

* * *

Зубарев не обманул. Уже в десять утра информация о его общении с двумя последними из опрошенных частных детективов была у Ильи. Сам Зубарев тоже расположился в кабинете, неторопливо потягивая горячий кофе.

— И что ты обо всем этом думаешь? — Он поставил чашку на стол и взглянул на уткнувшегося в протокол допроса Лунина.

— Да как-то неправильно все. — Илья наконец оторвался от чтения и глотнул кофе из чашки Зубарева. — Совсем неправильно.

— Неправильно, что ты мой кофе хлещешь, — возмутился Вадим, — а в остальном просто все непонятно.

— Не скажи. — Илья невозмутимо сделал еще глоток и только после этого вернул чашку на место. — В принципе, почти все понятно, но все равно как-то неправильно.

— Знаешь что, — Зубарев на всякий случай отодвинул чашку подальше от Ильи, — ты бы не умничал, тебе все равно не идет. Объясняй попроще.

— Если попроще, — вздохнул Илья, — то мне кажется, что время смерти Фильченко и характер его убийства друг другу не соответствуют.

— Мне кажется, это мы друг другу не соответствуем, — нахмурившись, пробормотал оперативник. — Последнее время из того, что ты говоришь, я почти ничего не понимаю.

— Надеюсь, что это временные трудности, — усмехнулся Лунин. — Я слышал, сегодня утром еще одну девушку обнаружили. Ты не в курсе, что там?

— Что там? — хмыкнул майор. — На словах, знаешь ли, трудно описать, я тебе сейчас фото покажу, я на телефон щелкнул. Изотов, правда, приказал с тобой по этому делу вообще не разговаривать. У вас что с ним, контры?

— Так ты и не разговаривай, ты молча покажи, — уклонился от объяснений Лунин.

Несколько секунд Илья напряженно вглядывался в экран смартфона, затем молча вернул телефон оперативнику.

— Ну как, производит впечатление? — полюбопытствовал Зубарев.

— Я уже видел нечто подобное, — равнодушно отозвался Лунин, — еще в прошлом году.

Выпроводив оперативника, Илья собирался немного поработать, для чего даже включил чайник, ибо делать что-либо натощак, не выпив предварительно в спокойной обстановке хотя бы чашку кофе, не имело никакого смысла. Но этим благим намерениям не дано было осуществиться. Внутренний телефон издал пронзительную трель в тот самый момент, когда чайник, закипев, отключился. Вздохнув, Лунин поднял трубку, затем, спустя несколько секунд, еще раз вздохнув, положил ее на место. Еще десять секунд спустя, заперев кабинет, Илья торопливо шел по коридору. Фраза: «Немедленно ко мне», произнесенная голосом начальника областного управления, другого варианта развития событий не предполагала.

— Илюша! Хорошо, что пришел, — увидев входящего в кабинет Лунина, Дмитрий Романович расцвел в белозубой улыбке.

— Были варианты? — на всякий случай уточнил Лунин.

— Не было, — улыбка тут же исчезла с лица Хованского, — и у меня вариантов тоже не осталось. Присядь.

Илья осторожно уселся на ближайший стул, успев понять, что начало разговора ничего хорошего ему не предвещает.

— Лунин, ты же понимаешь, что после убийства Короленко к тебе есть некоторые вопросы?

Хованский попытался заглянуть подчиненному в глаза, но Илья уклонился от столь тесного визуального контакта.

— Мне казалось, я на все вопросы ответил.

— Казалось тебе… здесь много кому чего кажется, Лунин. Уже скоро понять нельзя будет, что кажется, а что на самом деле. Так вот, чтобы эту путаницу не усугублять, возьми-ка ты, дружок, отпуск. Недельки на две пока. А там видно будет.

— Отстраняете? — Оторвавшись от созерцания собственных стиснутых кулаков, Илья, наконец, поднял глаза на хозяина кабинета.

— Обиделся? — в тон ему отозвался Хованский. — А зря. Поверь мне, отпуск для тебя — лучший вариант.

— Лучший, чем что? — уточнил Лунин.

— Лучший, чем полноценное отстранение. Из него так просто на работу не возвращаются. Так что давай иди, развейся, подыши свежим воздухом. А завтра с утреца передашь все дела Коротковой.

— А Фильченко?

— А Фильченко в первую очередь. Свободен!

Выйдя из генеральского кабинета, Илья захлопнул за собой дверь и повел головой из стороны в сторону, словно пытаясь понять, где именно он оказался. Придя к какому-то известному только ему одному выводу, с каменным выражением лица Лунин пересек приемную, прошел несколько метров по коридору и начал спускаться по лестнице. На лестничной площадке этажом ниже он молча отодвинул плечом в сторону мешающего ему пройти мужчину и равнодушно скользнул взглядом по стоящей у стены его собеседнице. Лишь спустившись на первый этаж, Илья понял, что на лестничной площадке стояла Шестакова. Оглянувшись назад, он увидел лишь уходящий наверх пустой лестничный марш. Привычно вздохнув, Лунин покачал головой и поспешил покинуть здание следственного комитета.

Сев в машину, он некоторое время размышлял над сложившейся ситуацией и в результате этих размышлений пришел к двум выводам. Во-первых, Хованский действительно предложил ему лучший вариант из всех имеющихся, а во-вторых, теперь у него была куча свободного времени, которое необходимо было чем-то занять. Еще немного подумав, Илья нашел замечательное и, как ему казалось, весьма полезное применение этому, внезапно появившемуся у него времени.

— Когда вы планируете приступить к тренировкам? — Симпатичная блондинка в оранжевой рубашке поло смотрела на мужчину в форме с любопытством.

— Не знаю, может быть, завтра, — неуверенно отозвался Лунин, — мне еще прикупить надо кое-что из одежды.

— Да, наверное. — Девушка еще раз скользнула оценивающим взглядом по широким украшенным золотистыми погонами плечам и предложила: — Если у вас сейчас есть время, вы могли бы пройти фитнес-тестирование.

— А что это? — насторожился Лунин, представив, что его сейчас заставят до изнеможения приседать или отжиматься от пола, и все лишь для того, чтобы прийти к выводу, который и без того ему был хорошо известен — полная неготовность к физическим нагрузкам.

Приседать действительно пришлось, но всего десять раз, после чего другая блондинка измерила ему давление и, очаровательно улыбнувшись, сообщила, что все в полном порядке. После еще нескольких коротких и безболезненных процедур, включавших в себя взвешивание и измерение роста, Лунину было предложено занять место на странном устройстве, необыкновенно напоминающем стоящие рядом напольные весы, но снабженное двумя высокими рукоятками и соединенное проводами с ноутбуком.

— Это для определения индекса массы тела, — улыбаясь, пояснила девушка, отчего все стало еще более непонятно.

Несколько минут спустя Илья получил на руки распечатку, из которой следовало, что индекс массы тела и процент жировой массы в его организме находятся в красной, избыточной зоне и, согласно принятой классификации, основанной на все том же проценте жировой массы, тело Лунина находилось на границе двух категорий: избыточного веса и ожирения, а если быть честным, эту границу уже пересекло.

— Ничего, два-три месяца позанимаетесь, сразу результат заметен будет, — утешила Лунина девушка, — а еще лучше с персональным тренером. У вас одна персональная тренировка бесплатно.

— Я подумаю.

Покинув кабинет тестирования, Илья в задумчивости побрел в сторону лестницы и чуть не наткнулся на высокую стройную женщину, выходящую из соседнего кабинета.

— Илья Олегович!

Лунин, не ожидавший здесь встретить знакомых, вздрогнул от неожиданности.

— Господин следователь, — Яна непринужденно подхватила Илью под руку и пошла с ним рядом, — неужели и вы решили пополнить наши ряды? Когда первая тренировка?

— Может быть, даже завтра, — Илья обернулся, опасаясь, что в коридоре появится еще кто-нибудь, знающий его имя, но больше в коридоре никого не было, — если, конечно, за ночь не передумаю.

— Вы уж постарайтесь, — другой рукой Яна коснулась его плеча, — с вашей фактурой просто грех не тренироваться.

— Сделаю все, чтобы вас не разочаровать, — пообещал Лунин.

Домой Илья приехал довольно рано, еще не было и двух часов. На этот раз он ограничился короткой прогулкой с Рокси вокруг дома, после чего вновь вернулся в квартиру, но пробыл в ней совсем недолго. Десять минут спустя он вышел из подъезда и решительным шагом направился к припаркованному неподалеку белому «сандеро». Дежуривший в этот день лейтенант только что распаковал заботливо уложенные женой ему в сумку пластиковые контейнеры с едой. Оперативник был молод, широк в плечах и любил плотно перекусить, о чем его бывшая одноклассница и вот уже три месяца как жена была прекрасно осведомлена.

В одном из двух контейнеров ждала своего часа солидная порция жареной картошки с сосиской, в другом обнаружились один огурец, одно уже очищенное яйцо и два изрядно подмокших от такого соседства кусочка хлеба. Кроме всего прочего, в сумке лежал литровый металлический термос с кофе и пачка овсяного печенья. В общем, не бог весть что, но до вечера дотянуть можно. Именно так рассудил молодой человек, до ставая из сумки ложку, которой, как всем известно, жареную картошку есть гораздо удобнее, чем вилкой. Взглянув на подъезд в тот самый момент, когда из него вышел Лунин, лейтенант замер, стараясь не привлекать внимания направляющегося в его сторону объекта наблюдения. На всякий случай он даже прикрыл лицо стиснутой в кулаке ложкой. С каждым шагом объект приближался все ближе. Молодой человек опустил голову вниз, сосредоточившись на созерцании очищенного куриного яйца. Оставалась небольшая надежда, что Лунин просто-напросто вышел на очередную прогулку и сейчас пройдет мимо, но она рухнула, когда в боковое стекло постучали, водительская дверь распахнулась и в проеме показалась массивная фигура.

— Обедаешь? — хмуро поинтересовался Лунин. — Приятного аппетита!

Вновь вернувшись в квартиру, Илья понял, что голоден, и занялся было приготовлением обеда, но знакомый голос, донесшийся из новой, только вчера появившейся у него телефонной трубки, отвлек его от нарезания овощного салата.

«Теперь я вместе с Геной, он необыкновенный…»

Разговор не был чрезмерно коротким, но и длинным назвать его было нельзя. Две минуты общения, десяток фраз, немного полезной информации. Закончив разговор, несколько мгновений Лунин стоял неподвижно, собираясь с мыслями, затем быстро собрал нужные ему вещи в спортивную сумку. Пройдя на кухню, написал короткую записку и оставил ее посреди обеденного стола, на всякий случай придавив своим собственным, ставшим вдруг ненужным смартфоном. Словно поняв, что на его долю выпадает последний шанс, смартфон ожил, заставив своего владельца принять вызов.

— Папа, ты немного не вовремя, — пробормотал в телефонную трубку Лунин.

Разбуженная непонятной активностью, на кухню примчалась Рокси. Наполнив одну собачью миску водой, а другую сухим кормом, Лунин взял болонку на руки и на несколько секунд прижал к себе. Ничего не понимающая собачонка ухитрилась извернуться и лизнуть Илью в нос, в ответ Лунин чмокнул Рокси в лоб и вернул на пол.

— Ну, все, бог даст, еще увидимся. — Как Илья ни старался себя сдерживать, голос все же выдавал его волнение.

Рокси вопросительно тявкнула. Лунин хотел было улыбнуться ей в ответ, но не найдя в себе сил, лишь отчаянно махнул рукой, схватил полупустую сумку и выскочил из квартиры. Спустившись на первый этаж, он осторожно приоткрыл входную дверь и прислушался. Во дворе шумной толпой носились дети, издалека доносился гул несущихся по вечернему проспекту машин. Все было как обычно, город жил своей жизнью, предоставляя возможность горожанам жить своей собственной. Ну, или умирать, тут уж как у кого получится. Выйдя из подъезда, Лунин бросил короткий взгляд на белый «рено» и зашагал прочь, на ходу вызывая такси со своего нового, мало кому известного номера. Воспользоваться стоящим поблизости «хайландером» Илья не мог, ведь сейчас он не просто переходил через улицу, он переходил на нелегальное положение.

«Мы пойдем по полю с конем!»

Телефонный звонок прозвучал ровно за одну минуту до конца рабочего дня. Полковник Изотов поднес трубку к уху, несколько секунд послушал доносящийся из нее голос, затем нервно ухватился за узел галстука.

— А вы что, это только сейчас узнали? Чем вы заняты были? Ладно, потом разберемся.

Прервав разговор, полковник выскочил из кабинета и бегом бросился по коридору. Ворвавшись в приемную, он буквально врезался в выходящего из кабинета начальника управления молодого следователя в форме старшего лейтенанта юстиции.

— У себя? — вместо извинений буквально выкрикнул полковник и, не дожидаясь ответа, распахнул дверь в кабинет Хованского.

Дмитрий Романович удивленно уставился на запыхавшегося подчиненного.

— Ты что это, Витя? Случилось чего?

— Случилось, — кивнул Изотов и уселся на ближайший к нему стул. — Только что звонили из криминалистической лаборатории. Ты же в курсе, что у убитой девушки во рту были серьги?

— Само собой. Что дальше?

— Дальше, — вздохнул полковник, — дальше все, приехали. На одной из изъятых утром сережек обнаружены отпечатки. Отпечатки Ильи Лунина.

Коротко выругавшись, Хованский схватил лежащий перед ним на столе смартфон и набрал номер начальника городской полиции.

— Андреич, у нас проблемы. — Генерал не стал тратить время на обмен любезностями. — Кто там у тебя к Лунину приставлен? Надо с ними связаться и выяснить, где он сейчас находится. Только это срочно, срочнее некуда. Все, жду.

Хованский бросил телефон на стол.

— Сейчас он перезвонит. Ты скажи мне, Витя, это ведь все? Уже без вариантов?

Изотов мрачно вздохнул.

— Вариантов уже нет. Между прочим, там, кроме отпечатков, еще один момент интересный. Эти сережки, что были во рту у убитой, они с камушками. Знаешь, как эти камушки называются?

— Не томи! — рявкнул хозяин кабинета.

— Адуляр, знаешь такой?

— Первый раз слышу, — буркнул Хованский. — И что в этом такого интересного?

— А то, Дима, — усмехнулся полковник, — что этот адуляр имеет еще и второе название. Лунный камень. Как тебе такой поворот? Голова не кружится?

— Начинает понемногу.

Начальник управления хотел было что-то еще добавить, но в это мгновение зазвонил телефон. Поднеся трубку к уху, Хованский почти сразу же побледнел и пронзительно, совсем не по-генеральски выкрикнул:

— Посылай туда группу! Андреич, ты слышишь меня? Посылай туда группу немедленно!

Сунув телефон в карман, он растерянно взглянул на Изотова.

— Их наблюдатель не берет трубку. Последний раз он сообщал, что Лунин вернулся в квартиру. Что-то, Витя, у меня плохие предчувствия.

— Наконец-то, — еле слышно пробормотал полковник. — Думаю, нам тоже стоит туда поехать.

Двадцать минут спустя подъехавшие почти одновременно машины областного УВД и следственного комитета заполонили и без того забитый автомобилями двор пятиподъездного двенадцатиэтажного дома в одном из спальных районов Среднегорска. Несколько секунд спустя в белом «рено-сандеро» был обнаружен молодой лейтенант, с ложкой в правой руке, огурцом в левой и перерезанным горлом, а чуть позже, выбив дверь и не обращая внимания на энергичные возражения Рокси, нашли оставленный Луниным на кухонном столе лист бумаги. Записка была адресована Хованскому. Дважды перечитав написанное, генерал сунул бумажку Изотову, а затем в сердцах врезал кулаком по столу что было сил. Под клеенкой что-то хрустнуло и стол заметно перекосило, почти так же, как и лицо самого Хованского. Изотов, на всякий случай отойдя немного в сторону от разбушевавшегося руководителя, поправил на носу очки и развернул смятый листок.

«Дмитрий Романович, к сожалению, мои планы не совпадают с вашими. Думаю, мне надо пока уехать. Пожалуйста, позаботьтесь о Рокси.

Лунин».

— Да уж, — растерянно пробормотал полковник, — несовпадение вышло, это точно.

Изотов взглянул на застывшего неподвижно начальника управления. Вспышка ярости у него уже прошла, и теперь Хованский апатично разглядывал какую-то, видимую лишь ему, точку на оконном стекле.

— Что делать будем, Дмитрий Романович? — осмелился побеспокоить шефа Изотов.

— А что тут сделаешь? — Генерал равнодушно пожал плечами. — Заберу Рокси себе.

— Я вообще-то о Лунине, — после некоторого замешательства уточнил полковник.

— Ах, о Лунине!

Начальник следственного управления улыбнулся ему столь ласково, что Изотов испугался, не сошел ли шеф с ума от пережитого потрясения. Секунду спустя он убедился, что Хованского списывать со счетов еще рано.

— Лунина объявить в розыск по подозрению в серии убийств, а также нападении на сотрудника полиции, — отчеканил Хованский, — все дела в производстве объединить, полковнику Изотову объявить выговор за затягивание расследования и низкую активность в проведении следственно-оперативных мероприятий. Вопросы есть?

— Никак нет! — Виктор Борисович вытянулся по стойке смирно.

— Тогда работай, Изотов, — уже более снисходительно произнес генерал-майор, — докажи, что ты не зря полковничьи погоны носишь. Найди мне Лунина!

Вернувшись в следственный комитет, Хованский заперся в кабинете и долго расхаживал из стороны в сторону, пытаясь найти правильный выход из сложившейся ситуации. В конце концов, осушив для храбрости почти полный бокал коньяка, Дмитрий Романович достал смартфон и набрал номер генерал-лейтенанта Карнаухова — начальника Главного следственного управления по расследованию особо важных дел. Как только Карнаухов ответил, Хованский сбивчиво затараторил:

— Илья Валерьевич, мое почтение! Хованский беспокоит, из Среднегорска. Найдется для меня минутка? Хоть две? Замечательно, а то тут минуткой никак не отделаешься. Илья Валерьевич, тут у нас проблемка нарисовалась, не знаем, с какого боку лучше за нее взяться…

Карнаухов слушал, почти не перебивая, лишь негромко угукал в трубку и иногда задавал короткие уточняющие вопросы. Когда Дмитрий Романович, наконец, закончил, генерал-лейтенант изрек многозначительное: «Да-а-а…» — после чего в разговоре наступила долгая, мучительная для Хованского пауза.

— Если есть какие-то вопросы, готов ответить, — выдавил из себя Дмитрий Романович.

— Вопрос у меня только один: какого прокурора ты только сейчас мне звонишь?! — рявкнул Карнаухов. — Ну ладно, одну женщину убили. Можно было сказать, ой как похоже, и сделать вид, что это совпадение. Но уже после второго трупа все ясно, у тебя серия, причем, возможно, та самая серия, что и была раньше.

— Но ведь тогда мы раскрыли дело, — пролепетал Хованский.

— Раскрыли… закрыли вы его, — ехидно отозвался генерал-лейтенант, — кое-кто даже на этом закрытии красивые звезды на погоны получить ухитрился. А ты знаешь, что я видел докладную, которую этот следователь, Лунин, подавал на твое имя?

— Видели? — опешил Дмитрий Романович. — Докладную?

— Видел, — насмешливо подтвердил Карнаухов, — только ты, милый мой, сильно не пыжься, а то будешь весь день гадать, каким макаром я про нее узнал. Сейчас это не главное. Главное — разобраться, что там у вас вообще творится. Вчера по вашему поводу было совещание.

— Уже? — Хованский почувствовал, что начинает покрываться холодной испариной.

— Уже. А ты думал, мы будем сидеть и ждать, когда ты сам позвонить соизволишь? По итогам совещания принято решение направить к тебе следственную группу. Сегодня не получилось, так что вылетают они к тебе завтра утром. Значит, с твоей стороны полное содействие и обеспечение.

— Все сделаем на высшем уровне, — торопливо заверил Дмитрий Романович.

— Возглавляет группу полковник Реваев Юрий Дмитриевич, ты его знаешь.

— Да-да, конечно!

— И вот что, Дмитрий Романович, — голос Карнаухова звучал уже не столь разгневанно, но от этого не менее весомо, — Реваев — человек, у которого на первом месте работа. Чины, звания его не очень интересуют. Так вот, пока он будет у вас в области, не ты для него генерал, а он для тебя. Понял?

— Понял, все понял, — усиленно закивал Хованский, хотя собеседник и не мог его видеть.

— Что ты понял? — вздохнул Карнаухов. — Если Реваеву удастся справиться с ситуацией до того, как будут новые жертвы, для тебя это единственный шанс удержаться в своем кабинете. Теперь понял? Он работать будет, а ты в генеральском кресле сидеть.

— Да я что, я же не держусь, — только и смог пробормотать вконец растерявшийся Дмитрий Романович.

— Да ладно, не ври уж так сильно!

Впервые за время разговора Хованскому послышалось, что его собеседник смеется. Хороший знак! Похоже, все еще не так плохо.

Страница из дневника:

«Сегодня днем он прошел мимо и посмотрел в мою сторону. Решив, что он смотрит на меня, я улыбнулась. В этой улыбке не было ничего — ни заискивания, ни просьбы остановиться, ничего подобного. Обычная улыбка хорошего знакомого или коллеги. И что же я получила в ответ? Тоже ничего! Совершенно ничего. Он просто не заметил ни моей улыбки, ни меня целиком. Ведь он смотрел не на меня. В мою сторону, но не на меня. Как так может быть? Я даже оглянулась, хотя знала, что за спиной у меня лишь пустая стена. Он что, смотрел на стену? Или же в стену начинаю превращаться я сама? Больше ничего делать не хочется. Может, оставить все дела на сегодня, пойти в какой-нибудь бар и выпить вина? Или лучше купить вино домой? Дома можно выпить больше, и никто тебе не скажет, ой, а что это ты такая пьяненькая».

Глава 8,

в которой Лунин с честью переносит все тяготы нелегального положения

На въезде в коттеджный поселок Илья высунул голову из машины и крикнул показавшемуся из сторожки охраннику:

— К Фильченко! Вас должны были предупредить.

Коротко кивнув, охранник нажал на брелоке кнопку, и красно-белая перекладина шлагбаума рывком взмыла вверх.

Идея переночевать в особняке убитого вице-губернатора пришла Лунину в голову (возникла в голове, как сказала бы его мама) от безысходности. Переход на нелегальное положение всегда связан с некоторыми трудностями и бытовыми неудобствами, внезапный же переход делает эти трудности почти непреодолимыми. Соваться на ночлег к родителям было бы верхом идиотизма. После долгих лет работы в следственном комитете и прочтения множества книжных детективов, Илья был в этом абсолютно уверен. Друзей у него факти чески не было. Конечно, за последние пару лет сложились неплохие отношения с Сережкой Ракитиным, коллегой по работе в следственном комитете, но вряд ли стоило втягивать во всю эту историю Ракитина, ставя перед ним суровую дилемму — пожертвовать приятельскими отношениями с Луниным или рискнуть карьерой следователя. А ведь если Ракитин согласится спрятать Илью у себя, а затем выдаст Хованскому, то наверняка за свою преданность делу получит какую-нибудь награду, может, досрочно представят к майору. Все эти же соображения в равной степени распространялись и на другого приятеля Ильи — Вадима Зубарева. Вадик, конечно, был человеком цельным, надежным, но ведь и оперативником он тоже был цельным. Неизвестно, какая цельность в итоге окажется крепче.

Уехать из области Лунин тоже не мог, вернее, не мог и не хотел. Ему надо было сперва разобраться с одним очень важным делом, требующим его личного присутствия. Поскольку вряд ли кому могла прийти в голову мысль искать беглого следователя в доме находящихся под подпиской о невыезде подозреваемых, вариант провести ночь в компании с семейством покойного бильярдиста выглядел очень заманчиво. Кроме того, у Ильи появлялась возможность попробовать проверить некоторые свои догадки, которые яркими вспышками озаряли то одну, то другую грань странного, покрытого шипами и язвами семейных тайн многоугольника клана Фильченко, но слишком быстро гасли, не предоставляя возможности увидеть всю картину целиком.

Калитку открыла Красильникова. Узнав Лунина, она тихо ойкнула и, отступив на шаг, растерянно протянула:

— Здравствуйте…

В глазах Красильниковой отчетливо читался вопрос: приехал ли следователь к кому-то или за кем-то. Бросив быстрый взгляд за плечо неожиданного гостя и увидев разворачивающееся такси, Мария Геннадиевна заметно приободрилась и выплеснула на Лунина торопливый поток слов:

— Проходите, что ж вы стоите? Наши как раз ужинать собираются. Я и для вас накрою. Или вам нельзя? Я в кино видела, по телевизору, что следователю нельзя даже чаю попить ни со свидетелями, ни, уж упаси бог, с подозреваемыми. Потому как что-нибудь им подсыпать могут. Но у нас не подсыпят, можете не сомневаться.

— Я так понимаю, Яна Григорьевна о моем приезде не предупреждала? — уточнил Лунин, закрывая за собой калитку.

— Нет, ни словом не обмолвилась, — подтвердила Красильникова, торопливо засеменив рядом с идущим широким шагом Луниным. — Уж не знаю, может, кому другому сказала, хотя вряд ли, с остальными-то она, почитай что, и не разговаривает вовсе.

— Ясно, — хмыкнул Илья, — сюрприз, значит, будет.

То, что вдова убитого не пожелала сообщить о грядущем появлении следователя остальным домочадцам, Лунину было только на руку. Любой сотрудник следственных органов, равно как и преступник, знает — фактор неожиданности всегда на руку именно тому, кого не ожидают.

— Мне показалось или вы испугались, когда меня увидели? — Остановившись на ступенях крыльца, Илья повернулся к Марии Геннадиевне. Он и так был на целую голову выше Красильниковой, а сейчас, успев подняться на вторую ступень, возвышался над ней, словно великан, способный в одно мгновение растерзать и разрушить жизнь беззащитной женщины. — Может, вам все же есть в чем мне признаться? Пока не стало слишком поздно.

Домработница молчала, уставившись Лунину прямо в выпирающий из-под пиджака живот. Так они стояли несколько секунд. Илья рассматривал макушку Красильниковой, а та — пуговицу на его рубашке.

Затянувшееся молчание нарушил Страйк, вылетевший из-за угла дома. Руна отстала от него всего на полкорпуса. Собаки набрали такую скорость, что, казалось, они неминуемо сшибут с ног и Лунина, и стоящую напротив него Красильникову. В последний момент Мария Геннадиевна выкрикнула короткую команду, резко взмахнув рукой сверху вниз, и оба добермана замерли всего в паре метров от ступеней крыльца.

— Пойдемте, ужин остынет.

Обогнув Лунина, Мария Геннадиевна взбежала по ступенькам. На верхней она остановилась и повернулась к Илье.

— Если вы и вправду думаете, что я или Коля убить могли, то вы еще глупее, чем кажетесь, — почти выкрикнула она и тут же покраснела, моментально устыдившись своей выходки. — Вы ведь не думаете, что это мы сделали?

Последний вопрос прозвучал жалобно. Это был уже почти не вопрос, а призыв. Призыв поверить в то, что зло затаилось не в ней, не в ее муже, а в ком-то другом, в ком-то, кто сидит сейчас в гостиной, ожидая момента, когда можно будет наконец собраться у накрытого стола и приступить к ужину.

— Пойдемте в дом, — вздохнул Лунин, — а то ведь и впрямь все остынет. И еще, Мария Геннадиевна, вы на время моего визита собачек в вольер уберите. Пожалуйста.

Илья никогда не любил оказываться в центре внимания. Характер его работы предполагал большей частью необходимость много слушать, пытаясь одновременно выделить в услышанном хотя бы какое-то подобие правды, много печатать на компьютере и регулярно выслушивать нравоучения от руководства в лице генерала Хованского. Иногда, в процессе очных ставок, ему приходилось направлять в нужное русло поведение двух, а то и трех человек одновременно, но стоять посреди комнаты и ощущать на себе пристальные и большей частью неприязненные взгляды семи пар глаз Илье доводилось совсем не часто.

— Илья Олегович, добрый вечер! — В отличие от остальных Яна к появлению Лунина была готова, поэтому сориентировалась первой. — Как приятно вас снова видеть. А мы как раз собираемся садиться за стол. Так сказать, дружный семейный ужин.

— Я так понимаю, уже не только семейный, — сухо прокомментировал Владимир.

— Но ведь главное, что дружный, — улыбнулся ему, а заодно и всем остальным Лунин. — Вы не ждите меня, располагайтесь, а я пойду с дороги руки помою, с вашего позволения.

Сочтя всеобщее молчание тем самым позволением, Илья понимающе кивнул и молча покинул гостиную.

— Ну что, надо идти к столу, — Андрей выбрался из кресла и с наслаждением потянулся, — а то еще арестуют за сопротивление следствию.

Члены семьи один за другим потянулись из гостиной в столовую. Егор, приехавший незадолго до появления Лунина, остановился у выхода из комнаты и, когда с ним поравнялась Яна, придержал ее за локоть.

— Ты именно по этой причине просила меня приехать? Могла бы и предупредить, что появится следователь.

— Разве это что-то бы изменило? — холодно усмехнулась Яна. — Или тебе есть в чем признаться?

Рывком освободив руку, она направилась в столовую, Егору ничего не оставалось, как последовать за ней.

К моменту появления Лунина в столовой все шестеро родственников покойного вице-губернатора уже заняли свои места вокруг накрытого к ужину большого стола. Место для Лунина тоже было сервировано. Оно оказалось как раз напротив Яны, между Андреем по правую руку и Оксаной по левую.

— Выпьете с нами? — Андрей ткнул пальцем в стоящие на столе бутылки. — Или вам должностные инструкции не позволяют?

— Следователь — фигура процессуально самостоятельная, — усмехнулся Лунин и, сам не зная зачем, попросил виски, хотя всегда предпочитал коньяк.

Сделав глоток, Илья с грустью взглянул на коньячную бутылку и отставил бокал в сторону.

— Может быть, вам покажется странным то, что я сейчас скажу, — краем глаза Лунин заметил застывшую на пороге кухни Красильникову, — но на самом деле мое появление должно вас обрадовать.

— Ага, чувствую, — Оксана саркастично взглянула на следователя, — меня прямо распирает от радости. С поводом только никак не могла разобраться, а это, оказывается, от вашего появления. Скажите, господин следователь, а чего это я так радуюсь? Вы что, нашли преступника и теперь явились всех нас осчастливить этой новостью?

— Этой новостью, — Илья придвинул к себе поближе блюдо с жареным мясом, — я надеюсь осчастливить вас, Оксана Игоревна, в самое ближайшее время, может быть, даже завтра утром. А сейчас все же хочу закончить свою мысль. Мой приезд — это благо, если не для всех здесь присутствующих, то, во всяком случае, для большинства, поскольку я с уверенностью могу сказать, что большинство из вас не причастно к произошедшему в этом доме преступлению.

Лунин обвел взглядом притихший стол, затем обернулся и быстро подмигнул тискающей в руках полотенце бледной Красильниковой.

— Сейчас я объясню немного подробнее. Вся штука в том, что следственные действия по делу, не только по этому, по любому делу, как правило, выполняются достаточно неторопливо. Не буду вдаваться в детали, скажу лишь, что причин этому много. Хотя, наверное, родственникам убитого или, наоборот, подозреваемому, особенно невинно подозреваемому, бывает, знаете ли, и такое, сидящему в следственном изоляторе, все эти причины покажутся в достаточной степени надуманными. Эти люди заинтересованы в том, чтобы расследование продвигалось вперед и завершилось как можно быстрее.

— А следователи разве в этом не заинтересованы? — удивилась Наташа, отложившая вилку и внимательно вслушивающаяся в каждое слово Лунина.

Илья покачал головой.

— Следователь заинтересован в том, чтобы уложиться в отведенные законом сроки. Если вы не знаете, стандартный срок проведения предварительного расследования составляет два месяца, — под пристальными взглядами присутствующих Лунин выбрал и положил себе на тарелку кусок мяса попрожаристее, — но в случае особо сложных дел, а убийство, да еще убийство высокопоставленного чиновника, — это, несомненно, особо сложное дело, срок этот может быть продлен до двенадцати месяцев, то есть до года.

— Ох, ничего себе, — присвистнул Егор.

— Вам, Егор Игоревич, в данной ситуации проще остальных, — повернулся к нему Лунин, — если не ошибаюсь, подписка о невыезде на ваш образ жизни фактически не повлияла.

— Наверное, да, — после секундного размышления признал младший из братьев, — я, правда, в ноябре должен с учениками в Москву ехать, на олимпиаду по программированию.

— Я думаю, до ноября ситуация точно прояснится, — улыбнулся Илья, — но, как я понимаю, всем остальным хотелось бы как можно скорее вернуться к привычному месту жительства и образу жизни. Да и Яну Григорьевну наверняка присутствие гостей в доме скоро начнет утомлять.

— С каких это пор мы в своем доме стали гостями? — вспыхнула Наташа.

Наташин вопрос, возможно, был обращен к Лунину, но смотрела она именно на вдову убитого. Яна же сидела с равнодушным лицом и монотонно движущейся вверх-вниз нижней челюстью, пережевывающей, скорее всего, какой-то кусочек салата, ибо кроме зелени в тарелке у нее ничего не было.

— Мне кажется, всем уже известно, что документы на дом были переоформлены на имя Яны Григорьевны еще несколько месяцев назад, — констатировал очевидное Лунин, которому затянувшаяся пауза стала казаться чересчур агрессивной, — так что, в той или иной степени, мы все в гостях именно у нее. Я предлагаю перейти к ужину, иначе он вскоре совсем остынет.

— Да, — ухмыльнулся Егор, — воздадим должное трудам Марии Геннадиевны, ей будет приятно, тем более что она как раз подслушивает за дверью.

Все дружно повернули голову по направлению к кухне, но успели увидеть лишь взметнувшийся в воздухе и мгновенно исчезнувший краешек кухонного полотенца.

Оставшаяся часть ужина прошла в дружном, сосредоточенном молчании людей, поглощающих хорошую еду в плохой компании. Когда стук вилок о тарелки затих, взгляды присутствующих постепенно вновь сосредоточились на Лунине. Илья, предполагавший съесть еще один кусочек жаркого и уже занесший вилку над полупустым блюдом, на мгновение замер, словно пойманный с поличным карманный воришка, затем, тяжело вздохнув, отложил вилку.

— Если я что-то должен сказать, то я скажу. — Он тщательно вытер губы салфеткой. — Все было очень вкусно.

Лунин улыбнулся, но улыбка его так и осталась безответной. Собравшиеся за столом наследники погибшего главы семейства сидели почти неподвижно, с напряженными спинами и лицами, переводя злые и одно временно ищущие ответов взгляды то на Лунина, то друг на друга.

— Хорошо, давайте скажу иначе, — Илья вздохнул еще раз, более протяжно, — я хотел бы походить по дому и участку, чтобы как следует осмотреться. Если у меня возникнут вопросы к кому-то из вас, я подойду. Остальное время вы можете не обращать на мое присутствие никакого внимания.

