Оливер Стоун

В ПОГОНЕ ЗА СВЕТОМ

О жизни и работе над фильмами «Взвод», «Полуночный экспресс», «Лицо со шрамом», «Сальвадор»

Переводчик Кирилл Батыгин

Научный редактор Сырлыбай Айбусинов

Главный редактор и руководитель проекта С. Турко

Корректоры А. Кондратова, Ю. Сычева

Компьютерная верстка М. Поташкин

Художественное оформление и макет Ю. Буга

Фото на обложке The Everett Collection

© 2020 by Ixtlan Corporation

Published by special arrangement with Houghton Mifflin Harcourt Publishing Company

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина Паблишер», 2021

© Электронное издание. ООО «Альпина Диджитал», 2021

* * *

Памяти Джона Дейли, который протянул руку помощи всем нам, кто в этом нуждался

Вступление

Я стремительно продвигаюсь по вымощенным брусчаткой улицам небольшого мексиканского городка XVI века с традиционным архитектурным ансамблем в виде церквей, площадей и каменных мостиков над извилистой речушкой, которая пересекает эту жемчужину. Это просто идеальная локация для съемок.

Сотни людей из массовки и съемочной группы вместе с актерами стоят на жаре и ждут моего решения: где, когда, как. Я — в самом сердце родины Эмилиано Сапаты, штата Морелос, в двух часах езды к югу от Мехико.

На одной улице я выстроил 150 мексиканских солдат в обмундировании сальвадорской армии образца примерно 1980 года. С другой улицы раздается нетерпеливое ржание и цокот о брусчатку копыт 70 лошадей. Их наездники были отобраны из лучших вакеро[1] штата. Эти всадники с лошадьми выступают в роли кавалерии повстанческих сил. Согласно моему замыслу, они пересекут мост и ринутся на главную площадь, где нанесут сокрушительный удар по осажденным правительственным силам. Вдоль линии атаки мы запланировали множество взрывов. Между повстанцами и армией — несколько десятков крестьян, мирных жителей. Их играют актеры массовки. По команде они разбегутся врассыпную.

Мои ведущие актеры, играющие журналистов, находятся как раз в самой гуще этой битвы, они будут наблюдать, как кавалерия мчится во весь опор по улице, прямо навстречу нашим камерам. Я останусь рядом с нашей сильно нервничающей звездой — исполнителем главной роли. Тот в полном ужасе от перспективы пострадать из-за сумасшедшего режиссера, который (по мнению актера) уже несколько раз ставил под угрозу его жизнь и которому он теперь особо не доверяет, поскольку уверен, что я неотесанный ветеран другой войны (во Вьетнаме), полагающий, что все актеры — нытики. Он, естественно, полностью поглощен мыслями о своем лице и предстоящих взрывах наших пиротехнических зарядов, любой из которых может обезобразить его внешность и свести на нет его карьеру.

Солнце в зените и уже припекает. Я готов крикнуть «Мотор!». В течение почти 15 лет я стремился снять подобный фильм, и сегодня моя мечта сбывается — мечта 6-летнего мальчика, сидящего под рождественской елкой среди игрушечных солдатиков и электропоездов, которые составляли мой мир. Я — создатель, во власти которого принять решение, кто погибнет, а кто останется в живых в этом моем рукотворном театре. Битвы, полные страстей, поступки, судьбоносные решения — именно это вызывало у меня в детстве такой восторг от кино.

И все же, как бы ни было увлекательно на несколько дней стать всемогущим вершителем судеб, над всем нашим реквизитом, декорациями и людьми нависла угроза. У нас закончились деньги. Мы — где-то 50–60 иностранцев — застряли в Мексике и погрязли в долгах. Время заканчивается. Шесть недель назад мы начали съемки эпического фильма о событиях гражданской войны начала 1980-х годов в Сальвадоре. Это масштабное предприятие: 93 персонажа, говорящие на двух языках, около 50 локаций, танки, самолеты и вертолеты. Разделенные большими расстояниями, мы работаем в трех штатах. Помимо прочего, мы снимаем резню перед большим собором в Мехико (в фильме — Сан-Сальвадор), «эскадроны смерти», изнасилование и убийство монахинь, эту ужасающую сцену кавалерийской атаки — все это на невообразимый ни в каких фантазиях бюджет около $3 млн! Мы явно были не в себе, когда взялись за это.

А теперь из Мехико прибывают какие-то финансисты, чтобы по факту отобрать у меня и продюсера контроль над фильмом, ведь мы явно превысили бюджет (насколько — никто еще не знает). Съемки же еще должны продолжаться две недели. Порядок должен быть восстановлен. Люди из Лос-Анджелеса вызывают представителей компании-гаранта. (Брр! Одно их упоминание ужасает большинство продюсеров.) Последняя ручается за то, что фильм будет «завершен». Напрашивается аналогия со страховой компанией, которая оценивает, сколько человеку осталось жить. Несмотря на мое воодушевление в связи со съемками планируемого эпизода, меня гнетет мысль, что это может быть моя последняя подготовка к съемкам сцены для фильма, на который мы поставили так много и который мы, похоже, теряем.

«Начали!» Я ору так, чтобы меня было слышно на несколько кварталов. «Работаем!» Команды дублируются моими помощниками на испанском с помощью рупоров.

И затем слышится нарастающий цокот копыт об эту старую брусчатку — 280 металлических подков, по четыре на каждую лошадь. Всадники приближаются издалека, прямиком навстречу нашей съемочной группе. Я молюсь, чтобы никто не свалился со своей проклятой лошади на этих узеньких улочках; этого человека, вне всяких сомнений, затопчут насмерть.

«Приготовились!» Я снова кричу, без особой надобности, двум актерам-«журналистам» с их 35-мм пленочными фотоаппаратами, приготовившимися снимать атаку. Мой главный герой нервничает, но его напарник держится достойно и готов к съемкам. Первые всадники появляются из-за угла и с ревом устремляются к мосту, паля из винтовок и несясь во весь опор. Смельчаки. Первые лошади теперь пересекают мост, сбоку от них — ярко-красные отсветы взрыва. Два или три человека падают с лошадей на заранее размеченных точках и остаются невредимы. Конная лавина неудержима. Накал кавалерийской атаки — вот самое важное, и я знаю, что мы его запечатлели. Я ощущаю неистовство этого момента. Мощно получилось, реалистично.

Наконец, 70 лошадей преодолевают мост, и исполнитель главной роли кидается бежать. Может быть, немного рановато — всадники еще примерно в 45 метрах. Впрочем, кто бы не испугался? Похоже на гигантскую волну, которая обрушивается на корабль. Одного этого грохота достаточно, чтобы испугать даже самого отважного человека. А актер второго плана, завороженный всем этим великолепием, застыл от восторга, запечатлевая в памяти происходящее. Когда остается где-то 30 метров, я кричу ему, чтобы он бежал: «Убирайся оттуда!» Мой отважный оператор и я понимаем, что сейчас единственный момент, когда мы можем спастись. Мы отпрыгиваем с пути надвигающихся лошадей. Уходим!

Меньше 20 метров. Мой неустрашимый и проворный актер второго плана как раз вовремя укрывается в безопасном месте. Пронзительный момент. Уже записанных звука и дрожащей картинки будет достаточно для эффектной сцены в фильме. Обидно, что главный герой стартовал рановато, впрочем… тут и проявляется характер его персонажа. Не совсем голливудский типаж.

Я ору: «Снято!» Много сил уходит на то, чтобы вновь собрать лошадей и съемочную группу. Все пыхтят. Тяжело вздымаются бока лошадей. Члены съемочной группы громко обмениваются указаниями на испанском, уточняя многие моменты.

Лед тронулся, и я требую второй дубль. Процесс пошел. За следующие два часа мы еще четыре раза прогоняем атаку, снимая с различных ракурсов, как кавалерия наваливается на правительственные войска (которые по большей части состоят из мексиканских каскадеров). Ход битвы склоняется в пользу повстанцев.

Но лишь до того момента, пока — в фильме — посольство США, приведенное в состояние полной боевой готовности, по телефону не вмешивается в это ключевое сражение гражданской войны, разрешая поставки правительственным войскам новейших танков и оружия. Три танка, поддержка с воздуха, артиллерия обеспечивают достаточно огневой мощи, чтобы отбить наступление повстанцев и упрочить позиции правительства. Мы планируем снять это все за ближайшие два дня, чтобы успеть завершить съемки битвы до того, как нас оставят без спасительного финансирования. Я напрягаюсь, когда мой продюсер идет навстречу мне. На его лице написано извечное беспокойство. С присущей ему британской сдержанностью он сострил: «Надеюсь, я не слишком хмур?.. Мы получили миллион».