— И долго мы должны будем не обращать внимания на ваше присутствие? — ехидно поинтересовалась Наташа.

— Вопрос времени, он такой… — Лунин запнулся, пытаясь подобрать какое-нибудь красивое, образное сравнение, но, так ничего и не придумав, взглянул на часы, — сложный. В любом случае, как я и говорил, завтра утром я постараюсь сказать вам, кто именно убил Игоря Владимировича, после чего мы, совместно с преступником, вас покинем.

— Постараетесь, — фыркнула Оксана, — то есть пока вы ни в чем не уверены. А если утром вы не сможете сказать нам ничего определенного?

— В таком случае завтра с утра я все равно избавлю вас от своего общества, — улыбнулся Илья, но в таком случае все остальное, я имею в виду вашу подписку о невыезде, останется без изменения еще на долгое время.

— Простите, — голос Яны прозвучал неожиданно для всех присутствующих и для Лунина в том числе, — вы говорите, что покинете нас завтра утром. Я правильно поняла, что вы собираетесь ночевать, — она сделала паузу и, окинув взглядом потомков покойного вице-губернатора, нашла правильную формулировку, — в этом доме?

— Именно так, — кивнул Илья, — простите, что забыл сразу рассказать вам о моих планах. Поверьте, причиной тому была лишь моя исключительная забывчивость. Если вы беспокоитесь о спальне, то напрасно, мне она не потребуется.

— Вы будете всю ночь ходить по дому и скрипеть половицами? — хихикнула Наташа.

— Половиц я в этом доме не наблюдаю, так что планирую провести ночь в кабинете Игоря Владимировича, а в восемь утра жду всех там же. — Лунин поднялся из-за стола, давая понять, что считает тему разговора исчерпанной.

К разочарованию Ильи, десерт в программе ужина предусмотрен не был. Попросив Марию Геннадиевну сделать кофе, Илья отправился в кабинет Фильченко, где пробыл не более получаса. Выйдя в холл второго этажа и заперев за собой дверь, Илья взглянул под потолок, где на него, не мигая, смотрел равнодушный глазок видеокамеры.

— Все под контролем, — пробормотал Лунин, — а толку никакого.

— Вам уже наскучило одиночество?

Обернувшись, Илья увидел поднимающуюся по лестнице Яну. Похоже, она только что вошла в дом с улицы. Поверх белой обтягивающей ее идеальную фигуру футболки она накинула на плечи тонкий шерстяной свитер с завязанными на груди рукавами.

— Хотел выйти подышать. — Илья спрятал ключ от кабинета в карман.

— Там уже холодает, не простыньте.

— У меня большая масса тела, она медленно остывает, — усмехнулся Лунин. — Подскажите, а сейчас видеонаблюдение в доме работает?

— Нет, — покачала головой Яна, — ваши люди забрали все жесткие диски при осмотре, а новые я так и не купила. Все, что можно, — это посмотреть картинку в реальном времени на экранах.

— А сейчас можно? — Илья шагнул к лестнице и остановился прямо перед хозяйкой дома.

— Конечно, можно. — Она удивленно пожала плечами. — Только какой в этом смысл? Вы собираетесь за кем-то подглядывать?

Илья наклонился и, почти уткнувшись носом Яне в ухо, прошептал:

— Если бы я действительно хотел за кем-то подсмотреть, то пошел в комнату наблюдения без вас.

Тут, в самый неподходящий момент, в пояснице у Лунина что-то стрельнуло, и он, болезненно скривившись, ухватился за спину.

— Что с вами?

Илья покачнулся, и Яна, испугавшись, что он может оступиться, мгновенно схватила его за другую руку.

— Уже ничего, — состроив страдальческую гримасу, Лунин медленно распрямился, — что-то в спине коротнуло. Наверное, слишком мало двигаюсь.

— Что же, — Яна, все еще придерживая Илью за руку, начала осторожно спускаться по лестнице, — еще один повод не затягивать с началом тренировок. Вы завтра будете в клубе? Я обычно приезжаю к одиннадцати. Если хотите, могу вам там все показать, лучше любого тренера.

— К одиннадцати? — Илья с облегчением почувствовал, что боль в спине отступила. — Постараюсь. Все будет зависеть от того, как пройдет завтрашнее утро.

— Это неправильный подход, — Яна укоризненно покачала головой, — если уж вы решили тренироваться, то затягивать не стоит. Надо идти и начинать тренировки. Потом втянетесь, вас будет уже не оторвать.

— Да я не сам решил, — смущенно признался Лунин. — Понимаете, у меня недавно был день рождения.

— Я помню, вы нам об этом уже успели поведать.

— Так вот, — Илья смутился еще сильнее, — коллеги подарили мне годовой абонемент.

Подумав, что в глазах хозяйки огромного особняка подарок не выглядит слишком значительным, Лунин выдержал паузу, а затем весомо добавил:

— Безлимитный, с бассейном.

— Это же замечательно! — одобрила выбор лунинских коллег Яна. — У нас в клубе бассейн просто великолепный. Я сама там почти каждый день плаваю. Сегодня так вообще часа полтора не вылезала.

— Так любите воду?

— Не то слово, — Яна широко улыбнулась, — думаю, что в прошлой жизни я наверняка была рыбой, а в следующей стану дельфином.

— Это, кажется, что-то из буддизма? — уточнил Лунин.

— Именно, — кивнула его собеседница. — А вы что думаете о будущей жизни?

— Я так далеко не заглядываю, — Илья распахнул дверь гардеробной, — хотелось, конечно, стать полковником, но сейчас, кажется, это уже не очень актуально.

В гардеробной, встретившей Лунина бесконечным взаимным отражением зеркальных поверхностей, Яна распахнула дверцы одного из шкафов, внутри которого располагалась серверная стойка с оборудованием и небольшой выдвижной стол с закрепленными над ним тремя мониторами, каждый из которых одновременно показывал изображение с шести камер. Илья некоторое время рассматривал цветные квадратики, большей частью демонстрирующие застывшую картинку. Движение было заметно лишь на камерах, установленных в гостиной, кроме того, по одной из дорожек в саду кто-то прогуливался, но, кто именно, не увеличив изображение, разглядеть было невозможно.

— Мы видим все камеры? — на всякий случай уточнил Илья.

— Нет.

Яна подошла к столу и коснулась рукой мыши.

— Если я ничего не путаю, изначально камер было восемнадцать, затем пару лет назад Игорь добавил еще несколько. Дополнительный монитор устанавливать не стали, в этом не было необходимости, все равно никто их не смотрит. Сейчас мы на них переключимся.

Она несколько раз щелкнула мышью, и квадратики на одном из мониторов поменяли изображение.

— Так, добавили четыре камеры во дворе и две в доме. — Лунин наклонился поближе к экрану. — В спальнях, значит, камер нет.

— Нет. — Яна покачала головой и с усмешкой добавила: — А что, вы хотите увидеть чью-то спальню?

Илья выпрямился, запоздало подумав о том, что в спине вновь может что-то щелкнуть. Яна стояла совсем рядом и, как показалось Лунину, насмешливо смотрела прямо ему в глаза.

— Если я захочу осмотреть чью-то спальню, — Илья скользнул взглядом по туго обтянутой футболкой груди, — я всегда смогу постучать и войти. Во всяком случае, сейчас, пока еще не слишком поздно.

— А если вас вдруг не пустят? — Яна улыбнулась, и Лунин вновь, еще более отчетливо, почувствовал насмешку.

— В таком случае, я выпишу сам себе постановление на обыск и все равно войду, — Илья шагнул к выходу из гардеробной, — но, думаю, этого не потребуется. А сейчас, с вашего позволения, я хотел бы немного пройтись по территории.

— Вас проводить? — Яна коснулась рукой распахнутой двери шкафа, но закрывать ее не спешила.

— Нет, спасибо, — Илья отрицательно покачал головой, — постараюсь не заблудиться в ваших владениях.

Он вышел из комнаты, оставив Яну одну. Некоторое время она стояла, глядя на мониторы, затем равнодушно пожала плечами и захлопнула дверцы шкафа. Наблюдать за гуляющим по дорожкам сада Луниным ей было неинтересно.

Спустившаяся на коттеджный поселок темнота и в самом деле принесла сырую прохладу, вполне ощутимую для того, чтобы Лунин застегнул пиджак на все пуговицы, но недостаточную, чтобы умерить активность роящихся в вечернем воздухе комаров. Немного пройдясь по саду и устав ожесточенно размахивать руками, отгоняя назойливых кровососущих, Илья оказался неподалеку от домика Красильниковых. Поднявшись на невысокое, в три ступеньки, крыльцо, он постучал в дверь и, не дождавшись ответа, потянул ее на себя.

Его визита супруги явно не ждали. В небольшой комнате, служившей одновременно и кухней и гостиной, пахло жареной картошкой, а вещающий последние новости телевизор работал почти на полную громкость. Увидев Лунина, первой замерла сидевшая за столом лицом к двери Мария Геннадиевна. Поняв по лицу жены, что за его спиной что-то происходит, Николай Федорович положил вилку прямо на стол и медленно обернулся.

— Добрый вечер, — поздоровался с хозяевами Лунин, — простите, что не вовремя.

— Так ведь, когда полиция к тебе в дом приходит, это всегда не вовремя, — усмехнулся Красильников. — Картошку будете?

— Спасибо, — Илья покачал головой, решив не вдаваться в объяснения на тему отличий следственного комитета от министерства внутренних дел, — Мария Геннадиевна уже накормила.

— А ежели под самогоночку? — Николай Федорович подхватил со стола вилку и постучал по горлышку стоящего перед ним графина. — Коли рюмочку употребить, так и аппетит сразу появится.

Графин был холодный, только из холодильника, а быть может, даже из морозилки. Это было видно по его запотевшим, слезящимся бокам, с которых медленно сползали на скатерть крупные, прозрачные капли. Самогона в нем было налито меньше чем на треть, граммов двести, как показалось Лунину. Вполне разумная норма для мужчины, которому уже под шестьдесят. Достаточно для того, чтобы ощутить пьянящее, расслабляющее действие алкоголя, но все же не так много, чтобы утром страдать от головной боли.

— Спасибо, конечно, — вновь поблагодарил Илья, на этот раз благодарность сопровождалась тяжелым, полным сожаления вздохом, — но откажусь. Мне еще поработать надо, да и с утра желательно, чтобы голова была свежая.

— Наслышан я про завтрашнее утро, — Николай Федорович бросил взгляд на неодобрительно покачавшую головой супругу, — говорят, вы, как проснетесь, так прям всем нам преступника и объявите. Вот он, мол, среди вас сидит, люди добрые, хватайте его да казните. Верно я излагаю?

Лунин ответил лишь после того, как его собеседник, налив себе из графина полную рюмку, опрокинул ее в рот, а затем удовлетворенно ухнул.

— В целом все верно, только казнить мы никого не будем. Казни у нас, в конце концов, уже давно отменили. Так что передадим преступника, так сказать, в руки правосудия и будем ожидать его справедливого решения.

— Справедливого, значит? — Николай Федорович недоверчиво прищурился. — И такое, значит, бывает? Удивительно!

— Коля! — укоризненно вздохнула Мария Геннадиевна.

— Что — Коля? Дай хоть с умным человеком поговорить, в конце концов. А то, как Владимирыча не стало, так и поговорить в этом доме не с кем.

Николай Федорович вновь уставился на Лунина, а его прищур сделался еще хитрее.

— Вот есть у меня еще один вопрос. А что, ежели этот ваш преступник не пожелает ждать, пока вы передадите его в эти самые руки? Возьмет и посреди ночи ноги дернет? Что тогда?

Илья отодвинул от стола единственный незанятый стул и уселся, закинув ногу на ногу.

— Если честно, это не такой уж и плохой вариант. Если человек побежит, значит, сам признается в том, что он преступник.

— Так, а если совсем убежит, с концами?

— Поверьте мне, — Илья доверительно улыбнулся, — не так просто жить, когда все вокруг только и делают, что тебя ищут. Особенно с непривычки. Рано или поздно почти всех находят. Так что не рекомендую.

— Да мы вроде никуда и не собирались. — Николай Федорович вновь взглянул на жену. — Нам-то зачем? У нас совесть чиста.

— Вы в этом уверены? — хмыкнул Лунин.

Он хотел было еще добавить, что, возможно, у разных людей бывают разные представления о чистоте, да и совести тоже, но, бросив взгляд на побледневшую Марию Геннадиевну, сдержался.

— Я ведь к вам, собственно, по другому вопросу зашел, — перевел он разговор на более безопасную тему. — Мария Геннадиевна, можно мне ваш телефончик на пару минут?

— Телефон, это зачем же? — удивилась Красильникова.

— Да так, — Илья смущенно улыбнулся, — хочу ваши фотографии посмотреть.

Выспаться Илье так и не удалось. Вернувшись в кабинет Фильченко ближе к полуночи и заперев дверь на задвижку, Лунин долго расхаживал от стены к стене, огибая стоящий посреди комнаты бильярдный стол то с одной стороны, то с другой. Спустя час, опустив жалюзи на окнах и погасив свет, Илья устроился на массивном кожаном диване, оказавшемся удивительно неудобным, и, несмотря на кажущиеся габариты, слишком коротким, чтобы иметь возможность полностью распрямить ноги. Поворочавшись с боку на бок еще около часа, Илья нашарил на журнальном столе пульт от телевизора и нажал кнопку. Комната мгновенно наполнилась звуками саксофона, рвущимися из множества разбросанных по кабинету динамиков. Уменьшив громкость музыкальной системы, Лунин включил свет и вернулся к дивану. На журнальном столе перед ним лежали четыре пульта. Предназначение одного из них он уже выяснил, оставалось разобраться с тем, как все же включается телевизор. Справившись с этой задачей, Илья некоторое время провел, переключая каналы. Решив, что не стоит делать ночью того, чем можно заняться утром, он уже собирался погасить экран и лечь спать, как негромкий, но все же вполне отчетливый стук в дверь заставил его вскочить на ноги. Подойдя к двери, Лунин услышал, как стук повторился, на этот раз немного громче, а затем послышался призывный шепот:

— Илья! Илья Олегович!

— Идите спать, — так же шепотом ответил Лунин, после чего наконец выключил телевизор и вернулся к дивану. Широко зевнув, он услышал очередной стук в дверь, но даже не стал оборачиваться, а лишь с улыбкой пробормотал: — Всем спать!

Поджав ноги и укрывшись мягким шерстяным пледом, Илья моментально заснул. В это время часы на его руке показывали уже начало третьего. Примерно то же самое время показывали и все остальные часы, имеющиеся у обитателей дома.

В половине седьмого, повинуясь привычному сигналу будильника, Илья вновь проснулся. Свесив ноги с дивана, он некоторое время сидел неподвижно, думая о том, что день, скорее всего, будет напряженным и что, если не выпить чашечку, а лучше две крепкого кофе с самого утра, то позже такой возможности может и не представиться. Прежде чем выйти из кабинета и спуститься вниз, Лунин отсоединил свой новый телефон, поставленный на ночь заряжаться, от розетки и набрал переписанный им еще вчера из выключенного смартфона номер. Дождавшись, когда ему ответят, Илья, исключив из разговора стадию приветствий, сразу перешел к делу:

— Помнится, несколько дней назад ты сказал, что не сдашь, ежели что.

— Господи, чего только сдуру не ляпнешь. — Звонок Лунина оперативника явно не обрадовал. — Ты знаешь, что тебя ищут?

— Сильно ищут? — уточнил Илья.

— Сильно. Собаки, вертолеты, все по полной программе. Ты, похоже, Илюха, капитально вляпался.

— Похоже, — согласился Лунин. — Так ты поможешь?

Глава 9,

в которой Лунин делает умное лицо и доказывает, что этого лица достоин

Несколько дней вынужденного ничегонеделания совершенно отучили большинство обитателей дома Фильченко рано вставать, хотя, возможно, некоторые из них и до этого не были обременены необходимостью просыпаться по звонку будильника, чтобы, наспех перекусив и торопливо влив в себя чашку утреннего кофе, отправиться на работу. Конечно, это не относилось к супругам Красильниковым, которые, как обычно, в семь утра приступили к выполнению своих привычных обязанностей. Николай Федорович энергично орудовал метлой, очищая дорожки, площадку перед домом и возле бассейна от нападавших за ночь листьев, Мария Геннадиевна же мелодично позвякивала на кухне посудой. Что именно она с ней делала, оставалось неизвестным, но вскоре, очевидно, в результате этого позвякивания, с кухни потянулся ненавязчивый, благодаря работающей вытяжке, но все же аппетитный запах яичницы, возможно, даже с беконом, во всяком случае, так показалось спустившемуся вниз за очередной чашкой кофе Лунину. Пересекая столовую, Илья поздоровался с Егором, так же в силу профессии привычным к ранним подъемам. Молодой человек ответил следователю рассеянным кивком и вновь уставился на дно кофейной чашки, которую он сжимал обеими руками. Лунин, поняв, что волнуется не только он сам, испытал облегчение и даже почувствовал к младшему сыну Фильченко некоторую симпатию. Улыбнувшись, Илья хотел было сказать ему что-нибудь ободряющее, но затем решил, что все, что он собирается сказать Егору, он скажет чуть позже, в кабинете его отца. Жаль только, что слова эти молодому человеку вряд ли понравятся, но, что поделать, сказать их все же придется. Вернувшись в кабинет Игоря Владимировича, Лунин поставил кофе на журнальный столик, устроился на диване и включил телевизор. Ведущие утреннего канала — худощавый подтянутый мужчина средних лет и яркая блондинка, лет на пятнадцать моложе своего напарника, вели оживленную беседу с гостем студии — упитанным здоровяком лет пятидесяти, со значком депутата Государственной думы на лацкане пиджака. Разговор шел на столь животрепещущую для сентября тему, как предстоящее начало отопительного сезона, который, как оказывается (здесь ведущая сделала изумленное лицо), в ряде северных районов страны уже начался, а также касался вопроса предстоящего с нового года очередного повышения коммунальных платежей. Было видно, что депутат законодательного собрания весьма осведомлен, если уж не в вопросах качества оказываемых населению коммунальных услуг, то в вопросе необходимости регулярной индексации тарифов, на величину, которая, по его мнению, «в крайней степени незначительна и совершенно не ухудшает финансовое положение наших граждан». Словосочетание «наши граждане» законотворец повторил неоднократно и каждый раз произносил его, как показалось Лунину, особенно звонко, с тем блеском в глазах и аппетитным румянцем на щеках, с которым произносят: «А вот и наши шашлычки!», подбегая к стоящему на лужайке у дома столу с дымящимися шампурами. Было видно, что народный избранник прекрасно знал, что делать с шашлыками, равно как и с гражданами, хотя, возможно, иногда, конечно же, за пределами телеэфира, и путал одних с другими.

Уменьшив звук телевизора до минимума, Лунин взглянул на часы. До времени общего собрания, на котором он собирался выступить с обещанной речью, оставалось около десяти минут. Скрестив руки на груди, Илья откинулся на спинку дивана и закрыл глаза. Каким-либо способом изменить сложившуюся ситуацию он уже был не в силах. Оставалось только ждать. Ждать того момента, когда в кабинете соберутся восемь человек, часть которых хотели бы знать всю правду, других вполне бы устроила только ее часть, ну а кому-то эта правда не нужна была вовсе.

Дверь кабинета была приоткрыта, поэтому Лунин услышал звуки голосов переговаривающихся между собой людей за несколько мгновений до того, как они вошли. К этому времени Илья уже успел открыть глаза, закинуть ногу на ногу и поднести ко рту чашку кофе, что, по его мнению, давало понять вошедшим, что он совершенно спокоен и готов к общению с ними. Кабинет заполнился достаточно быстро. Первым, молча кивнув Лунину, вошел Владимир, вслед за ним Андрей и Наташа, затем Оксана, она единственная поздоровалась с Ильей, после чего заняла стоящее у письменного стола гостевое кресло. С небольшим, не больше минуты, отставанием появилась Яна, а почти сразу же за ней вошел все такой же бледный и задумчивый Егор. Последними, робко поглядывая на присутствующих, в кабинет безмолвно просочились Красильниковы и замерли прямо у двери.

Илья взглянул на часы и разочарованно вздохнул. Две минуты девятого. Зубарев обещание не сдержал.

— Мне кажется, все уже собрались, — Владимир констатировал очевидное, хмуро глядя на Лунина, — мы готовы послушать, если, конечно, вам есть что сказать.

Ничто на свете не происходит в одно мгновение. Как уверяют очевидцы, от начала сотворения мира до завершающих штрихов сего увлекательного процесса прошла целая неделя, брошенная граната взрывается лишь через четыре секунды после того, как из нее выдернут чеку, даже пуле, вылетевшей из автомата Калашникова, потребуется больше одной десятой секунды, чтобы поразить цель, находящуюся от стрелка всего в ста метрах. Поэтому не было ничего удивительного в том, что сотрудник службы технического контроля, зафиксировавший разговор двух абонентов, дозвонился до своего руководителя лишь с третьей попытки и через девять минут после момента фиксации. Только что вышедший из душа руководитель тут же, стоя в одном только затянутом на мокрых бедрах полотенце, набрал номер начальника областного управления внутренних дел. На его беду, начальник УВД, Михаил Андреевич Локотков, был занят нечастым, и от того крайне сложным делом, а именно общением со своей уже вполне взрослой (в особенности по ее собственному мнению) дочерью. С раннего утра, сразу после посещения туалетной комнаты, семнадцатилетняя девица огорошила родителей новостью о своей внезапной (а может ли она быть другой у семнадцатилетних девиц?) беременности. Особую жизнерадостность ситуации добавляло то обстоятельство, что дочь высокопоставленного полицейского категорически отказывалась называть родителям имя отца ее будущего ребенка, заявляя при этом, что «знать эту мразь больше не хочет, а сына вырастит и одна». Какая именно из двух, появившихся на тесте бледно-розовых полосок намекнула девушке, что она ждет именно сына, так и осталось невыясненным, поскольку после этих слов дочери бабушке еще не родившегося ребенка стало плохо и ситуация окончательно вышла из-под контроля. Поэтому не было ничего удивительного в том, что начальник областной полиции взял трубку лишь после шестого подряд звонка своего подчиненного.

Выслушав доклад, он энергично обматерил сотрудника за допущенную проволочку по времени, затем, отключившись, еще более энергично и образно высказался в адрес несостоявшегося жениха дочери, после чего удалился в другую комнату, чтобы сделать звонок Хованскому.

Дальше события развивались несколько быстрее, но не совсем по тому пути, который предусмотрен уголовно-процессуальным законодательством и должностными инструкциями. Виной всему был самолет из Москвы, на котором через несколько часов в Среднегорск должна была прибыть следственная группа во главе с полковником Реваевым, а также долгие полуночные размышления Дмитрия Романовича о том, каким именно образом ему произвести хорошее впечатление на полковника и тем самым сохранить за собой ставшие уже такими родными кабинет и кресло начальника областного управления. Решение пришло внезапно, как всегда и бывает, когда в голове рождается яркая идея с явными признаками гениальности.

— Так ты говоришь, Лунин вызвал твоего Зубарева, чтобы произвести задержание? — еще раз на всякий случай переспросил Дмитрий Романович, хотя ситуация и так была ему уже понятна.

— Именно, — согласился начальник УВД, — задержание по делу Фильченко.

— И то, что Лунин в бегах, Зубарев не одобряет?

— Он ему дословно сказал, что приедет один по старой дружбе, но дальше прикрывать Лунина не сможет.

— Какие у тебя сотрудники, Андреич, — язвительно прокомментировал Хованский, — дружбу чтят выше служебного долга. Прям мушкетеры какие-то.

— Хорошо хоть, в бега не подаются, как у некоторых, — не остался в долгу полицейский. — Так что, группу высылаю?

— Погоди, — остановил собеседника Дмитрий Романович, — не надо никакой группы. У тебя там один оперативник есть, этого вполне достаточно. А я сейчас соберусь и подъеду туда.

— Один, что ли? На старости лет на подвиги потянуло?

— Почему один? Изотова с собой возьму. Вполне достаточно будет. В конце концов, Зубарев твой поможет. Должен же он искупить вину перед Родиной.

— Ох, Романыч, не нравится мне эта затея, — вздохнул Локотков и тут же настороженно обернулся, услышав доносящиеся из соседней комнаты крики, — ладно, у меня тут дела кое-какие, семейные, пойду. Если что у тебя в планах изменится, звони, я людей сразу выделю.

— Спасибо, — торопливо поблагодарил Хованский, — на связи.

— Подожди, — торопливо выкрикнул Михаил Андреевич, — ты оружие хоть возьми, на всякий случай. Пистолетик у тебя, поди, имеется. Пользоваться еще не разучился?

— Возьму, — буркнул Дмитрий Романович и отключился.

Закончив разговор, Хованский тут же набрал номер своего водителя и приказал через пятнадцать минут ждать у подъезда. После короткой, но энергичной дискуссии, выяснилось, что раньше, чем через сорок минут, служебная машина во дворе не появится.

— Черт с тобой, на своей поеду, — буркнул Хованский, отключаясь.

Следующий звонок был адресован Изотову. Закончив разговор, Дмитрий Романович взглянул на часы — до встречи с подчиненным оставалось еще восемнадцать минут. Вполне достаточно, чтобы спокойно, без спешки собраться. Набрав кодовую комбинацию на сейфе, Хованский достал из встроенного в стену железного ящика ящик поменьше, изготовленный из красного дерева, с небольшой позолоченной табличкой на крышке. Подарок. Ценный подарок. Необыкновенно ценный. Полученный, вместе с генеральскими погонами, из рук самого председателя следственного комитета. Усевшись на кровать, Хованский положил ящик себе на колени и открыл крышку. Все на месте. И пистолет с дарственной надписью и, что немаловажно, подписью дарителя, и полностью снаряженная обойма с восемью патронами. Короткий щелчок, и обойма заняла полагающееся ей место в рукоятке «макарова». Вот и все. Можно идти на охоту. Охоту на Лунина.

Представив, как горький, полный отчаяния вздох вырывается из груди непутевого следователя, увидевшего направленное на него оружие, Хованский не смог сдержать улыбку.

— Я не опоздал? — сверкая беззаботной улыбкой и демонстративно помахивая наручниками, Зубарев ввалился в кабинет и обвел взглядом присутствующих. — Что, кого брать будем?

— Ты опоздал, — Илья укоризненно взглянул на приятеля. — Не пугай людей раньше времени.

— Ну, если еще не время, — Вадим спрятал наручники в карман ветровки, — тогда, конечно.

— Итак, — Лунин вернул кофейную чашку на стол, давая понять, что именно с этого момента настоящий разговор только начинается, — то, что произошло убийство, известно всем здесь присутствующим. Осталось разобраться, кто и зачем это сделал.

— Делов-то, — язвительно прокомментировала Оксана.

Повернувшись к старшей дочери Фильченко, Илья постарался наградить ее максимально доброжелательной улыбкой, после чего неторопливо продолжил:

— Итак, убийство. Само по себе оно выглядит достаточно спонтанным. Когда от человека заранее планируют избавиться, его, как правило, не бьют по голове наградным кубком. Однако то обстоятельство, что система видеонаблюдения именно в этот день оказалась отключена, заставляет усомниться в том, что смерть Игоря Владимировича была результатом некоего случайного конфликта. Обидно, конечно, такое современное, дорогостоящее оборудование и оказалось совершенно бесполезно. — Печально вздохнув, Лунин взглянул на хозяйку дома. — Яна Григорьевна, сколько, вы говорите, камер, двадцать четыре? Или вы сами не знаете?

Яна неуверенно кивнула.

— Двадцать четыре камеры! Не в каждом учреждении столько есть. — Илья повернулся к оперативнику. — Вадим, ты, кстати, не проверял, все камеры на месте, может, какой не хватает?

— А что, надо было? — насторожился майор. — Они ведь все равно ничего не пишут.

— Точно, — Илья небрежно махнул рукой, — не пишут. Мы с Яной Григорьевной их вчера посмотрели. Все показывают, и ни от одной из них нам нет никакой пользы, и это очень печально.

Илья тяжело вздохнул, давая понять всем присутствующим, что на самом деле весьма расстроен.

— И все же, хотя у нас с вами и не получилось посмотреть видеозаписи и увидеть лица преступников, мы можем попытаться предположить, как именно произошло убийство.

— А что, разве преступник был не один? — удивился Егор.

— Нет, — Илья решительно мотнул головой, — преступников было как минимум двое. Хотя, вполне возможно, что у них был третий соучастник. Впрочем, есть вероятность того, что один из двух первых о существовании третьего ничего не знал, но этот вопрос пока пусть останется открытым. Его можно будет рассмотреть позже.

— Трое? Почему не пятеро? — вновь, еще более язвительно вмешалась в разговор Оксана. — В тот вечер перед домом стояло всего восемь человек. Предположить, что трое из них могли уйти так, что оставшиеся ничего не заметили… это, знаете ли, нонсенс!

— Вы совершенно правы, — ничуть не смутившись, Илья одарил женщину еще одной добродушной улыбкой, — более того, должен заметить, что у вас исключительно развиты способности к логическому мышлению. Действительно, три человека уйти в дом незаметно никак не могли, более того, я склоняюсь к мысли, что если кто-то из присутствующих и уходил в дом, то это был только один человек.

— Надеюсь, вы не имеете в виду меня? — Оксана недоверчиво нахмурилась. — Я выпила таблетку и затем сразу присоединилась к остальным. Как сейчас помню, в это время в небо выстреливали что-то такое, похожее на серебристые облака. Они потом начинали искриться и лопаться, словно состояли из множества мыльных пузырей.

— Это можно было и из дома увидеть, — негромко, но все же достаточно отчетливо прокомментировал Андрей.

— Ой, а кто это у нас заговорил? — бурно отреагировала Оксана. — Андрюшенька! Неужели ты со всеми долгами своими рассчитался, что так осмелел? Или потому и смелый стал, что теперь долг отцу отдавать не надо?

В кабинете вдруг сделалось шумно и суетно. Лунин, некоторое время наблюдавший за ожесточенной перепалкой, в которую оказались втянуты почти все присутствующие родственники покойного, тоскливо взглянул на Зубарева, ожидая от него хоть какой-то поддержки. Вадим похлопал по висящей на поясе кобуре, очевидно предлагая пристрелить одного или сразу парочку самых шумных. Немного поколебавшись, Илья отверг идею оперативника, хотя выглядела она весьма заманчивой.

— Что, что вы сказали? — Владимир недоуменно взглянул на следователя, затем огляделся по сторонам и вдруг оглушительно рявкнул: — А ну, заткнулись все!

Уровень шума в кабинете моментально уменьшился. Полную тишину нарушал лишь монотонный бубнеж Лунина:

— Одного из них Игорь Владимирович совершенно не опасался.

— Илья Олегович, — решительно перебил его старший сын Фильченко, — не могли бы вы повторить все сначала?

— С самого? — испуганно взглянул на него Илья.

— Нет, только с того момента, когда здесь стало чересчур децибельно, — Владимир мрачно усмехнулся, обводя взглядом притихших домочадцев, — и дебильно.

— Ну, хорошо, — согласился Лунин, всем своим видом демонстрируя, что крайне разочарован необходимостью повторяться. — Итак, я полагаю, что преступников, вошедших в этот кабинет в то время, как остальные смотрели фейерверк, было двое. И, если мы примем это утверждение за основу, то исчезают многие неясности, которые были в этом деле. Еще одно важное дополнение, убийство совершить должен был один из этих двоих, но в конечном итоге все пришлось делать другому. Причем именно этого, другого, Игорь Владимирович совершенно не боялся, можно сказать, он доверял этому человеку.

— Так можно сказать о каждом в этой комнате, — вновь не удержалась Оксана. — Разве нет?

На нее возмущенно зашипели сразу с нескольких сторон, но Илья успокаивающе махнул рукой, давая понять, что комментарий его совершенно не смущает.

— В какой-то степени вы правы. Чуть позже мы попытаемся все же определить этого человека, а пока я хотел бы продолжить свою попытку реконструировать, — Илья улыбнулся, довольный оттого, что в последний момент сумел вспомнить нужное слово, — произошедшие в тот вечер события. Чем меньше вы будете меня перебивать, тем быстрее мы доберемся до того, ради чего мы все здесь собрались, — я назову вам имя убийцы, вернее, имена всех преступников.

Илья посмотрел на недовольно поджавшую губы Оксану, затем обвел взглядом остальных присутствующих. На всех обращенных к нему лицах явно читалось нетерпеливое ожидание, смешанное в разных пропорциях с недоверием, причем наибольшая степень недоверия проявлялось, к огорчению Ильи, именно у Зубарева.

— На чем я остановился? Ах да, в кабинет вошли двое. Игорь Владимирович в это время, скорее всего, сидел за письменным столом, хотя, конечно, он мог и стоять возле стола, но в любом случае он находился в дальней от входа части помещения. — Илья махнул рукой в сторону Оксаны. — Один из преступников, тот самый, который должен был совершить убийство, находился где-то возле двери, я предполагаю, что он был вооружен и, скорее всего, огнестрельным оружием.

— Это с чего такой вывод? — не утерпел Вадим.

— Я же говорил тебе, — в голосе Лунина прозвучала легкая нотка сожаления от того, что оперативник не понимает самого очевидного, — обстоятельства преступления и характер убийства друг другу не соответствуют. Почему Фильченко оказался в кабинете?

— Почему? — переспросил майор. — Ему не нравились фейерверки?

— Ему не нравился издаваемый ими грохот, — уточнил Илья. — Благодаря этому грохоту стоящие во дворе люди физически не смогли бы услышать доносящийся шум, даже если бы здесь стали стрелять. А выстрелить в человека все же гораздо проще, чем ударить его, к примеру, ножом. Так что, если убийство было спланировано заранее, а оно было спланировано, логично предположить, что преступник был вооружен. Скорее всего, каким-нибудь гладкоствольным охотничьим карабином. Но я могу ошибаться, возможно, в руках преступника было не огнестрельное оружие, а нож или топор. Во всяком случае, Игорь Владимирович увидел угрозу и бросился на преступника. Почему я в этом уверен? Все дело в орле.

Присутствующие непонимающе переглянулись.

— Да, именно в орле, — подтвердил Лунин и, вскочив с дивана, подбежал к месту, на котором было обнаружено тело убитого, — вспомните, когда вы вошли в комнату, орел валялся на полу рядом с телом. Позже, когда приехала следственная группа, все решили, что орел свалился случайно. Игорь Владимирович мог, падая, взмахнуть руками, зацепить фигурку и смахнуть ее с полки.

Илья картинно раскинул руки, демонстрируя, как именно мог умирающий Фильченко уронить со стеллажа бронзовую птицу.

— Можно же было спросить у меня, — еле слышно пробормотала Мария Геннадиевна, но ее слов хватило, чтобы взгляды всех присутствующих переместились на почти незаметную до сего момента домработницу, — я бы вам сразу сказала, что он на столе был.

— И то верно, недоработка у нас вышла. — От смущения Лунин вдруг покраснел. — Ну ничего, я закончу! Следов крови на орле обнаружено не было, орудием преступления он не являлся, поэтому интереса для следствия не представлял. Но все же криминалисты сняли с него отпечатки и обнаружили кое-что интересное. — Илья громко щелкнул пальцами, довольный тем, что может, наконец, озвучить нечто большее, чем свои предположения, и вернулся к дивану. — Орел, если кто-то помнит, восседал на небольшом каменном постаменте, можно сказать колонне. Так вот, на этой колонне криминалисты обнаружили отпечатки Игоря Владимировича.

— Поразительное открытие, — саркастически прокомментировала Наташа.

— Это ирония? — уточнил Лунин и тут же, не дожидаясь ответа, кивнул: — Я понимаю, ирония. Дело не в отпечатках как таковых, понятно, что отпечатки хозяина дома могут быть на любом предмете, дело в том, как именно эти отпечатки расположены. А расположены они были вот так.

Илья схватил один из пультов, лежащих на журнальном столе.

— Вот так он его держал. — Лунин выставил сжатый в кулаке пульт перед собой. — Вы никогда не станете так держать статуэтку, если взяли ее в руки, чтобы рассмотреть поближе, а уж тем более, если случайно задели ее рукой. А вот если вы хотите воспользоваться ею, как оружием, то тогда все становится на свои места. Игорь Владимирович схватил фигурку орла и устремился вперед, к тому человеку, который явно представлял для него угрозу. В этот момент второй преступник, оказавшийся позади жертвы, схватил со стеллажа один из наградных кубков и нанес первый удар, пришедшийся жертве по затылку. Почему преступник это сделал, сейчас я сказать не могу. Возможно, первый из нападающих растерялся, или что-то случилось с оружием, во всяком случае, он не смог выстрелить, и пришлось действовать по обстановке. После первого удара Игорь Владимирович упал, но, поскольку удар был не очень сильным, вновь попытался подняться. Я думаю, он как раз привстал на колено, когда его ударили второй раз. Этим и объясняется то, что второй удар пришелся в область темени и оказался гораздо сильнее. Бить сверху было уже гораздо удобнее.

Вернув пульт на стол, Илья сел на диван и потянулся к чашке с уже остывшим кофе. Все это время, пока он делал один глоток, потом второй, а затем ставил чашку на место, никто в комнате не проронил ни слова. Каждый из присутствующих пытался представить себе описанную Луниным ужасную картину, отчего лица у всех сделались напряженными и даже испуганными.

— Но… кто? Кто это сделал? — Вопрос, который наверняка мучил всех собравшихся в кабинете, озвучил Егор.

— Хороший вопрос, — кивнул Лунин, — а главное, почти своевременный. Еще немного терпения, и мы с вами перейдем от общих рассуждений, так сказать, на личности. Вам всем известно, что орудие убийства так и не обнаружено, очевидно, преступник унес его с собой. Также пропали некоторые документы, во всяком случае, мне их так обнаружить и не удалось. Конечно, можно было бы провести повторный обыск, но сейчас, спустя несколько дней, в этом нет никакого смысла. Впрочем, полагаю, никакого смысла не было и в том обыске, который был произведен сразу же после приезда следственной группы.

— Вот сейчас не понял, — хмуро пробормотал Зубарев.

— Объясню, — кивнул Илья, — я думаю, что и орудие преступления, и документы, да и сам преступник, точнее, один из преступников, покинули территорию усадьбы сразу после совершения убийства.

— И как же он это сделал, телепортировался? — Теперь уже Наташа всем своим видом выражала несогласие с мнением следователя. — И почему, если вы считаете, что на участке был посторонний, собаки его пропустили?

— Почему сразу телепортировался? — Лунин недоумевающе пожал плечами. — Я думаю, он поступил, как все обычные люди, перелез через забор. Ну а собаки… Если у преступника был сообщник, один из тех, кого собаки хорошо знают, то бояться ему было нечего. Они, конечно, могли залаять, но разве лай услышишь, когда стоит такой грохот?

— Вы меня, конечно, простите, — усмехнулся Владимир, — вы наш забор видели? Я думаю, не возьму на себя лишнего, если скажу, что у меня из всех присутствующих самая хорошая физическая форма, — Илья заметил, как стоящий у двери Зубарев недовольно нахмурился, — но перелезть через него я бы не сумел. Там высота почти четыре метра, три восемьдесят, если быть точным.

— Да уж, — Илья печально вздохнул, давая понять, что противопоставить аргументам Владимира ему фактически нечего, — забор, собаки… Но как же тогда быть с яблочным соком?

Все присутствующие изумленно уставились на Лунина, правда, вместо восхищения в некоторых взглядах Илья уловил промелькнувшее сострадание.

— Я вижу, вы не понимаете, — вновь вздохнул Лунин. — Объясняю. Яблочный сок делается из яблок. Яблоки собирают в саду, который расположен прямо за домом, а поскольку яблони достаточно высокие, Николай Федорович пользуется стремянкой. Она, кстати, тоже достаточно высокая, и, если забраться на верхнюю ступеньку, то, имея неплохую физическую форму, например, как у вас, — Илья улыбнулся напряженно слушавшему его Владимиру, — вполне можно перебраться через забор, например, на соседний участок или и вовсе за территорию поселка.

— Я ни через какой забор не перебирался! — возмущенно рявкнул Владимир, делая шаг по направлению к Лунину.

— Нисколько в этом не сомневаюсь, — согласился Илья, примирительно подняв руки. — Зачем лезть через забор тому, кто и так здесь находится. Это был человек совершенно посторонний, во всяком случае, большинству из вас.

— Может быть, хватит уже говорить загадками? — вновь вспыхнула Оксана. — Лестница, яблоки… В конце концов, как из этого следует, что на участок кто-то проник?

— Антоновка, — коротко отозвался Лунин. — Антоновку обычно собирают позже, в конце сентября. Я сам, правда, не уверен, мне так мама сказала. Она не ошиблась, Мария Геннадиевна?

— А что я? — Красильникова испуганно прижалась к мужу. — Я Яне Григорьевне говорила, что яблоки еще кислые. А кто виноват, что здесь, окромя шафрана да антоновки, ничего не растет?

— Чушь, полная чушь, — в голосе не прозвучало и тени сомнения, — возможно, и стоило собрать яблоки на пару недель позже, но я решила, что тот день самый подходящий. На следующее утро все должны были разъехаться, и Мария Геннадиевна спокойно могла заняться соковыжималкой. Делать из этого какие-то выводы — несусветная глупость.

— Яна Григорьевна, — Лунин смущенно развел руками, — я пока и не делал никаких выводов. Я всего лишь допустил возможность того, что на участок, а затем и в дом проник кто-то посторонний, и попытался объяснить, каким образом он мог выбраться обратно. Я вовсе не утверждаю, что вы каким-то способом оказывали этому человеку содействие. Хотя, конечно, ваше распоряжение и выглядит несколько странно, но ведь у всякого действия должен быть мотив. А все здесь присутствующие прекрасно знают, что Игорь Владимирович буквально обожал вас, в расходах никоим образом не ограничивал, так что у вас нет, во всяком случае, с моей точки зрения, мотива для совершения этого преступления.

Причмокнув губами, Илья обвел взглядом собравшихся, а затем вновь повернулся к Яне.

— Между прочим, ваши родственники или, вернее будет сказать, родственники вашего супруга, хоть и недолюбливают вас, но тоже затруднились назвать хотя бы один мотив, по которому вы могли бы пойти на преступление. Хотя нет, — спохватился Лунин, ткнув пальцем в Наташу, — как я мог забыть про вас? Ваша идея о том, что Яна Григорьевна нашла себе нового кандидата в мужья, помоложе да побогаче, конечно, весьма занимательна.

— Идиот, — с ненавистью глядя на Лунина, прошипела младшая дочь Фильченко.

— Вот сучка, — в тон ей отозвалась Яна.

— У нас ведь, к сожалению, не Москва, — невозмутимо продолжил Илья, — богатых, да еще столь уважаемых людей, как Игорь Владимирович, не так уж и много. В том же Петербурге приличного жениха найти значительно проще, хотя, конечно, не у всех получается.

К обращенному на Лунина яростному взгляду Наташи тут же добавился еще и Оксанин, столь же эмоциональный, но только еще более грозный.

— Зато в адрес всех остальных было высказано достаточное количество подозрений, причем некоторые из них кажутся мне весьма обоснованными. Если хотите, я даже могу с вами некоторыми из этих подозрений, точнее, мотивов для совершения преступления поделиться.

— Кому это интересно? — фыркнул Владимир.

— Начнем с вас, — кивнул в ответ ему Лунин. — Как всем известно, Владимир спроектировал этот дом, руководил его строительством, так что несомненно — для него это здание представляет собой что-то большее, чем просто окна, стены и стеклянные лестницы. И, как казалось Владимиру, его отец понимает чувства своего сына, понимает настолько, что непременно укажет именно его имя в завещании, в той самой строке, где будет упомянут этот дом и относящаяся к нему земля.

Мне, правда, не совсем понятно, откуда у любящего сына вдруг в голове могут взяться мысли о том, что папе пора составлять завещание. Мне кажется, Игорь Владимирович был в весьма неплохой физической, да и умственной форме. Так или иначе, дом и земля стоят не один десяток миллионов и вполне могут выступать мотивом для совершения убийства.

— Ну, это уже перебор! — Владимир рванулся вперед, но крепкая рука непонятным образом оказавшегося у него за спиной оперативника ухватила Фильченко за плечо и заставила остановиться.

— Не надо создавать суету, — потребовал Зубарев, — стоим тихо, слушаем молча. Тогда у всех будет шанс услышать самое интересное.

— Вот именно, — согласился Лунин, — к тому же дом все равно уже переоформлен на Яну Григорьевну. Так что, хотя мотив у вас и мог быть, а вот оснований под ним не было никаких. Не надо так скрежетать зубами. Если вас утешит, здесь есть и другие, скажем так, замотивированные люди. Причем у некоторых из них мотивы кажутся мне поинтереснее вашего. Но пока продолжим тему недвижимости, как основания для убийства. Теперь речь пойдет об уважаемой Оксане Игоревне. В свое время Игорь Владимирович подарил ей квартиру в самом центре такого замечательного города, как Петербург. Но вся проблема в том, что подарок был сделан лишь на словах, а на самом деле квартира оставалась в собственности господина Фильченко. Конечно, само предположение, что любящий отец сможет отобрать у родной дочери сделанный ей же подарок, выглядит странно, но именно такая ситуация и возникла не так давно. В причины этой ситуации я вдаваться не буду, скажу только, что у Оксаны Игоревны были весомые основания быть отцом недовольной. Но, полагаю, у ее сестры, Натальи Игоревны, основания были не менее, а возможно, и более весомые.

— Может быть, уже хватит? — возмущенно выкрикнул Андрей и схватил жену за руку, причем невозможно было понять, чего в этом жесте было больше, стремления защитить жену от нападок или все же стремления укрыться от них самому. Илье показалось, что второй вариант выглядит правдоподобнее, но озвучивать свою мысль вслух он не стал.

— Как почти все здесь уже знают, причина недовольства кроется не в самой Наталье Игоревне, а в ее муже, точнее, в его взаимоотношениях с Игорем Владимировичем. Проигранные им сто тысяч евро — это, конечно, меньшая сумма, чем стоимость квартиры в Петербурге или особняка под Среднегорском, но ведь ее надо отдавать, а отдавать, как все понимают, было нечего. В общем, причина для конфликта была серьезная, к тому же сроки отдачи долга уже поджимали, так что, признаюсь вам честно, Наталья Игоревна, на пару с супругом вы некоторое время были в числе моих фаворитов, если только так в данном случае можно выразиться.

Потерев пересохшее горло, Лунин вновь причмокнул губами и продолжил:

— Но были и другие участники этой гонки за право привлечь к себе внимание следствия. Сейчас я говорю о столь незаметно здесь присутствующих Марии Геннадиевне и Николае Федоровиче. Наши дорогие супруги Красильниковы.

Собравшиеся в кабинете родственники покойного с недоумением уставились на пожилую пару, совершенно смущенную обилием прикованных к ним взглядов.

— Как видите, этим людям, как, впрочем, и мне, совершенно непривычно оказываться в центре внимания. Они делают свою работу тихо, незаметно, достаточно усердно, но, как начал подозревать Игорь Владимирович, обходятся ему слишком дорого. Чтобы окончательно убедиться в своих подозрениях, или же полностью их развеять, совсем недавно господин Фильченко нанял частного детектива, как оказалось, у нас в стране есть и такие. К сожалению, следствию было неизвестно, кого из детективов привлекли к выполнению столь деликатного поручения, но, к счастью, в нашем городе оказалось всего несколько человек с такой редкой, можно сказать, уникальной профессией. И всех их мы опросили, чтобы узнать, кто именно работал с Фильченко. И мы узнали.

Тихий, полный разочарования вздох пронесся по кабинету. Взглянув в ту сторону, где, как ему показалось, этот вздох возник, Лунин кивнул.

— Да уж, узнали мы, действительно, кое-что интересное. Оказывается, с Фильченко, вернее, на Фильченко работал не один, а сразу два детектива. Но, если вы думаете, что Мария Геннадиевна совместно с Владимиром Федоровичем натворили что-то ужасное, что за ними потребовалось столь масштабное наблюдение, вы ошибаетесь. Супруги Красильниковы просто-напросто, пользуясь доверием Игоря Владимировича, ежемесячно подворовывали некоторое количество денег, о чем один из детективов ему буквально на днях и поведал. Насколько я успел узнать Игоря Владимировича и его, не побоюсь этого слова, щепетильное отношение к денежным вопросам, думаю, он уже успел потребовать вернуть ему все украденное в полном объеме, угрожая в противном случае обратиться в полицию. Я правильно формулирую?

Красильниковы стояли молча, опустив голову. Казалось, они впали в странное забытье, не видя и не слыша ничего из происходящего вокруг. Мария Геннадиевна едва заметно раскачивалась из стороны в сторону, амплитуда ее движений постепенно усиливалась, но в тот момент, когда Лунин забеспокоился, не упадет ли, в конце концов, женщина на пол, Николай Федорович обнял ее и крепко притянул к себе. Послышалось громкое всхлипывание, вернее, два всхлипывания слились воедино.

— Так вот, — убедившись, что падать Мария Геннадиевна передумала, Илья решил продолжить, — на Фильченко работали два детектива. Один, по поручению Игоря Владимировича, следил за супругами Красильниковыми, ну а второй следил за самим Игорем Владимировичем.

— Вы хотите сказать, он его охранял? — уточнил Владимир.

Илья отрицательно покачал головой.

— Я сказал то, что хотел сказать. За Игорем Владимировичем было установлено наблюдение.

— Я один здесь не понимаю, зачем отцу было устанавливать наблюдение за самим собой? — Владимир недоуменно огляделся по сторонам.

— А кто сказал, что заказчиком наблюдения был ваш отец?

— Но вы же сами говорили, на него работали два детектива.

— Я говорил о том, что два детектива работали на Фильченко. Но, как мне кажется, в этой комнате Фильченко достаточно распространенная фамилия. Сколько вас здесь? Трое? Давайте посчитаем: вы, Егор, Оксана, ах да, еще Яна Григорьевна. Значит, четверо. — Илья поднял перед собой руку с четырьмя растопыренными пальцами. — И что же оказалось? А оказалась, что детектива наняла госпожа Фильченко.

Правая рука Лунина сжалась в кулак, а затем из него выскочил указательный палец и угрожающе уставился на Яну Григорьевну.

— Неожиданный поворот событий, не так ли? Признаться, я сам был весьма удивлен, когда получил такую занимательную информацию. Но что же узнал этот самый, нанятый Яной Григорьевной детектив? А узнал он как раз то, о чем говорили мне вы. — Илья, повернувшись к Наташе, попытался, сидя, изобразить благодарный полупоклон, но получилось у него это достаточно неуклюже. — Один из двух супругов оказался, как вы тогда выразились, хищником, или охотником, готовым преследовать новую добычу. Вот только этим охотником была отнюдь не Яна Григорьевна, а ее супруг. Как выяснил частный детектив, Игорь Владимирович уже несколько месяцев встречается с одной весьма молодой и весьма симпатичной девушкой. У меня, правда, нет с собой фотографии, но поверьте, она и вправду симпатичная. Причем настолько, что господин Фильченко дал ей клятвенное обещание до конца года покончить со старой жизнью и начать новую. Я имею в виду развод. Увидев изумленные лица большинства собравшихся, Илья непонимающе пожал плечами.

— Чему вы так удивляетесь? Если не ошибаюсь, Игорь Владимирович уже дважды разводился и находил себе более молодую избранницу? Почему бы ему не сделать все то же самое в третий раз. Ах, я понял, — закивал Лунин, — вы полагали, что он уже слишком стар для подобных кульбитов. Как видите, господин Фильченко думал совсем иначе. Но сейчас нам с вами важно не то, о чем думал Игорь Владимирович, для нас важно то, что в деле появляется новый мотив. И мотив этот появляется как раз у Яны Григорьевны.

К удивлению Ильи, ожидавшего очередного возмущенного комментария, на этот раз от вдовы убитого, Яна не произнесла ни слова. Она стояла, прислонившись спиной к стене и пристально смотрела на стоящего чуть в стороне Егора. Проследив за ее взглядом, Лунин понимающе вздохнул.

— Как я понимаю, дом был переоформлен вскоре после того, как у Игоря Владимировича завязался новый бурный роман. Конечно, я не большой знаток психологии, но мне кажется, что в то время наш влюбленный испытывал некий комплекс вины перед своей супругой и пытался как-то свою вину загладить.

— Отписав ей наш дом, — угрюмо добавил Владимир.

— Совершенно верно, — согласился с ним Лунин, — кто-то покупает обманутой супруге цветы, кто-то дарит драгоценности, ну а Игорь Владимирович подарил дом. Как говорится, каждому по потребностям, от каждого по возможности. Вот возможности Игоря Владимировича и позволили сделать столь необычный жест. Хотя, конечно, лучше бы он его не делал.

Забыв, что уже выпил весь кофе, Илья схватил чашку со стола и быстро поднес ко рту. Поняв, что она пуста, Лунин вздохнул и с сожалением вернул чашку на место.

— Дело ведь не в доме как таковом. Дело в том, что своим весьма необычным поступком господин Фильченко вызвал у супруги весьма обоснованные подозрения в том, что происходит нечто странное. И чтобы эти подозрения превратились в нечто иное, она и наняла частного детектива, а когда узнала правду… — Лунин задумчиво потер подбородок. — Признаюсь, я не большой знаток гражданского права, но мне кажется, что то обстоятельство, что дом по документам был переоформлен на Яну Григорьевну, не уберегло бы ее от раздела так называемого совместно нажитого имущества. А вот то, что она потеряла бы доступ к денежным средствам Игоря Владимировича, в этом можно быть абсолютно уверенным.

— Не так давно вы перечисляли точно такие же мотивы почти для всех здесь присутствующих, — наконец не выдержала Яна. — Может быть, в итоге заявите, что Игоря мы и убили все вместе?

— Не все, — мягко возразил Лунин. — Как я уже говорил, сперва мне показалась подозрительной вся эта затея с яблоками. Затем я подумал, что, раз вы в этом доме живете, то наверняка лучше остальных знаете вашего соседа.

— Бурматова? — уточнила Яна. — Ну, конечно же, я его знаю. Они были с Игорем в хороших отношениях, он частенько бывал у нас в гостях.

— Ну да, — кивнул Илья, — он ходил к вам в гости, а вы к нему в фитнес-клуб.

— В этом есть что-то предосудительное?

— В этом? Конечно нет! — Лунин мечтательно улыбнулся, окидывая взглядом заполненный людьми кабинет, затем лицо его сделалось серьезным. — Первый раз о господине Бурматове я подумал еще в тот день, когда впервые оказался в этом доме. Дело в том, что, когда мы ехали по вашей улице, от дома Федора Павловича отъезжала машина судебных приставов. Не знаю почему, но это обстоятельство меня заинтересовало. Вернувшись в свой кабинет, я посмотрел картотеку дел о банкротствах, затем созвонился со службой судебных исполнителей. И что я у них узнал? Узнал я интересную новость — господин Бурматов банкрот. Правда, банкротом объявлен не он лично, а только принадлежащее ему предприятие. Вы скажете, что в этом такого удивительного? Все знают, что фитнес-клубы были закрыты несколько месяцев из-за эпидемии и некоторые из них простоя не пережили. Вы правы, но удивительно другое. Удивительно, как этот человек, переживающий банкротство, потерявший фактически весь свой бизнес, вдруг тратит деньги на грандиозную канонаду, которая обошлась ему в весьма солидную сумму. Он ведь не дюжину петард у себя на лужайке запустить решил. Десятиминутный фейерверк — это достаточно дорого, особенно для банкрота.

Увлеченный рассуждениями, Илья вскочил с дивана и теперь неторопливо расхаживал перед собравшимися из стороны в сторону, заложив руки за спину и изредка бросая взгляды то на одного, то на другого слушателя.

— И тогда я подумал, что, если не преступление было задумано совершить в момент фейерверка, а сам фейерверк был организован лишь для того, чтобы совершить преступление. Тогда все бы вставало на свои места. О фейерверке заранее объявлено, все, за исключением не переносящего шум Игоря Владимировича, выходят во двор, чтобы полюбоваться зрелищем. Как только начинаются залпы, один из присутствующих медленно отступает в темноту, затем бежит в сад, берет там оставленную стремянку и приставляет к забору, на который уже забрался Бурматов. Этим, кстати, и объясняется то, что его собственные собаки не растерзали постороннего. Бурматов спускается во двор. Задняя дверь, ведущая на запасную лестницу, уже открыта. Преступники поднимаются наверх, и там происходит все то, о чем я говорил ранее. Затем, прихватив орудие убийства, некоторые документы и подчистив следы своего пребывания, эти люди спускаются вниз и вновь оказываются позади дома. Бурматов перелезает через забор, его сообщник возвращает стремянку на место, а затем и сам присоединяется к остальным для того, чтобы спустя пару минут вместе со всеми вновь прийти в этот кабинет.

Остановившись, Илья повернулся к зрителям вполоборота, оставив одну руку закинутой за спину, а другой уперся в бедро. Именно такую позу, раскрыв очередное хитроумное преступление, принимал гениальный сыщик в одном из любимых лунинских сериалов.

— Я все правильно описал, Яна Григорьевна? — Лунин втянул живот до такой степени, что ему стало трудно дышать, и теперь подумывал о том, не пора ли ему вернуться на диван. — Думаю, правильно. Разве что лучше говорить не сообщник, а сообщница, ведь это именно вы помогали своему соседу перебраться через забор, а потом сами и совершили убийство мужа, когда по какой-то причине этого не сделал Бурматов.

— Вы, Лунин, — Илья вдруг физически ощутил исходящую от Яны волну ярости, — вы же еще глупее, чем я думала о вас в самом начале. Вы же идиот! Посмотрите, — всплеснув руками, она обвела взглядом присутствующих, — он полный идиот! Он собрал все сплетни о нашей семье, какие только услышал, выбрал ту, которая ему показалась самой нелепой, и теперь пытается обвинить меня в убийстве Игоря только потому…

Яна вдруг замерла, осекшись на полуслове. Уставившись на Лунина, она сделала нетвердый шаг вперед и покачнулась, чуть не упав, но рука вовремя подоспевшего Егора не позволила ей рухнуть на пол.

— Почему? — прошептала Яна, не обращая внимания на катящиеся по лицу слезы. — Почему вы это делаете? Это все из-за тех слов, что вы сказали мне там, в гардеробной? Верно? Все из-за того, что я вам ответила?

Устав втягивать живот и перестав понимать логику происходящего, Илья сел на диван, пытаясь догадаться, к чему именно клонит вдова Фильченко.

— Этот человек, — голос Яны взлетел из шепота почти до крика одновременно со взмахом правой руки, обличительно указывающей на Лунина, — сказал, что хотел бы ночью посетить мою спальню, и все, что я сделала, — это отказала ему в его похоти. И теперь из-за этого в один миг я сделалась убийцей своего мужа? Но так же нельзя! Так нельзя!

— Знаете, Илья Олегович, — голос Владимира перекрыл наполнивший кабинет возмущенный гул, — я, конечно, Яне в заступники особо не рвусь, к тому же вся эта история с любовницей и возможным разводом и впрямь наводит на размышления. Но Бурматов, зачем ему это нужно? У вас же нет ни мотивов, ни доказательств. А если вы не можете доказать одно, то не сможете доказать и все остальное.

— Вам все мотивов мало, — разочарованно вздохнул Лунин и махнул рукой в угол кабинета, — вот вам и мотив, и доказательство.

Взгляды присутствующих устремились в направлении, на которое указывала рука Ильи, но вскоре вновь, уже совершенно разочарованные, вернулись к Лунину.

— Здесь же нет ничего, пустая стена, — выразил Владимир единодушное возмущение, — вы бы уж тогда в окно ткнули. Там хоть деревья.

— Пустая стена с пустой доской, — поправил Лунин. — Хотя, помнится, мне кто-то из вас рассказывал, что на ней Игорь Владимирович записывал имена своих должников. Странно, куда же они все подевались? А суммы, кто-нибудь знает, какие там были суммы?

В кабинете вновь стало тихо, все удивленно рассматривали черную грифельную доску, под которой на деревянной полке лежал кусок белого мела. Тишина была бы абсолютной, если бы не чьи-то постепенно приближающиеся шаги. Повернув голову, Илья увидел появившегося в дверном проеме Хованского, а затем за его плечом блеснула лысина Изотова. Дмитрий Романович о чем-то спросил растерянно уставившегося на него Зубарева, выслушав ответ, кивнул и остался стоять у входа, скрестив на груди руки.

— Странным образом все записи куда-то исчезли, — совладав с эмоциями, продолжил Лунин, — и они исчезли бы безвозвратно, если бы не странное желание Игоря Владимировича сфотографироваться со всеми вами в день торжества прямо в этом кабинете. Конечно, в том, чтобы фотографироваться с родственниками, нет ничего необычного, но с учетом всего того, что за последние дни нам стало известно, желание это выглядит несколько удивительным. Скорее всего, оно объяснялось стремлением произвести впечатление на всех присутствующих, но сейчас это уже не важно.

Вновь бросив короткий взгляд на Хованского, Илья тяжело вздохнул.

— Вы помните этот момент? Все собрались, так же как сейчас. Возможно, тогда всем было несколько веселее. Мария Геннадиевна как раз принесла поднос с кофе. Ее Игорь Владимирович и попросил сделать несколько снимков на смартфон, который он любезно ей доверил. Сам он встал вот там, в углу, между окном и списком должников. Да-да, тогда это была еще не просто доска, а список. Все по очереди подходили к хозяину кабинета и делали совместное фото на память. Последней была очаровательная супруга. Яна Григорьевна стояла, прижавшись к мужу, а он обнимал ее за талию. Я все правильно говорю, Яна Григорьевна?

— Вы словно были здесь вместе с нами, — отозвалась вдруг побледневшая Яна.

— Нет, к сожалению, не был, — вглядевшись в лицо женщины, Лунин укоризненно покачал головой, — но я видел фотографии.

Вновь вскочив с дивана, Илья подошел к Яне почти вплотную и тихо спросил:

— Почему же вы не говорите, что этого не может быть?

— Этого не может быть, — еле слышно произнесла она.

— Почему? Потому, что телефон Игоря Владимировича исчез и никаких снимков быть не может.

— Вот видите, вы сами все знаете.

Почему-то уверенности в Янином голосе не звучало. Она вспомнила, догадался Лунин.

— Вы вспомнили? Вспомнили, что Мария Геннадиевна, сделав несколько снимков, так умилялась вашей красотой, что в конце концов попросила разрешения сфотографировать вас на свой телефон. Там, к сожалению, камера похуже, но в целом снимок неплохой получился, познавательный.

Достав из кармана смартфон, Илья несколько раз ткнул пальцем в экран, а затем продемонстрировал его окружающим.

— Я попросил Марию Геннадиевну переслать мне пару снимков. Издалека, конечно не видно, но вот она, доска, вот на ней записи, вот вторая строка снизу. Бурматов, триста евро. Я так понимаю, триста тысяч. Так что вот вам и мотив действий Олега Павловича. Сумма сама по себе грандиозная, никогда бы не подумал, что на такие деньги можно играть. Ну а с учетом банкротства господина Бурматова, долг и вовсе стал для него непосильным. Я ведь полагаю, кроме этой записи на доске, была и расписка?

— И что? — Яна отступила на шаг назад, но уперлась в стоящий посреди кабинета бильярдный стол. — У вас стало еще одним мотивом больше, но доказательств как не было, так и нет. А мотивов здесь хватает у каждого. Вы нам сами их тут расписывали.

— Все этот так, — удрученно согласился Илья, затем вдруг вертикальная складка, пересекшая его лоб, разгладилась, а на лице появилась улыбка, — но ведь есть же видеокамеры.

— Теперь вы нам расскажете удивительную историю про то, как кто-то заснял убийство на камеру своего телефона? — язвительно осведомилась Яна. — Боюсь, это будет сделать сложнее.

— Нет, я говорю про камеры в доме. Вы же мне их сами вчера показывали.

— Про те, которые не работают? — Яна презрительно фыркнула. — Разговор теряет всякий смысл.

— Про те, которые работают, — сухо отозвался Лунин и вновь направился к журнальному столику. — Мы говорили о том, как много в этом доме камер. Двадцать четыре, верно? Хотя, разве их кто-то пересчитывал?

— Неожиданный поворот, — пробормотал Зубарев.

— Я тоже нет, но все равно могу сказать, что их немного больше.

Наклонившись, Илья взял со стола два из четырех пультов. По одному в каждую руку.

— Первые подозрения у меня возникли еще вечером, причем совершенно случайно. Мне показалось, что в холле второго этажа я насчитал три камеры, а затем, когда мы с Яной Григорьевной просматривали изображения на мониторах, увидел лишь две. Конечно, могло быть так, что одна из камер отключена за ненадобностью, но почему-то мысль о том, что какая-то из камер может быть не подключена к основному серверу, не давала мне покоя весь вечер. Хотя, конечно, уснуть я не мог не из-за этого. Кто-нибудь из вас ночевал в этом кабинете? Нет? Я так и думал. Мне вот довелось, и скажу вам, диван чертовски неудобный, во всяком случае, для человека моего роста. Я на нем просто-напросто не помещаюсь. Так вот, поскольку мне не спалось, я решил посмотреть телевизор. Пультов тут много, я наугад щелкнул одним, потом другим. Телевизор включился, но почему-то ничего не показывал. Я подумал, может быть, к нему подключали какое-то другое устройство, например, караоке, а потом в меню не вернули нужный источник сигнала. Поэтому я нажал кнопку меню, — Лунин ткнул пультом в сторону телевизора, — и стал по очереди проверять все порты. Представляете мое удивление, когда после очередного нажатия кнопки я вдруг увидел на экране самого себя. Вот примерно, как сейчас, только вас тогда в кабинете никого не было.

Все разом повернулись к экрану, разделенному на четыре квадрата. Один из сегментов был черным, зато в трех остальных без труда можно было разглядеть интерьеры особняка. Одна из камер была установлена в гостиной, еще одна — в холле второго этажа, ну а в третьем квадратике присутствующие могли увидеть самих себя.

— Здесь можно увеличить, — сообщил Лунин, нажимая очередную кнопку на пульте.

Разделение экрана на сегменты моментально исчезло. Теперь в телевизоре хорошо были видны затылки и удивленные лица людей, озирающихся в поисках камеры видеонаблюдения.

— Вы что-то ищете? — осведомился Илья и, не дожидаясь ответа, подошел к той самой грифельной доске, на которой не так давно покойный Фильченко вел ритуальный список своих побед. К верхнему краю доски была прикреплена узкая декоративная полка, на которой располагалось несколько бильярдных шаров для игры в пул. Все шары, как это и полагается, были разных цветов и пронумерованы. Протянув руку, Илья снял с полки черную матовую восьмерку, и тут же изображение на экране телевизора замельтешило, растерянные лица собравшихся куда-то исчезли, вместо них вдруг на мгновение промелькнул потолок, яркое пятно окна, а затем, когда картинка вновь успокоилась, весь экран заполнила широкая, улыбающаяся физиономия Ильи Лунина.

— Сам еле нашел, — жизнерадостно сообщил собравшимся Лунин. — Интересная штука, проводов никаких нет, если раскрутить, то внутри камера и батарейка, а сигнал, я так думаю, через Блютуз передается.

— Это как же вы тут осмотр проводили? — Хованский зло пихнул в бок оперативника.

— Если не знать, что здесь камера, вряд ли можно догадаться, — заступился за майора Илья, — да и рекодер, видите, куда его поставили?

Лунин махнул рукой на возвышающуюся рядом с телевизором махину музыкального центра.

— Так здесь что, вся картинка пишется? — первым сообразил Изотов.

— Именно, Виктор Борисович, именно так.

Услышав о том, что в кабинете все время велась видеозапись, все на мгновение замолчали, а затем прозвучал растерянный голос Наташи:

— То есть в тот вечер, когда, — ее голос задрожал от волнения, — когда отца убили, запись тоже велась?

— Думаю, да, — кивнул Лунин, — я, правда, еще не проверял.

— И мы можем сейчас ее увидеть? — задала новый, несомненно, интересующий всех без исключения вопрос Наташа.

Илья вновь кивнул, направляя пульт в сторону рекодера.

— Попытаемся. Но для начала мы посмотрим еще одно, очень интересное видео. Оно, к сожалению, не дает нам точного ответа на вопрос, был ли у убийц третий сообщник, но тем не менее еще один персонаж в этой истории появляется. Ага, нашел!

Закончив манипуляции с пультом, Илья подошел ближе к телевизору, чтобы иметь возможность комментировать события по мере их экранного развития.

— Помнится, совсем недавно Яна Григорьевна обвинила меня в неких домогательствах, а именно в желании ночью посетить ее спальню, которое, естественно, ею, как скорбящей вдовой, было отвергнуто. Но если мы посмотрим на верхний левый квадратик, то увидим, что в третьем часу ночи, а именно в два ноль семь, Яна Григорьевна сама покидает свою комнату и направляется к двери этого кабинета. В это же время открывается еще одна дверь и в коридоре появляется, — Илья обернулся по сторонам и, найдя взглядом Егора, улыбнулся, — кажется, это вы.

Молодой человек не только не ответил на улыбку Лунина, но и, вдруг необыкновенно побледнев, попятился назад, пока не уперся в стоявшего у него за спиной Владимира.

— Яна Григорьевна подходит к двери кабинета, убеждается, что та заперта, и осторожно стучит. Жаль, что в камерах нет встроенного микрофона, но я вам скажу, стук был совсем тихий, очевидно, Яна Григорьевна не хотела, чтобы ее кто-то услышал. В это время Егор прижимается к стене рядом с дверью, при этом, обратите внимание, в руках он держит некий предмет, чрезвычайно напоминающий топор для колки дров, кажется, это называется, колун.

— Ох, ничего себе, братец, — не то изумился, не то восхитился Владимир, хлопая младшего брата по спине, — надо было тебя Родионом назвать!