Вот это да! Жизнь продолжается. Можно вздохнуть. $1 млн от мексиканского инвестиционного синдиката, с которым дружна его жена — мексиканка по происхождению. Они спасли наш фильм от компании-гаранта, два представителя которой теперь заявляются к нам: первый — олицетворение смертоносного Мрачного жнеца, второй — приветливый шотландец, похожий на агента налоговой службы. Они обходят съемочную площадку вдоль и поперек, пересчитывая все и вся. К счастью, какая-то важная шишка звонит им из Лос-Анджелеса и отзывает их.

Проблема возвращается на следующий день, когда в конечном счете деньги от мексиканцев не приходят вообще. Далее следуют десятки звонков и череда денежных переводов, которые отправляются из банка в Амстердаме в Лос-Анджелес, затем — в Мехико и, наконец, доходят до конечного адресата в этой цепочке — нас, в Тлаякапане. Мы получили немного денег (откуда — мне не вполне понятно), но к этому моменту я слишком устал и уже не уделяю этому особого внимания.

Мы продолжаем шаг за шагом снимать сцену битвы. Все, что для меня сейчас имеет значение, — это лишь то, что я вижу перед собой на экране монитора, — мне нужно закончить фильм. Я стольким рискнул. Сколько раз мне говорили, что я не справлюсь с режиссурой? Два фильма уже провалились. Скоро мне будет 40. Я пытаюсь снять свой собственный фильм с тех пор, как мне исполнилось 23 года. За прошедшие годы я написал более 20 киносценариев, но этот сценарий был особенным. Голливуд не поддержал меня либо из-за отсутствия веры в мои силы, либо из-за уверенности, что фильм про такое захолустье, как Сальвадор, и тем более фильм, проникнутый симпатией к революционерам, не вызовет интереса у американского зрителя. С точки зрения мэтров, к 40 годам я уже выдохся. И я понимал: они меня списали. Своим скандальным характером я нажил себе слишком много врагов и сжег слишком много мостов.

Мы снимали вплоть до 42-го дня — утомительные 6-дневные рабочие недели. Мексиканцы, работающие в съемочной группе, неоднократно устраивали забастовки. И их не в чем упрекнуть. Деньги обычно запаздывали, съемки были хаотичными, на грани возможного. На 42-й день мы как можно быстрее и незаметнее покидаем Мексику, оставляя позади себя множество кредиторов и недополучивших деньги работников. В дальнейшем эти долги будут уплачены, сейчас же у нас есть фильм, отличный фильм, на мой взгляд. Но пока что это лишь сотни эпизодов, которые еще предстоит смонтировать. Я знал, что это сильная история. Я и мой друг-журналист, который прошел сквозь все это, написали сценарий вместе, но историю непременно нужно было довести до финала.

По возвращении в США нам еще потребуются средства для запланированных 8-дневных съемок в Сан-Франциско и Лас-Вегасе. Мы оставили начало и концовку фильма напоследок, полагая, что деньги для завершения и спасения фильма уж найдутся. Мы добыли последние несколько сотен тысяч долларов и едва успели снять наш последний ключевой кадр в знойной пустыне за пределами Лас-Вегаса в 19:42, как раз в тот момент, когда солнце скрылось за горами и свет ушел.

Отсюда — название моей книги: «В погоне за светом». Кажется, я так и живу, гоняясь за светом.

Вот так в 1985 году создавался фильм «Сальвадор», вышедший на экраны в 1986-м. Это был мой первый настоящий фильм, который я сделал от начала и до конца без поддержки киностудии и без каких-либо договоренностей по прокату. Эта лента была снята на чистой вере и при содействии двух напористых независимых продюсеров из Великобритании. Их можно было бы лучше всего охарактеризовать как азартных игроков или, если подобрать более возвышенное слово, как пиратов, которые хотят сорвать большой куш и готовы рискнуть оказаться на виселице.

Фильм получился шокирующе жестоким, невероятно чувственным, ярким и «чрезмерным» во всех отношениях. Однако, в ограниченном прокате и, в особенности, в тогда новом формате видео, он со временем обрел признание широкой аудитории, которой он нравился и которая обсуждала его. Был открыт «новый» кинематографист, человек, отрекшийся от своего прошлого «я». В результате мы получили две номинации на «Оскар»: за «Лучший оригинальный сценарий» и за «Лучшую мужскую роль» (исполненную как раз тем самым актером, который нервничал при виде кавалерийской атаки). С теми же азартными игроками у нас практически сразу же после завершения работы над «Сальвадором» появилась возможность сделать еще один кинопроект с небольшим бюджетом, но огромными амбициями, на этот раз погрузившись в гущу филиппинских джунглей. Этот проект многократно отвергали на протяжении 10 лет, однако его сюжет как нельзя лучше отвечал настроениям американского общества в 1986 году, в разгар правления президента-консерватора. Этот фильм — «Взвод». США, да и весь мир вместе с ними, были готовы к этому суровому, реалистическому взгляду на кошмарную войну, свидетелем которой я был лично. Прямо как в сказке, этот малобюджетный фильм был выдвинут в один год с «Сальвадором» на «Оскар» и в марте 1987 года был неожиданно удостоен премии за «Лучший фильм», а я, что не менее поразительно, получил своего первого «Оскара» в номинации «Лучший режиссер».

Моя жизнь после этого уже никогда не могла быть такой же, как прежде. Я начал работать с настоящими киностудиями за реальные деньги. Меня ожидал новый этап карьеры с теми же взлетами и падениями, что и у большинства людей. Каждый фильм расширял мое видение мира. Фактически все они становились амортизаторами тех ударов, которые я получал десятилетия за десятилетиями напряженного и почти безумного существования в качестве американца. Некоторые из фильмов были успешными, некоторые — провальными. «Удаче и несчасть[ю]… в сущности, цена одна»[2], — писал Редьярд Киплинг. Постоянное напряжение пребывания в беспощадном мире киноиндустрии, где человек человеку волк и где царит сплошная ориентация на зарабатывание денег, может оставить от любой доброй души одни лишь лохмотья. Фильмы даруют нам всё и забирают тоже всё.

Впрочем, эта книга — не об этом и не о тех поздних годах. Это история о том, как сделать мечту реальностью любой ценой, даже не имея денег. О том, как срезать углы, импровизировать, пробиваться, придумывать на скорую руку обходные варианты, чтобы снимать и показывать фильмы. О незнании, когда будет следующая зарплата… или следующий муссон, или следующий укус скорпиона. О том, как не принимать отказ в качестве финального ответа. О том, как умопомрачительно врать, в поту и слезах вырывать желаемое, выживать. Повествование охватывает время от моего волшебного детства в Нью-Йорке до войны во Вьетнаме, а равно описывает и мои трудности с возвращением к жизни после войны и заканчивается на создании «Взвода», когда мне уже исполнилось 40 лет. Это история о взрослении. О поражениях и потере уверенности, а равно и ранних успехах и высокомерии. О наркотиках и том времени, когда мы жили политикой и социальными проблемами. О воображении и фантазиях о том, чего мы хотим, и о действиях по претворению желаний в жизнь. Конечно же, повествование переполнено рассказами о вранье и предательстве, жуликах и героях, людях, которые одним своим присутствием приносят вам благо, и людях, которые уничтожат вас, если вы им позволите.

Истина заключается в следующем: как бы я ни был удовлетворен поздней частью моей жизни, я не думаю, что когда-либо испытывал больший восторг и получал такой адреналин, как в периоды, когда у меня не было денег вообще. Один друг из низших слоев британского общества как-то сказал мне: «Единственное, что нельзя купить за деньги, — это бедность». Возможно, что на самом деле он имел в виду «счастье». Смысл в следующем — деньги дают вам неоправданные преимущества, без которых, нравится вам это или нет, вы становитесь более человечными. В каком-то смысле это напоминает время, когда ты служишь в пехоте и неспособен видеть дальше своего носа, и поэтому воспринимаешь с признательностью все, что тебе дает мир, будь то душ с горячей водой или горячая пища.

Многие говорят мне, что время — самое ценное, чем мы обладаем. Я не уверен, что я согласен с этим, поскольку ни один сюжет не развивается линейно. Проходя нашу жизнь от молодости к старости, мы в реальности живем вне времени. Есть определенно заурядные моменты, а есть яркие мгновения, которые ваше сознание сохраняет навсегда. Последние могут быть хорошими и ужасающими, но именно они незабываемы. По крайней мере для меня путешествие от колыбели к могиле представляется слишком долгим. Слишком много всего происходит. Слишком много людей, которыми стоит дорожить. Слишком многое забывается или запоминается неверно. Чтобы понять эти мгновения вне времени и их реальный смысл, нужно идти маленькими детскими шагами. Именно это самое ценное для меня в процессе сочинительства — возможность обдумать заново, полюбить вновь. Мои разрозненные дневниковые записи в этом смысле помогли мне восстановить то, что было в моих мыслях в такие мгновения. Ни от чего не получаешь больше удовлетворения, чем от одного хорошо написанного абзаца в честь чего-либо, что ты ценишь все больше и больше с возрастом.