— Вот скажите, Егор, — добродушное лицо Лунина вдруг сделалось необыкновенно печальным, — если бы я дверь открыл, вы бы меня так топором и ударили? Прямо по голове?

Бледность Егора уже приобрела тот синюшный оттенок, который называют мертвенным, а молящий о помощи взгляд был устремлен на Яну, которая, в свою очередь, стояла неподвижно, уставившись на свое собственное изображение в экране телевизора.

— Можете не отвечать, — Илья понимающе кивнул и отвернулся от младшего Фильченко, — к невезению наших заговорщиков за несколько минут до их появления я как раз обнаружил возможность просмотра изображения с видеокамер и сидел, глядя в экран телевизора. Естественно, увидев сразу двоих вооруженных людей, а если внимательно присмотреться, то видно, что Яна Григорьевна тоже держит в руках некий предмет, скорее всего, электрошокер, я не стал открывать дверь. Так что героям этой видеозаписи пришлось разойтись по своим спальням, поскольку выбивать дверь топором они не решились.

Лунин взглянул на застывшего в дверях и перекрывшего возможный путь к бегству Изотова, затем перевел взгляд на стоящего чуть ближе Хованского и печально вздохнул.

— А вы зачем приходили, Яна Григорьевна? — Лунин с любопытством взглянул на неподвижно стоящую вдову. — Понимаю, вы тоже догадались, что с камерами что-то не так. Должно быть, это было написано на моем лице, когда я разглядывал мониторы. Что поделать, столько лет работаю, а скрывать эмоции так и не научился. А вы, Егор? Что вас привело к двери кабинета, да еще и с топором? Любовь? Влюбленность? Как это лучше назвать?

Выждав пару секунд и поняв, что его реплики так и останутся без ответа, Илья пожал плечами и вновь обратился к собравшимся:

— Как видите, иногда видеокамеры способны не только помочь в раскрытии преступления, но и в его предотвращении. Но не будем задерживаться на этом незначительном эпизоде, — Илья вновь начал нажимать кнопки пульта, — а вернемся к событиям более давним и, как мне кажется, более драматичным. Что там у нас было, тридцатое августа? Выставим двадцать один пятьдесят девять, а теперь, давайте посмотрим, был ли я прав в своих предположениях.

В кабинете вновь стало тихо, все столпились прямо у телеэкрана, стараясь не пропустить ни одного сменяющего друг друга кадра разыгравшейся несколько дней назад трагедии. Оглянувшись, Илья поманил к себе Зубарева.

— Пусть Яна Григорьевна на диване пока посидит. И ты будь рядом, а то как бы у нас еще чего неожиданного не случилось.

Кивнув, Вадим протиснулся к Яне и потянул ее за руку из толпы. Женщина безропотно последовала за ним, обогнула журнальный стол и молча уселась на диван, положив руки на колени. В это самое время другая, телевизионная Яна стояла у двери, вслушиваясь в происходящие внутри кабинета события. Очевидно, их развитие женщину не удовлетворило, поскольку она стремительно ворвалась в комнату и бросилась к сидящему за столом мужу. Моментально выскочив из-за стола, Игорь Владимирович обнял супругу, а затем оттолкнул себе за спину, защищая от стоящего у двери вооруженного охотничьим карабином мужчины. Фильченко что-то выкрикнул, указывая рукой на дверь, затем схватил стоящую на столе фигурку орла и, угрожающе замахнувшись ею, сделал шаг вперед.

Последующие события произошли настолько стремительно, что все, что смог сделать Лунин, — это оставаться пассивным зрителем, не оказывающим на их развитие никакого влияния.

Та самая, изображенная на экране телевизора, Яна Григорьевна схватила с полки один из многочисленных наградных кубков и с силой ударила им мужа прямо в затылок. Нелепо всплеснув руками, Фильченко повалился на пол, а выпавший из его руки орел отскочил на полметра в сторону и завалился на левое крыло. Кубок взмыл вверх, готовясь вновь, с удвоенной силой опуститься на голову несчастному вице-губернатору, который ухитрился подняться на четвереньки и теперь, ухватившись за край бильярдного стола, силился подняться на ноги.

— Гадина!

Лунин успел лишь испуганно вздрогнуть от неожиданного крика, как мимо него стремительно пронеслась женская фигура, что-то сжимающая в правой руке, угрожающе занесенной над головой.

Зубарев среагировал быстрее. Вскочив с дивана, он бросился вперед, раскинув руки в стороны. Два тела встретились прямо над журнальным столом. На стороне Оксаны была набранная ею изрядная скорость, но и оперативник был готов к столкновению. Пригнувшись и втянув голову в плечи, он, словно опытный регбист, встретил игрока противника на линии обороны и ухитрился устоять на ногах. Правда, мяч, выражаясь все той же спортивной терминологией, ему перехватить не удалось. Хотя, конечно же, никакого мяча у Оксаны не было. Прежде чем кинуться в атаку, старшая дочь Фильченко схватила со стеллажа еще одну из остающихся на полках наградных статуэток. Как выяснилось позже, это оказалась увесистая, изготовленная в масштабе один к пятидесяти, копия асфальтоукладчика VOLVO, подаренная Игорю Владимировичу шведскими коллегами. Когда, после столкновения с мощной фигурой оперативника, тело Оксаны Игоревны вынужденно прервало свое движение вперед, уменьшенная в размерах гордость шведской промышленности вырвалась из обессиленно разжавшихся пальцев и продолжила свой путь в сторону дивана, на котором восседала Яна Григорьевна, еще не осознавшая всю опасность происходящего.

Стремительно преодолев остающиеся до цели полтора метра, асфальтоукладчик угодил убийце прямо в лоб, отчего, не успев даже вскрикнуть, Яна мгновенно потеряла сознание и повалилась на диван, заливая кожаную обивку льющейся из рассеченного лба кровью.

— Есть контакт! — восторженно прокомментировал бросок Владимир и, бросив презрительный взгляд на неподвижно распростертое тело, добавил: — Надеюсь, она сдохла.

— Ты что, хочешь еще и от сестренки избавиться? — хмуро бросил ему Зубарев, все еще прижимающий к себе зашедшуюся в рыданиях Оксану. — Она ж на себя чуть срок не повесила. Или повесила?

Первым сориентировался Хованский. Подойдя к дивану, он склонился над Яной и нащупал сонную артерию.

— Надо же, жива, — удивился он и обернулся к Изотову. — Вызови сюда скорую и всех остальных. Видео надо будет изъять, а затем посетить господина Бурматова. Зубарев, дождись группу и займешься соседом.

Отдав распоряжения подчиненным, Дмитрий Романович обвел взглядом остальных присутствующих.

— Вы все, чтоб больше никакого самосуда. А то всех разом в одну камеру закатаю. И принесите кто-нибудь бинт, а то ведь она кровью истечет, пока сюда скорая доберется.

Радуясь возможности хоть на какое-то время вырваться из столь напряженной атмосферы рабочего кабинета покойного вице-губернатора, Мария Геннадиевна стремительно выскочила за дверь.

Удовлетворенно кивнув, Хованский ткнул пальцем в грудь оперативника.

— Зубарев, остаешься за старшего. А нам с Ильей Олеговичем надо проехаться в управление, для выяснения некоторых обстоятельств. Надеюсь, — ухмыльнувшись, генерал перевел взгляд на Лунина, — Илья Олегович не будет возражать?

Илья заметил, как стоящий у двери Изотов хищно улыбнулся и расстегнул пиджак, под которым, очевидно, скрывалось оружие.

— Не будет, — вздохнул Илья, мучительно размышляя о том, как найти выход из казавшейся безвыходной ситуации.

— Тогда спускаемся вниз, Лунин, — Дмитрий Романович, осторожно прихватив Илью под локоть, прошептал ему на ухо: — Если оружие какое имеется, сдай сразу. Так всем лучше будет.

— Нет у меня ничего, — так же шепотом ответил Илья и, кивнув на прощание провожающему его взглядом Зубареву, двинулся к выходу.

— Илья Олегович, — послышался у него за спиной удивленный голос Владимира, — вы что же, уже уходите? Ведь мы вас даже не поблагодарили.

Илья смущенно обернулся, не находя подходящих слов для ответа. Это сделал за него Хованский:

— Прошу извинить, но Илья Олегович вынужден вас покинуть, причем незамедлительно. Нам срочно понадобилась его консультация по другому, не менее щепетильному делу.

— Вы прям нарасхват, — уважительно глядя на следователя, констатировал Владимир.

— Илья Олегович у нас специалист высочайшей квалификации, — генерал бросил язвительный взгляд на Лунина, — настолько высокой, что мы сами не ожидали.

«Я был когда-то странной игрушкой безымянной…»

В этот момент ожил телефон, лежавший у Лунина в кармане джинсов. Илья сунул руку в карман и тут же увидел, как правая рука Изотова легла на рукоятку пистолета. Вздохнув, Лунин медленно, стараясь не нервировать и без того чрезмерно напряженного полковника, достал телефон, жизнерадостно сообщающий подробности из жизни ушастого любимца детей, и поднес его к уху.

— Ну что, Лунин, выспался? — в отличие от высветившегося на экране номера, голос собеседника Илье был знаком. — Готов к подвигам?

— У меня тут некоторые затруднения, — Илья взглянул на Хованского, затем перевел взгляд на подбежавшего к ним Изотова, — небольшие.

— Ты с кем разговариваешь? — Полковник попытался было выхватить у Ильи телефон, но был слишком мал ростом, чтобы иметь возможность осуществить задуманное. Еще раз скользнув ладонью по плечу Лунина, он с отчаянием повернулся к Хованскому: — Вы знаете, с кем он разговаривает?

— Жду тебя через час в Нижнем Плёсе. Сейчас пришлю инструкцию.

— Я не смогу, — с тоской отозвался Лунин, глядя на мечущегося перед ним Изотова.

— Я-то смогу, ты должен понимать, — голос в трубке звучал укоризненно, — потом ведь всю жизнь жалеть будешь.

— Я не успею, — выкрикнул Илья, делая шаг назад от тянущего руку к телефону Хованского, — я точно не успею!

— Хорошо. Два часа, это максимум, — снисходительно произнес собеседник. — А теперь, друг мой, я скажу фразу, которую ты наверняка читал в детских книжках. Придешь не один, она умрет. Даже если ты придешь один, но мне покажется, что это не так, она все равно умрет. Сделай все так, чтобы мне ничего лишнего не показалось.

Разговор прервался в то самое мгновение, когда Хованский, подпрыгнув, исхитрился ловким движением выдернуть телефон из руки Лунина.

— Алло! Кто здесь? — подхватив Лунина под руку, начальник управления решительно направился к выходу. — Тебе кто звонил, Илюша? Не хочешь говорить? Плохо. Очень плохо. А ведь я не хотел к жестким мерам прибегать, хотя бы здесь, Илюша. Но ты ведь расстраиваешь меня, очень сильно расстраиваешь. Зубарев, где ты есть? Давай наручники. И обыщи его потом как следует, вдруг у него еще что в карманах завалялось.

Один за другим они спустились по лестнице и вышли из дома. Первым, как и подобает генералу, шествовал Хованский, за ним плелся удивленно разглядывающий наручники на запястьях Лунин, замыкал вереницу напряженно поглядывающий по сторонам Изотов, которому вся эта затея с самодеятельным задержанием крайне не нравилась, и он буквально мечтал о том, чтобы как можно скорее оказаться в стенах родного следственного управления.

Выйдя через распахнутую калитку, Дмитрий Романович нащупал в кармане пульт, а затем, проявив неожиданную для него галантность, распахнул перед Луниным заднюю дверь автомобиля.

— Карета подана, прошу садиться!

Хованский, как и подобает государственному служащему высокого ранга, был человеком достаточно скромным и старающимся из общей массы не выделяться, во всяком случае, из общей массы таких же, как он, высокопоставленных служащих и чиновников. Поэтому в рабочее время он перемещался на неприметном черном «лендкрузере», с такими же неприметными номерными знаками С001КР, а в нерабочее на точно таком же «лендкрузере», только белого цвета, украшенном номерами с аббревиатурой Х001ОВ.

Вздохнув, Лунин забрался на заднее сиденье белого внедорожника и закрыл глаза. Ситуация постепенно превращалась из безвыходной в просто катастрофическую. Хотя в результате телефонного общения Ильей и был получен изрядный запас времени, как им правильно распорядиться, было неясно, и где-то в глубине сознания еще не очень громко, но с каждой секундой все более отчетливо звучала омерзительная, словно комариный писк, мысль о том, что варианта, который можно было бы назвать правильным, просто не существует.

Хлопнула одна дверь, затем, почти сразу, другая. Не требовалось открывать глаза, чтобы понять — Хованский занял место за рулем, а Изотов уселся рядом, на заднем сиденье. Автомобиль плавно тронулся вперед, пару раз перевалился через лежачих полицейских, затем, выехав за пределы коттеджного поселка, ускорился.

— Слушай, признайся, что ты там дурака валял. — Голос Изотова вывел Илью из состояния задумчивого оцепенения.

— Вы о чем, Виктор Борисович? — Открыв глаза, Лунин покосился на развалившегося рядом полковника, который, оказавшись в салоне автомобиля, почувствовал себя, наконец, в безопасности и успокоился.

— Да о том, — усмехнулся Изотов. — Чего ты там из себя Мессинга строил? Признайся, что видео посмотрел еще ночью, а потом гордыня тебя обуяла, ты и решил блеснуть дедукцией. «Я полагаю, я предполагаю…» А все уши и развесили. Так ведь?

— Не так.

Спорить с Изотовым Илье не хотелось, но отчего-то вдруг стало обидно. Так же обидно было когда-то давно, еще в детстве. В один из последних летних дней, накануне отъезда из деревни в Среднегорск он вместе с родителями поехал кататься на велосипедах. Устроив привал на опушке леса, они быстро съели припасенные мамой бутерброды, выпили на троих бутылку домашнего, пахнущего черным хлебом, кваса и стали с отцом соревноваться, кто лучше сделает «колесо». Как назло, в этот день у маленького Илюши ничего не получалось. Быть может, дело было в ироничных замечаниях отца, а быть может, в подбадривающих возгласах матери, так или иначе, «колесо» выходило кривым, а то и вовсе заваливалось на бок.

Закусив нижнюю губу и усиленно моргая, чтобы сдержать уже готовые проявиться слезы, Илья беззвучно повторял порядок действий, прочитанный им в справочнике юного физкультурника:

«Примите исходное положение: выставьте правую ногу вперед, согнув в колене, руки поднимите вверх.

Перенесите вес тела на правую ногу, наклонитесь, одновременно поднимая левую ногу вверх и ставя ладони на пол на одной линии.

Оттолкнитесь правой ногой от пола и по очереди перенесите прямые ноги на другую сторону.

Приземлитесь на левую ногу, а правую поставьте за ней. Руки поднимите вверх».

— У меня получилось! Вы видели, у меня получилось! — Счастливый вопль спугнул сидевшую на макушке ближайшей березы ворону, которая, презрительно каркнув, взмахнула крыльями и исчезла за деревьями.

— Получилось? Неужели? — как нарочно, именно в момент его долгожданного триумфа родители отвлеклись, собирая в рюкзак разложенную на циновке пластиковую посуду. — Ну-ка, покажи еще разок!

— Как, вы не видели? Ничего не видели? Вы даже не смотрели? — Глаза Илюши широко распахнулись от изумления, и из них потоком хлынули слезы обиды и разочарования.

Лунин вздохнул, прогоняя из памяти один из множества неудачных дней своего детства, и отвернулся к окну, лишь бы не смотреть на недоверчиво ухмыляющуюся физиономию Изотова.

Несколько минут спустя, промчавшись по узкой, стиснутой с обеих сторон высоченными соснами полоске асфальта, внедорожник выехал на шоссе и еще больше прибавил скорости. С каждым мгновением город становился все ближе, а времени на поиск решения оставалось все меньше.

— Остановите машину, Дмитрий Романович, — неожиданно для самого себя потребовал Лунин, — мне нужно поговорить с вами.

— Не останавливайтесь! — тут же встрепенулся Изотов, нервно оглядываясь в поисках возможных преследователей.

— О чем же ты хочешь говорить, Илюша? — Останавливаться Хованский, конечно же, не стал, но скорость сбросил и даже на мгновение обернулся, насмешливо взглянув на подчиненного. — Говорить нам с тобой, думается, теперь в кабинете надо, только не под коньячок, как раньше бывало, а под протокольчик. Улавливаешь разницу?

— Если вы не выслушаете меня сейчас, через два часа, уже даже меньше, убьют Свету, — выпалил Лунин в отчаянной попытке убедить Хованского остановиться.

— А вот это уже плохая шутка, несмешная. — Генерал еще раз обернулся, но в этот раз на лице его не было и тени улыбки.

— Когда вы ее последний раз видели?

— Когда… вчера, конечно. Точно, она же с обеда отпросилась. Часа в два ушла уже.

— Позвоните ей, позвоните прямо сейчас, убедитесь, что она вне доступа, — Илья ухватился скованными руками за спинку переднего кресла, — потом уже звонить будет некому.

— Да угомонись ты. — Изотов с силой дернул задержанного за плечо. — Дмитрий Романович, через двадцать минут будем в управлении, там со всем разберемся.

Первый удар, локтем в лицо, Лунин нанес почти случайно, во всяком случае, желание ударить Изотова, ударить со всей силы, так, чтобы причинить боль и заставить замолчать, если уж не навсегда, то надолго, появилось у Ильи секундой позже. Желание это было столь сильным, что противостоять ему не было никакой возможности. Полковник, весивший на сорок килограммов меньше Лунина, тоже не смог противостоять, пусть и неловким, но все же сокрушительным ударам. Уже после третьего из них он перестал защищаться, а после четвертого, врезавшись головой в стойку двери, окончательно затих.

— Ты что творишь, Илюшенька. — Крутанув руль, Хованский прижал «лендкрузер» к обочине и до упора выжал педаль тормоза. — Тебя же посадят.

Останавливая автомобиль, Дмитрий Романович проклял себя за то, что не последовал совету Локоткова и оставил наградной ПМ дома. Все еще не теряя надежды помочь Изотову, он сунулся в проем между спинками передних сидений и почти уткнулся лицом в дуло пистолета несчастного полковника, которым уже успел завладеть Лунин.

— Дмитрий Романович, — Илья попытался изобразить на лице улыбку, но не был уверен, что это у него получилось, — вы очень кстати. Будьте добры, пошарьте у него в карманах, а то я не знаю, где ключи от наручников.

Три минуты спустя ситуация в салоне мчащегося по трассе белоснежного с тонированными стеклами «лендкрузера» выглядела следующим образом: Дмитрий Романович, перебравшийся из водительского кресла в пассажирское, сидел, отвернувшись от Лунина, и пытался левой рукой что-то просунуть между спинкой кресла и обшивкой автомобиля, пришедший же в себя, но окончательно потерявший надежду на благополучное развитие событий Изотов пытался это «что-то» забрать вытянутой вперед правой рукой. Сидевший за рулем Лунин не обращал на их манипуляции никакого внимания, поскольку знал точно — никто ничто никому не передавал. Левое запястье генерала Хованского было надежно окольцовано полоской серой стали, от которой короткая, всего в три звена, цепь тянулась ко второму кольцу, еще туже затянутому на правой руке полковника Изотова.

— Два в одном, — пробормотал Илья, выбрасывая ключ от наручников в окно и тем самым лишая своих попутчиков даже теоретической надежды на освобождение.

— Что ж ты творишь, Лунин, — с горечью пробормотал Дмитрий Романович, уткнувшись лбом в стекло боковой двери, — что ж ты, говнюк, делаешь?

— Я вам объясню, — взглянув на часы, Илья сильнее утопил в пол педаль газа, — я все вам обязательно объясню.

Глава 10,

в которой Лунин все объясняет

«Все началось первого сентября. Нет, конечно же, сейчас я понимаю, что все началось гораздо раньше, больше года назад, но, думаю, начать стоит с первого сентября. В тот день я был у мамы, вы же знаете, мы с ней начало учебного года всегда вместе отмечаем. Почти всегда, впрочем, это сейчас не важно. Так вот, у мамы мы выпили. Две бутылки вина, красного, кажется испанского. Неплохое, кстати, вино, я даже этикетку сфотографировал. Потом покажу вам, не сегодня, конечно. На самом деле мама пила совсем немного, она вообще у меня мало пьет, так что из двух бутылок мне досталось примерно полторы, точнее, чуть больше. Когда я собрался домой, мама сказала, что мне надо купить новые ботинки на осень. Действительно, надо, старые совсем истерлись, я бы вам показал, но это же надо убирать ноги с педалей, да и вообще в машине неудобно. Но я решил, что в этот день в магазин не поеду, все же немного выпил, ну, сами понимаете. Поэтому поставил машину у дома, взял с собой Рокси… Да, как там без меня Рокси? Она у вас? Все нормально? Не обижайте ее…

Взял, значит, я с собой Рокси, и отправились мы с ней гулять. Оно ведь, выпимши, хорошо прогуляться на свежем воздухе, утром бодрее себя чувствуешь. Так вот идем мы, дышим этим самым воздухом, и вдруг меня кто-то за рукав хватает, я даже вздрогнул от неожиданности. Оборачиваюсь, вижу — стоит передо мной девушка, молоденькая совсем, лет восемнадцать, от силы двадцать. Хотя, конечно, у нынешних девушек так трудно возраст определить, но эта почти без косметики была, я вам, кстати, скажу, у нее и без косметики лицо симпатичное было. Очень оно мне понравилось. Такие, знаете, ямочки на щеках милые. У меня ведь сейчас на личном фронте, сами знаете, затишье. Хотя Зубарев говорит, что затишье — это когда на неделю, а когда на два месяца — это уже тишина. Может, он прав, вы как думаете? Что, я опять отвлекаюсь? Хорошо, не буду…

Я и говорю ей: «Чем могу помочь?» — а она берет и смартфон мне протягивает, мол, подержите. Я ничего не понимаю, беру телефон в руки, а она замечание мне делает, мол, неправильно держите, надо к ней экраном повернуть. Оказывается, она там камеру включила, и теперь этот телефон у нее вместо зеркала. Стою я, значит, с этим зеркалом, Рокси вокруг круги нарезает, а девушка достает из кармана небольшую коробочку, открывает, а в ней, представляете, лежат сережки и цепочка с кулончиком. А еще к этому моменту я успел узнать, что девушку зовут Милана, хотя я ее об этом и не спрашивал. Странное имя, да? Есть что-то в нем такое, итальянское. Так вот, достает Милана все это богатство из коробочки, саму коробку прячет в карман и начинает перед зеркалом, то есть перед телефоном, наряжаться, словно в торговом центре. Я тут опять вспомнил, что мне самому в магазин надо, за обувью, и решил, что на следующий день обязательно съезжу, что-нибудь себе выберу. Почему я отвлекаюсь? Я не отвлекаюсь, я рассказываю…

Там ведь как получилось, все разом, и серьги, и кулончик, держать в руках да еще и надевать неудобно, вот она мне во вторую руку сережки и сунула. Надела цепочку, потом одну сережку забрала, другую, в телефон посмотрелась и спрашивает: «Ну как?» Я, конечно, немного смутился, но сказал, как есть: «Очень красиво». А она, представляете, как-то так странно улыбнулась, загадочно, что ли, и отвечает: «Я знаю», забрала у меня телефон и пошла по дорожке. Я стою, смотрю ей вслед, думаю, обернется или нет. Она прошла метров двадцать, обернулась, мне рукой помахала и дальше пошла. Такая вот странная встреча вышла. У вас когда-нибудь было подобное? Нет? А у вас, Виктор Борисович? Ах, вы со мной разговаривать не хотите…

Что потом было? Потом мы только домой вернулись, Зубарев позвонил, рассказал, что новое убийство произошло, только вот оно на старое один в один похоже. Точь-в-точь? Можно и так сказать, хотя, какая разница? Вам первый канал больше нравится? Я, конечно, не удержался, поехал посмотреть. Действительно, сходство очень большое. И тогда у меня мысль в голове возникла, что, если вся эта история с убийствами вновь завертелась, то и мне самому, чтобы в ней как следует разобраться, надо всю эту историю пережить с самого начала. Скажете, глупо, наивно? Я вижу, Изотов именно так и думает, только говорить ничего не хочет. Что вы там бормочете, Виктор Борисович? Ах, маразм. Я так и подумал, что вам эта затея ерундой покажется, поэтому и не стал ни с кем советоваться, взял да и поехал в Засольск. Оказывается, именно это я и должен был сделать…

Да, должен, только не для себя самого и не для того, чтобы дело раскрыть, как оказалось, а чтобы еще больше в этом деле увязнуть. Я ведь уже в нем тонуть начал, только сам этого еще не понимал, а вот в Засольске все мне ясно стало, правда, к ясности этой у меня никаких доказательств не было, чтобы с вами, Дмитрий Романович, поделиться. Я же к Короленко еще накануне вечером заезжал, только мы с ним долго не проговорили, странный он был тогда какой-то, а потом и вовсе заявил, что у него свидание с дамой. Я, когда к калитке подходил, обернулся, мне и впрямь показалось, что на втором этаже кто-то в окне мелькнул. Это уже после, на следующий день стало ясно, что там за дама была такая. Непонятно? Это же смерть его была, он с нею собирался встречаться. Думал, наверное, договориться. Он же мне так и сказал, мол, зовет подруга к себе, да что-то никак не решусь к ней переехать. Пришлось ему, все же…

Когда я утром к нему приехал, Короленко на террасе в кресле сидел, шахматную партию разглядывал, перед ним на столе доска стояла. Фадей, помощник его, тоже там был, только уже мертвый, ножом кто-то ему прямо по горлу полоснул, причем совсем незадолго до моего появления, минут пять самое большее. Он, значит, лежал, за горло схватившись, там же на террасе, где и Короленко сидел. Только Фадей по одну сторону стола был, возле пустого кресла, а писатель наш по другую. Как сейчас помню, лицо у него все бледное, неподвижное, словно изо льда, глаза только движутся, смотрят на меня, и в глазах этих слезы стоят. Ну а как тут не заплакать, когда у тебя из груди нож торчит. Что вы так смотрите, думаете, это я его ножом ткнул? Ох, Дмитрий Романович, он этого и добивался. Кто он? Тот, с кем Короленко в шахматы играл. Поначалу я подумал, они с Фадеем вместе играли, потом вспомнил, что Фадей этот не бог весть какого ума человек был, вряд ли он мог с Иваном Андреевичем партию потянуть, да не просто сыграть, а еще и выиграть. Я же на доску глянул, там партия в самом разгаре, фигур на доске еще полно, так сразу и не разберешься, кто выигрывает. Я на всякий случай доску сфотографировал, думаю, потом разберусь. Но, честно скажу, сам не смог понять, хотя ведь в школе неплохо играл, даже на область ездил. А вы не знали? Так ведь у нас в управлении играть не с кем, я и не рассказывал. Хорошо, отец помог, он у меня тот еще шахматист. Я ему фотографию на телефон сбросил, так он мне через день ответил, что белые проиграли. Мат им в три хода. Почему я столько про шахматы говорю? Так ведь Короленко белыми играл…

Пытался я расспросить у него, кто ж так с ним обошелся, да ничего не вышло. Так он мне ничего путного и не сказал. Я так понял, слово он дал. Тому, другому. Тому, кто лучше играет. Все твердил мне, что каждому судьба по своей дороге пройти, и он, мол, свой путь уже осилил, теперь моя очередь. Представляете? У меня от всего этого даже голова разболелась. А потом он попросил достать у него из кармана бумажку, я тогда еще руки в крови все измазал. Ну, бумажку вы в деле видели, конечно. Я-то сам текст наизусть запомнил: «Когда-то мы уже говорили о том, что если долго смотреть в бездну, то и бездна начинает смотреть на тебя. Смерть — это самая глубокая бездна, из которой уже нельзя выбраться. Если слишком пристально взглянуть в глаза смерти, то можно самому стать ею». Каково? Ничего ведь понять невозможно! А тут еще, едва я развернул записку-то эту, Иван Андреевич учудил на прощание, взял, да нож из груди и выдернул. Тут кровь из раны так ливанула, мне весь пиджак попортила. Да бог с ним, с пиджаком, я, если честно, и удивиться толком не успел, как на меня автоматчики налетели. Хорошо хоть, не пристрелили на месте. Бока, правда, прилично намяли, пока наручники надевали. Так что, вы не первый ко мне с наручниками, я уже к этому делу привычный, хотя все равно неприятно. Вам-то как самому, не жмут? Хорошо, что не жмут. А вам, Виктор Борисович? Ну ладно, молчите…

Пока я в Среднегорск возвращался, у меня времени много было, чтобы подумать. И знаете, что я понял? Он — игрок. Игрок, понимаете? И все это — смерть Короленко у меня на руках, смерти этих женщин, все это часть игры. Что-то такое, вроде шахмат, только я тогда в этой игре самого главного не понял. Я и сейчас еще толком не разобрался. Но тогда ошибся, серьезно ошибся. Я подумал, что это со мной играют, а оказывается, вовсе нет. Но теперь уже все, похоже, сегодня партия закончится. Пока, правда, есть ощущение, что закончится все не очень хорошо. Для меня не очень. Первый раз оно еще тогда появилось, по дороге из Засольска, а потом, когда я фотографию Миланы увидел, то и вовсе понял, что без фигур остался. Что вы там нашли? Серьги с моими отпечатками? Ну и ладно, можете не говорить, здесь, чтоб понять, большого ума не надо. Да, Дмитрий Романович, нет у меня ума и не было никогда, это вы верно говорите, иначе не полез бы во все это. Но теперь, коль уж влез, надо ползти до конца…

Что вам еще рассказать? Наружное наблюдение ваше я еще два дня назад обнаружил, когда в парке гулял. Точнее, оно само себя обнаружило, что-то с Рокси не поделило. Я на шум обернулся, ну и узнал человечка, видел я его пару раз до этого. Что? Куда вечером делся? Ах, ну да, вы же думаете, что это я Милану убил. Вы-то, Виктор Борисович, не думаете, вы уверены, по глазам вижу. А зря. Вышло все, конечно, довольно странно. Вернулись мы только с прогулки, заходим с Рокси в подъезд, слышу — Чебурашка поет. Я вначале вообще понять не мог, откуда звук раздается, потом подошел к почтовым ящикам, надо же, он у меня в ящике голосит. Хорошо, ключ у меня с собой был. Открыл я ящик, понятно, что там вместо Чебурашки телефон оказался.

Достал я телефон этот, гляжу — там сообщение. Обычный такой текст: «Привет, Лунин. Скоро позвоню. Жди дома». Ну, я и стал дома ждать. Точнее, я так и так никуда не собирался, так что сварил себе пельмени, Рокси покормил. Нет, Рокси я пельменями не кормлю, она корм ест. Только сел ужинать — звонок. Я ему сразу поверил, тому, который позвонил мне. Потому как то, о чем он говорил, этого знать не мог никто больше, кроме одного человека. Того, который все эти убийства и совершил на самом деле. А дальше, после того, как мы поговорили, у меня было два варианта: позвонить вам, Дмитрий Романович, и попросить помощи, либо попытаться все сделать самому. Почему не позвонил? Да потому, спасти ее хотел. Кого? Тогда я еще не знал, кого именно. Он пообещал мне, если я приду один, он никого не убьет. В этот вечер. Только в этот вечер. Но это же был шанс, я был уверен, что он ее отпустит, она ведь уже была у него, он дал мне послушать ее голос. Я его не узнал, конечно. Просто плачущая, очень испуганная женщина, которая очень хочет жить.

Из подъезда выйти было совсем просто. Я позвонил в квартиру на первом этаже, показал удостоверение, они меня выпустили через окно на другую сторону дома. Потом где-то час я ходил по городу, наверное, он хотел убедиться, что за мной никто не следит. А потом мы встретились. Что вы так на меня смотрите? Это была совсем короткая встреча. Я шел мимо ограды политехнического университета, и меня из темноты кто-то окликнул. Голос я сразу узнал, именно с этим человеком я уже общался по телефону. Я подбежал к ограде, но увидел лишь темную фигуру по другую сторону решетки, ни лица, ни каких-то примет разобрать было невозможно, а перебраться через забор я тоже не мог, там высоко, метра три, не меньше. Я прижался лицом к прутьям, а он стоит неподвижно, в паре метров от меня и вдруг говорит: «Осторожно, Лунин, застрянешь». И смеется. Причем смех такой добродушный, словно он и вправду мне только добра желает. Спрашиваю:

«Где она?» — а он опять смеется, спрашивает: «Зачем она тебе?» Я в решетку обеими руками тогда вцепился, уж не знаю, что и думал, может, хотел руками ее раздвинуть, да там ведь прутья толстенные, и вдвоем не растянешь. Говорю ему: «Ты же обещал, обещал отпустить, если приду. Так вот же я!» Тут он смеяться перестал, языком цокнул и говорит мне с такой жалостливой интонацией, словно убогому: «Я ведь не обещал отпустить. Я обещал, что никого убивать сегодня не буду. Сегодня, Лунин», а сам руку к лицу тянет, время на часах смотрит. Уж не знаю, что он там в темноте мог увидеть, только как руку отпустил, так снова и развеселился. «А время-то уже без четверти двенадцать, — говорит мне, — скоро карета превратится в тыкву».