К тому моменту, когда мне стукнуло 40 лет, я наконец-то вкусил желанный успех на выбранном мною поприще. И я обнаружил, что, независимо от того, как далеко зайду в будущем, я уже достиг того, что сам придумал себе в своем представлении о жизни. Именно об этом моя книга: о той мечте, о первых 40 годах, о тех годах, когда «горизонт отодвигается и тает в бесконечность»[3] по мере движения вперед. В молодости я вообще не понимал эту прекрасную фразу Альфреда Теннисона. Это была единственная строка из замечательного стихотворения «Улисс», смысл которой ускользал от меня. Теперь я понимаю почему.

1. Дитя развода

Приближалось мое 30-летие. Я был на мели, но думать об этом мне надоело. Стою глазею вместе с десятками тысяч туристов из Джерси и с Лонг-Айленда на пару сотен кораблей всех возможных форм и размеров, кружащих по нью-йоркской гавани. Ярко светит солнце. Облегчает жару дуновение атлантического бриза, который теребит роскошные белые паруса 16 парусников «Tall Ships» в самом центре всего этого великолепия. Это было 4 июля 1976 года. США опьянены самими собой. Мы отмечали 200-летие нашей страны. Естественно, телекамеры повсюду. Для американцев 200 лет — значимое событие. Для более древних цивилизаций, подобно Китаю и Европе, 200 лет — всего лишь часть общего исторического полотна. Я могу об этом рассуждать, поскольку я наполовину американец, а наполовину француз. 30 лет назад моя мать, недавно забеременевшая мной, прибыла в США по этой самой реке — Гудзон — и взирала на изящную статую Свободы, которая встречает беженцев со всех концов мира. Это было суровой зимой 1946-го. Мой отец-солдат с гордостью сопровождал мою маму к ее новому дому на этом обширном континенте. И сегодня, по прошествии 30 лет, мы были свидетелями истории, мы — чудовище с миллионом глаз, заполонивших улицы и мелькающих в окнах зданий Нижнего Манхэттена, монстр, ведомый воспоминанием, которое стало частью нашей плоти и крови: о свободе и обещании лучшей жизни.

Обещания? Весь мир выстроен на них. В город на следующей неделе прибудут демократы для участия в конференции по выдвижению кандидата от партии на президентские выборы, и все магазины, бары, гостиницы и рестораны в предвкушении этого мероприятия охвачены лихорадкой. Примерно 20 тысяч из этих партийцев соберутся в Мэдисон-сквер-гарден, чтобы покричать в поддержку Джимми Картера, фермера, выращивающего арахис, из штата Джорджия, со смущенной улыбкой и с зубами как у бобра. Он собирался пройти президентскую кампанию до конца. Мы ощущали, что его избрание предначертано судьбой, поскольку даже с Джеральдом Фордом на посту президента народ все еще ощущал гадливость от секретов и вранья Никсона. В воздухе витал дух реформ. Возвращение демократов к власти означало, что денег в карманах людей прибавится. Деньги приносят свободу, а свобода — это секс. Эта безумная страна была готова оттянуться. Барри Уайт с его танцевальной музыкой станет нашим Богом, а Донна Саммер — его Богиней. «Yeah! Give me some… mmm, mmm!» «Нет» крутым мерам. Никаких страшных речей по поводу «закона и порядка» на фоне разгула особо тяжких преступлений и массовых беспорядков. С Вьетнамом покончено. Пусть этот Никсон со своей «войной с наркотиками» идет куда подальше! США снова приходят в движение. Пора обкуриться и нанюхаться, как мы делали это в 1960-х (пока все не стало так тяжко). Конец 1970-х годов должен быть об одном: будем веселиться до упаду!

Я продвигался сквозь плотную толпу людей к нижней части этого острова, когда-то приобретенного за бусы стоимостью $24[4] у индейцев. Я проходил мимо любителей барбекю, машущих маленькими флажками в сторону кораблей и расставляющих свои переносные холодильники и складные стульчики. Мой взгляд то и дело останавливался на девушках лета, как же их было много! В своих шортиках и сандалиях они походили на выращенных на кукурузе среднеамериканских амазонок из карикатур Роберта Крамба. Лето в Нью-Йорке было пропитано сексом. Жар от земли устремляется вверх по ногам к чреслам. От тротуаров идет жар, заставляющий всех отбросить защитные покровы. Полуголые люди расхаживают будто бы они у себя дома, где нет постороннего взгляда. Так жарко, что уже не особо важно, кто ты и чем ты занимаешься. Твоя индивидуальность, подобно воску горящей свечи, оплывает и каплями стекает на кого-то еще.

У жилистых продавцов с их заостренными крысиными мордочками дела шли отлично в этот день. Они продирались между тел, продавая газировку со вкусом апельсина, хот-доги и сувениры, которые в конечном счете ждала судьба быть выставленными для гаражной распродажи. Я заметил свернутые в трубочку купюры, думаю не меньше $300–400, в руках одного албанца, когда тот разменивал $5. К концу дня у него будет $700–800 (в то время как я заработал $35, проведя предыдущую ночь за баранкой такси). Религиозные фанатики, восхваляющие Иисуса и предрекающие конец света. Остриженные наголо кришнаиты изворотливо проныривали в толпе, бубня мантры своего культа. Вопящие дети и обеспокоенные матери, выхватывающие из толпы людей своих ребятишек, подобно клюющим зерно голубям. Отцы семейств, которые всегда присутствуют на этих празднествах, — надежные скромные работяги, довольные тем, что у них есть парочка детей, жена, Иисус и работа. Боже, настоящая хорошая работа, которая может исчезнуть в предстоящие годы. Если даже не возникало общей темы разговора с ними, было приятно потусоваться с родными душами. В далеком прошлом их предшественники собирались таким же образом в пещерах. Я скучал по этому чувству — мне недоставало семьи.

Находясь в этой гавани, я наконец-то смог живо представить себе глаза моей матери, которая, пережив ужасающую войну, почти уничтожившую человеческую цивилизацию, взирала на открывавшийся перед ней огромный остров с обледенелой палубы корабля. Это должна была быть сцена, сравнимая по силе с прибытием Клеопатры в Рим в I веке до нашей эры. Она, должно быть, гадала, кто были те варвары, которые построили эти гранитные башни, уходящие вершинами далеко в небо? Или она представляла матросов и охотников за пушниной, которые давным-давно шли вверх по реке Гудзон в темные и опасные леса вдоль ее берегов в поисках края мироздания, людей, которых можно ограбить и подвергнуть насилию, из желания быть свободными как от монархов, так и от нищих. Здесь люди не были так напуганы или бедны, как в Европе. Эти люди были свободны. Они были божествами, ведь, как свидетельствуют написанные победителями исторические летописи, США победили в той охватившей весь мир междоусобице, сейчас известной как Вторая мировая война (уже вторая по счету!) — для 70 млн погубленных душ и 20 млн ищущих новое пристанище беженцев она стала настоящим апокалипсисом. Именно США поставили жирную точку, сбросив невообразимые в прошлом атомные бомбы на два японских города. И, когда в этом огне сгорели 100 тысяч человек, мы танцевали на улицах Нью-Йорка, радуясь победе, поскольку мы осознавали, что никто и ничто не может противостоять США. Мы были самой могущественной — и лучшей — страной во все времена!

Моя мать, как и многие французы, влюбилась в американские фильмы 1930-х годов. Звезды кино того времени — Джоан Кроуфорд, Кэтрин Хепберн, Норма Ширер, Грета Гарбо, Бетт Дейвис — стали ее ролевыми моделями. После того, как она прочла бестселлер писательницы Маргарет Митчелл с эпическим названием «Унесенные ветром» (Autant en Emporte le Vent[5]), она мечтала увидеть экранизацию 1939 года, которую обсуждали во всех уголках США. Фильм вышел на экраны в самый подходящий момент — пору грез предвоенных лет. Моя мать воображала себя Скарлетт О'Харой в исполнении Вивьен Ли — страстной и независимой женщиной, готовой пройти через преисподнюю, чтобы сохранить Тару — ее семейную плантацию. Она вместе со Скарлетт сначала была влюблена в жениха другой героини — нерешительного, но благородного аристократа-южанина Эшли. В дальнейшем она увлекается вместе со Скарлетт чужаком без какой-либо капли благородства Реттом Батлером, который обращался со Скарлетт как с тем, кем она в сущности являлась, — избалованным ребенком. Роль Ретта исполнил любимый мужчина моей матери — усатый ухмыляющийся Кларк Гейбл, мегазвезда пика американского кинематографа, до начала конца «золотой поры». Это время, когда Европу охватила война («Унесенные ветром» выйдет на экраны Франции только в 1950 г.). Великая творческая энергия и страшная разрушительная сила тесно переплетены и подпитывают друг друга во всем.