Я решетку рванул на себя, даже лоб об нее ухитрился царапнуть. А что толку? Он шаг назад сделал, помахал мне рукой да и в темноте растворился. Я ему вслед только и крикнуть успел: «Зачем? Зачем это все?» И знаете, он мне ответил. «Потом, — говорит, — расскажу. При следующей встрече». И все, тишина. Постоял я там еще минуту-другую, да и пошел в сторону дома. Уже когда к подъезду подходил, до меня дошло: если он девочку сейчас убил уже, получается, что у меня алиби на момент преступления никакого не будет. Мне от этого аж кричать захотелось, ну или поговорить хотя бы с кем-то, хоть с этим вашим наблюдателем. Сказать ему: «Мы идиоты, понимаешь, мы два полных идиота. От нас нет никакой пользы. Никому! Ни тем, кто еще жив, ни тем, кто уже успел умереть». Только как с ним поговоришь? Понятно, что он в одной из машин сидит, во дворе припаркованных. Но ведь темно, не видно, есть кто в салоне или нет. Тут я и подумал, наверняка он сейчас, как только я в подъезд войду, звонить будет, докладывать, что объект вернулся, хотя до этого из дома не выходил. И точно, выглядываю я из подъезда, а в белом «рено» огонек загорелся — экран мобильника. Хотел было я к нему подойти, да в последний момент передумал, все равно в этом смысла никакого нет…

Что потом? Потом все ужасно было. Ночью я и не спал почти, только глаза закрою, как девушку с отрубленной головой вижу, причем каждый раз по-новому ее представляю. И фигура эта темная чуть в стороне стоит, я ее спрашиваю раз за разом: «Зачем?» — а он мне в ответ смеется: «Затем». И самое удивительное, что я и предыдущей ночью такой же сон видел. Что это? Предчувствие? Интуиция? Что? Изотов, говори громче! Ах, маразм. Ох, Изотов, я ведь раньше не замечал, что ты такой узколобый. Как ты с таким лбом до полковника дослужился? Ладно, не буду отвлекаться. На следующий день мне Вадим фотографию показал. Тут я Милану и узнал. Конечно, сразу про сережки подумал, про то, что на них отпечатки мои должны остаться. Страшно стало, вы не представляете, до чего страшно! Изотов, ты еще раз так ухмыльнешься, я тебе ведь по новой врежу…

Не знал я, что с этим страхом мне делать, что вообще мне делать, не знал. Так бы и сидел в кабинете, как парализованный, только тут вы, Дмитрий Романович, к себе меня вызвали, от дела Фильченко отстранили. Я понимаю, у вас уже все основания были, чтобы меня подозревать, хорошо хоть, сразу не задержали, и на том спасибо. Или вы в тот момент еще про мои отпечатки не знали? Думаю, что не знали. Знали бы, из кабинета не выпустили…

Ну так вот, вышел я на крыльцо, уже от всего отстраненный, и мне даже с чего-то вдруг легче стало. Во всяком случае, желание появилось что-то делать, причем не важно, что именно, лишь бы чем-то заняться, чтобы мысли из головы все выгнать. Вот только делать мне было уже нечего. Я по такому случаю взял и в фитнес-клуб поехал. Вы же мне сами абонемент подарили. Думаю, съезжу, посмотрю, как там все устроено. Ну вот и поехал. Хороший, скажу вам, клуб, мне понравилось. У них как раз днем свободно было, так что я даже фитнес-тестирование прошел. Не знаете, что это? Да в принципе ничего особенного. Давление меряют, пульс, взвешивают, потом встаешь на такую штуку, на весы похожую, только с рукоятками, а тебе через минуты распечатку выдают. В ней все указано: сколько в организме у тебя жира, сколько воды, сколько мышечной ткани. Что? Нет, Изотов, про мозг там ничего не пишут. Предлагали они мне сразу на ознакомительную тренировку пройти, но я отказался, у меня с собой спортивной одежды не было. Когда я по коридору шел после этого фитнес-тестирования, Яну Григорьевну встретил. Фильченко. Она как раз из кабинета директора выходила. Ну что, постояли с ней немного, поговорили. О чем? О чем в фитнес-клубах разговаривают? Не знаете? Так вы сходите, говорят, полезно…

Ну вот, почти и все. Приехал я домой, смотрю, вслед за мной и «рено» белый во двор заезжает. Все, значит, под контролем. Точнее, это вы так думаете. А под контролем ведь только я, да и то не всегда. И тут я не утерпел. Вначале думал, что вытерплю, а оказалось, что нет. Уже и в подъезд зашел, и лифта дождался, а потом чувствую, нет, не могу. Так захотелось кому-то правду сказать. Ну а кому ее скажешь, если рядом нет никого, кроме парня в белом «рено»? Вышел я тогда из подъезда да и пошел прямиком к нему. Думаю, познакомимся, поговорим по душам. Распахнул дверцу, там сидит паренек молодой, лет двадцать пять ему, наверное, на коленках лоточки разложил, в общем, перекусить собрался. Посмотрел я на него, пожелал приятного аппетита и пошел обратно. Он, конечно, так ошалел, когда я к нему заглянул, что и слова в ответ не смог вымолвить…

А потом мне позвонили. Нет, не сразу, конечно. Я уже дома был, варил пельмени. Звонил тот же человек, с которым я общался предыдущей ночью. Сказал, что я должен немедленно уходить из квартиры, так как меня скоро арестуют. Я и поверил? Да, я поверил. Он сказал мне, что вам уже должны были передать информацию о моих отпечатках, а это значит, скоро ко мне приедут. Вернее, за мной. Я, правда, все равно колебался, и тогда этот человек добавил: «А бутербродики свои паренек в „рено“ так и не съел. Не судьба ему уже бутербродики кушать». Да, так и сказал, дословно. И тут мне, наконец, все ясно стало. Точно, это игра! Только не со мной играют, не я противник. Кто? Не знаю, может быть, вы. Может, закон, общество, человечество, кто угодно! Он против всех играет, но это не шахматы, это… это как боулинг. Кегельбан! А я кегля. Кегля, которую выставили посреди дорожки и теперь ждут, когда шар разнесет ее вдребезги…

Только я ведь все равно не согласился. Какой смысл бегать? Всю жизнь все равно не пробегаешь, лучше уж попытаться вам что-то объяснить, хотя, конечно, вряд ли бы вы мне поверили. Вы и сейчас, похоже, не очень верите. Что, почему убежал все же? Да потому, что он ей трубку передал. Ей, понимаете вы это? Кому ей? Да Светке! У него она, со вчерашнего вечера у него. Он мне знаете какое предложение сделал? Прийти и спасти ее. Да, так просто! Целых два варианта, между прочим. У него там не только Светка, еще кто-то есть. Так вот, если я приду и убью ту, другую женщину, то он Светку отпустит. Плохой вариант? Почему плохой? Не такой уж и плохой. Нормальный. Но есть другой. Тебе, Изотов, он точно понравится. Если я приду и там, на глазах у всех, покончу с собой, тогда он тоже Светку отпустит. Другую? Про другую я не догадался спросить…

Думаю, второй вариант вам всем бы понравился. А что, загнанный в угол, разоблаченный следователь-душегуб кончает жизнь самоубийством. Все логично. Проблема только одна была — не мог я сразу к нему отправиться, не захотел он этого. Почему? Сказал, что хорошие встречи надо хорошо готовить. Так что надо было мне подумать о ночлеге. Да и просто бежать надо было. Я и побежал. Из подъезда выскочил, хотел было подойти к «рено» проверить, что там с парнем. Нет, не подошел. Решил, что уже нет смысла. Ведь так? В общем, не подошел я к нему, сбежал. Струсил? Да, Изотов, наверное, струсил. Показалось, что сирену слышу, вот нервы и не выдержали…

Как у Фильченко оказался? Ну а куда мне? К родителям? Вы ведь у них уже побывали, поди? Нагнали ужасу? Что, аккуратно? Не очень себе это представляю, Дмитрий Романович, но вам, как всегда, верю. Можно было, конечно, у Вадика переночевать, но не хотелось подставлять его так сильно. И так подставил? Ну, тут как посмотреть. Он же для чего к Фильченко приехал? Правильно, преступника задержать. Так что, какие к Зубареву претензии? Глядишь, если бы вы не появились, он бы и меня задержал. А тут вы, откуда ни возьмись. А вы, кстати, откуда взялись-то? Неужели телефон Зубарева прослушивали? Умно!

Так что, сами понимаете, Дмитрий Романович, не могу я с вами сейчас поехать. В другое место мне надо. Куда? Туда. Потом, думаю, сами узнаете. Светку же выручать надо? Надо. Значит, пойду. Что ты говоришь, Изотов? Какой из двух вариантов я выбрал? Не знаю пока. Но честно скажу, очень жить хочется. Очень…»

Глава 11,

в которой Лунин вносит в свой рассказ небольшое уточнение

Да, сказать можно было многое. Но времени на объяснения уже не оставалось, поэтому, утопив до упора в пол педаль газа, Лунин покосился на Хованского и произнес лишь одну фразу:

— Я все вам обязательно объясню, Дмитрий Романович, только позже, сейчас у меня совсем нет времени.

Глава 12,

в которой Лунин смотрит в глаза смерти

Промчавшись еще несколько километров по трассе, внедорожник свернул на объездное шоссе, обогнул город в восточном направлении, съехал на одну из второстепенных дорог, ведущих к многочисленным дачным поселкам. Еще пятьсот метров спустя «лендкрузер» и вовсе, покинув асфальт, закачался на ухабах разбитой грунтовки.

— Вы пока здесь посидите, — заглушив двигатель, Илья распахнул дверь автомобиля, — если я сам не смогу вернуться, думаю, до конца дня вас кто-нибудь тут найдет. Сентябрь, грибники должны мимо ходить.

— Какие грибники? — возмутился было полковник, но Лунин, не слушая его возмущенных выкриков, выбрался из машины и захлопнул за собой дверь. Аккуратно положив за переднее колесо ключи от машины и изъятые у пленников телефоны, Илья помахал рукой внимательно следящему за его действиями Хованскому и зашагал в обратном направлении, оставив внедорожник и двух его пассажиров на узком проселке, ведущем куда-то в глубину леса.

— И сколько мы теперь здесь проторчим? — Изотов с силой ударил по спинке переднего кресла. — Какие тут грибники? Ты посмотри, колея уже бурьяном заросла почти. Дай бог, если тут раз в неделю кто проедет.

— Да, тяжелый случай, — Дмитрий Романович разочарованно вздохнул, — ладно, Лунин, но я-то думал, ты поумнее будешь. Что, обязательно сидеть ждать? Можно ведь позвонить, в конце концов.

— Чем звонить, Дима, пальцем? — с отчаянием простонал полковник. — Или у тебя где-то запасной телефон припрятан?

— Чего его прятать-то? — Хованский с силой потянул на себя окольцованную наручниками руку, — до него главное дотянуться.

Подавшись вперед, Дмитрий Романович протянул свободную правую руку к расположенной под потолком панели управления. Со второй попытки ему удалось ткнуть пальцем в расположенную посредине кнопку SOS, после чего он с облегчением откинулся на спинку сиденья, ослабляя натяжение уже впившихся в кожу наручников.

Почти минуту ничего не происходило.

— Оператор ГЛОНАСС слушает вас, — послышалось, наконец, из встроенных в обшивку динамиков.

* * *

Выйдя на асфальтовую дорогу, Илья обернулся, чтобы убедиться, что никто из пленников случайно не освободился и не устремился за ним в погоню. Но все было тихо, лишь полчища комаров с назойливым монотонным гулом кружили вокруг него, в надежде урвать хоть маленькую каплю человеческой крови. Шлепнув себя пару раз сперва за одним ухом, потом за другим, Лунин решил не тратить силы на бессмысленную борьбу с кровопийцами и, перейдя с шага на бег, припустил трусцой в сторону ближайшего поселка.

Бег, как и большинство остальных видов спорта, требующих приложения физических усилий, никогда не относился к числу любимых занятий Ильи Лунина. Как правило, через пару сотен метров ускоренного передвижения он начинал потеть, а еще метров через сто — задыхаться. Если же преодолеваемая дистанция превышала полкилометра, то к ее завершению у Лунина начинало пренеприятнейшим образом покалывать в левом боку, а в глазах появлялись многочисленные хаотично перемещающиеся в пространстве светлячки.

К тому моменту, когда Илья добежал до ближайшего покосившегося забора, вдоль которого узкая тропинка спускалась к реке, все симптомы переутомления были у него уже налицо. Не успев вытереть стекающий прямо в глаза пот, Лунин поскользнулся и, упав на спину, съехал вниз по мокрой глине. Вскочив на ноги, Илья первым делом взглянул на экран смартфона. К счастью, тот не пострадал при падении и давал знать своему обладателю, что до вбитой в навигатор точки осталось пройти всего несколько десятков шагов. Спустившись вниз, почти к самой воде, тропинка уходила вправо и тянулась вдоль берега, отделяя зады деревенских огородов от узкой береговой полосы, сплошь усеянной коровьими лепешками. Еще раз взглянув на экран, Лунин повернул влево и почти сразу уперся в густые заросли ивняка. Продираясь сквозь них с шумом, который, вероятно, мог бы издавать средних размеров лось, Илья пару раз болезненно вскрикнул. Первый раз, когда уже кем-то обломанная ветка ткнулась в лицо и разодрала ему щеку, второй — когда нога вновь неудачно заскользила по грязи, отчего в левом колене что-то щелкнуло, и нарастающая волна боли стремительно разделилась надвое, одним своим всплеском докатившись до пятки, а другим больно хлестнув в область бедра.

Метров через пятьдесят ивняк немного расступился, открывая доступ к воде, точнее, к небольшому темному пятачку, над которым нависали тяжелые, еще не растерявшие листву ветви. Казалось, деревьям мало той влаги, которой питают их утопающие в мокрой земле корни, и, пытаясь утолить свою ненасытную жажду, они тянутся к реке, черпают листьями холодную мутную воду, окунают в нее черные, скользкие ветви, но все же никак не могут напиться.

Благодаря этому непрекращающемуся ни на мгновение водопою с середины реки увидеть открывшийся Лунину спуск к воде не представлялось никакой возможности, как и не было возможным увидеть наполовину вытащенную на берег рыбацкую лодку, старую, явно нуждающуюся если не в ремонте, то хотя бы в покраске изрядно обшарпанного и помятого дюралевого корпуса. Однако в целом, если не придавать слишком большого значения внешнему виду, чего уже полностью извозившемуся в грязи Лунину делать явно не стоило, лодка была не так уж и плоха, во всяком случае, сквозных дыр в корпусе не наблюдалось, а закрепленный на корме мотор мог похвастать не требующей перевода надписью: YAMAHA. У всего этого благополучия имелся всего один, совершенно незначительный недостаток — Илья не имел никакого представления ни о том, как управлять моторной лодкой, ни как завести двигатель. Конечно, можно было попытаться пойти на веслах, хотя последний раз Лунину доводилось грести еще в двадцатилетнем возрасте, но эта попытка была пресечена на корню отсутствием в лодке весел как таковых, да и при их наличии вряд ли бы нетренированному гребцу удалось преодолеть расстояние в пятнадцать километров, да еще и вверх по течению.

В двадцати километрах от Среднегорска, в том месте, где сейчас и находился Илья Лунин, движение воды в реке Чалой было едва заметным, можно даже сказать, ленивым, таким оно и оставалось ниже по течению, до самого слияния с другой, столь же неприметной речушкой — Каторжанкой. Было таким оно и выше, до самого Нижнего Плёса — заброшенного четверть века назад военного городка, окруженного с двух сторон болотами, а третьей жмущегося к вздымающимся в небо скалам, серым, с темными, почти черными прожилками. Точно такие же скалы высились и на другом берегу Чалой, силясь сжать и без того не слишком широкую речушку, полностью перекрыть путь бьющемуся о камни потоку воды. Но, как и это оговорено правилами всем известной игры, вода в очередной раз оказывалась сильнее камня, пробивая себе дорогу сквозь нагромождения гигантских валунов, большая часть которых со временем уже успела принять подобающую им округлую форму, часть же еще грозно топорщилась острыми краями, упрямо отказываясь принять тот факт, что, если не через пару десятков, то уж точно через пару сотен лет они станут такими же округлыми и пузатыми, как и их чуть раньше обрушившиеся по склону собратья.

Единственное, чем все эти беспомощные, вечно мокрые пузаны могли гордиться, — их присутствие в воде делало выше по течению всякое судоходное движение, даже на маломерных лодках, невозможным. По воде можно было добраться лишь до Нижнего Плёса. Впрочем, добраться туда каким-либо другим способом было значительно труднее. В свое время некие облеченные властью граждане, хотя вернее в соответствии с распространенной тогда традицией называть их товарищами, решили, что прокладывать дорогу по болотам ради небольшой, к тому же совершенно засекреченной станции дальнего радиолокационного обнаружения нет никакого смысла. Посему все необходимые для строительства и дальнейшего бесперебойного функционирования стратегического объекта грузы доставлялись в Нижний Плес на плоскодонной барже, которую, с надрывным пыхтением, извергая в небо клубы черного дыма, толкал небольшой речной буксир «Ермак-4», чьи борта, словно звенья почерневшей от сажи и времени кольчуги, закрывали многочисленные покрышки от грузовиков. Личный состав радиолокационной станции, а также семьи военнослужащих доставлялись в военный городок пассажирским катером, обладающим гораздо большей скоростью хода, чем неторопливый и шумный «Ермак». Все то время, что занимал не слишком долгий путь от Нижнего Плёса до города или обратно, пассажиры проводили, если позволяла погода, выстроившись на палубе вдоль бортовых ограждений, любуясь медленно плывущими вдоль реки сосновыми лесами и серой, почти непрозрачной водой, разбегающейся в обе стороны от белоснежных бортов.

По утверждению школьной учительницы, рассказывавшей маленькому Илюше и его одноклассникам о географии родного края, свое название Чалая получила именно благодаря мутно-серому окрасу воды, хотя многие жители расположенных на берегах речушки деревень, особенно те из них, кто успел отмотать хотя бы один-два срока, были уверены: Чалая — значит сидевшая, и названа так река в память о золотых приисках, на которых по пояс в ледяной воде круглый год добывали золото каторжники.

В другие дни подобные нюансы топонимики Лунина интересовали ничтожно мало, в данный же конкретный момент ему и вовсе было не до них. Столкнув лодку на воду, он попытался перебраться на борт, не замочив ног, но все закончилось лишь хлюпающими ботинками, мокрыми почти до самых карманов джинсами и очередным приступом боли в уже травмированном колене. В конце концов устроившись на задней банке и втянув голову в плечи, Лунин начал осторожно перебирать руками, цепляясь за свисающие к воде ветки. Пару раз, после очередного неловкого движения, лодка угрожающе покачнулась, но тем не менее Илье не только удалось удержать равновесие, но и вывести свое суденышко на чистую воду. Повинуясь воле пусть и почти незаметного, но не делающегося от этого менее настойчивым течения, лодка медленно развернулась вдоль берега, а затем неторопливо заскользила по серой, блестящей поверхности. На всякий случай обернувшись, Лунин удостоверился, что впереди его ожидает относительно прямой участок реки, на котором не заметно ни одного потенциально опасного препятствия, после чего вновь уставился на белую надпись YAMAHA, отчетливо выделяющуюся на черном цвете защитного кожуха двигателя. Придя к выводу, что слово из шести, пусть даже иностранных, букв никак не может выступать в роли инструкции по эксплуатации, Илья достал из кармана смартфон. После недолгого общения с поисковой системой, он выбрал один из предложенных видеофайлов, понадеявшись на то, что скорость мобильного Интернета в этом районе окажется хоть немного выше скорости течения. На счастье новоявленного капитана моторного судна, видео оказалось достаточно коротким и зависло всего дважды за время первого просмотра и еще раз во время второго, когда Илья одним глазом поглядывал на экран, а другим пытался найти нужные ему элементы управления мотором.

Все оказалось не так уж и сложно.

«Опускаем мотор в воду, переводим на себя рукоятку, вставляем чеку, — голос молодого человека в телефоне иногда было еле слышно, так как, выполняя необходимые манипуляции, он часто отворачивался от микрофона. — Не забудьте убедиться, что переключатель подачи топлива находится в положении OPEN. После этого переключаем на нейтральное положение и прокачиваем бензин. Много не надо, раза два-три вполне достаточно».

Лунин послушно выполнял все действия, иногда ставя видеозапись на паузу, чтобы иметь возможность найти нужный регулятор.

«Переведите рукоятку управления дроссельной заслонкой в положение START. Энергично потяните на себя рукоятку пуска стартера».

— Ну почему все так сложно? — вздохнул Лунин, рывком вытягивая на себя трос.

К его удивлению, двигатель запустился мгновенно. Это так обрадовало Илью, что он чуть не забыл выполнить последние пункты инструкции.

«Верните рукоятку заслонки в положение RUN».

Голос из динамика телефона услышать было уже невозможно, но Лунин запомнил, что именно надо сделать, еще после первого просмотра видеозаписи. Описав широкий полукруг и едва избежав столкновения с противоположным берегом, лодка двинулась вверх по реке, при этом Илье казалось, что двигатель ревет столь мощно, что на этот шум незамедлительно должны сбежаться все ищущие его сотрудники правоохранительных органов. Несколько раз Лунин нервно огляделся по сторонам, но оба берега были совершенно безлюдны. Постепенно Илья успокоился. Рокот мотора уже не казался ему столь оглушительным, а отобранный у Изотова и теперь лежащий в кармане пиджака пистолет создавал весьма убедительную иллюзию того, что все происходящее вокруг, во всяком случае на расстоянии выстрела, находится под контролем.

Эта иллюзия не покидала Лунина почти полтора часа, именно столько времени ему потребовалось, чтобы добраться до Нижнего Плёса. Но, как только вдали показалась обветшалая конструкция пристани, уверенность Ильи незамедлительно растворилась в холодной речной воде и вместе с этой водой унеслась вниз по течению. Сбавив скорость, Лунин прищурился, вглядываясь в неподвижно застывшую на причале фигуру. Правая рука непроизвольно скользнула к рукоятке пистолета.

Нет, далеко. Слишком далеко для точного выстрела. Особенно если стрелять из «макарова». Особенно если стрелять будет он, Лунин. Да и непонятно пока, кто именно сидит там, на причале, беззаботно болтая ногами над водой. Услышав рокот мотора, человек повернул голову к приближающейся лодке, но черты лица на таком расстоянии разглядеть все еще было затруднительно. Одно было очевидно: разглядывающая Лунина фигура была слишком тщедушна и совершенно не походила на того человека, с которым Илья общался через ограду политехнического университета.

Еще минуту спустя стало ясно, человек на причале — ребенок, и этот ребенок ждет именно Лунина. Во всяком случае, при приближении лодки мальчишка, а как показалось Илье, это был мальчуган лет десяти, возможно, одиннадцати, вскочил на ноги и энергично замахал рукой, показывая, куда именно лучше всего причалить. Мальчишка что-то кричал, но из-за шума мотора Лунин не смог разобрать ни единого слова. Заглушив двигатель и в очередной раз пожалев, что в комплекте нет весел, он ухитрился подвести лодку вплотную к проржавевшей железной лестнице, спускавшейся с пристани прямо в воду. Ухватившись одной рукой за поручень, Илья подхватил со дна лодки закрепленную на носу цепь и несколько раз обмотал ее вокруг лестницы.

— Вылезай, чего ждешь? — Донесшийся сверху мальчишеский голос был звонок и, как показалось Лунину, не по годам требователен.

— Уже лезу, — вздохнул Илья и на всякий случай потряс поручень, чтобы убедиться, что тот надежно укреплен к причалу. Поручень подозрительно затрясся, отчего желание карабкаться по ржавой лестнице у Лунина пропало напрочь, но, поскольку другого выбора у него не было, Илья осторожно поставил ногу на нижнюю ступеньку и начал подниматься.

— Какой ты, однако. — Мальчуган оценивающе покачал головой. Илья вдруг подумал, что, должно быть, примерно так же смотрели на первых приплывших из-за океана белых людей коренные обитатели далеких покрытых джунглями островов.

— Какой? — уточнил Лунин, отряхивая ладони от ржавчины.

— Упитанный. — Мальчуган криво усмехнулся, отчего его детское лицо на мгновение стало выглядеть лет на десять старше, а в глазах блеснуло нечто, заставившее Илью вспомнить, что большинство обитателей далеких и теплых островов изначально были людоедами. — А я уж думал, тебе велико все будет.

— Ты о чем?

Окинув взглядом окрестности, Илья не заметил ничего подозрительного. Вернее, подозрительным казалось все — вытянувшиеся вдоль берега полуразрушенные двухэтажные корпуса с темными пятнами оконных проемов, деревья, пробившие асфальтовое полотно и теперь хаотично растущие прямо посреди того, что когда-то именовалось проезжей частью, покосившиеся фонарные столбы с оборванными проводами. Все это отнюдь не прибавляло Лунину уверенности в себе, но в то же время непосредственной опасности ничто из увиденного не представляло.

— Тебе надо переодеться. — Обернувшись, мальчишка ткнул пальцем в какие-то лежащие прямо на земле тряпки.

— Это еще зачем?

Илья сделал шаг вперед, намереваясь получше разглядеть нечто, напоминающее скомканную строительную спецовку, но мальчуган упреждающе выставил вперед руку.

— Держи, он сам тебе все объяснит.

В выставленной вперед руке мальчишка крепко сжимал портативную рацию.

— Лунин! — Рация ожила в тот самый момент, как только перекочевала в руку Илье из узкой мальчишеской ладони.

— Я слушаю. — Поняв, что за ним наблюдают, Илья вновь начал напряженно озираться по сторонам.

— Расслабься, — добродушно посоветовал голос из рации. — Здесь ты в полной безопасности.

— Хотелось бы верить, — пробормотал Лунин, не оставляя попыток обнаружить невидимого собеседника.

— Я не собираюсь тебя обманывать. Но хотелось бы убедиться, что твой приезд и мне не сулит никаких неприятностей. Поэтому, Лунин, сейчас ты разденешься, причем полностью, закинешь все барахло, что у тебя есть, в лодку. Потом пацан уплывет, а ты наденешь ту одежду, которую я для тебя приготовил. Думаю, она тебе в самый раз будет.

— Хоть кто-то обо мне заботится.

— Не хочу, чтобы ты тут голышом бегал, тряс причиндалами, — хохотнула рация.

Илья стянул с себя пиджак, с сожалением подумав о лежащем в кармане пистолете. Решив, что как бы в дальнейшем ни развивались события, отдавать оружие мальчишке явно будет неправильным, он достал «макаров» и отщелкнул обойму. Зашвырнув ее в воду, Лунин отсоединил затвор, кинул его в одну сторону, а оставшуюся часть пистолета в другую.

Раздевшись догола, Илья подошел к краю пристани и, присев на корточки, сбросил свои вещи на дно лодки.

— Пацан, — окликнул он тут же начавшего разматывать цепь мальчишку, — там в пиджаке документы, мой адрес указан. Приходи завтра. Кошелек можешь себе оставить, а вещи и документы вернешь, я тебе еще денег дам.

— Много? — В мальчишеском голосе послышалась явная заинтересованность.

— Десять тысяч. Нормально будет?

— Нормально было бы, — согласился мальчуган, — но ведь не будет.

— Это почему же?

— Да потому, — мальчишка скептически взглянул на возвышающегося над ним голого человека, — потому что тебя не будет. Ты думаешь, он тебя для чего позвал, чтобы потом отпустить?

— Тоже верно, — согласился Лунин. — Зачем ты тогда ему помогаешь?

Мальчуган ответил не сразу. Бросив цепь на дно лодки, он перебрался на корму, готовясь запустить двигатель.

— Такому человеку отказывать себе дороже, уж больно просит убедительно. Да и потом, деньги лишними не бывают. Ты-то только обещаешь, а он уже заплатил.

— Слушай, а у тебя родители хоть знают, что ты вместо школы деньгу зашибаешь? — не зная зачем, спросил Лунин, которому вдруг совершенно расхотелось оставаться одному на этой старой, заброшенной пристани.

— А они у меня есть? — вопросом на вопрос отозвался новый капитан моторки.

Двигатель взревел, и лодка, сделав быстрый разворот, устремилась вниз по течению. Оставшись один, Илья почувствовал, что уже успел замерзнуть, и торопливо начал натягивать на себя одежду, которая, как ни странно, оказалась ему вполне по размеру. Черные семейные трусы, однотонная темно-синяя футболка, серые штаны со светоотражающими полосками на коленях и такая же серая спецовка, у которой полоски были на рукавах, а на плечах были вшиты ярко-оранжевые вставки. Для полного сходства со строительным рабочим не хватало только защитной каски. И ботинок. Илья огляделся, надеясь, что обувь лежит где-нибудь в стороне, но так ничего и не обнаружил.

— Что-то ищешь? — полюбопытствовал голос из рации. — Если обувь, то извини, не успел купить. Но ничего, думаю, так даже лучше будет, тебе сильно шустрым быть ни к чему. Ты, главное, под ноги смотри, а то кругом бутылки битые, да и крапивы полно. Ладно, время не трать, иди вперед потихоньку, а я тебе иногда буду подсказывать.

Илья осторожно двинулся вперед, внимательно глядя себе под ноги. Уже после третьего шага он негромко охнул, наступив на торчащий из рассыпающегося бетона кусок арматуры. После того как были пройдены два десятка шагов, а изо рта вырвались еще несколько болезненных вскриков, Лунин остановился, решив, что окружающий его мир слишком враждебен и явно не предназначен для хождения босиком.

— Идем прямо еще двести метров, — поторопил Илью голос из рации.

— Да идем мы, идем, — вздохнул Лунин.

Сняв с себя футболку, он разорвал ее надвое, соорудив из получившихся кусков некое подобие армейских портянок. Хотя это и не решило проблему отсутствия обуви полностью, перемещаться стало значительно удобнее.

— Направо, — послышалась очередная команда.

Илья свернул в заросший бурьяном проход между двумя безжизненными корпусами.

— Теперь налево и заходи в подъезд.

Домофона на входе не было, как не было, впрочем, и двери. Остановившись на ступенях крыльца, Илья обернулся. Солнце уже почти достигло зенита, пусть и не такого высокого, как в июне, но все же вполне достаточного для того, чтобы ощутить приятное прикосновение к лицу мягких, едва теплых лучей. Прищурившись, Лунин улыбнулся. Заходить в дом совсем не хотелось, хотелось вот так стоять, подставляя солнцу лоб, щеки, нос. Стоять и улыбаться, думая о чем-то хорошем, ведь что-то хорошее, о чем можно было подумать, наверняка где-то было.

— Хорошо-то как, — пробормотал Лунин и, бесцеремонно повернувшись к дневному светилу спиной, шагнул в темноту подъезда.

— Второй этаж, — подсказала рация.

Только оказавшись внутри, Илья понял, что здание никогда не было жилым, хотя, что именно в нем располагалось тридцать лет назад, понять было уже невозможно. Какое-то учреждение, может быть, штаб, хотя штаб должен быть уже за периметром, там, куда доступ гражданским закрыт. Впрочем, кто его знает, где он был, этот самый периметр, может быть, сразу за пристанью, там, кажется, лежали несколько секций бетонного забора. Да и какая разница, что в этом доме когда-то было? Гораздо важнее то, что происходит здесь прямо сейчас, а еще важнее то, что случится в самое ближайшее время. Лунин еще немного помедлил, прежде чем начать подниматься по лестнице. Что-то подсказывало ему, что ничего хорошего в этом заброшенном, давно умершем здании произойти уже не может, а если и может, то не сегодня, не сейчас и, во всяком случае, никого отношения к нему, Лунину, это хорошее иметь не может.

Поднявшись наконец на второй этаж, Илья вновь остановился в нерешительности. Длинный, забитый мусором и остатками разломанной мебели коридор уходил в обе стороны от лестничной площадки.

— Проходи, не стесняйся! — Голос послышался издалека, откуда-то с самого конца коридора.

Определившись с направлением, Лунин медленно двинулся вперед, стараясь не наступить в полумраке коридора на что-нибудь острое. Сделав несколько медленных шагов, он наклонился, а затем и вовсе присел на корточки.

— Какая вещица, — пальцы правой руки сомкнулись вокруг стальной рукояти, — интересная.

Узкий коридор, с двух сторон зажатый пустующими разгромленными кабинетами, тянулся на добрых два десятка метров и упирался в дверной проем. Из двух дверных створок, некогда прилагавшихся к этому проему, одна канула в Лету, другая же была гостеприимно распахнута. Нельзя сказать, что в коридоре было темно, скорее, в нем царила сумрачная серость, которая многократно усиливалась от пыли, поднимающейся с пола, слетающей со стен и потолка при каждом новом шаге Лунина. На этом фоне почти квадратный проем выделялся ярким светлым пятном.

Илья вдруг вспомнил, что где-то читал о воспоминаниях людей, побывавших в коме или переживших состояние клинической смерти. Эти люди рассказывали о том, как какая-то неведомая им сила влекла их вперед по темному длинному коридору, в конце которого их ждало нечто, одновременно манящее и ослепляющее неестественно ярким светом, сулящим надежду на то, что там, впереди, их ждет новое, возможно, значительно лучше прежнего, существование.

Лунин всегда был уверен, что это полная ерунда. Если кто-то и ждал всех этих рассказчиков в конце тоннеля, коридора, или где они там на самом деле блуждали, то это было вовсе не нечто. Не оно. Она! Ведь смерть — это «она». А что еще может ждать в конце коридора? Илья на мгновение обернулся. За спиной был все тот же пыльный полумрак и горы мусора. Этот коридор он прошел полностью, поворачивать назад уже не имело никакого смысла. Оставалось только узнать, что же на самом деле ждет там, за пеленой яркого, сулящего надежду на спасение света. Тяжело вздохнув, Илья убрал правую руку за спину и шагнул в дверной проем.

— Bienvenue, mon ami![2]

Мужчина стоял в глубине достаточно просторного зала, ярко освещенного косыми солнечными лучами. Три гигантских, от пола до потолка, пустующих оконных проема впускали в себя столько света, сколько было способно подарить солнце, еще не растратившее весь запас своего летнего энтузиазма. Мужчина стоял спиной к центральному оконному проему, но так как солнце еще только начало перебираться с фасадной на торцевую сторону здания, падающий под углом свет разделял лицо человека на две части. Правую, хорошо освещенную, розовато-оранжевую, и левую, почти черную, скрывающую в своей черноте половину широкой, адресованной Лунину улыбки. Собственно говоря, все в этой комнате было адресовано Лунину, в том числе и дуло пистолета, которое приветливо качнулось из стороны в сторону, а затем вновь замерло, с любопытством уставившись Илье прямо в глаза.

Сперва Лунин подумал, что пистолет — скорее всего, настоящий «макаров», а не травматическая подделка, уж больно уверенным в себе выглядел мужчина. Вторая мысль, о том, что шансом, пожалуй, стоило бы воспользоваться, появилась в голове, уже когда этот шанс был упущен. Мужчина сделал быстрый, скользящий шаг в сторону и оказался позади скамьи, на которой сидели два человека. Две женщины. Илья был уверен, что это именно женщины, хотя лиц сидящих перед ним людей разглядеть было невозможно. Мешали одетые им на голову черные тряпичные мешки. В таких дети сменку носят, в голове вдруг промелькнуло воспоминание о недавнем посещении школы.

— А что это мы там за спиной прячем? — Не желая усложнять и без того непростую ситуацию, мужчина перешел на русский. — Ну-ка, покажи руку. Правую. Что это у нас там? Боже ж мой, это что, Мьельнир? Слушай, Лунин, боюсь тебя разочаровать, на Тора ты не очень смахиваешь. Даже из последнего фильма, ну там, где он растолстел. Не смотрел? Зря, очень даже рекомендую. В кинотеатрах, правда, уже не показывают, но в Сети можно скачать неплохую копию.

Улыбка на лице мужчины медленно погасла, а ствол пистолета еще раз качнулся, на этот раз вниз, а потом вверх.

— Ты молоточек-то брось, Лунин. Только не в меня, а то еще пришибешь кого из девчонок. А вдруг не ту? Что тогда? Расстроишься ведь.

Илья разжал руку, и кувалда гулко громыхнула об пол.

— Нет, Лунин, выбрось его в окно. Так всем спокойнее будет. А то видишь, женщины нервничают, когда рядом с ними здоровенный мужик с кувалдой.

Илья медленно наклонился. Мужчина с пистолетом настороженно следил за каждым его действием, плотно прижимаясь к одной из неподвижно сидящих женщин. Кувыркаясь в воздухе, кувалда вылетела в окно и через долю секунды скрылась из вида. Мужчина удовлетворенно кивнул.

— Вот и правильно. Между прочим, я молоточек-то этот видел. Специально убирать не стал. Думаю, посмотрю, взыграет в тебе героизм али нет.