Моя мать по натуре была бунтаркой. В 18 лет она получила диплом бакалавра в лицее Сент-Мари-де-Нёйи[6]. Годы напряженной работы ее родителей позволили накопить денег на скромный пятиэтажный дом с 40 комнатами на улице Катр-Фиc (буквально «улица четырех сыновей») в парижском квартале Марэ — одном из старейших, пусть и не самом фешенебельном в то время районов столицы Франции. Здание называлось «Отель д'Анвер[7] — Все современные удобства». Под этим подразумевались ванна на каждом этаже, горячая вода по запросу, раковина и биде в каждой комнате. Семья сдавала в аренду на долгосрочной основе комнаты местным жителям среднего достатка и экспатриантам, покинувшим страны победнее, например, Польшу и Румынию. Моих бабушку и дедушку в семье звали «Мемé» и «Пепé». Они дали своей единственной дочке все лучшее, что было доступно им, больше, чем своему единственному сыну. У этой девушки была сила духа, она хотела подняться над своей социальной группой. Каким-то образом она смогла заполучить членство в эксклюзивном парижском спортивном клубе Racing Club de France[8] в Булонском лесу, членами которого являлись привилегированные представители светского общества.

Здесь Жаклин Годде каталась верхом и брала барьеры на лошадях, плавала, играла в теннис, каталась на коньках, ходила на свидания и в кино, сидела в кафе. Сложно понять, кто твоя мать на самом деле, когда ты знаешь ее лишь с определенного возраста. Но, судя по намекам, оставшимся на фото из старых альбомов, она была «кокеткой», так французы ласково называют девушек, которые пользуются вниманием сразу нескольких солидных мужчин — «завсегдатаев парижских Больших бульваров», как их окрестили французы. Мама иногда рассказывала мне о том потрясении, которое она пережила в 17 лет: готовясь к выходу в свет, она впервые накрасила губы помадой, и Пепé, в шоке от ее наглости, отвесил ей тяжелую пощечину, заставил ее стереть помаду и остаться дома. Во Франции тогда много шлепали и били подрастающее поколение, и это считалось приемлемым. Но моя мать не забыла этот момент унижения. Родом с горных кряжей департамента Савойя на юго-востоке Франции, она отличалась высоким ростом, статной фигурой и хорошим здоровьем. Она напоминала Ингрид Бергман: воплощенная красота с завораживающей улыбкой, которая в течение всей ее жизни привлекала к ней множество друзей. Может быть, иногда даже слишком, как казалось мне. Впрочем, это не относится к нашей истории.

Много лет спустя она запишет в альбоме, который оставила моим детям — своим внукам: «У меня была цель — выйти замуж. Родители воспитали во мне хорошую будущую жену. Готовка, вышивание, языки, ведение домашнего хозяйства и тому подобное. Все на старый манер. Я помогала моей матери, ухаживала за собаками, прибирала в своей комнате, разбирала одежду, проявляла уважение к старшим. Хорошие манеры, вежливость и доброта по отношению к простым людям, неизменная безыскусность и искренность, будь то при встрече с королем или в общении со слугой». После лицея мама поступила в кулинарную школу, которая позже приобрела большую славу, — Le Cordon Bleu. Она также ходила на курсы по «puériculture» — подобающему уходу за младенцами «comme il faut»: «как дóлжно». Приблизительно в этот период состоялась ее помолвка с красивым молодым человеком, чемпионом по теннису из Racing Club, парнем из хорошей семьи, занимавшейся торговлей биржевыми товарами. Это был еще один шаг на пути к лучшей жизни. Родители гордились ею.

Ее отцом был Жак Годде, крупный и предприимчивый человек ростом почти два метра. Он переехал в Париж, чтобы проходить стажировку в области кулинарии и гостиничного дела. К 1912 году он уже был в США и работал су-шефом[9] в роскошной гостинице «Уолдорф-Астория» в Нью-Йорке. Но он вернулся домой, чтобы дать отпор «грязным бошам»[10] в «Великой войне», которая начиналась как дешевая балканская оперетка в 1914 году и завершится только в 1918-м, когда половина целого поколения французов в возрасте от 18 до 35 лет были или убиты, или ранены в жесточайшей бойне. Пепé участвовал в войне начиная с битвы на Марне в 1914-м, прослужив в качестве повара в траншеях до самого 1918 года. Он рассказывал мне истории о войне. Наибольшее впечатление на меня, сидящего у него на коленях, производили его рассказы о газовых атаках. Он женился после войны на моей бабушке Адель Пеле-Колле. Она была родом из все того же департамента Савойя. С того момента они оставались неразлучны всю свою жизнь.

Следующее поколение немцев взяло реванш за Первую мировую войну, вступив в Париж в мае 1940 года. Моей матери тогда было почти 19 лет. В городе ввели жесткий комендантский час, который погасил любые проблески веселья и ночных развлечений. Все продукты, особенно мясо, выдавали строго по карточкам. Настоятельно рекомендовали исключить встречи с друзьями. Ожидание в очередях стало обыденностью. Наконец, возможно, самое худшее заключалось в запрете получения достоверных новостей извне. Немцы были вежливые, бесчувственные, проницательные и, что наиболее важно, методичные. Они пугали французов. Немцы регулярно навещали дом родителей мамы, чтобы проверить документы у их постояльцев с тем, чтобы выявить среди них «проблемных» людей: смешанной крови и еврейского происхождения. Родители постоянно наставляли маму: «Никогда не заговаривай с немцами, переходи на другую сторону улицы и проверяй, чтобы у тебя всегда при себе было удостоверение личности». Мама старалась не краситься, одевалась в безвкусную одежду и уродливую обувь на пробковой подошве. Это продолжалось целых четыре года. Она ненавидела немцев пуще любой заразы и намеревалась наверстать все, что было упущено за эти годы, как только наступит ее день. Она будет веселиться. Веселиться до упаду.

Военная обстановка начала меняться после потрясающей победы СССР в Сталинградской битве в 1943 году. Красная армия начала вытеснять немцев с территории России назад, в Восточную Европу, в то время как союзники застряли в Италии. Наконец, в июне 1944-го произошла высадка союзников в Нормандии, и к августу Париж был освобожден. Мир неожиданно закрутился вокруг новой оси. Все прошлые жесткие правила были отменены. Прибывшие с деньгами, нейлоновыми колготками, сигаретами смешливые американцы выглядели как боги в глазах бедных французов. Однако до окончания войны оставалось еще девять тяжелых месяцев. Под натиском союзнических войск с запада и под напором русских, которые ценой большой крови сокрушали военную машину Германии на востоке и затем квартал за кварталом брали Берлин, от нацистской империи к маю 1945 года остались одни руины.

Именно в этот месяц, в день, напоенный ароматами весны, мой отец, подполковник Луи Стоун, увидел мою мать, направляющуюся на велосипеде в Racing Club через город, в котором все еще не было автомобилей. Он поддался импульсу — на мой взгляд, это лучший образ действия — и последовал за ней на своем велосипеде. Где-то в районе Булонского леса он намеренно столкнулся с ней, извинялся и, изображая, что он потерялся, попросил сориентировать его. Мне очень хотелось бы быть там в этот момент, чтобы записать их первые слова друг другу. Романтичной 24-летней француженке было крайне тяжело отказать этому темноволосому, здоровому как бык, симпатичному молодому человеку, с щербинкой между зубами и нахальными манерами Гейбла в военной форме. В свою очередь, как мог он, служа у Дуайта Эйзенхауэра в парижской штаб-квартире Главного командования союзных сил, не воспользоваться своими преимуществами, чтобы поухаживать за местной девушкой, живущей по талонам? Он недурно изъяснялся по-французски и был решителен, настаивал на повторной встрече и умудрился заполучить ее адрес, хотя он и казался ей староватым в его 35 лет по сравнению с ее женихом, которому было чуть за двадцать.

К ее удивлению, на следующий день он наведался прямо к ней домой (телефоны тогда еще не были повсеместно распространены) и в стилистике Ретта Батлера представился застигнутой врасплох семье, отметая любые протесты с ее стороны с упоминанием помолвки. В дело пошли подарки, приобретенные в магазине для американских военных: он принес с собой окорок, кофе и шоколад и полностью очаровал этих французских «крестьян», на которых большое впечатление произвел тот факт, что он был офицером при «le général Eisenhower» — генерале Эйзенхауэре. Английский был легким для изучения языком, и языком, способствующим «покорению мира», как бахвалился Уинстон Черчилль, и она знала как раз достаточно слов на английском, чтобы с милым акцентом обсуждать основные темы, пусть и недостаточно, чтобы разделить интересы моего отца, в том числе обсудить сильно заботивший его вопрос о необходимости завершить войну, которая, на его взгляд, не закончилась в 1945 году.

За США оставалась самая сильная экономика мира, не затронутая бомбежками, и статус очевидного морального победителя. Русские оказались дискредитированы в силу их странного языка, предполагаемого грубого поведения в отношении «цивилизованных» немецких барышень и давнего недоверия к большевистской революции 1917 года. Мой отец работал на Уолл-стрит до того, как его назначили в финансовое подразделение G-5 Главного командования союзных сил. Его отправили из Франции в Германию. В 1943-м он питал симпатии к русским и сочувствовал им как отчаянно сражающимся аутсайдерам. Однако к 1945 году русские были уже нашими полноправными союзниками и вместе с нами оккупировали Германию, и мой отец вновь обратился к давнему противостоянию с коммунизмом. Он называл бедствующих русских «мухлюющими ублюдками», которые, весьма вероятно, наводнили всю Западную Европу поддельными долларами. Позже он рассказывал мне, что они украли наши клише для печати денег. Он начал верить в так и нереализовавшиеся амбиции генерала Джорджа Паттона продвинуться на восток, навстречу нашему «союзнику», и взять Москву, чтобы покончить с коммунизмом раз и навсегда. Многие, хотя далеко не все, разделяли такой образ мыслей, но понимали, что даже если это и произойдет, то приведет к огромным материальным потерям и человеческим жертвам. В мире очевидным образом намечался раскол, и мой отец, естественно, хотел остаться на правильной стороне пропасти между богатыми и нищими.

Также он поведал, что французы выглядели «необычными» в его глазах. У него были девушки в Нью-Йорке, Вашингтоне и Лондоне, однако «les Françaises» — «француженки», — знающие толк в моде и духах, с их акцентом и сметливостью, показались ему более склонными к материнству и ориентированными на семью. Однозначно, француженки были одеты лучше, чем английские девушки, которых он встречал в Лондоне: аскетизм последних либо оправдывался суровым военным временем, либо был отражением их готовности идти на жертвы ради войны. Француженки же всегда были настолько тщеславны, что умудрялись находить возможность быть желанными и «выглядеть хорошо» постоянно. Вернувшись в Париж из Германии и продолжив ухаживать за матерью, отец устремился мыслями в будущее. Он был настойчив и, по ее словам, прямо заявил ей: «Я хочу, чтобы ты была моей женой. Я искал тебя 35 лет. Я не хочу потерять тебя». За этими словами последовало завернутое в шелковую бумагу кольцо с 10-каратным бриллиантом грушевидной формы, которое он неожиданно извлек из кармана своей формы.

В мире моей матери благовоспитанная девушка католической веры, помолвленная с приятным молодым французом из хорошей семьи, не могла нарушить обет верности и неожиданно сбежать в неизвестную ей страну со столь же неизвестным ей американским солдатом. Позже, когда я познакомился с Клодом, несостоявшимся женихом матери, у меня не сложилось впечатление, что она любила его так же, как он любил ее. Отвергнув благородного Эшли, Скарлетт из нашей версии романа сделала выбор в пользу Ретта через шесть месяцев после окончания войны. В декабре 1945 года Жаклин Полина Сезарин Годде и Луи Стоун (полное имя — Абрахам Луи Сильверстайн) сделали, вероятно, самую большую ошибку в жизни, которой я и обязан своим существованием, и сочетались браком в здании парижской мэрии. Моя мать была одета в красное платье от модельера Жака Фата, пальто из красной шерсти на подкладке из тафты и красную шляпку с пером. На церемонии бракосочетания присутствовали члены ее семьи, американские офицеры и Клод, который пришел, как она написала в своих воспоминаниях, «в надежде, что я передумаю». Я уверен, что ее родители были обеспокоены, поскольку не знали, каким человеком был этот американец. Но они знали свою дочь достаточно, чтобы понимать, что, даже если они и будут против, она не посчитается с их мнением. К тому времени уровень английского моей матери заметно подтянулся, хотя свой очаровательный акцент, как отмечали члены ее семьи и я лично, она унесла с собой в могилу без каких-либо значимых изменений.

Мои родители провели свою первую совместную волшебную ночь в королевском номере гостиницы Ritz. Белыми цветами были украшены все портьеры, мебель и люстра. На белых шелковых простынях были вышиты их инициалы. Пользуясь привилегиями, доступными высокопоставленному американскому офицеру, они провели свой медовый месяц на юге Франции. Затем переехали в парижский отель San Régis, где меня, скорее всего, и зачали на отличном французском постельном белье, в перерывах между кофе и круассанами. И в январе 1946 года мои родители отправились в плавание к Новому Свету. Их сопровождали 17 мест багажа, со слов моей матери, и 20 тысяч американских солдат, возвращавшихся на военном корабле домой. Моей матери досталась главная роль как единственной женщине на борту, хотя она и замечала, что была «безбилетница». Звучит как эпизод из фильма, однако мой отец, который всегда был непреклонно честным в отношении «преувеличений» моей матери, подтвердил эту историю. Это была лютая зима — одна из самых неприятных на памяти опустошенной Европы. Невыносимому путешествию по северной части Атлантического океана сопутствовали бури. Молодую жену, еще не осознавшую факт своей беременности, рвало на протяжении примерно 12 дней. Я думаю, ее нежданный гость заметил, что его первые моменты жизни были отмечены резкими порывами и штормом.

В 1976 году, стоя у ограды в Бэттери-парк и представляя себе тысячи ликующих солдат, проплывающих на корабле мимо статуи Свободы, я так же живо мог представить свою мать в молодости, как она размышляла, с некоторым простодушием, не только о том, что уготовано для нее в будущем, но и о том, кем был человек, за которого она вышла замуж и ребенка которого вынашивала. Позже она рассказывала мне, что Америка показалась ей ошеломляющим и странным местом, что еврейская семья ее мужа встретила ее «прохладно» и отличалась от французских семейств, где все знали друг о друге практически все, хотя бы потому, что они были беднее и жили в более стесненных условиях, а кроме того, они по природе были открытыми и эмоциональными. Окружение моего отца хранило «тайны» и позволяло себе осуждать других, отмечала мама. Они выросли в интеллектуальной среде: среди их предков были умудренные раввины из Польши, отпрыски которых эмигрировали в Нью-Йорк в 1840-х. Родственники матери моего отца были из каких-то неведомых уголков Восточной Европы. Они «наносили визиты» в манхэттенский Ист-Сайд, чтобы поглазеть на эту француженку, Жаклин, но держались друг друга и предпочитали оставаться в своем Верхнем Вест-Сайде.

Вот в такой обстановке в вихре боли и крови я и появился на свет 15 сентября 1946 года. Роды, по рассказам, были настолько тяжелыми (потребовались щипцы), что маме уже больше не было суждено родить, да и я, как говорят, еле-еле выжил. Мама сфотографировалась со мной, когда мне было полгода: я широко улыбаюсь и гляжу в камеру, кажется, выкрикивая «баба» или что-то похожее. Уже позже она придумала мою реплику для этой сценки — «Je suis fort!» («Я силач!»). Мама часто говорила, что я, пусть и «походил на китайчонка», был радостным малышом. Мой отец — непрактикующий иудей, а она — сомнительная католичка, поэтому было как-то логично, что меня вырастили в традициях американской Епископальной церкви. Я посещал церковную школу по воскресеньям вплоть до 14 лет. Я жил в достатке, здоровье и любви.