— Посмотрел?

Илья пристально вглядывался в сидящих на скамье женщин, но ничего, кроме нечетких очертаний, разглядеть так и не смог — на плечи каждой из пленниц было накинуто покрывало, спускающееся до самого пола и полностью закрывающее фигуру.

— Посмотрел, — последовал очередной удовлетворенный кивок, — знаешь, я почти и не сомневался. Раз уж ты сюда приехал…

— Зачем? — нетерпеливо перебил его Лунин.

— Зачем приехал? — переспросил мужчина. — Вроде бы мы обо всем договорились. У меня твоя Светочка. Ты ведь ее так зовешь?

Мужчина вновь улыбнулся и вдруг аппетитно причмокнул губами, словно посылая Илье воздушный поцелуй.

— Хочешь ее спасти, у тебя два варианта. Либо ты убьешь другую, совершенно непричастную ко всей этой истории женщину, либо ты убьешь сам себя. Хочешь, можешь ножичком себе вены вскрыть, ножичек я тебе одолжу. А хочешь, — ствол пистолета вновь качнулся вверх и чуть в сторону, — можно в петельку. Мало ли, вдруг ты крови боишься.

Подняв голову, Илья увидел торчащий из потолка крюк, с которого свисала довольно короткая, меньше метра длиной, веревка, заканчивающаяся петлей. Петля выглядела достаточно эффектно и напоминала те, которые Лунин когда-то видел в фильмах, названия которых вспомнить было уже невозможно. К своему удивлению, он подумал о том, что впервые видит такую петлю не на экране. Такую — в смысле пустую. Пару раз, будучи дежурным следователем, ему доводилось встречать нечто подобное, только тогда в петле уже кто-то висел. Оба раза это оказывалось самоубийством, и оба раза болтающийся в петле мертвец выглядел весьма неприглядно.

— Но я полагаю, ты выберешь первый вариант, — жизнерадостный голос отвлек Илью от созерцания болтавшейся под потолком веревки, — чикнешь тетку ножичком по горлу, и все, мы с тобой разойдемся. Как Англия и Евросоюз. Чур, я буду Англия.

— Зачем?

Лунин сам удивился тому, как прозвучал собственный голос. Хрипло, сдавленно, так, словно шею уже обхватила тугая петля, из которой нет возможности вырваться.

— Ну что — зачем?

Бегущее по небу небольшое бледно-серое облако частично заслонило солнце, отчего падающие сквозь оконные проемы лучи сделались не такими яркими, а лицо мужчины, с которого в один момент слетела причудливая маска света и тени, стало более различимым. Наконец Лунин смог как следует разглядеть своего противника, имени которого не знал, но сам для себя еще несколько дней назад окрестил Игроком.

Увиденное отнюдь не поражало воображения. Обычный человек, лет тридцати, может быть, немного постарше. Худощавый, но достаточно широкоплечий и подтянутый, так что нетрудно понять, что худоба в данном случае отнюдь не является синонимом слабости. Короткий ежик густых темных волос, черные брови, одна из которых причудливо изогнута и чуть вздернута вверх. Цвет глаз разобрать невозможно, но, скорее всего, они карие, а может быть, темно-серые. Нос для такого худого лица кажется немного крупноватым, но в целом общую картину не портит. Губы полные, как пишут в дамских романах, чувственные. Подбородок… Илья всегда хотел, чтобы у него был такой подбородок, четко очерченный, волевой и в то же время не выпирающая вперед, как у героя второсортного боевика, квадратная блямба.

— Зачем все это? — повторил вопрос Лунин и устало кивнул в сторону скамьи. — Зачем эти женщины? Зачем были другие? Зачем Короленко?

— Ты не спросил самого главного. — Пухлые губы вновь растянулись в добродушной улыбке.

— Зачем тебе я? — Илья машинально шагнул вперед, чтобы быть ближе к собеседнику, и тут же дуло пистолета угрожающе вздрогнуло.

— Вернись туда, где стоял. — Голос мужчины звучал спокойно, как звучит голос всякого человека, который знает, что будет делать, если одних только слов окажется недостаточно.

— Ты ведь обещал, — настойчиво произнес Лунин, перед тем как снова отступить, — обещал мне все объяснить.

— Ой, и вправду. — Собеседник Лунина изумленно причмокнул губами, словно не понимая, как мог забыть о своем собственном обещании. — И что, ты поверил?

— В конце концов, у игры должны быть хоть какие-то правила.

— Правила? — еще больше изумился собеседник. — Зачем мне правила?

— Может быть, для того, чтобы получать удовольствие от выигрыша? — пожал плечами Лунин. — Конечно, если их все время самому менять, можно выигрывать до бесконечности. Но разве смысл в этом?

— А разве нет? — Левая, и без того чуть вздернутая вверх бровь мужчины еще больше приподнялась вверх.

Лунин вновь неуверенно пожал плечами.

— Во всяком случае, в шахматы с Короленко ты сыграл честно.

Правая бровь тоже взлетела вверх и заняла подобающее ей место рядом с левой.

— С чего ты взял? Разве партия была доиграна? Фадей немного расслабился и подошел слишком близко. Ближе, чем следовало. Я всего лишь воспользовался моментом и удачно обернулся. Ну а он крайне удачно, во всяком случае для меня, подставил под удар горло.

Лунин взглянул на торчащий из потолка крюк, к которому была привязана веревка. Крюк явно был вкручен когда-то давно, скорее всего, еще в те времена, когда это здание было наполнено жизнью, людьми, шумом голосов и шагов. Должно быть, раньше на нем висела люстра, скорее всего, достаточно массивная, чтобы освещать такой большой зал. Интересно, что здесь было в те времена, танцевальный зал? Или, быть может, место репетиции оркестра? И вот этот крюк, выдержит ли он вес тела в сто двадцать килограммов, к тому же, если это тело начнет отчаянно дергаться, в последних попытках сохранить свою жизнь? А если он переломится или выскочит из перекрытия, будет ли тогда попытка засчитана? Или это только у Высоцкого так пелось, что два раза не расстреливают? Может, стоит спросить, какие правила действуют в этом случае?

— Я разобрал вашу партию, — он вновь перевел взгляд на сжатый в правой руке собеседника пистолет, дуло которого, как показалось Илье, совсем ненамного, быть может, всего на один-два градуса, но опустилось, — там мат в три хода. Жертва ферзя на d6, затем конь на е4, а потом два варианта, но в любом случае результат один и тот же.

— Надо же. — На этот раз удивление в голосе смешалось с явным одобрением.

— Думаю, после хода ферзем Короленко понял бы, что партия проиграна, но тогда по его выражению лица об этом догадался бы и Фадей. Ты ударил его прежде, чем сделал ход, не потому, что решил сам изменить правила, а потому, что не мог допустить, что это сделает кто-то другой.

— Лунин, а ты умнее, чем кажешься, — левая ладонь трижды коснулась запястья удерживающей пистолет правой, изображая аплодисменты, — все же Короленко тебя не зря нахваливал. Хотя, если честно, до этого ты не произвел на меня большого впечатления. Плыл по течению, да и только.

— Я всегда стараюсь так плавать. Это экономит силы.

Переведя взгляд на сидящих перед ним женщин, Илья попытался понять, какая из них Светлана.

— Главное, чтобы было для чего их экономить, силы эти. А что касается Короленко, то ты прав, примерно так все и было. Что касается этих твоих «зачем», — мужчина вздохнул, словно сомневаясь в необходимости отвечать на вопросы, ответы на которые казались ему очевидными, — наш дорогой Иван Андреевич сам сделал свой выбор. Причем дважды. Первый раз во время нашего знакомства, почти два года назад. Поначалу я представился ему журналистом одного весьма популярного издания. Мы с ним посидели на веранде, ну, как он любит, под кальянчик с абсентом. Ты, кстати, знаешь, что Фадей в кальян намешивал?

Лунин молча пожал плечами.

— Что, даже не спросил? А я вот полюбопытствовал. Не в первый же день, конечно, попозже. Там, я скажу тебе, такой букет, что ни одному курильщику опия и не снилось. Тебе, кстати, как, понравилось?

— Не распробовал.

— А теперь уж и не судьба. Это я в том смысле, что Фадеюшка мир наш покинул, а кто, кроме него, так приготовит… Так о чем, значит, я? Ах да, про наше с незабвенным Иваном Андреевичем общение. Складывалось оно самым замечательным образом, причем, чем лучше было различимо дно в бутылке с абсентом, тем больше мы понимали, насколько у нас родственные души. По достижении дна эти души слились в единое целое, и я озвучил то, зачем, собственно, тогда и приехал. Тебе интересно?

— Очень, — честно признался Лунин.

— Я предложил Короленко обессмертить его книги. На великого русского писателя он ведь, сам понимаешь, не тянет. Нет, я не спорю, продажи у него неплохие. Сейчас, я слышал, срочно собираются новые тиражи печатать. Но это опять же, почему? Потому что! Потому что такая смерть. Внезапная, трагическая, почти героическая. Все как в его книжонках. Ну а если б он умер спустя три-четыре месяца от своей опухоли, кому бы это было интересно? Обычный старик, загнувшийся от обычных старческих болячек. Ты что, не знал? Лунин, ты меня разочаровываешь. Следователь, а ничего не знаешь. В голове у него что-то не то выросло, вот-вот лопнуть должно было. Я так думаю, это все от тех ужасов, которые он сочинял день и ночь. Ведь оно как, ежели долго смотреть в глаза чудищу, можно самому в это чудище превратиться. Не я придумал, но верно сказано.

— А если посмотреть в глаза смерти?

Илья задал вопрос совершенно неожиданно для себя самого, но сумел удивить им и своего собеседника.

— В глаза смерти, говоришь? Интересный вопрос. Даже странно, что ты об этом спросил. Ну ничего, я тебе на него отвечу, только чуть позже. А сейчас слушай, пока у меня настроение объяснять не пропало. Так вот, предложил я нашему добрейшему Ивану Андреевичу увековечить его книжки в истории, воссоздать их, так сказать, в реальности. Я, если честно, побаивался, что он меня за порог сразу выставит, но вот ведь какая штука удивительная оказалась, уж не знаю, что там, абсент или кальян больше подействовали, но Короленко моя идея не то что понравилась, он, скажу тебе, был в полном восторге.

— И что, он вот так сразу поверил? А если бы это был розыгрыш?

— Я тебе что сказал? Не перебивай! Поверил, еще как поверил. У меня к тому разговору был уже козырь один заготовлен, так я его почти сразу и выложил. Помнишь, когда первую девочку нашли? Нет, не вообще, а с сережкой во рту. Не напрягайся, я тебе сам скажу. Было это за месяц до моего с Иваном Андреевичем знакомства. Я тогда сделал для себя пару снимков, так сказать, на память. Ну вот, они мне и пригодились. Писатели, им же одного надо, им славу подавай. Причем мало того, что прижизненную, им еще и посмертной охота. Только вот потом неувязочка у нас с ним вышла. Оно ведь как сказано? Безумству храбрых поем мы песню! А что делать, если безумство есть, а храбрости маловато? Пока расследование было где-то далеко, наш бумагомаратель был весел, пьян и полон предвкушения мировой славы. Он уже сам собирался распустить слушок о странных убийствах, удивительным образом напоминающих сюжеты из его гениальных книг, как вдруг к нему приехал, угадай — кто. Бинго! Следователь Лунин собственной персоной. Мне, кстати, кажется, ты с прошлого раза малость растолстел. Есть такое дело?

— Немного, — неохотно признался Лунин.

— Немного… Скажи уж честно, килограммов десять набрал?

Илья молча кивнул, не пожелав уточнять то обстоятельство, что набранных килограммов было несколько больше.

— Я так и подумал. Так вот, Короленко, когда тебя первый раз увидел, чуть со страху тебе все не выложил. Хорошо, я как раз в это время у него в гостях был.

— Так это, — Илья озадаченно потер щетину на подбородке, — это твои шаги я тогда слышал на втором этаже?

— Ну а чьи же? Или ты думал, что это дух его покойной жены там топает да каналы переключает? В конце концов, тогда все сложилось как нельзя лучше. Мы подсунули тебе этого дурачка, Смотрова. Ты выполнил свою часть программы, ну а Шубин позаботился о том, чтобы Смотров не смог наговорить лишнего.

— Так что, Шубин тоже знал обо всем? — Илья вспомнил последнюю, не самую приятную, встречу с начальником Засольского следственного управления.

— Да ты что! Если бы он узнал все, его бы кондрашка на месте прихватила. Просто Шубин, пока карьеру делал, сам немало грешков накопил. Из них парочку серьезных. А Иван Андреевич в свое время помог сделать так, чтобы эти грешки сильно в глаза окружающим не бросались. Так что, можно сказать, здесь у них взаимозачет вышел. Потом, правда, этот гусь вспомнил, что он какой-никой, а следователь, и начал много глупых вопросов задавать, вот как ты сейчас. Пришлось указать ему на дверь.

— И куда эта дверь? — заинтересовался Лунин.

— Отсюда. Раз, и вышел. Только я думал, что все уладилось, так надо же, Короленко из Москвы приехал. Он же каждый год катается, полное обследование проходит. Раньше-то в Корею ездил, а в этом году, сам знаешь, границы закрыты, пришлось на родине делать. В общем, уж не знаю, как оно так вышло, то ли в Москве рентген новее, чем у корейцев, то ли и впрямь за год у него так наросло, только оказалась у нашего Ивана Андреевича опухоль, причем совершенно неоперабельная. Он мне даже снимок показывал. Здоровенная такая штуковина, она на мозг не то что давит, она его буквально выдавливает. Видать, настолько выдавила, что у него тоже в голове помутнения начались всякие. Каяться начал, грехи замаливать. Я-то сам думаю, что ежели ты в церкви свечку потолще купишь, грехов меньше все равно не станет, но это ладно, свечки, они ведь лишнего не болтают, молча сгорают. А Короленко вот молча не захотел. Ультиматум мне выдвинул, представляешь. Мол, надо с душегубством завязывать и жизнь вести праведную, кому сколько осталось. Можно было с ним, конечно, как с Шубиным, вопрос тихо решить. Но это разве интересно, да и знаешь, привязался я к старику уже, хотелось дать шанс ему.

— Шанс на что? Умереть своей смертью?

— Бог ты мой, Лунин, ты где таких слов набрался? Своей смертью — это что значит? Вот если нож в сердце и все тихо и быстро, это не своя смерть. Да, так у тебя получается? А вот если долго и мучительно, так что от боли воешь, а морфин и на полчаса не помогает, это, значит, своя. Я дал ему шанс почувствовать, будто что-то еще от него зависит. Знаешь, на что мы с ним играли?

— На его молчание?

— На тебя. Его молчание шло в комплекте. Мне пришла в голову гениальная идея. Сделать тебя виновным во всем. Представляешь, как это звучит? Следователь, изловивший маньяка-убийцу, сам оказывается душегубом! Тебе нравится? Нет? А мне очень! Короленко, правда, почему-то тоже был против. Вроде не так много вы с ним общались, но что-то он в тебе разглядел. Так что, если бы Иван Андреевич в той партии выиграл, — собеседник Лунина насмешливо причмокнул губами, — но, извини, не судьба.

Пистолет опустился еще на полградуса ниже. Лунин с тоской подумал о том, что даже если дуло упрется в пол, все равно он не сможет ничего сделать. Во-первых, потому, что ничего не умеет, а во-вторых, даже если бы что-то и умел, например, красиво бить ногой в челюсть или бросать через бедро, то все равно не смог бы этого сделать, поскольку между ним и человеком с пистолетом стоит старая деревянная скамья, а на этой скамье сидят две женщины, через которых в одно мгновение ему никак не перескочить. А для того, чтобы прицелиться и сделать выстрел, одного мгновения вполне достаточно, может быть, даже много, здесь ведь и целиться толком не надо. В такую мишень с такого расстояния промахнуться физически невозможно.

— Что тебе еще рассказать, mon ami? Раз уж обещал, так и быть, поведаю. С чего вообще началась вся история? Ты думаешь услышать что-то интересное?

— Почти в этом уверен, — кивнул Илья и, не зная, куда деть руки, засунул их в карманы штанов.

— Я тебя разочарую. Ничего особенного в моей жизни не было. Никакого трудного детства, никакого насилия над несчастным ребенком. Ты ведь читал все эти теории? Якобы те, над кем измывались в детстве, потом всю жизнь пыжатся отомстить человечеству за свои унижения? На мой взгляд, несусветная глупость. Во всяком случае, мое детство было безоблачным. И отрочество. А юность тем более. К тому времени mon cher papa неплохо продвинулся в бизнесе, так что жизнь была прекрасна и удивительна.

— Тогда зачем… — начал было Лунин, но был остановлен взмахом пистолетного дула.

— Ах, «тогда зачем»? То есть, если бы я вырос в семье трижды судимого гопника и матери-алкоголички, тебя бы ничто не удивляло? Или если бы моя мать изменяла отцу, то я, узнав про это, должен был начать лепить снеговиков? Лунин, тебе не кажется, что это несколько прямолинейный ход мыслей? Если следовать этой логике, земля покрылась бы снеговиками, причем даже там, где и снега нет вовсе. Ты спрашиваешь, зачем… Я тебе объясню, зачем.

Илья увидел, что стоящий перед ним человек вдруг закрыл глаза, словно пытаясь вспомнить что-то уже совсем далекое и почти забытое. С сожалением подумав о лежащей где-то в кустах под окном кувалде, Лунин сделал небольшой осторожный шаг вперед и тут же остановился, буквально пригвожденный к месту тяжелым, пронзительным взглядом.

— Я тогда учился в институте, — человек у стены наверняка заметил, что Лунин стал к нему немного ближе, но почему-то не посчитал нужным на это отреагировать, — второй курс. Мы сдали зимнюю сессию и компанией, я и несколько таких же оболтусов, улетели на две недели в Таиланд. Там однажды от нечего делать мы потащились на какое-то сафари, во всяком случае, так это называлось. Первый день едешь на слонах куда-то сквозь джунгли, а второй сплавляешься вниз по реке на плотах. Ночевали тоже в джунглях. Такая, знаешь ли, забавная деревня, обезьянья. Прямо на ветках деревьев выстроены настилы, на этих настилах что-то вроде шалашей с гамаками. Не сказать, что очень удобно, но один раз ради экзотики можно попробовать. Между деревьями сооружены подвесные мостки, так что можно ходить друг другу в гости. Мы и собрались, осушили все наши запасы местного вискаря, ну и стали потихоньку разбредаться по своим гамакам. Наутро ведь еще по реке грести. И тут мы с одним приятелем, Антоном, решили немного пройтись. Там есть такая дорожка подвесная, вокруг всей деревни идет, можно гулять кругами. Идем-бредем, видим, от этой самой дорожки на другой берег реки мост тянется. Только поперек него веревка висит и табличка. Там что-то по-тайски накарябано, ну и по-английски, для особо бестолковых. STOP. Ну тут не надо МГИМО оканчивать, чтобы ясно стало — нельзя на этот мост ходить. Но когда в тебе столько виски, слово «нельзя» становится таким многозначным… В общем, веревочку мы приподняли, пролезли под ней и почапали потихоньку на тот берег. А мостик, хоть и закрыт для прогулок, но подсветочка на нем имеется, проводочки поверху натянуты, фонарики красненькие висят, так что в принципе хорошо все видно, куда идешь. Даже поначалу непонятно было, почему закрыто. Ближе к середине моста дошли, поняли. Причем удивительная штука, Лунин, поняли мы это одновременно, но только я вовремя, а приятель мой слишком поздно. Как тебе такая теория относительности?

— Я так понимаю, приятель шел первым.

— Bravo, mon cher![3] Именно! Он шел, он и провалился. Гнилое там все было, оказывается, напрочь гнилое. Как раз на следующий день ремонтировать собирались. Но это я уже позже узнал. А пока — доски трещат, он кричит, валится вниз. Ужас! В последний момент ухватился он рукой за веревку, ну, на которой весь этот настил держится. Ухватился, значит, и висит. А подтянуться-то и не может! Проблемы с лишним весом, это ведь страшная штука, Лунин, учти! Я на коленки упал, подполз почти к самому краю, смотрю, он еще держится. Пальцы на руках аж белые от напряжения, а рожа, наоборот, красная. Меня увидал и пищит: «Помоги мне!» Вот, ей-богу, не вру, такой у него голос писклявый стал с перепугу. Я его хвать за запястье одной рукой. Потянул и тут слышу — дощечка-то подо мной поскрипывает. Она, бедная, меня одного еле держит. Куда ей второго? У меня рука сама и разжалась. А он смотрит на меня, в глазах слезы, а взгляд… Лунин, я такой взгляд до того дня никогда раньше не видел. Когда человек знает, точно знает, что вот-вот умрет и спасения уже не будет, у него в глазах что-то меняется. В них умирает вначале надежда на жизнь, а потом и сама жизнь. И тогда человек видит то, ради чего он эту самую жизнь и прожил.

В комнате стало тихо. Противоестественно тихо, как не должно быть в помещении, в котором собрались двое взрослых, но еще достаточно молодых мужчин и такое же количество женщин. В этой плотной, давящей тишине Илье вдруг послышалось, что где-то поблизости играет музыка. Он моргнул, отгоняя слуховую галлюцинацию, затем почесал правое ухо, но музыка все продолжала играть, правда, разобрать мелодию или голос исполнителя все же не удавалось.

— Так и что же он видит, — задал, наконец, вопрос Лунин, — Бога?

— Смерть. После жизни можно увидеть только смерть. И я скажу тебе, это прекрасное зрелище. Она отражается в зрачках, надо только быть достаточно близко, чтобы иметь возможность ее увидеть. В то мгновение, когда Антон разжал руки, я лежал на деревянном помосте, смотрел прямо ему в глаза и не мог отвести взгляд в сторону. В это самое мгновение я увидел такое, чего больше уже не мог забыть никогда. Точнее, поначалу я думал, что все пройдет. Но этот взгляд, это последнее мгновение, когда жизнь растворилась в глубине его зрачков, а вместо нее появилось нечто другое, более прекрасное, он продолжал мне сниться снова и снова. Каждую ночь, раз за разом я просыпался весь в поту, а утром говорил родителям, что вновь видел кошмары, до тех пор, пока не понял: это — не кошмары вовсе. Это мои желания. А желания, Лунин, не стоит держать в себе, это вредно для организма.

Черный зрачок пистолета вновь качнулся из стороны в сторону и затем уставился Илье прямо в переносицу, отчего Лунин почувствовал себя совсем неуютно.

— Ладно, поболтали и будет. Как говорят в пригородах Парижа, chaque chose en son temps[4]. Время выбирать, Лунин. Что, сам в петлю полезешь или посмотришь на смерть со стороны? Точнее, со стороны буду смотреть я. А ты, друг мой, сам ее призовешь. Вот этим вот ножичком.

Левая рука на мгновение исчезла в кармане куртки, затем появилась вновь, сжатая в кулак. Негромко щелкнуло, раскрываясь, лезвие. Сантиметров десять, от силы двенадцать, подумал Лунин, вполне достаточно для того, чтобы… да для чего угодно вполне достаточно.

— Когда ты приставишь лезвие к горлу, ты посмотришь ей в глаза. Ты знаешь, что там увидишь. Мольбу, надежду, отчаяние. Все будет намешано в совершенно безумных, ни к чему не пригодных пропорциях, от которых нет и не может быть никакого толку. Но как только ты сделаешь движение рукой, вот так, резко, чтобы рассечь сонную артерию и яремную вену, ее глаза очистятся. В них не будет ничего, даже боли, только чистое и прекрасное отражение приближающейся смерти. Главное, чтобы в этот момент она смотрела прямо тебе в глаза, и тогда ты сможешь все увидеть. Увидеть, Лунин, и может быть, даже восхититься.

Илья вновь взглянул на висящую под потолком петлю, хотел было ответить, но вдруг почувствовал, что язык, как и все тело, вдруг начал наливаться неподъемной свинцовой тяжестью.

— Что, терзают муки выбора? — оценил его состояние собеседник. — Ну же, не порть свою репутацию! Тебя сейчас ищут по всей области, как главного душегуба современности. Так соответствуй имиджу. Возьми ножик и отрежь этой чертовой тетке ее чертову башку!

Выкрикнув последнюю фразу, он резким движением сорвал мешок с головы одной из сидящих на скамье женщин.

— Упс, кто тут у нас?

Лунин остолбенело уставился на Светочку, на ее испуганное, перемазанное потекшей тушью лицо, на торчащий изо рта кляп, на взъерошенные, спутанные волосы и тонкие, спускающиеся от ушей к воротнику белые провода.

— О-la-la, Mademoiselle Sveta! Наша любимая Светочка! Да, Лунин, так ты ее называешь? А что это тебя дрожь-то пробила? Боишься, что я тебя ей горло резать заставлю? Нет, Лунин, уговор есть уговор. Ты же пришел спасти ее, значит, спасешь. Ты сейчас подойдешь к другой девочке и сделаешь все, как я сказал, а Светик будет сидеть, музыку слушать и любоваться своим прекрасным спасителем. Ну а я для полной торжественности момента сниму все это на телефончик. Как тебе идея, Лунин? Home video! Догадываешься, что я потом с этой записью сделаю, кому ее отправлю? Хованскому? Хованскому, само собой. Но не только. Я ее всем разошлю, кому только смогу. Может, конечно, самая массовая рассылка у меня и не выйдет. Но то, что это будет самая интересная рассылка этой осени — сто процентов. Ты станешь звездой, а я тихо сойду со сцены, на которой меня и так, кроме тебя, почти никто и не видел. Я так понимаю, благодарности мне не дождаться. Ну, так чего ждем, Лунин? Давай, я тебе помогу немножко, сниму и с этой красотки мешок. Все, теперь твоя очередь, действуй!

Тело, уже и без того невыносимо тяжелое, в один миг полностью окаменело, потеряв всякую подвижность. Окаменело и сознание Лунина, сделавшись окончательно беспомощным и бесполезным. Каким-то странным образом превратившийся в бетонную плиту язык едва заметно шевельнулся, и из застывших в гримасе отчаяния губ тихо вырвалось:

— Ира?

— Ириша! — глумливо отозвался человек с пистолетом. — Только так! Светочка и Ириша! Ах, Лунин, ты знаешь, что закладка «Избранные» в смартфоне может очень много рассказать о человеке? Что, думаешь, откуда я все это узнал? Лейтенантика помнишь? Там, в Засольске, который тебе телефон возвращал? Вот он мне всю информацию из твоего аппарата и вытащил. Хороший парень, сговорчивый. Думаю, ты курсе, у вас в органах почти все такие. Ох, не нравится мне вид твой, какой-то ты вяленький. Так ты решение принял? Время выбирать, Лунин, и оно уже все вышло.

Илья попытался было что-то сказать, но в горле у него лишь неразборчиво булькнуло.

— Что, до петли не допрыгиваешь? Тебе лавочку надо? — Игрок по-своему истолковал раздавшиеся изо рта Лунина звуки. — Так это мы быстро организуем. Ну-ка, дамы, встаем!

Не выпуская из рук оружия, он ухватил обеих женщин за волосы и рывком заставил их вскочить на ноги, отчего выражение ужаса в глазах обеих пленниц достигло такого предела, что Лунин даже успел удивиться, что ни одна из них еще не лишилась чувств.

— На, Лунин, пользуйся на здоровье!

Сильный удар ногой подбросил лавку в воздух. Пролетев пару метров, она упала на деревянный пол, подпрыгнула и, наконец, замерла неподвижно ножками кверху почти под самой петлей. Лунин почувствовал, как напряглись все мышцы тела, ему даже послышалось, как затрещали рвущиеся от напряжения связки. Правая нога приняла на себя весь вес более чем стокилограммового тела, левая медленно оторвалась от пола, приподнялась не более чем на пару сантиметров и медленно, раздвигая ставший вдруг необыкновенно густым и вязким воздух, двинулась вперед.

Сделав шаг, Илья решил, что дальше все будет проще, и, высунув язык, слизнул набежавшие к губам капельки пота. На языке стало солено и невкусно. Лунин поморщился, думая о том, что свой последний завтрак, завтрак приговоренного, он мог получить в доме покойного Фильченко, но ограничился лишь двумя чашками кофе и умирать теперь придется натощак.

Следующая мысль была логичным продолжением предыдущей. Как же так, неужели ничего больше не будет? Ни горячего утреннего кофе, ни вечерней тарелки с обильно политыми кетчупом пельменями? Не будет ежедневных прогулок и разговоров с Рокси? В конце концов, не будет надежды позвонить однажды вечером по одному из хранящихся в закладках «Избранное» номеров и пригласить… Ничего этого не будет? Или же, наоборот, все останется? По утрам будет закипать в турке кофе, вечером плавать в кастрюле пельмени, Рокси, как и всегда, с радостным лаем будет выбегать на прогулку, а по номеру, который он так и не удосужился выучить наизусть, непременно кто-нибудь позвонит. Кто-то, чьему звонку будут рады, может быть, даже очень. Кто-то, но только не Лунин. Потому что самого Лунина как раз и не будет.

Почувствовав, что очень устал, Илья закрыл глаза и остановился, не дойдя одного шага до лежащей на полу лавки.

— Ну же, mon cher, — человек с пистолетом явно начал терять терпение, — представление затягивается. Умирать надо более жизнерадостно.

Поднимите мне веки, мог бы сказать в ответ силящийся и не находящий в себе сил открыть глаза Лунин. Но сил сказать что-либо у него тоже не было. Было лишь огромное, гораздо больше его подросшего за последние месяцы живота, гораздо больше всех животов мира, желание жить. А еще была глупая, неизвестно откуда взявшаяся в голове мысль, что диетологи и всякие прочие, ежедневно выступающие по телевизору специалисты по питанию, бессовестно лгут, утверждая, что кофе обезвоживает организм. Чушь собачья! Кошачья! Соловьиная! За весь день он выпил только две чашки кофе, другой жидкости в организм не поступало, а значит, там внутри уже все давно должно было пересохнуть, словно в пустыне Намиб, где дождь выпадает раз в несколько лет. Так ведь нет же! Обе чашки в целости и сохранности просочились по телу сверху вниз и теперь буквально рвутся наружу, причем с такой силой, будто их стало уже не две, а четыре как минимум. Тогда, быть может, диетологи не так уж и врут. Может, в этом как раз обезвоживание и заключается? Выпил один объем, а вышло потом из тебя раза в два больше… Господи, ну как в такой момент можно думать о такой ерунде? А о чем надо думать? О чем должен думать человек, стоящий на пороге смерти? Господи, до чего же умирать не хочется!

Господи, где ты?

Где?

— Хватит! — Терпение Игрока окончательно иссякло. — Мы тут что, до ночи ждать будем, пока ты с силами соберешься? Все, Лунин, countdown! Не примешь решение сам — я сделаю это за тебя. Десять! Девять!

Веки, наконец, разомкнулись, но все вокруг было словно не в фокусе. Мешали наворачивающиеся на глаза слезы. Постепенно сквозь мутную пелену проступили очертания трехглавого, монотонно покачивающегося из стороны в сторону дракона.

— Восемь! Семь!

Пелена рассеялась еще больше, и стало видно, что никакого дракона на самом деле нет, а есть три стоящих друг к другу плечом к плечу человека, причем тот, что стоит посредине — мужчина, держит двух остальных — женщин за волосы и медленно, в такт громкому счету покачивается то вправо, то влево, а женщинам не остается ничего другого, как покачиваться вместе с ним.

— Шесть! Пять!

Илья наклонил голову вниз. Лавка по-прежнему валялась на полу ножками кверху. Все, что надо сделать, — это наклониться к этой чертовой лавке, перевернуть, а затем самому забраться на нее и просунуть голову в петлю. Ничего сложного. Ничего невозможного. Но разве это возможно? Разве может человек, который так хочет жить, как хочет жить он, Илья Лунин, убить себя? А диван? Ведь он же обещал маме помочь с диваном!

— Четыре! Три!

Оторвав взгляд от пола, Илья вновь взглянул на стоящих перед ним людей. Такие разные лица. Такие разные, но почему-то прикованные именно к нему, Лунину, взгляды. В одном еще видна надежда, в другом только холодная злоба, в третьем… Что же это в третьем, жалость? К кому? Неужели к нему самому?

— Два! Один!

В последний момент Илья заметил, что Игрок успел переложить пистолет в левую руку, а нож в правую. Зачем, успел подумать Илья и открыл рот, чтобы выкрикнуть не дающий ему все это время покоя вопрос:

— Зачем?!

Ничего крикнуть Лунин уже не успел. Лезвие ножа коротко блеснуло, отразив упавший на него солнечный луч, а затем стремительно погрузилось в мягкое, податливое тело, неспособное противостоять наточенной стали.

Илье показалось, что кто-то испуганно ахнул. Скорее всего, это был он сам, ведь у обеих женщин рты были по-прежнему заткнуты кляпами, и они не могли издать ни звука.

— А теперь, Лунин, смотри! — Громкий крик ударил по барабанным перепонкам. — Смотри ей в глаза, Лунин. Ну? Что ты там видишь?

Второе движение руки с ножом было таким же быстрым, как и первое. Окровавленное лезвие выпрыгнуло из женской груди, а вслед за ним на свободу вырвался и пульсирующий поток алой, наполненной жизнью крови. С каждым ударом сердца вырывающийся из раны всплеск уходящей жизни становился все слабее, пока почти полностью не иссяк. И только тогда все еще державшаяся на ногах Светочка стала медленно оседать и в конце концов замерла на полу в странной, нелепой позе, завалившись на бок и умоляюще вытянув вперед руки, стянутые бельевой веревкой.

Лунин моргнул. Ничего не изменилось. Одна женщина все так же без движения лежала на полу в темнеющей на глазах луже собственной крови, другая, по-прежнему не отрывая глаз, смотрела на Лунина. Затем Ирина тоже моргнула, и Илья понял, что изменилось. Надежды в ее взгляде уже не было. В нем было только презрение.

— Ну что же, одну ты уже не спас, — в голосе человека с ножом слышалась лишь равнодушная констатация уже свершившегося факта, — но еще остается шанс спасти вторую. Лунин, ты как, дерзнешь?

Моргнув еще раз, Илья вдруг почувствовал, что стало немного легче. Осторожно набрав полные легкие воздуха, он так же медленно выдохнул и кивнул. Получив в ответ такой же одобрительный кивок, Илья наклонился и поднял скамью с пола, перевернув ее ножками вниз.

— Да ты герой, Лунин. — В голосе Игрока теперь отчетливо звучала ирония. — Молодец! Хотя, если честно, я бы сделал другой выбор.

— Так и я, — хотел было ответить Илья, но вместо этого, стремительно разогнувшись, изо всех сил метнул скамью в стоящего в нескольких метрах от него человека, а затем и сам бросился вперед, надеясь на то, что сумеет преодолеть расстояние, отделяющее его от руки с пистолетом раньше, чем этот пистолет выстрелит.

Игрок отреагировал мгновенно, безошибочно выбрав единственно правильный вариант защиты от внезапно появившейся угрозы. Вместо того чтобы пытаться поймать или отразить летящую в него довольно тяжелую скамью, а вслед за ней и значительно более тяжелого Лунина, он сделал шаг в сторону, мгновенно укрывшись от нападения за беспомощно стоящей на месте Ириной.

Лавка пролетела мимо, лишь скользнув по правому плечу мужчины, и без следа исчезла в оконном проеме. Долю секунды спустя Лунин, раскинувший в стороны руки, размах которых был приблизительно равен его росту, всей массой своего более чем стадесятикилограммового тела врезался в образовавшееся на пути препятствие, снес его с места и вместе с ним, издав оглушительный, полный торжествующей ярости вопль, вывалился из окна.

Полет, а свое почти вертикальное падение вниз Илья отчего-то воспринял как полет, показался Лунину необыкновенно долгим. Он успел разглядеть появившееся в глазах летящего вместе с ним мужчины удивление, которое почти тут же сменилось чем-то другим, Лунину уже очень хорошо знакомым и за сегодняшний день неоднократно испытанным. В глазах Игрока Лунин увидел страх. Испытав слабое подобие удовлетворения, Илья успел заглянуть в глаза беззвучно падающей Ирине. К его удивлению, страха в них не было, но вовсе не это показалось Лунину самым главным. В глазах женщины не было того презрения, которое, как только что казалось, уже не уйдет из них никогда. Во всяком случае, до тех пор, пока эти глаза будут обращены на Лунина.

В последнее мгновение перед тем, как сплетенные тела достигли конечной точки своей траектории, каждый из падающих мужчин сделал то единственное, что мог сделать для того, чтобы это падение было не напрасным. Мужчина с пистолетом нажал на спусковой крючок, после чего грохот выстрела заглушил звук удара трех тел о землю. Другой же мужчина, безоружный, дернувшись, словно насаженный на крючок червяк, попытался так извернуться в воздухе, чтобы падающая вместе с ним женщина оказалась над ним и, раз уж удар все равно неизбежен, ударилась бы об его, мягкое, непомерно разросшееся тело, а не о бетонные плиты пешеходной дорожки, пусть и покрытые молодой, еще не окрепшей порослью ивняка.

Результаты своих действий ни один из мужчин оценить не успел. Одновременно с грохотом выстрела все три тела рухнули в густые заросли, а затем стало тихо.

Глава 13,

в которой господа офицеры обмениваются упреками и предположениями

— Давайте, я сейчас кратко изложу то, что понял из ваших объяснений. Если я что-то неправильно сформулирую, вы меня поправите. Договорились?

Хованский угрюмо кивнул, не отводя взгляда от невысокого и немолодого мужчины с мягким, на первый взгляд, необыкновенно добродушным лицом. Очки с толстыми стеклами и широкой оправой не столько добавляли лицу мужчины строгости, сколько делали его похожим на пожилого усталого учителя, у которого после проведенных за день шести уроков голова разламывается на части, а лежащие на столе стопки взятых на проверку тетрадей эту боль только усиливают. Как и подобает учителю, мужчина сидел лицом к классу или, называя все своими именами, занимал кресло во главе стола, то самое кресло, в которое всего пару раз, и то пользуясь отсутствием хозяина кабинета, осмеливалась усесться одна только Светочка и никто больше.

Но сейчас в рабочем кресле руководителя следственного управления по Среднегорской области сидел именно этот, прилетевший полтора часа назад из Москвы человек — старший следователь по особо важным делам Центрального управления следственного комитета полковник Юрий Дмитриевич Реваев. Самому же Хованскому пришлось скромно довольствоваться одним из мест у приставного стола, рядом с «одноклассниками», которых, впрочем, оказалось не так уж и много — следователь Изотов, начальник областного управления внутренних дел Локотков и, по мнению Хованского совершенно лишний в этом кабинете, майор Зубарев.

— Итак, год назад по подозрению в совершении серии убийств следователем вашего управления Луниным был задержан некто Смотров Олег Егорович. Причастность Смотрова к совершенным преступлениям подтверждается принадлежащими жертвам ювелирными украшениями, обнаруженными у него в дачном домике.

— В сарайчике, — машинально поправил московского следователя Хованский и тут же подумал, что никакого значения это уточнение в данный момент не имеет, да и вообще ему лучше побольше молчать и почаще кивать, тогда, возможно, и удастся предстать в глазах москвича человеком пусть и недалеким, зато покладистым. Дмитрий Романович всегда был убежден, что умный человек тем и отличается от глупого, что знает, в какой момент следует прикинуться дураком, потому как с дураков и спрос меньше, да и прощают их чаще. Порой такое прощают, чего умному человеку в жизни бы не простили. Потому как умный! А значит, не мог сделать по дурости. А коли и совершил какую-то глупость, то совершил сознательно, по злому умыслу, предварительно все как следует обдумав своим умишком и посчитав себя самым умным.

— Хорошо, в сарайчике, — поправил очки на носу Реваев. — Далее, при конвоировании в Среднегорск в результате дорожно-транспортного происшествия Смотров погибает. Следователь Лунин, которому обстоятельства данного ДТП, как и некоторые детали расследуемого им дела кажутся странными, пишет на ваше имя докладную записку, в которой излагает имеющиеся у него подозрения. Он полагает, что Смотров может быть непричастен к совершению тех преступлений, за которые был задержан, а его убийство — это вовсе не результат аварийной ситуации, созданной неустановленным транспортным средством, а убийство, совершенное конвоирами по указанию начальника районного управления следственного комитета подполковника Шубина. Я пока правильно излагаю?

Полковник Реваев пристально взглянул на Хованского сквозь толстые стекла очков, и от этого взгляда генерал-майор вдруг почувствовал себя неуютно, как часто бывает, когда на тебя пристально смотрит старший по званию. В данном случае единственным из всех присутствующих, кто мог похвастать генеральскими звездами на погонах был сам Дмитрий Романович, но, продолжая тему школьных сравнений, которые отчего-то так и лезли ему в голову, чувствовал он себя словно нашкодивший старшеклассник, которого, вместе с группой таких же великовозрастных балбесов, вызвали к директору школы.

— Вы же понимаете, эти фантазии были ничем не обоснованы. — Хованский оглянулся на сидящего рядом Локоткова, ища у него поддержки, но полковник сидел, разглядывая нависающую над столом люстру и вступать в разговор без крайней необходимости явно не собирался.

— Дмитрий Романович, — укоризненно покачал головой Реваев, — я же вам другой вопрос сейчас задал? Ход событий излагаю я верно?

— Верно, — Хованский обреченно вздохнул, — вернее некуда.

— Ну и замечательно. Что же касается обоснованности предположений следователя Лунина, то сейчас, после того как убийства возобновились, а сам подполковник Шубин бесследно исчез, они кажутся вполне логичными. Вы не находите?

— Я не нахожу.

Вновь поправив очки, Реваев удивленно и, как показалось Дмитрию Романовичу, с некоторым одобрением, взглянул на Изотова:

— Объясните.

— Я объясню. С удовольствием. — Изотов уперся локтями в стол, словно пытаясь таким способом упрочить свои позиции. — Я полагаю, что год назад Лунин, которому, по моему мнению, необыкновенно повезло, задержал настоящего преступника. Докладная же, которую он написал после возвращения из Засольска, — всего лишь результат его чрезмерно эмоциональных впечатлений от гибели задержанного и отражения некоторой, я бы сказал, мечтательности его натуры.

— «Мечтательности»? — непонимающе переспросил Реваев.

— Может быть, я неправильно выразился. Одним словом, Лунин — фантазер. Ему что угодно могло прийти в голову. А после того как его докладная была оставлена без движения, он, говоря по-простому, обиделся, надул губы. К тому же ведь как получилось, если в докладной все верно написано, тогда надо расследование продолжать и искать преступника дальше, а если неверно, значит, Лунин у нас герой, и теперь его за это надо поощрить.

— Я так понимаю, не было сделано ни того, ни другого, — усмехнулся полковник.

Изотов выдержал паузу, давая возможность Хованскому самому ответить на ироничную реплику московского гостя.

— В какой-то мере вы правы, — наконец отозвался подполковник, — и, как я считаю, такой ход событий усугубил обиду Лунина и подтолкнул его к дальнейшим действиям.

— Так-так, продолжайте, хотелось бы понять мотивацию вашего коллеги. — Полковник добродушно улыбнулся и тут же извиняющимся тоном поправился: — Нашего. Я хотел сказать, нашего коллеги.

— Мотивация здесь очевидна, — пожал плечами Изотов, — обида и стремление доказать собственную недооцененность. И если первое как раз и толкнуло Лунина на совершение убийств, то второе до последнего момента не позволяло ему скрыться и заставляло разыгрывать из себя гениального следопыта. Именно поэтому он и приехал в дом Фильченко и устроил это утреннее представление.

Закончив фразу, Изотов откинулся на спинку стула, давая понять, что добавить к сказанному ему больше нечего. Сидящие напротив него Локотков и Хованский кивнули почти синхронно, показывая, что в целом разделяют позицию следователя.

— Угу, — Реваев тоже кивнул, — очень интересно. Чувствую, без помощи психолога нам тут не обойтись. Если бы я знал, я привез человека, у нас есть в штате очень хороший специалист.

Уточнить, для кого именно, по мнению Реваева, требуется психолог, никто не решился, поэтому полковник продолжил:

— Я правильно понял, что убийство Фильченко раскрыто, причем раскрыто именно Луниным? Может, это и вправду недооцененный сотрудник?

— Там все раскрытие состояло в том, что он случайно наткнулся на видеозапись убийства, — пренебрежительно ответил Изотов. — Посмотрел ее ночью, а утром изображал из себя великого мыслителя.

— Опять повезло, значит. — Реваев с усмешкой взглянул на Хованского. — Дмитрий Романович, я думаю, такого везучего человека нам и искать нет смысла.

— Это как же? — опешил Хованский. — Или вы это так шутите?

— Какие тут шутки, — сняв с носа очки, Реваев повернулся к окну, разглядывая никому не видимые пылинки на линзах, — если все, что говорит полковник Изотов, верно, и Лунину действительно так везет, то есть только два варианта. Либо мы его не найдем, потому что он этого не захочет, либо Лунин найдется, но представит нам такую версию событий, после которой нам, как и год назад, надо будет делать выбор — наградить его или продолжать искать преступника.

Все молчали, пытаясь понять, что же именно сейчас им сказал московский полковник.

— Если честно, я ничего не понял, — признался Локотков, которого сложившаяся ситуация затрагивала в меньшей степени, чем Хованского.

— Это хорошо, — одобрил Реваев, вновь водружая очки на нос, — хорошо, что вы можете так вслух сказать. А ведь как бывает, люди до генералов дослужатся, а тоже ничего не понимают. Но не признаются, потому как…

Не закончив фразу, полковник неожиданно громко щелкнул пальцами, словно обрубая начатую им самим тему разговора.

— Вернемся к ходу событий. — Реваев вновь, на этот раз без намека на усмешку взглянул на хозяина кабинета: — Вы, подозревая следователя Лунина в совершении ряда особо тяжких преступлений, решаете лично осуществить задержание, причем едете, не взяв с собой табельного оружия, в сопровождении одного только полковника Изотова. Все верно?

— У меня ведь все равно обоймы не было. Наградной пистолет ведь. Подарок. — Хованский изо всех пытался сохранить хладнокровие. — К тому же я посчитал, что пистолета Изотова будет вполне достаточно.

— Достаточно? Это мы сможем узнать только у Лунина, если, конечно, когда-нибудь его увидим, достаточно ли ему было табельного оружия полковника Изотова и для чего именно его было достаточно.

В кабинете послышался негромкий, но вполне отчетливый, короткий смешок. Взгляды всех присутствующих обратились на Зубарева.

— Я рад, что у кого-то из вас еще сохраняется хорошее настроение, — лицо Реваева сделалось совсем грустным, — хотя, в принципе, это укладывается в концепцию последних событий.

— И какая же у них концепция? — полюбопытствовал Вадим, не обративший внимания на многозначительное покашливание Локоткова.

— Я бы сказал, слабоумие и отвага, — быстро отозвался Реваев, — хотя у некоторых только слабоумие.

— Ну, знаете ли, — возмутился Локотков, — всему есть пределы!

— Вы думаете? — оживился Реваев. — Глядя на вас, я теряю в этом уверенность. Начальник областного следственного комитета самолично едет на задержание преступника. Это раз! Вооруженный следователь позволяет преступнику, на которого уже надеты наручники, завладеть его табельным оружием. Это два! Начальник областного УВД, зная о том, что планируется подобное, скажем так, своеобразное мероприятие, не считает нужным отправить на место задержания ни группу захвата, ни даже оперативников. Это три!

— Был там оперативник, вот он сидит, — процедил сквозь зубы Локотков. — Думаю, трех человек, двое из которых вооружены, для задержания одного безоружного следователя вполне достаточно. А то, что он из машины ушел, это уже не ко мне вопрос.

— Да, наш жизнерадостный оперативник, — согласился Реваев, — это четыре.

— Со мной-то что не так? — подпрыгнул Вадим и тут же почувствовал, как рука Изотова потянула его вниз, ухватив за рукав. — Ну, я понимаю, остальные, вы им хоть объяснили, что к чему. А я что? Зубарев — сразу в минус? Так, что ли?

Реваев вновь снял очки, но на этот раз не стал их разглядывать, а просто положил на стол.

— Специально по просьбе майора Зубарева делаю пояснение. Прежде всего, товарищ майор, скажу, что этот минус в большей степени адресован не вам, а сидящим здесь руководителям. Если они не доверяют вам до такой степени, что ставят телефон на прослушку, то несколько странно слышать от них предположение, что вашего присутствия вполне достаточно при задержании беглого преступника, с которым у вас дружеские отношения. То, что это предположение оправдалось, скорее, плюс вам, а не им. Это, так сказать, подпункт «а» в четвертом пункте.

— О господи, — уныло пробормотал Изотов, — теперь еще и подпункты пошли.

— Теперь подпункт «б», — невозмутимо продолжил Реваев, — и он уже касается напрямую вас, майор. Вы, получив звонок от Лунина и зная, что тот находится в розыске, не уведомили об этом разговоре свое руководство, а вместо этого отправились на встречу с предполагаемым преступником. Знаете, господа, я уже долго работаю следователем, но со случаем массового помешательства, да еще среди работников правоохранительных органов, сталкиваюсь впервые.

Хованский кашлянул, привлекая к себе внимание. Он уже собирался дать пусть и корректную, но достаточно твердую отповедь этому москвичу, похоже полагавшему, что без его критических замечаний жизнь провинциальных силовых структур никогда не вернется в подобающее им спокойное русло. Однако в последний момент Дмитрий Романович вспомнил свой разговор с генералом Карнауховым и полученный им напоследок совет, посему он, откашлявшись еще раз, устало потер рукой горло и пробормотал:

— Что-то во рту пересохло.

Взглянув на стоящие посреди стола бутылочки с минеральной водой, Реваев лишь покачал головой в ответ.

— Ну хорошо, с констатацией фактов мы управились, давайте займемся анализом текущей ситуации.

Послышался шум придвигаемых к столу стульев. Все собравшиеся, поняв, что разговор переходит в новую, возможно, более благоприятную стадию, заметно приободрились.

— Как я вижу, у нас есть два варианта, — продолжил Реваев. — Первое — то, что следователь Лунин действительно преступник, и тогда он, очевидно, скрылся, а раз так, то все, что мы можем, — это объявить его в федеральный розыск и проводить стандартный набор поисковых мероприятий. Второе — он на самом деле помчался выручать вашего потерявшегося секретаря. По ней ничего нового не появилось?

— Липатова исчезла, — отрапортовал в ответ Дмитрий Романович, — на работе сегодня не появлялась, на звонки не отвечает. Я послал к ней домой людей, дома ее не оказалось.

— Она одна живет?

— Теперь одна, — кивнул Хованский, — раньше жила с братом, но он в июле умер от пневмонии. Так что мы дверь вскрыли, в квартире все чисто, никаких следов, что там что-то происходило. Так что, если ее и вправду похитили, то, скорее всего, забрали не из дома.

— Либо она не оказала сопротивления, — задумчиво произнес Реваев, — хотя, вы правы, гораздо проще было посадить ее в машину прямо у подъезда.

— Я полагаю, вы не правы, — вмешался в разговор Изотов.

— Не прав? — Лицо Реваева сделалось удивленным. — В чем же?

— У нас не два, а три варианта. Я задумался над вашими словами о том, что Лунин может вернуться и представить такую версию всего происшедшего, что придется задуматься о его награждении. Что, если именно так и будет?

Изотов огляделся, но увидел в глазах сидящих рядом людей одно лишь непонимание.

— Я по-прежнему уверен, что за всеми последними убийствами стоит именно он. Но представьте себе такую картину: мы находим Лунина, ну или он сам находится, но не один, а вместе со Светкой. Простите, с Липатовой. Правда, скорее всего, Липатова будет к этому моменту уже неживая. Но это не главное. Главное — что рядом с ней окажется еще один человек, уж он-то сто процентов будет мертвым.

— Это что ж за человек такой? — заинтересовался Локотков.

— Убийца, — торжественно провозгласил Изотов, — точнее, тот, кого Лунин попытается нам представить в роли убийцы. Новый Смотров. Судя по тому, что произошло с другими жертвами, Липатова, как это ни печально констатировать, наверняка уже мертва. Скорее всего, ей также перерезали горло. После этого Лунину достаточно передать нож так называемому «убийце», а затем пристрелить его. Точнее наоборот, вначале пристрелить, а затем вложить нож ему в руку. Ну а если в карманах мертвеца ненароком обнаружится какая-то мелочовка, принадлежащая ранее погибшим женщинам, это снимет вообще все вопросы к Лунину.

— А что, обязательно должны быть вопросы? — Положив руки на стол, Вадим стиснул кулаки, а затем медленно разжал пальцы. — У меня лично вопросов к нему нет.

— Так ты лично их задавать и не будешь, — на лице Изотова появилась пренебрежительная ухмылка, — для этого есть люди постарше и поопытнее.

— Мне казалось, вы уже с Луниным обменялись сегодня… опытом. — Вадим оценивающе окинул взглядом уже начавшие темнеть синяки на лице следователя и, оставшись удовлетворенным увиденным, громко цокнул языком. — Или мало?

— Зубарев! — рявкнул на оперативника Локотков, однако в голосе начальника областного УВД слышалось в большей степени нежелание раздувать склоку с представителем «дружественной» силовой структуры, чем недовольство собственным подчиненным.

— Что тут скажешь, — отвлек на себя внимание Реваев, — должен сказать, Виктор Борисович прав. Прав в той части, что вопросов к Лунину в любом случае будет много, ну а выводы мы сможем сделать только тогда, когда получим на эти вопросы ответы.

— Если получим, — вздохнул Хованский.

— Дмитрий Романович, — улыбнулся ему в ответ полковник, — вам по званию положено быть оптимистом. Так что давайте исходить из того, что ответы будут. Только для этого сначала нам надо найти самого Лунина. У кого-то есть соображения, где он может находиться?

— Юрий Дмитриевич, — почувствовав, что разговор стал более спокойным, Локотков все же решил принять в нем участие, — сами понимаете, все соображения, которые у нас имелись, мы уже отработали. Родители, дача матери, мы даже к его бывшей жене наведались. Но все безрезультатно. Ориентировка на Лунина роздана всем сотрудникам, на всех транспортных узлах осуществляется усиленный контроль. Так что нам остается только ждать. Не думаю, что он готов к нелегальному образу жизни. Так что рано или поздно попадется. Все попадаются.

— Не хотелось бы сильно затягивать. — Реваев задумчиво забарабанил пальцами по столу. — А что с его телефоном, пробовали отследить?

— Что его отслеживать, — состроив кислую физиономию, Изотов развел руками, давая понять москвичу, что столь примитивные способы решения проблемы они могли найти и без его участия, — Лунин свой телефон нам оставил. В квартире, на подоконнике. Мы запросили данные по номеру Липатовой, он отключился еще вчера вечером. Последняя геолокация как раз в районе ее дома.

— А тот телефон, что был у Лунина при задержании?

— Его он отключил примерно через двадцать минут после того, как бежал. Или выбросил. Во всяком случае, местоположение его определить невозможно. Мы прочесали тот квадрат, откуда был последний сигнал, но ничего не нашли, возможно, он выбросил телефон в реку.

— Ехал Грека через реку. — Реваев вновь выбил пальцами барабанную дробь по столу. — Подождите, вы мне сами рассказывали, что Лунин с кем-то разговаривал перед тем, как его задержали. Вы проверили входящие номера? С кем он общался? И где сейчас этот абонент?

— Проверили. Сим-карта явно зарегистрирована на постороннего человека, во всяком случае, это гражданин Киргизии, на котором висит еще куча номеров. Номер отключился примерно через пятнадцать минут после последнего разговора с Луниным, — Изотов вновь развел руками, на сей раз не столь демонстративно, — так что отследить его мы не можем.

Глава 14,

в которой человек превращается в черепаху, а затем, встретившись с орлом и коровой, возвращается в исходное состояние

Дождя не было уже давно — несколько недель, а может быть, даже месяцев. Точно черепаха сказать не могла, поскольку не вела счета жарким и сухим дням, чередуемым со столь же сухими, хотя и более прохладными ночами. Отсутствие дождя черепаху совсем не смущало. Она была уже немолода и прекрасно знала, что засуха, какой бы долгой и изнуряющей она ни была, непременно сменится сезоном дождей. Вначале с силой ударится о панцирь и разлетится во все стороны мелкими брызгами одинокая крупная капля. Через мгновение, может, чуть позже, почти в то же самое место упадет вторая. А дальше… дальше сосчитать их будет уже невозможно. Во-первых, черепаха не умела считать, а во-вторых, никаких капель больше не будет. Они сольются в одну шумную, бессмысленно гомонящую толпу, непрерывным потоком летящую с неба. И будет этот поток длиться не один и не два дня. Долго. Достаточно долго, чтобы черепаха могла напиться. Да что там черепаха, вся природа сможет утолить свою жажду и запастись водой впрок, до следующего сезона дождей.

Пока же следовало запастись терпением и продолжать путь. Терпения черепахе хватало. По сути, вся она и была терпение. Любой другой зверь при встрече с врагом выбирает один из двух имеющихся у него вариантов — бежать или сражаться. Сражаться за жизнь или бежать от смерти. Решение принимается за доли секунды, а дальше организм уже все делает фактически сам, без участия головного мозга. Черепаха же никогда не стоит перед подобным выбором, она не способна ни к сражению, ни к бегству. Она может только лежать, лежать, как каменный осколок, одним движением втянув под панцирь и голову, и все четыре лапы. Оказывается, в большинстве случаев этого вполне достаточно. Возможно, все дело в крепкой костяной броне, защищающей мягкое, почти беспомощное тело, но сама черепаха полагала, что все дело именно в терпении. Именно его и не хватает всем остальным, бегущим, сражающимся. Ведь если бы каждый в любой сложной ситуации поступал, как она: втягивал голову и замирал, — жизнь вокруг стала бы значительно спокойнее.

На пути черепахи лежала каменистая возвышенность, обойти которую не представлялось никакой возможности. Черепаха предполагала преодолеть препятствие до захода солнца. Остаток пути будет уже пролегать по равнине, да и пути-то этого останется всего ничего. Черепаха знала это точно, поскольку вот уже сорок лет из года в год совершала путешествие по этой тропе сперва в одну сторону, а затем, спустя несколько месяцев, обратно. Точного ответа, для чего она это делает, черепаха не знала, но, поскольку любопытство у нее было развито значительно меньше, чем терпение, то и подобных вопросов она себе тоже не задавала. Она всего лишь ползла вперед по выбранному ею, а быть может, самой природой, маршруту.

Ползти по камням было неудобно. Приходилось слишком высоко задирать одну переднюю лапу, затем другую, затем пытаться, цепляясь когтями за скальник, подтягивать все тело, одновременно силясь найти задними лапами новую опору. Эта часть пути всегда отнимала много сил, но другой дороги не было, и черепаха терпеливо ползла вперед. Вдруг небольшой камушек, служивший опорой левой задней лапе, покачнулся, а затем и вовсе каким-то непостижимым образом скользнул куда-то в сторону. Черепаха качнулась, пытаясь удержать равновесие. И не удержала.

Два часа спустя, предприняв очередную безуспешную попытку перевернуться на лапы, она впервые задумалась о том, что всякому терпению рано или поздно приходит конец, а еще через час поняла, что конец скоро придет ей самой. Эта мысль появилась у нее в голове в тот самый момент, когда черепаха заметила в бесконечно синем безоблачном небе маленькую черную точку. То, что эта точка на самом деле является большой и сильной, летящей очень высоко птицей, было понятно сразу. То, что эта птица заметила лежащую среди камней черепаху, стало ясно чуть позже, когда точка, описав в небе гигантский круг, начала снижаться, стремительно увеличиваясь в размерах.

Боевой орел, или же, как его называют знатоки латыни, Polemaetus bellicose, предпочитает, выследив добычу, обрушиться на нее с максимально большой высоты, подхватить своими мощными лапами, вооруженными огромными когтями, и, вновь поднявшись высоко в небо, сбросить жертву на землю, предоставляя ей на выбор два варианта расставания с жизнью — умереть еще в полете от ужаса либо разбиться, упав с огромной высоты на камни.

Черепаха закрыла глаза, приготовившись к первому и одновременно последнему полету в своей жизни, но, к ее немалому удивлению, если даже не сказать разочарованию, в воздух она так и не поднялась. Открыв глаза, черепаха увидела орла, сидящего на соседнем камне и бесцеремонно ее разглядывающего. Ну а какие тут церемонии могут быть, незлобиво подумала черепаха, с едой не церемонятся. Ее едят.

Словно поняв ее мысли, крылатый хищник наклонился вперед и клюнул черепаху в голову. Удар клювом получился не таким уж и сильным, как можно было ожидать от орла подобных размеров.

— Не так уж и больно, — удивленно и почти радостно произнесла черепаха, решив, что подобную процедуру она, пожалуй, сможет вытерпеть. Если, конечно, терпеть придется не очень долго. Хорошо бы все же, чтобы орел съел ее побыстрее.

— Не больно? — Орел возмущенно расправил крылья, демонстрируя всю красоту своего оперения, и вновь клюнул черепаху, уже сильнее. — А вот так? Так тоже не больно?

— Больно, — прошептал Лунин, открывая глаза.

— Ах, тебе больно! Это радует.

Терзавший жертву орел вновь взмахнул крыльями и вдруг обратился в человека, заносящего сжатый кулак над лицом беспомощно лежащего на земле Лунина. Поднять правую руку, чтобы защититься, Илья не мог, она была крепко прижата коленом нападавшего, тогда он попытался поднять левую, но движение вышло вялым и каким-то замедленным. Собственная рука показалась Лунину необыкновенно тяжелой и непослушной. Таким, собственно, в этот момент было все его тело. Поняв, что защититься от нового удара он не сумеет, Илья уже собирался зажмуриться, чтобы не видеть кулак, летящий ему прямо к переносице.

Сознание Лунина реагировало на все происходящее еще более неадекватно, чем тело. Оно категорически отказывалось понять, каким именно образом он, Лунин, превратился в черепаху, отчего орел вдруг обернулся в человека с искаженным от ненависти лицом и откуда здесь, в пустыне, взялась корова. То, что это именно корова, у черепахи, точнее у Лунина, сомнений никаких не было. Кто еще может мычать, да к тому же так протяжно и громко.

К удивлению Лунина, его предположение в очередной раз оказалось неверным. Существо, возникшее за спиной сидящего на Илье человека, несмотря на производимое им мычание, явно не относилось к отряду парнокопытных. Оно, хоть и нетвердо, держалось на двух конечностях, а в двух других сжимало нечто, напоминающее дубинку первобытного человека. На мгновение занесенная дубина заслонила Лунину слепящее ему глаза солнце, и картина происходящего предстала пред ним во всей немыслимой очевидности.

— Так не бывает, — успел подумать Илья и в то же мгновение два удара слились воедино. Удар кулака, врезавшегося в лицо совершенно беззащитного Лунина, и удар кувалды, обрушившейся на другого, столь же беззащитного перед неожиданным нападением человека.

Повторное пробуждение ото сна, а ничем иным все происходящее быть не могло, было столь же мучительным, как и первое. Нет, больше его не терзал гигантский орел, никто не наносил ударов по лицу, и страшное, похожее на рев дикого буйвола, мычание не разрывало окружавшую Лунина тишину. Но легче от этого, увы, не становилось. Проанализировав собственное состояние, Илья понял, что у него болит все. Или везде. Как сказать правильно, он не знал, но знал, что это неправильно. У человека так болеть не должно, более того, у человека так болеть не может, а если и может, то совершенно недолго — то короткое время, которое требуется, чтобы перейти из состояния умирающего в состояние окончательно умершего. А много ли времени надо, чтобы сменить статус? Раз — и все.

— Вот и все, — прошептал Лунин.

Неожиданно звук собственного голоса придал ему сил. Раз он может говорить, вполне возможно, он способен на что-то еще, на нечто большее, на поступок, достойный настоящего, сильного мужчины. Что же, пожалуй, стоит попробовать. Лунин осторожно, постепенно увеличивая усилие, напряг мышцы и открыл сначала один глаз, а затем, немного передохнув, второй. Небо было все так же совершенно безоблачно, а солнце по-прежнему нависало над головой, удивленно разглядывая лежащего на земле Лунина.

Для того чтобы столкнуть с себя тяжелое, безжизненное тело, усилий потребовалось гораздо больше. Устав, Илья решил было немного передохнуть, но для начала повернул голову и сфокусировал зрение на сидящем в паре метров от него человеке.

— Вы живы?

Вопрос, несомненно, был глупым. Если человек сидит, да еще при этом пытается зубами развязать стягивающую запястья веревку, то он, несомненно, жив и спрашивать об этом не имеет никакого смысла. Но никаких других слов в голову Лунину больше не пришло, а сказать хоть что-то ему казалось необходимым.

— Как видите. — Ирина уже сумела избавиться от кляпа, затыкавшего ей рот, и теперь с ее шеи свисала грязная рваная тряпка, концы которой также были затянуты в тугой узел.

— Вижу, — пробормотал Лунин, предпринимая отчаянную попытку перейти в сидячее положение, — правда, плохо. Мне вообще что-то плохо.

— Вот увидите в зеркале свое лицо, — Ирина ожесточенно дернула зубами веревку, и упрямый узел наконец поддался ее усилиям, — вам еще больше поплохеет. Я думала, он забьет вас до смерти.

Усевшись и опираясь на левую руку, которая отчего-то болела меньше, чем правая, Лунин перевел взгляд на лежащего неподвижно мужчину. Лежал он на спине, поэтому последствия нанесенного кувалдой удара разглядеть было невозможно. При падении на землю лицо мужчины совершенно не пострадало, да и вообще казалось, что каких-либо заметных повреждений он не получил. Но его взгляд — застывший, обращенный к висящему в зените солнцу — позволял не тратить силы на попытки услышать биение сердца или ощутить на его губах хотя бы слабое дыхание.

— Вы меня спасли, — утвердительно произнес Лунин, вновь поворачиваясь к Ирине.

— Вы меня тоже.

Илье вдруг показалось, что в ее голосе не было радости, лишь только бесконечная усталость и что-то еще, что-то очень для него неприятное. Раздражение? Осуждение? Отчуждение?

— Союз спасенных, — пробормотал Лунин, надеясь, что он просто-напросто не сумел разобраться в интонациях.

— Маленький союз, слишком маленький.

Точно, отчуждение. И осуждение тоже.

— Вы что, не могли раньше бросить эту чертову лавку?

Илья ответил не сразу. Некоторое время он разглядывал севшего ему на колено шмеля, затем насекомое улетело, а Лунин, пожевав пересохшими губами воздух, тихо произнес:

— Я боялся.

— Хотя бы честно.

Ему показалось или теперь в ее голосе звучало еще и презрение? Неужели оно вновь вернулось?

— Боялся, что попаду в кого-то из вас. Я надеялся… — Лунин попытался сглотнуть слюну, но никакой слюны во рту не было, а был лишь ощетинившийся острыми шипами комок, застрявший где-то посреди гортани, — надеялся, что он подойдет ко мне, попытается заставить… меня заставить! Я думал…

— Думал? — Она не дала ему возможности договорить. — Долго же ты думал!

Лунин машинально отметил, что Ирина вновь, как и несколько месяцев назад, обратилась к нему на «ты», только таким образом она отнюдь не проявляла дружеское расположение, скорее, это была крайняя степень гнева и отчуждения, когда нормы этикета не то что отступают на второй план, они полностью теряют всякое значение.

— Когда на тебя направлен пистолет, очень трудно сосредоточиться.

— Значит, ты боялся! Не за нас, просто боялся.

— Да, я просто боялся, — согласился Лунин, рывком поднимаясь на ноги. — Я — трус! Так лучше? Ты это хочешь услышать?

Она молча покачала головой, ничего не ответив.

— Я хочу к ней подняться. — На мгновение Илья почувствовал, как у него кружится голова, но сумел удержаться на ногах. — Ты пойдешь?

— Нет, на сегодня я, похоже, отходилась. — Ирина подтянула вверх брючину, демонстрируя распухшую лодыжку, багровую от скопившейся прямо под кожей крови. — Там, кажется, что-то сломалось.

Илья хотел было присесть на корточки, но все же решил этого не делать. Не факт, что второй раз встать окажется так же легко, а то, что нога у Ирины нуждается в срочной медицинской помощи, ему и так хорошо было видно.

— Как же ты смогла? — Лунин махнул рукой на лежащую в траве кувалду. — Ведь ты выскочила на него как…

Он чуть было не сказал «корова», но вовремя остановился.

— Не знаю. — Ирина осторожно дотронулась до набухшего на ноге мешка крови и тут же, болезненно сморщившись, отдернула руку. — Он же тебя убивал. А потом и за меня бы взялся. Так что выбора не было.

— Когда нет выбора — всегда легче, — согласился, оглядываясь по сторонам, Лунин. — Хорошо, что он пистолет выронил. Да и нож. Надо будет поискать потом.

— Хорошо, — устало произнесла Ирина и, закрыв глаза, откинулась на спину. — Иди уже!

— Иду, — пробубнил в ответ Лунин. Сделав несколько неуверенных шагов в сторону дома, со второго этажа которого не так давно выпал, обернулся и, не зная зачем, пообещал: — Я быстро.

Однако быстро не получилось. Каждый шаг отзывался болью во всем теле, хотя счастливым образом и избежавшем переломов, но почти полностью покрытом синяками и кровоподтеками. Больше всего досталось спине, на которую пришлось приземление, и лицу, успевшему познакомиться с крепкими кулаками не представлявшего теперь никакой опасности Игрока. Внутренние органы, пережившие столь мощное потрясение, тоже работали с перебоями. Периодически у Лунина начинало ныть или покалывать то в правом, то в левом подреберье, а иногда и с обеих сторон одновременно. Сердце никак не могло поймать свой привычный ритм и на каждое самое небольшое усилие отзывалось дикой, хоть и непродолжительной скачкой, от которой у Ильи оглушительно стучало в ушах и подрагивала грудная клетка.