Своего отца я начал узнавать гораздо более постепенно, в отличие от моей матери, поскольку отцы довольно часто не торопятся поверить свои секреты сыновьям. Для него война была самым упоительным временем. Шло время, и он с тоской приговаривал, что это были «лучшие годы его жизни», с которыми 40 лет мирной жизни после окончания Второй мировой войны никогда не могли сравниться. Мой отец родился в 1910 году и вырос в семье фабрикантов, которые разбогатели в 1920-х. Это была эпоха нелегальных питейных заведений, женщин, обретших независимость в годы Первой мировой войны, бейсболиста Бейба Рута, боксера Джека Демпси и впервые пересекшего на самолете Атлантический океан авиатора Чарльза Линдберга. Отец, его два брата и сестра решили сменить свою фамилию с Сильверстайн на Стоун. Несмотря на квоты, ограничивающие поступление евреев в вузы, они были приняты в Принстон, Гарвард, Йель (мой отец) и Уитон (его сестра). Мой отец был умным, проявлял склонность к математическим наукам, хорошо писал. Внешность темноволосого красавца, вне всяких сомнений, была ему в помощь.

Первым из трех крупных потрясений, пошатнувших папину жизнь, стал обвал биржи в октябре 1929 года. Его отец, Джошуа Сильверстайн, продал свою Star Skirt Company и вложил полученные деньги в акции. Понесенные убытки привели к тому, что его сбережения растаяли, и у него осталось в собственности только недорогое жилье для сдачи в аренду в Гарлеме. В 1931 году мой отец завершает обучение в Йельском университете и погружается в самую гущу Великой депрессии. Ему повезло найти работу контролера торгового зала в универмаге, где ему платили $25 в неделю. Он часто рассказывал мне, насколько был сломлен этим неожиданным поворотом судьбы. На следующий год ему посчастливилось найти работу аналитика в бэк-офисе на Уолл-стрит. К 1935–1936 годам он уже был лицензированным биржевым маклером. Когда началась Вторая мировая война, благодаря своим связям ему удалось получить назначение на должность в армейских финансовых органах сначала в Вашингтоне, а в 1943 году — в Лондоне. Он жил холостяцкой жизнью, без каких бы то ни было обязательств. Это подтверждается несколькими выразительными фотографиями с привлекательными девушками, но, очевидно, ни одна из них не произвела на него достаточно глубокого впечатления. Поскольку, по всей видимости, больше всех он любил и боготворил свою высокую и грациозную мать, которая родила пятерых детей (один из которых умер) и затем посвятила им всю свою жизнь.

Вторым потрясением его жизни стала ее неожиданная смерть от инфаркта. В 1941 году она только вступила в свой шестой десяток, ему же был 31 год. О силе пережитого им удара я могу судить только по тому, как он говорил о своей матери, точнее, по тому, что он никогда не упоминал никаких деталей о ней. Люди обычно критикуют своих родителей хотя бы за пережитые обиды, и тем более удивительно, что о Матильде («Тилли») Майклсон не прозвучало ни одного слова, ни одной истории, ничего человечного. Я полагаю, то чувство горя, которое он, скорее всего, испытывал, им же отвергалось как «жалость к себе». Его эмоции застыли на настолько глубоком уровне, что мы уже не могли к ним пробиться. Я уверен, что частичка его умерла вместе с нею; определенная холодность, которую ощущали мы с матерью, исходила из его сердца. По воспоминаниям моей матери, он никогда не плакал, ни разу по поводу чего бы то ни было. Казалось, будто бы он все держит под контролем. Образцовый отец, отдалившийся ото всех со священным образом своей матери. По этой причине я не думаю, что моя мама смогла бы разгадать человека, за которого она вышла замуж.

Мой отец выразил свою тоску по чему-то вечному и свое ощущение от бессмысленно мрачной судьбы в стихотворных строках 1932 года:

Удел красоты — будь то видение, звук иль мысль —

Не оставаться вечно неизменной.

Не задуши ее в объятьях и не смотри в упор ты на нее.

Ее судьбу определим мы сами.

Все так и есть.

Верх мудрости, похоже, их ученье.

А человек своей дорогою идет

И счастлив мимолетным озареньям красоты.

Я полагаю, что война спасла моего отца от удручающих мыслей, позволив ему — пусть только на некоторое время — скрыться от прошлого. Однако жизнь ему отравляли его финансовые страхи, порожденные Великой депрессией. После окончания Второй мировой войны республиканцы сыграли на выборах 1946 года на страхах [электората] и завоевали большинство в конгрессе США. Начиналась холодная война, и папа отказался от своего прошлого восприятия России в позитивном ключе и яростно спорил со своими многочисленными друзьями — евреями либерального толка. Те поддерживали позицию Франклина Рузвельта, предлагавшего установить послевоенный мир, обеспечиваемый ООН и «четырьмя полицейскими» (США, Россией, Великобританией и, при условии присоединения к остальным, Китаем). В отличие от них, мой отец страстно ополчился против Рузвельта и гневно рассуждал о подрыве наших общественных устоев «Новым курсом» на фоне так и неразрешенной проблемы безработицы, с которой удалось справиться только в ходе войны. Соответственно, мы должны были продолжать добавлять топлива в топку национальной военно-промышленной машины, которая и так усилилась за период 1941–1945 годов. Ко временам корейской войны 1950–1953 годов, эта его точка зрения воспринималась как нечто само собой разумеющееся, мы уже никогда более не вспоминали некогда его кумира и бывшего начальника Дуайта Эйзенхауэра, ставшего президентом США в 1953 году. Военные расходы необратимо росли и достигли гигантских размеров. США перешли от горячей к холодной войне, не дав себе хоть чуточку времени, чтобы поразмыслить над этим. Страхи времен Великой депрессии по поводу безработицы более не являлись проблемой. Любые протестные настроения пресекались на корню Джоном Эдгаром Гувером, Джозефом Маккарти, потребовавшим присяг лояльности Гарри Трумэном и националистически настроенными СМИ.

В последующие 20 лет, вплоть до окончания войны во Вьетнаме, даже когда мой отец зарабатывал большие деньги, он никогда по-настоящему не расслаблялся. Он отказывался обладать тем, что можно было арендовать: квартиру, таунхаус в Нью-Йорке, участок земли, картину и даже машину, если ее можно было взять напрокат. Он любил говорить, что «Я здесь проездом, мой мальчик» или «Гекльберри», как он называл меня в память о величайшем творении его любимого автора Марка Твена. Особенно ему нравились эпизоды с пьяным папашей Гека, возможно, из-за полной его безответственности. Любимый фотопортрет отца был сделан в молодости, когда он пропал на несколько дней и вернулся в образе неопрятного и небритого бродяги. Возможно, именно поэтому он не хотел чем-либо владеть. Это было отражение гордыни, которая предшествовала грехопадению. «Ибо мы ничего не принесли в мир; явно, что ничего не можем и вынести из него»[11] и т. д. и т. п. Эта философия затрагивала, конечно же, и меня, его единственного наследника. «Никто не выйдет отсюда живым» и «жизнь — это не миска с вишнями» — вот те мрачные афоризмы, которые я слышал, пока рос.

Чтобы не создать у вас превратное впечатление, должен признать, что моему отцу был присущ тонкий еврейский юмор и самоирония, и многие ценили его за это. Он рассказывал мне на ночь замечательные истории. Героем повествования был олицетворявший темную сторону его личности «Злой Саймон» — на мой взгляд, предшественник Лемони Сникета. Злой Саймон мог принимать бесчисленное множество форм и обличий, чтобы попытаться добраться до меня. Иногда он меня похищал. Злой Саймон пугал меня не меньше, чем русские. Отец всегда предельно четко указывал, что я не должен ни на что рассчитывать (вероятно, чтобы предостеречь меня от ожиданий, которые были у него самого до мирового экономического кризиса, начавшегося в 1929 году). Как и его отец, он был готов оплатить учебу сына в колледже, и на этом помощь заканчивалась. Являясь светским человеком и высмеивая замкнутых евреев-хасидов из Бруклина («Почему они не хотят вести себя как американцы?!»), он тем не менее был гораздо более привержен постулатам Ветхого Завета, чем был готов признаться в этом самому себе. Я полагаю, что отец столь часто демонстрировал мне нестабильность жизни с моих самых ранних лет (разумеется, периодически пугая меня русскими, которые проникают в нашу страну) частично по причине беспокоящей его перспективы, что я разделю экстравагантный, «показушный» французский менталитет моей матери.

Почему же он женился на своей полной противоположности? Как склонный к самоотрицанию осмотрительный еврей из общества, контролируемого белыми англосаксами, и по большей части рациональный человек, он должен был осознавать авантюрность брака с француженкой «крестьянского» происхождения. С другой стороны, возможно, он понимал, что брак с человеком вне его «племени» парадоксальным образом может дать новый импульс выдохшемуся генетическому фонду. Его жена не добавила их семье ни денег, ни благородной крови, ни образования, ни деловых связей. Она не была частью властных структур Нью-Йорка и Вашингтона, которые в конечном счете будут доминировать в мире и в которые он, выпускник Йельского университета с военным прошлым, мог бы пробиться, даже несмотря на свое еврейское происхождение. Мама же была изгоем, приятной незнакомкой для тех властных женщин, которые держали в своих руках ключи от всех дверей. Когда я спросил папу об их браке, он откровенно сказал, что женился на ней, «поскольку она могла стать хорошей матерью». Такой формулировкой он всегда пытался уйти от признания любви к моей матери. Под нажимом он мог бы сознаться, что «единственная женщина, которую я когда-либо любил, была мать» — его собственная.