Поднявшись на площадку между первым и вторым этажом, Лунин понял, что должен хоть немного, но отдохнуть. Опустившись на грязный бетон перекрытия, он прислонил голову к стене и тут же потерял сознание. Очнувшись спустя десять минут, он еще почти столько же вспоминал, как, избитый и окровавленный, оказался на грязном полу в заброшенном здании. Вспомнив все, он заскрежетал зубами и, ухватившись рукой за лестничное ограждение, рывком поднялся на ноги. Оставшуюся часть пути он проделал без остановок.

Она лежала все в той же позе — на боку, вытянув перед собой, словно моля о помощи, связанные веревкой руки. Растекшаяся на полу лужа крови уже покрылась толстой коркой и потемнела. Подойдя ближе, Лунин тяжело опустился на пол и некоторое время сидел, подтянув к груди ноги и крепко обхватив их руками. Вначале, сам не зная зачем, он смотрел Светочке в лицо, хотя знал, что взглядом, как и чем угодно еще, уже ничего изменить невозможно. В конце концов, закрыв начавшие слезиться глаза, Лунин уткнулся лицом в колени и попытался представить, что ничего, произошедшего за сегодняшний день, на самом деле не было, как не было и той серии жестоких убийств, приведших его, и не только его одного, в конечном итоге именно сюда, к этой застывающей на глазах у него луже крови.

Лунин открыл глаза и убедился, что лужа никуда не исчезла. Поднявшись на ноги, он взглянул вначале на висящую под потолком петлю, затем шагнул к светлому квадрату оконного проема. Два варианта. Два способа доказать. Себе, Ирине, Светочке. Всем. А как иначе? Когда вина очевидна, наказание должно быть неизбежно. В очевидности собственной вины сомневаться не приходится. Остается определиться с наказанием. Петля, конечно, надежнее. Все же падение со второго этажа, даже вниз головой, никаких гарантий не дает, а с хорошей петлей можно в результате быть уверенным. Отвернувшись от окна, Лунин вновь задрал голову под потолок. Ему показалось, что свисающая с крюка веревка приглашающе качнулась из стороны в сторону, и в то же мгновение он понял, что не хочет принимать ее приглашение. Лавки, на которую можно было взобраться, в комнате уже не было. Оглядевшись по сторонам, Илья заметил в углу деревянный ящик, с виду достаточно прочный для того, чтобы выдержать вес его тела.

— Лунин!

Ирина по-прежнему была где-то внизу, примерно на четыре метра ниже уровня пола второго этажа, почти на шесть метров ниже головы Лунина, но Илье отчего-то показалось, что голос донесся до него откуда-то с самого неба, указывая правильное направление.

— Иду! — крикнул он в ответ, вытерев рукой вдруг выступившие на лице капли пота, а затем, все так же медленно переставляя ноги и иногда придерживаясь за стену, чтобы не упасть, вышел из комнаты и двинулся по коридору в сторону лестничного марша.

Два часа спустя Лунин сдался. Обшарив все прибрежные заросли и выломав несколько дверей в проржавевших насквозь допотопных железных гаражах, он так и не смог обнаружить лодку, на которой Игрок привез пленниц в Нижний Плёс.

— Может, есть какая-то тропа через болота? — предположила Ирина.

Она лежала на старом ватном матрасе, найденном Луниным в одном из гаражей, а под раненую ногу была подложена обнаруженная в том же гараже здоровенная, набитая гусиным пером подушка. Сломанная лодыжка еще больше налилась кровью и окончательно почернела, а ото лба, который Илья заботливо прикрыл смоченной в речной воде тряпкой, казалось, скоро пойдет пар.

— Может, и есть, — пожал плечами Лунин, глядя на бегущий мимо них равнодушный серый поток, — хотя вряд ли. Кто по ней ходить будет?

— Бомжи, например.

— Нет, те ближе к городу держатся, к людям. Как голуби.

— И как мы к этим голубям выбираться будем?

— Вариант один, по реке.

— Вплавь? Я лучше здесь полежу. Хотя бы умру спокойно.

— Тут кое-где еще двери деревянные уцелели, да вообще деревяшек всяких много. Можно сделать плот. Еще бы гвозди найти, тогда точно получится.

— Плот? — Ирина слабо улыбнулась. — Иди, Лунин. Ищи гвозди.

Илья вскочил на ноги, намереваясь отправиться на поиски.

— Подожди, — она протянула ему руку, — намочи еще тряпку, а то уже почти высохла.

Спустившись к реке, Лунин намочил тряпку в воде. Выпрямляясь, он почувствовал, как у него что-то в очередной раз болезненно щелкнуло в спине и, охнув, ухватился за поясницу.

— Все болит, в ушах звенит, — пожаловался сам себе Лунин и сам же вынес вердикт: — Непорядок!

Пару секунд спустя Илья понял — в ушах у него вовсе не звенит, а жужжит, и жужжание это слышится откуда-то издалека, снизу по течению.

— Ты слышишь? — Илья поковылял к Ирине, уже начавшей впадать в граничащую с потерей сознания сладкую дрему. — Ты это слышишь?

— Я слышу, Лунин. Как ты орешь, тебя все здесь слышат.

— Мотор. — Илья махнул рукой, указывая в ту сторону, где, по его мнению, находился постепенно приближающийся источник звука. — Похоже, сюда идет.

— За нами? — Ирина наконец открыла глаза и попыталась повернуть голову к реке.

— Похоже, за нами. — Илья машинально потер руками запястья, на которых сегодня защелкивались кольца наручников. — Хотя тебя они вряд ли ожидают здесь увидеть.

Шум мотора постепенно усиливался. Когда из-за излучины реки показался белый с яркими оранжевыми полосами катер, Лунин вытащил найденный им в зарослях облепихи пистолет и, на всякий случай еще раз убедившись, что «макаров» поставлен на предохранитель, положил оружие на настил пристани.

— Лунин, — из-за нарастающего рокота слабый голос Ирины было почти не слышно, — у меня есть к тебе одна просьба.

Глава 15,

заключительная

— Ну что же, у меня больше вопросов к подполковнику Лунину нет, — подытожил Реваев, — если никто не возражает, мы можем Илью Олеговича отпустить. Думаю, ему стоит сегодня отдохнуть, привести по возможности себя в порядок. А завтра с утра он даст подробные письменные показания полковнику Изотову. Надеюсь, тот небольшой утренний инцидент не скажется на ваших дальнейших взаимоотношениях.

— Все нормально. — Изотов сдержанно улыбнулся, затем перевел взгляд на сидящего рядом Илью, и улыбка его сделалась чуть более откровенной. — В сравнении с Луниным, можно сказать, что мне ничего и не досталось.

— Ну и замечательно! Иди, Лунин, — обрадовался Хованский и, к удивлению присутствующих, вскочил, чтобы проводить подчиненного до двери кабинета.

— Рокси я тебе вечером завезу. Так что будь дома. Хотя, куда ты с такой рожей-то, — негромко произнес Дмитрий Романович и хотел было ободряюще хлопнуть Илью по спине, но в последний момент сдержал уже занесенную руку.

— Да, Илья Олегович, — окликнул уже стоящего у двери Илью Реваев, — не могу сказать, что ваша самодеятельность мне понравилась, но я читал написанную вами год назад докладную.

Хованский бросил испытующий взгляд на Илью, но получил в ответ лишь недоумевающее пожатие плечами.

— Кроме того, Дмитрий Романович рассказал мне о некоторых ваших предыдущих делах, — Реваев выбил пальцами энергичную барабанную дробь, — в общем, я предлагаю подумать вам о переходе на работу в Центральное управление. У нас сейчас как раз завершается некоторая реорганизация, так что есть пара подходящих вакансий. Думаю, там у вас будет больше возможности проявить себя. Что скажете, Илья Олегович?

— Нет, — покачал головой Илья, распахивая перед собой дверь, — вы явно меня переоцениваете.

Последнее, что услышал Лунин, выходя из кабинета, был свистящий шепот Хованского:

— Ну и дурак! Дурак ты, Лунин!

Пройдя через пустую приемную, Илья вышел в коридор, где его уже ожидал Зубарев.

— Ну что, не уволят? — Вадим нетерпеливо подскочил к приятелю.

— Не знаю, — Лунин равнодушно пожал плечами, — кажется, не собираются. Этот, из Москвы, к себе зовет.

— Ничего себе. — Не боясь оставить следственный комитет без денег, Вадим громко присвистнул. — Нет, Лунин, тебе в Москву нельзя.

— Это почему же? — на всякий случай осведомился Илья, отпирая дверь своего кабинета.

— Ты видел, там какие дома строят? Небоскребы! Двухэтажек почти не осталось. Ежели опять в окно сиганешь, уже все — только по частям тебя собирать придется.

— Ах это, — вздохнул Лунин, — майорский юмор. Ты лучше объясни мне, как вы нас найти сумели.

— Да проще простого. По телефонам. Квадрат, где ты отключился, мы сразу определили, но там две вышки всего работают, так что зона большая получилась. Потом стали номер пробивать дружбана твоего.

— Вадим, — лицо Лунина нервно дернулось, — не надо.

— Ну хорошо, не нервничай. Отследили номер этого обормота, он отключился в соседнем квадрате, там только одна вышка, так что координаты определить вообще невозможно. Но обе вышки-то вдоль реки стоят. Кстати, Изотову спасибо скажи, он эту мысль первый двинул, что этот тип мог не отключить телефон, а из зоны охвата выйти. А по реке куда уйти можно? Только в Плёс, дальше нет хода, да и до него больше нет ничего, сплошь болота. Ну вот, несколько групп начали дачные поселки прочесывать, а в Плёс решили катер послать, обстановку проведать.

— Ясно, — кивнул Илья, — оказывается, все просто.

— А оно всегда все просто, — убежденно отозвался Вадим. — Мы, кстати, сюда зачем притащились? Давай-ка я лучше тебя домой отвезу.

— Давай, — согласился Лунин.

В коридоре следственного комитета было безлюдно. Лунин, меньше всего сейчас желавший общения с кем-либо из коллег, лишь тоскливо вздохнул, увидев открывающуюся дверь одного из кабинетов. Его огорчение еще больше усилилось, когда он понял, что это дверь приемной, из которой один за другим появились сначала Хованский, а затем и московский следователь.

— Ты еще здесь? — удивился генерал. — Лунин, тебе что было сказано? Домой!

— Уже иду, — пробормотал Илья, пытаясь не задеть никого из перегородивших коридор старших по званию. Ему это почти удалось, но в последний момент рука Реваева (а именно так, как он только сейчас вспомнил, звали москвича) ухватила его за локоть.

— Секундочку. Вот вы говорите, что преступник напал на Шестакову, и вам пришлось ударить его кувалдой, поскольку он был вооружен пистолетом. Так?

Полковник привстал на цыпочки и все равно не дотягивался Илье даже до плеча. Лунину пришлось наклонить голову, чтобы расслышать шепот Реваева.

— Так, — кивнул Лунин. — А что не так?

— Должно быть, все так, — добродушно улыбнулся Реваев, — во всяком случае, Ирина Владимировна придерживается той же версии. Вот только мне интересно, как так получается, напал он на нее, а лицо разбил вам?

— Так бывает, — Илья обернулся и, к своему облегчению, убедился, что прижимающий к уху смартфон Хованский их разговор слышать не может, — бил в одно место, попал в другое.

— Бывает, — все так же шепотом согласился полковник, — а бывает и так, что не мужчина женщину спасает, а совсем наоборот. Преступник начинает избивать сотрудника следственных органов, который, возможно, находясь в бессознательном состоянии, не может оказать сопротивления, а слабая женщина, видя все это, в порыве отчаяния находит в себе силы, чтобы подхватить с земли кувалду и нанести ею удар. Как вам такая история?

— Фантастическая, — буркнул Лунин, — ни разу не встречал таких героических женщин.

— Возможно, — кивнул Реваев, — есть у нее только один недостаток. Судя по следам ударов, которые имеются на лице нашего сотрудника, били его обеими руками. И правой, и левой, причем пистолета ни в одной из рук не было — травмы тогда были бы другие. А раз так, получается, что наша героическая женщина убила безоружного человека.

— Который в это время пытался убить сотрудника следственных органов, — продолжил фразу помрачневший Лунин. — К чему вы мне эту историю рассказываете?

— Да так, — Реваев вновь улыбнулся, — хотел послушать, насколько правдоподобно это звучит.

— Ну и как? — Вновь оглянувшись, Илья увидел, что закончивший разговор Хованский направляется к ним.

— Вы правы, совершенно фантастическая, — Реваев разжал пальцы, освобождая руку Ильи, — не стоит тратить на нее время. Езжайте домой.

— Ты, брат, совсем кислый, — высказался Вадим, ждавший Лунина на лестнице. — Что, москвич опять нервы трепал?

— Почти, — Илья вяло махнул рукой, давая понять, что ничего страшного не произошло, — уговаривал в Москву переехать.

— Ты ведь отказался уже, — возмутился Зубарев. — Какие они, москвичи, все-таки нудные. Поэтому их и не любит никто.

Возразить Илье было нечего, поэтому он лишь молча, незаметно от приятеля, обернулся и благодарно кивнул невысокому лысоватому мужчине с круглым добродушным лицом, облокотившемуся на лестничные перила пролетом выше. В этот момент Хованский задал полковнику какой-то вопрос, и отвлекшийся на него Реваев не смог увидеть это, пусть и короткое, зато откровенное проявление благодарности. Зато он услышал заданный Дмитрием Романовичем вопрос и не смог сдержать грустную улыбку.

— Это действительно вас так волнует?

— Да, — в голосе Хованского послышалась генеральская напористость, — может быть, этот человек исходил из лучших побуждений, но я должен знать, кто из подчиненных действует за моей спиной.

— Да, тылы должны быть прикрыты. — Полковник задумчиво потер подбородок. — Хорошо, я удовлетворю ваше любопытство. Тем более что этот человек, скажем так, уже вне вашей компетенции.

— Значит, Лунин, — понимающе кивнул Хованский, — а вы, я так понимаю, все же уговорили его перебраться в Москву.

— При чем здесь Лунин? Уж в нем-то вы можете быть уверены. Как он вам подавал докладную?

— Как? — удивился вопросу Дмитрий Романович. — А как их всегда передают? Написал да отдал.

— Лунин подал вам докладную официально, через приемную, где она прошла через секретаря и была зарегистрирована. Мысль улавливаете? — Увидев изумленное лицо начальника областного управления, Реваев не смог сдержать улыбку, вот только выглядела она еще более печально, чем предыдущая. — У вас был очень хороший секретарь, Дмитрий Романович.

— Светка? — ошеломленно пробормотал Хованский.

Оказавшись, наконец, дома и выпроводив собиравшегося составить ему компанию Вадима, Лунин запер дверь и устало потащился в ванную комнату. Покрутив кран и стянув с себя грязную одежду, он полулежа устроился в ванне, с наслаждением ощущая каждым синяком, каждой клеткой кожи, как горячая вода, прибывая, вначале оживляет нервные окончания, на короткое время усиливая боль, а затем великодушно растворяет ее в себе. Наполнив ванну до краев и в очередной раз пожалев о ее слишком малых, особенно при его росте, размерах, Лунин некоторое время погружал в воду то одни части тела, то другие. Вначале он сидел, выпрямив ноги, давая возможность как следует прогреться коленям, затем сдвигался вперед, закидывая ноги на стену и погружаясь с головой в горячую, на пределе терпения, воду. Во всей этой терапевтической акробатике был один недостаток — она отнимала слишком много сил, поэтому после третьего погружения Лунин постарался устроиться так, чтобы в воде оказалась как можно большая часть его многострадального тела, положил голову на бортик и почти сразу уснул.

Проснулся он от того, что замерз. Сколько времени длился его сон, Лунин не знал, но вода успела остыть почти полностью. С трудом выбравшись из ванны, Илья поспешно вытерся, периодически охая, когда полотенце задевало особенно болезненный кровоподтек, закутался в толстый махровый халат и, все еще дрожа от холода, направился на кухню, где, к своему удовлетворению, обнаружил хоть и початую, но еще почти полную бутылку армянского коньяка — последнюю из нескольких, подаренных ему на День работника следственных органов. Наполнив бокал примерно на треть, Лунин залпом осушил его до дна, отбросив, как ненужные, подготовительные стадии, включающие обнюхивание коньяка и полоскание его во рту. Горячая волна пробежала по пищеводу, всколыхнулась в желудке, а затем плавно растеклась по всему телу… Лунин прислушался к ощущениям организма. Нет, не по всему. В ногах она затихла, едва дойдя до колен, да и в руках до кистей так и не добралась. Логика подсказывала, что для более эффективного воздействия ударную дозу препарата необходимо увеличить. Спорить с логикой Илья счел нецелесообразным, и после непродолжительных манипуляций с бутылкой на столе стоял, с одной стороны — наполовину полный, а с другой — наполовину пустой бокал.

Звонок в дверь прозвучал в тот самый момент, когда Лунин уже помог одной половине одолеть другую и теперь рылся в холодильнике в поисках чего-либо, что можно было бы отправить в рот, не заморачиваясь с жаркой или размораживанием. Еще не успев выйти из квартиры, Илья услышал звонкий, ни на секунду не прекращающийся собачий лай, а как только он открыл ведущую к лифту дверь тамбура, Рокси с разбегу взлетела к нему на руки.

— Я тоже скучал, — прошептал Лунин, чувствуя, как шершавый язык болонки один за другим облизывает все синяки на его лице.

— Я зайду? — сухо осведомился Хованский и, не дожидаясь ответа, прошел мимо Ильи прямо в квартиру.

Когда Лунин вместе с продолжающей осыпать его поцелуями Рокси вернулся на кухню, Дмитрий Романович уже сидел за столом и подливал коньяк в недавно опустошенный Ильей бокал. Молча достав из шкафа второй бокал, Лунин занял место напротив нежданного собутыльника.

— За Светку. — Генерал опрокинул коньяк в рот и обтер губы ладонью. — Не уберегли мы ее. Да, Илюшка?

— Вы, наверное, хотите сказать — я не уберег?

Третья порция коньяка упорно не хотела лезть в горло. Стиснув зубы, Илья зажмурился и с трудом проглотил ставшую отчего-то безвкусной жидкость.

— Ты? При чем тут ты? Лунин, твоя ошибка в том, что ты все еще думаешь, будто от тебя слишком много зависит. Хотя, может, это и неплохо. Мы ведь весь Плёс прошерстили. У этого умника были установлена камера возле пристани и еще две на крыше. Точнее, там целые комплекты были: камера, аккумулятор и передатчик сигнала. Все шло прямо ему на смартфон. Если бы он увидел какое-то движение, вертолет, к примеру, или катер, то убил бы обеих девчонок и ушел через болота. А то, что Светка погибла…

Оборвав фразу, Хованский встал и, сунув руку во внутренний карман пиджака, извлек из него небольшую ярко-красную записную книжку.

— Это я нашел у нее в бумагах, решил, что тебе стоит почитать, — блокнот аккуратно лег на стол перед Луниным, — там в основном о тебе. Или для тебя. Не знаю, как правильно.

Еще более аккуратно поверх блокнота Хованский положил небольшую, тускло поблескивающую полированным серым пластиком, флешку.

— Там всего один файл. Звуковой. — Генерал застегнул пиджак на все пуговицы и привычным жестом поправил галстук. — Вначале почитаешь, потом послушаешь.

Кивнув Лунину и потрепав за ухо все еще сидевшую у Ильи на руках Рокси, Хованский вышел из кухни. Спустя три секунды хлопнула входная дверь. Покрутив в руках флешку, Лунин выбрался из-за стола и осторожно поставил Рокси на пол. Подбежав к пустым мискам, болонка обернулась на хозяина и требовательно тявкнула.

Наполнив одну из мисок свежей водой и насыпав в другую хрустящих подушечек, Лунин сгреб со стола флешку вместе с блокнотом и отправился в гостиную. Там, плюхнувшись на диван, он погрузился в чтение, временами щурясь в попытке разобрать не всегда четкий почерк, а иногда просто закрывая глаза, чтобы осмыслить прочитанное.

Из дневника Светланы Липатовой:

«Так странно, я не могу произнести это вслух. Наверное, надо написать на бумаге. Быть может, тогда я смогу поверить, что это случилось. Моего брата больше нет. Костик умер.

Вот и все. Я смогла. Стало ли от этого легче? Похоже, что нет. Ведь от этого ничего не изменилось. Его больше нет, а я… я должна заниматься всем тем, чем положено заниматься, когда человек умирает, хотя больше всего хочется просто сесть где-нибудь в уголке, накрыться пледом с головой, так, чтобы меня никто не мог увидеть, и сидеть. Сидеть, закрыв глаза, и мечтать, вернее, вспоминать то время, когда все было совсем иначе, когда все было хорошо.

Но просто сидеть нельзя. Неправильно. Нечестно по отношению к Костику. Он сам никогда не сидел, никогда не опускал руки, даже когда мы с ним остались совсем одни. Сколько мне тогда было, двенадцать? Тогда он казался мне совсем большим и взрослым, а ведь ему только исполнилось девятнадцать…»

О том, что у Светочки есть брат, она никогда Лунину не рассказывала. Тем более не знал он о том, что этот брат воспитал ее, когда они остались вдвоем после гибели родителей, разбившихся о скалы при сплаве по одной из горных рек Восточных Саян. Не знал Илья и о смерти Костика, в конце июня попавшего в больницу с воспалением легких, а еще через несколько дней скончавшегося от болезни со странным, совсем недавно никому не ведомым названием. Может быть, Светочка и хотела бы поделиться своим горем с Ильей, но как раз в это время их отношения закрутило в таком водовороте событий, из которого выбраться им было уже не суждено. Во всяком случае, вернувшийся из поездки в Одинск, Лунин решил, что не стоит предпринимать попыток оживить то, что, на его взгляд, уже умерло.

«Так странно, человек может одним выстрелом убить другого человека или даже слона. А с какой-то маленькой бактерией, или как там это называют — вирус, справиться не может. Нет таких маленьких пулек? Или таких маленьких пистолетиков? Какие глупости лезут мне в голову!

И самая большая из всех глупостей — конечно же, Лунин. Я должна думать о Костике, а почему-то думаю о человеке, который меня предал. Нет, может быть, он и не предавал меня там, в Одинске, если честно, я сама толком не поняла, что же именно там произошло. Но раз он не захотел прийти и все объяснить, значит, все же предал? Ведь молчание — это тоже предательство?

Зачем тогда я о нем думаю? О предателе… И думаю я о нем не как о человеке, от меня отвернувшемся, а как о человеке… Господи! Нет, я не буду этого писать! Или буду? Я думаю о нем как о человеке, которого я когда-то любила. Нет, я лгу, сама себе лгу. Как о человеке, которого люблю до сих пор».

В задумчивости Илья ущипнул себя за переносицу. Курить он бросил еще год назад и теперь напряженно пытался вспомнить, не осталась ли где-нибудь в квартире недокуренная сигаретная пачка. Так и не вспомнив, он вновь уткнулся носом в записную книжку.

Мысль об оставшемся на дне бутылки коньяке спровоцировала лишь еле сдержанный рвотный позыв. Сделав несколько глубоких вдохов и выдохов, Илья решил, что дочитает все записи, чего бы это ни стоило.

«Потратила вчера целый вечер, чтобы записать песню. Несколько раз хотела бросить, сочинить музыку было проще, чем наиграть ее самой себе на фортепьяно. Хотя я ведь эту песню не сочиняла вовсе. Она мне приснилась. Точнее, мне снился этот человек, Лунин, а песня звучала откуда-то, сама не знаю, откуда. Все, что мне надо было сделать, — это не забыть текст песни и мелодию к тому моменту, когда я проснусь. С текстом, конечно, было проще. Строчки ложатся на лист бумаги, и все, дело сделано. А вот мелодия… Я, конечно, напела ее на телефон. В ванной. Мне кажется, там лучше акустика, и голос звучит как-то иначе, звонче, что ли. Но все равно, результат не очень меня обрадовал. А уж фортепьяно… Вот что значит совсем забросить инструмент. Интересно, для чего я провела столько лет в музыкальной школе? А вдруг я напишу еще что-нибудь? Вдруг у меня талант, талант сочинять песни? Глупости. Скорее всего, никакого таланта у меня нет. Есть только любовь к этому… дураку».

Прочитав блокнот до конца, Лунин включил музыкальный центр и вставил в него флешку, на которой, действительно, оказался всего один файл. Качество записи было Илье неизвестно, поэтому он на всякий случай выставил громкость почти на максимум и отшатнулся, когда из колонок на него буквально обрушился голос женщины, которая только сегодня на его глазах потеряла способность не только петь, но и говорить, дышать, чувствовать. И даже любить.

Немного уменьшив громкость, Лунин вновь рухнул на диван и молча сидел, обхватив руками голову и медленно раскачиваясь из стороны в сторону в такт льющейся из динамиков мелодии. Дослушав песню до конца, он встал и, тяжело шаркая по полу тапочками, ушел в спальню. Там он долго не мог заснуть, ворочаясь из стороны в сторону и каждый раз принимая неудобное положение, при котором вес тела приходился на очередной синяк. Лишь пару часов спустя метания Ильи по кровати постепенно затихли, а мышцы тела расслабились. Расслабилось и сознание, позволяя своему спящему беспробудным сном обладателю увидеть то, чего после пробуждения увидеть он уже никогда не сможет.

Светочка сидела на высоком барном стуле, одетая в любимые, с дырками на коленях, джинсы и тонкую сиреневую водолазку. Где именно была Светочка, Лунину было непонятно, за спиной у нее высилась огромная кирпичная стена, тянущаяся в обе стороны на многие метры. Отчего-то Лунина интересовала не Светочка, а именно стена. Ему было необыкновенно интересно узнать, что же там, за этой стеной, скрывается. Но выяснить это не было никакой возможности, стена была выстроена на совесть и никаких дыр или щелей в ней не наблюдалось. И вдруг, совершенно неожиданно, казавшаяся совершенно безучастной ко всему Светочка щелкнула пальцами, и стена исчезла. В глаза Лунину ударил яркий солнечный свет, и он на мгновение зажмурился, а когда вновь открыл глаза, увидел, что стул вместе со Светочкой больше не стоит на полу. Он парит. Парит в чистом, безоблачном небе. Над Плёсом. Над Среднегорском. Над всем миром. Для него, как и для самой Светочки, нет уже никаких границ и никаких запретов. Сама Светочка, улыбаясь, смотрит на Лунина и машет ему рукой, словно предлагая подняться к ней, в небо. Но Лунин никак не решается, минута проходит за минутой, и Светочкина улыбка постепенно делается все более грустной, а затем и вовсе исчезает. Пальцы невидимого музыканта касаются клавиш, столь же недоступных взгляду Лунина, и от льющейся откуда-то с неба мелодии ему вдруг хочется одновременно улыбаться и плакать. Не надо сдерживать свои желания, произносит чей-то тихий, смутно знакомый голос.

А Светочка, все еще продолжая смотреть Илье в глаза, начинает петь. Она поднимается все выше и вот уже почти сравнялась с солнцем, которое теперь светит прямо у нее из-за головы, но голос ее, к удивлению Лунина, тише не становится. Наоборот, он набирает силу и звучит, льется с неба потоками долгожданного дождя, оживляющего пустыню. Его капли одна за другой падают на панцирь обессиленной черепахи, чудом избежавшей гибели в лапах орла, а затем сливаются в единый благодатный поток. И черепаха тихо, почти беззвучно подпевает доносящемуся откуда-то сверху голосу:

Закат устало превратится в ночь,

Любовь устало обернется в крик,

И с ней я закричу, Вновь крикну и молчу…

Быть может, этот крик

Тебя остановит на миг?

Иду по морю, но иду ко дну,

И крик мой превратится в тишину.

И в тишине слеза,

Мне соль слепит глаза.

Быть может, эта соль

Мою ослепит боль?

Сквозь слезы тебе я крикну — довольно!

Я же не знала, что так будет больно.

Я же не знала, как…

Я даже не знала, что так…

Я же не знала, какой ты все же дурак!

Лечу по небу, падаю к земле,

Кричу безмолвно в мертвой тишине,

И в тишине ответ,

Одно лишь слово — НЕТ!

Быть может, тишина,

Она лишь одна мне нужна?

Льющаяся с небес мелодия вдруг стихла, и черепаха почувствовала себя одиноко. Но через мгновение где-то высоко в небе зазвенели литавры, и голос зазвучал с новой силой:

Сквозь слезы тебе я крикну — довольно!

Я же не знала, что так будет больно.

Я же не знала, как…

Я даже не знала, что так…

Я же не знала, какой ты все же…

— Дурак, — прошептал, переворачиваясь на другой бок, Лунин.

Эпилог

Несколько дней спустя

Остаток дня после похорон Лунин провел, сидя на диване и созерцая беззвучно работающий телевизор, на экране которого, в соответствии с тематикой выбранного канала, сперва несколько молодых львов охотились на целый табун зебр, а затем стая гиен живьем пожирала старого, почти не оказывающего никакого сопротивления царя зверей.

Так идет за годом год, так и жизнь пройдет,

И в сотый раз маслом вниз упадет бутерброд…

Рвущаяся из колонок поставленная на многократный повтор песня, по мнению Лунина, как нельзя лучше соответствовала как разворачивающимся на экране событиям, так и тому, что последнее время происходило с ним самим.

Но, может, будет хоть день, может, будет хоть час,

Когда нам повезет!

В отличие от Цоя, Илья не был настроен столь оптимистично, поскольку встречал множество людей, так «этого дня» и не дождавшихся. Окончательно убедившись, что обессилевшему льву на выручку так никто и не придет, он выключил сначала телевизор, а затем и музыкальный центр. Подойдя к окну, он несколько минут постоял, уткнувшись лбом в оконное стекло, которое поначалу приятно холодило кожу, но затем постепенно нагрелось. Стоящий через дорогу высотный дом поблескивал отраженными в стеклянном фасаде лучами низкого, близящегося к закату солнца. Созерцать многоэтажку было совсем неинтересно, но и другого занятия у Ильи не находилось. Конечно, можно было достать из кармана смартфон и позвонить по одному из номеров, записанных в разделе «Избранное», но разговаривать ни с кем не хотелось. Точнее, одному человеку он все же хотел бы позвонить и даже за последние дни предпринимал несколько попыток дозвониться, но всякий раз после нескольких гудков вызов сбрасывали.

— Вот и день прошел, — угрюмо констатировал Лунин, отрываясь от окна.

Лежавшая на диване Рокси соскочила на пол и требовательно тявкнула.

— Думаешь, пора подкрепиться? — Наклонившись, Илья погладил болонку, отчего та умиротворенно зажмурилась и завиляла хвостом. — Ну, пошли, посмотрим, что есть на кухне.

Рокси уже закончила свою трапезу, а кастрюля с пельменями только-только начала закипать. Проведя несколько раз ложкой по кругу, Лунин удовлетворенно причмокнул губами и уменьшил огонь. Еще несколько минут, и можно будет садиться за стол.

Гостей он не ждал, поэтому, услышав звонок в дверь, не испытал ничего, кроме раздражения. Перекинув через плечо кухонное полотенце, Лунин вышел в коридор, а затем отпер дверь тамбура.

— Привет, — он постарался не выдать своего удивления, — а я думал, ты не придешь уже.

— Пришел, как видишь.

Мальчишка стоял, прислонившись плечом к стене и засунув руки в карманы, всем своим видом показывая собственную взрослость и самостоятельность. Выскочившая вслед за хозяином в коридор Рокси тут же подбежала к незнакомцу, тщательно обнюхала его стоптанные кроссовки, после чего дружелюбно вильнула хвостом.

— О, собачелла. — Присев на корточки, мальчишка протянул руку, чтобы погладить болонку. — Ты же не кусаешься? Тебя как зовут?

Рокси звонко пролаяла в ответ и завиляла хвостом.

— Ее зовут Рокси, — перевел Лунин и затем на всякий случай добавил: — А меня Илья.

— Тоже мне новость, — задрав голову, пацан беззаботно улыбнулся, — твои-то документы я видел. А ты что, получается, следователь? Целый подполковник?

— Как видишь, — улыбнулся в ответ Илья, — почти целый.

— Ну да, лицо тебе малость попортили, — кивнул мальчишка, — но ничего, скоро пройдет. Ты помнишь, что обещал?

— Ты про деньги? Раз обещал, значит, будут.

Неожиданно Рокси насторожилась, а затем, разразившись заливистым лаем, бросилась в квартиру.

— Пельмени! — спохватился Лунин и кинулся вслед за болонкой.

Стащив кастрюлю с плиты и кое-как вытерев растекшийся бульон, Илья прополоскал тряпку и, лишь выжимая ее, спохватился, что совсем забыл про оставшегося в коридоре пацана. Выйдя из квартиры, он обнаружил мальчишку сидящим на полу прямо перед дверью.

— Малой, ты пельмени будешь? — Взглянув на него сверху вниз, Илья отчего-то подумал, что пацан слишком уж худой и его не мешало бы немного подкормить.

— Пельмени? — Мальчуган быстро вскочил на ноги и с подозрением уставился на Лунина. — Это ты придумал, чтобы деньги не отдавать?

— Нет, — Илья достал из кармана кошелек, — деньги — это само собой. А пельмени так, бонусом. Только сварились.

— Если бонусом, тогда ладно, — спрятав в карман полученные десять тысяч, мальчишка заметно повеселел, — бонусы — это хорошо. Меня, между прочим, Павел зовут.

— Ну что ж, Павлуха, — Лунин распахнул дверь, пропуская гостя в квартиру, — тогда вперед, мыть руки!

Примечания

1

Подробности этого расследования вы можете узнать, прочитав роман «Я, Лунин».

2

Добро пожаловать, друг мой! (фр.)

3

Браво, мой дорогой! (фр.)

4

Всему свое время (фр.).

Content

Александр Горский
Охота на Лунина

Глава 1, в которой один мужчина попадает на тот свет, а другой в неприятности

Глава 2, в которой Лунин понимает, что август ему нравился больше, чем наступивший сентябрь

Глава 3, в которой становится ясно, что чем больше у покойного родственников, тем больше у следователя подозреваемых

Глава 4, очень длинная, в которой Лунин наконец понимает, какой должна быть настоящая дружная семья

Глава 5, в которой Лунин подводит предварительные итоги и понимает, что на самом деле ничего не понял

Глава 6, в которой начинается сентябрь и прочие неприятности

Глава 7, в которой Хованский наконец начинает понимать весь ужас происходящего

Глава 8, в которой Лунин с честью переносит все тяготы нелегального положения

Глава 9, в которой Лунин делает умное лицо и доказывает, что этого лица достоин

Глава 10, в которой Лунин все объясняет

Глава 11, в которой Лунин вносит в свой рассказ небольшое уточнение

Глава 12, в которой Лунин смотрит в глаза смерти

Глава 13, в которой господа офицеры обмениваются упреками и предположениями

Глава 14, в которой человек превращается в черепаху, а затем, встретившись с орлом и коровой, возвращается в исходное состояние

Глава 15, заключительная

Эпилог

Примечания