Секс, а не деньги, сбили с пути моего отца. Секс в принципе был больной темой для поколения Второй мировой войны. Лицемерие современной жизни драматически обыгрывалось в актуальных пьесах Артура Миллера, Теннесси Уильямса, Уильяма Инджа и позже Эдварда Олби, а также в романах Джерома Дэвида Сэлинджера, Нормана Мейлера, Сола Беллоу, Филипа Рота, Джона Апдайка, Джеймса Джонса и других авторов. В мироздании Нью-Йорка второй половины 1960-х, как я понял с течением времени, разводы после долгих традиционных браков стали общепринятым и почти неизбежным вторым актом жизненной пьесы. Моя мать позже рассказывала мне, что она не обращала внимания на измены, однако к 1949 году, примерно тогда же, когда мыльный пузырь уверенности американцев в их монопольном обладании атомной бомбой лопнул благодаря усилиям Советов, баланс сил неожиданно резко изменился и в нашем доме, когда мой отец был застигнут с поличным. По ее уверениям, она сломала швабру об его спину, и они не на шутку подрались. В ход пошли экзальтированные и исступленные обвинения. За годы повторения истории со шваброй мама сакрализировала свой поступок до ранга протеста французской революционерки, разоблачающей предательство супругом ее и их брака. Если его бестактный обман так легко было вскрыть, значит, он был известен и посторонним, и ее унижение было публичным для них обоих. Жизнь не могла продолжаться как раньше. «Король умер…» Ее отвергли. Это был тяжелый удар, разбивший вдребезги ее американскую мечту. Обо всем этом я ничего не знал.

Как и многие в такой ситуации, она попыталась спасти положение рождением еще одного ребенка, которому были бы рады и мой отец, и я. Однако за вынашивание меня она расплатилась своим здоровьем. Однажды поздно ночью, когда мы гостили в доме в Ист-Хэмптоне, я услышал шум на первом этаже. Сквозь перила я наблюдал, как врачи увозят мою мать в больницу. Вслед за ней, как я помню, вынесли завернутый в одеяло окровавленный плод 5–6 месяцев. В последнем видении я не уверен, вся ситуация слишком напоминала фильм ужасов.

Мой отец продолжил свои похождения более осторожно, в то время как моя мать взяла на себя роль отважной героини. Скарлетт была отвергнута Реттом и извлекла максимум из этой ситуации. На лето она уезжала во Францию, иногда я составлял ей компанию, если меня не ждали в каком-то детском лагере с адаптированным индейским названием у страшно холодного озера где-нибудь в штате Мэн или северной части штата Нью-Йорк. Во Франции 1950-х годов мою мать принимали как кинозвезду. Она привозила с собой голубые джинсы, косметику и электронику, которые во Франции нельзя было купить. Мама оставляла меня у своих родителей в сельской местности к востоку от Парижа, а сама отправлялась гостить к своим друзьям побогаче в их загородные дома близ Парижа или уезжала на юг Франции, где получала свою дозу европейской чувственности и стиля, который с течением времени с учетом современных бытовых удобств из США превратился в новый международный стандарт элитарности.

Мои французские бабушка и дедушка были полной противоположностью моим маме и папе. Я несколько раз проводил у них лето. Мемé всегда казалась мне старой, грузной и душевной, как многие женщины, выросшие на рубеже веков. Она была приземленным человеком. Мемé часто прикладывала платок к ячменю на своем набрякшем, слезящемся веке, на мир она смотрела буквально вполглаза. Мемé постоянно о чем-то беспокоилась: о предстоящем ужине, запасах еды, денег и, если она не думала о своей дочери, сыне, или о ком-то из постояльцев, то беспокоилась о нас, своих внуках. «Quel souci!» — «Какая неприятность» — была ее вариантом «Ой вей![12] Что же теперь!» Еще одна — нараспев произносимая «Oh la la! Qu'est ce qu'on va faire!» — «Ой-е-ей! Что мы будем делать?». Она всегда приберегала для нас что-то особое, одну или две «p'tit bonbons» — конфетки, которые были скрыты где-то в глубине ее огромного платяного шкафа. Это также могла быть жестяная баночка со сластями, или дорогой шоколад, или иногда хрустящие бумажные франки с напечатанными на них портретами писателей и военных — большие и яркие послевоенные купюры, делавшие нас счастливыми, — с ними мы могли отправиться в кино или за комиксами.

Поскольку места в их тесном доме в Париже было мало, мне как любимчику — «l'Américain», «американцу» — позволяли спать в постели Мемé и Пепé. Мемé рассказывала мне сказки про «le Loup», волка, который обитал на крышах Парижа, и, когда все засыпали, спускался по дымоходам, чтобы без ведома родителей утащить шаловливого ребенка из кроватки. Во Франции с волками связано много мифов. Считается, что волчьими стаями кишели леса в Средние века, да и сейчас поговаривали, что видели волков в больших лесах. Я всегда страшно пугался и хватался за Мемé, как Красная Шапочка в известной французской сказке. Помните, что обнаружила девочка в доме своей бабушки? Я приглядывался к Мемé. В темноте было сложно что-либо разглядеть, но ее рот абсолютно точно не был длинной мохнатой пастью со страшными острыми зубами. Это была всего лишь Мемé, мягкая улыбка которой всегда обнадеживала меня. Она прижимала меня к своей теплой груди. Любить Мемé было проще, чем любить мою мать, хотя бы потому, что Мемé всегда была рядом со мной, а мама… была замечательной, но вспыльчивой и непоследовательной.

Пепé, как и многие французы, не задумываясь, шлепал непослушных детей, однако когда ему перевалило за шестьдесят, чаще всего просто ворчал, как старая собака, греющаяся у огня. Он был любящим человеком, который, как я уже отмечал выше, рассказывал мне истории о Великой войне. Они принимали природу жизни стоически — и, по моим наблюдениям, так вело себя большинство французов. Они вдосталь хлебнули войны. Я постепенно проникся симпатией к пожилым людям за их безразличие к течению времени, моде и идеям. Это ключевое преимущество, которое дает нам возраст. Пепé стал лучше как человек благодаря Мемé, которая оставалась верной ему до конца их дней. Вместе они не уступали по крепости камню. Я только позже по жизни понял фразу, которую услышал в детстве: мужчина может позволить себе сбиться с пути, однако женщина должна быть стойкой в своей преданности. При отсутствии морального центра — а для него достаточно по крайней мере одного человека с принципами — не будет прочной семьи, а без семьи каждый из нас страдает. Эти тяжелые истины мне преподали мои родители, которых я горячо любил.

Когда я был ребенком, казалось, что детей из состоятельных семей отсылали в школы, церкви, лагеря, усаживали есть за отдельные столики и в другое время, чем взрослых. Детей воспитывали так, чтобы они были всегда на виду, но чтобы их не было слышно. Моя мать с ее нервным нравом могла быть такой же жесткой со мной, как когда-то ее отец был с ней — что и сформировало, на мой взгляд, ее сильный и непокорный характер. Это было в традициях французов: «une bonne gifle» — хорошая оплеуха или шлепок по заднице открытой жесткой ладонью, наэлектризованной гневом, позволял быстро утихомирить непослушного ребенка. Могли выкрикиваться сильные, эмоциональные выражения, но они перезапускали нашу систему без мучительной вины с обеих сторон. За эти годы моя мать несколько раз в бешенстве гонялась за мной по квартире, иногда со стеком для верховой езды в руках, чтобы показать мне, кто здесь главный. Однако мой отец не мог поднять на меня руку, но он позволял себе сурово отчитывать меня каждый раз, когда обнаруживал «C»[13] в моем табеле успеваемости.

Многие годы спустя мама рассказала моему сыну историю о том, как я в 8 лет пришел к ней со слезами на глазах: «Ты меня больше не любишь!»

«Почему ты так думаешь, любимый?» — спросила она.

«Потому что ты меня больше не шлепаешь».

Она пояснила моему сыну: «Понимаешь ли, детям нравятся, когда им делают замечания и объясняют, что правильно и что неправильно. Помни об этом — тебе это пригодится с твоими собственными детьми». Поскольку я был очень сильно привязан к маме, я скучал по ней и любил ее все больше и больше и всегда дожидался ее возвращения. Большим везением было провести время с ней, когда она возвращалась с какой-нибудь вечеринки где-то в первом-втором часу ночи и заглядывала ко мне, чтобы поцеловать меня на сон грядущий. Источая всепроникающую соблазнительную смесь духов и винных паров, она прижимала меня к себе — чувственная сцена пожелания спокойной ночи, которая повторяется во многих старых европейских фильмах, но которую я сейчас редко где вижу. Портрет Мадонны с младенцем. Моя мать была естественной и непринужденной во всем, в том числе в вопросах половых различий. Она прохаживалась обнаженной в своей спальне, и в детстве я часто видел ее в душе или на унитазе. Стыдиться было нечего. В конце концов, Франция была лишена столь многого в военные годы: хорошее мыло было редкостью, душ воспринимался как американская роскошь, равно как и замечательные унитазы со смывными бачками. Повсеместная близость стала привычной.

Моя мать рано осознала, что женщины — обычные человеческие существа, а не богини с огромными сиськами — искаженный образ, который многие мужчины сначала создают в своем воображении, а потом сами же им пленяются. У нее к этому было гораздо более здоровое отношение, чем в англоязычных культурах с их подавленными эмоциями. Не скрою, ее «сексуальные» манеры, возможно, взрастили во мне тайное влечение к моей матери. Но привело ли оно к искажению моих ценностей? Может быть, я любил ее слишком сильно, но я предпочту такую судьбу тому холодку и налету отчетливой неприязни или недоверия, которое я замечаю в некоторых мужчинах. Она также никогда не была одной из тех мегер, которых мы видим в пьесах Теннесси Уильямса — пресекающей мужское начало, властной, громкой. Да, она была эгоистичной и склонной к позерству, иногда — страстной и суровой, но всегда любящей. «Я тебя наказываю, но я люблю тебя» звучит гуманно для меня. «Я тебя наказываю, потому что я тебя люблю» — нет.

Я уверен, что наша близость претила моему отцу, который, вероятно, никогда не видел свою мать обнаженной. Он не хотел лучше узнавать реальных женщин, предпочитая им свои фантазии — девушек в черных чулках, при этом он с удовольствием общался с женщинами в обществе. И, как я увидел позже, они определенно относились к нему благосклонно.

В первые пятнадцать лет своей жизни им удавалось уберечь меня от переживаний по поводу складывавшихся между ними отношений. По крайней мере в моем сознании мы трое были единым целым, за пределом которого — весь остальной мир. Родители любили меня и несомненно любили друг друга. К тому же, что делало нашу обстановку еще более благостной, — они оба были привлекательными и ответственными взрослыми людьми со средствами. В начальной школе я был так горд, когда мама, одетая по последней моде, находила время на визит: этот акцент, вопросы о моих учителях, очарованные возможностью поговорить с ней и одновременно чудовищно завидущие ее стилю остальные, ничем не примечательные мамы. Не имеет значения, был ли я во втором или в восьмом классе. Когда она появлялась, это не оставалось незаметным для остальных людей, ее замечали все. Жаклин Стоун было невозможно не заметить. В кино ее могла бы сыграть Жанна Моро, с которой их объединяла животная теплота. Да, она была там для меня, и в то же время — нет. Она была, скорее, выставлена напоказ. Уже позже я буду сравнивать наши отношения как «либо крупный, либо дальний планы, но редко средний план».

Однако я был бы несправедлив, если бы свел все к тому, что произошло в дальнейшем. В эти первые пятнадцать лет, помимо страшной операции в больнице, моя жизнь была благословенной. Я всем сердцем любил мою притягательную мать. Я доверял и уважал своего трудолюбивого и любящего отца, хотя иногда и побаивался его. У меня был неограниченный доступ к двум культурным традициям и двум языкам, на которых я мог и думать, и говорить. Я мог читать все, что хотел, и проводить сколь угодно времени у телевизора, который только начал входить в обиход. Моя мать часто тайком забирала меня из школы, чтобы сходить на двойные киносеансы — она их обожала; а затем прикрывала меня, снабжая меня записками с оправданием моего отсутствия. Меня одаривали как мороженым, так и игрушечными солдатиками. Если бы не непреложный оптимизм, взращенный матерью в моей душе, то я никогда не преодолел бы те препятствия, которые ждали меня в будущем. Этот оптимизм стал базовым принципом в противостоянии жизни.

Все было в порядке, даже когда они отправили меня в 14 лет учиться в школу-интернат, расположенную в отдаленном городке в Пенсильвании. Начался первый учебный год. Нам дозволяли возвращаться домой только на День благодарения, Рождество, весенние каникулы и, конечно же, длинные летние месяцы. Это была следующая ступень лестницы, которую мне предстояло преодолеть на пути к «правильным» кругам общества Восточного побережья. Моей первой школы — Тринити, расположенной на перекрестке 91-й улицы и Коламбус-авеню в Нью-Йорке, — было достаточно вплоть до 8-го класса, но она не подходила для получения среднего образования (хотя большая часть моих одноклассников продолжала учиться там до колледжа). Школа Хилл в Пенсильвании ничем не напоминала Тринити: 500 мальчишек, проходящих через разной степени тяжести болезни взросления, неожиданная атмосфера «серьезности», жесткая дисциплина и абсолютно ничего удобного, чувственного или французского. В этой школе установился американский образ мысли, направленный, скорее, на подготовку морских пехотинцев, если судить по учебной и спортивной программам, особенно в части борьбы и плавания. Девиз этого учебного заведения был «Что только истинно, что честно»[14]. В отличие от начальной школы, здесь жестоко карали любой обман, и значительная часть моего класса по той или иной причине была изгнана из Хилл в течение четырех лет моей учебы. Мы поднимались до 7 часов утра, мерзли зимой, проводили время в часовне и столовой, скудные трапезы, пять уроков каждый день до второй половины дня, обязательные занятия спортом, ранний ужин, 3–4 часа на домашнюю работу и отход ко сну в 10 часов вечера (10:30 для старших классов).

Все, чего я достиг в моей предыдущей школе, казалось недостаточным. Я был избалован Нью-Йорком, и если хотел поступить в Йельский университет, как мой отец, то я должен был быстро повзрослеть. Четыре года я прожил в тревоге, что недостаточно хорош. Хотя я чувствовал себя довольно несчастным по многим причинам, к середине второго года обучения все начало складываться. И тут в январе 1962 года я переживаю самое большое потрясение в моей жизни. Все началось с таинственного письма от директора школы, которое я обнаружил в моем почтовом ящике: «Мне звонил твой отец. Я хотел бы встретиться с тобой сегодня в 14:30». Он подписал письмо: «Эд Холл». Директор был выдающейся фигурой нашего мирка, пользовался уважением как сильный лидер со связями в Йеле, а также как воплощение мужественности благодаря работе тренером хоккейной команды. Я побаивался его, и у меня абсолютно не имелось желания встречаться с ним с глазу на глаз. У меня были хорошие оценки, в мой адрес почти не поступало нареканий. Однако что-то серьезное все же произошло. Почему отец позвонил? Что-то случилось с мамой? Несчастный случай? Неужели она умерла?

Тогда были сложности с междугородней связью. Я позвонил отцу на работу из одной из двух старых телефонных будок в вестибюле школы. Я понял, что Мэри, его верная секретарша, долгие годы проработавшая с моим отцом, была обеспокоена. Я всегда могу определить по телефону, когда что-то не так. Она сказала, что мой отец не может говорить со мной. Он «на важной встрече» и позвонит вечером «из своей гостиницы» — гостиницы! Как он оказался в гостинице? В моей голове сработала тревожная сигнализация. Мэри знала, что отец переговорил с директором моей школы, и спросила, встретился ли я с директором. С каждой минутой дела становились все хуже. У меня не было никакого желания видеться с Эдом Холлом. Я не хотел, чтобы он знал что-либо о моей личной жизни, особенно если в ней произошел некий сбой. Однако с моей матерью все было в порядке, иначе Мэри сказала бы мне, если бы с мамой что-то случилось. Это было нечто другое.

Я пропустил назначенную на 14:30 встречу. Официально я совершил «нарушение», не придя туда, куда мне сказали прийти. Я был как в тумане — вот и все. За час-два я добрался до моей крестной Сюзанны, тоже француженки, в Нью-Йорк. Она была знакома с моими родителями со времен войны и, по всей видимости, всегда была в хороших отношениях с ними обоими. Она не рассказала мне деталей, но сказала достаточно, чтобы подтвердилось мое беспокойство по поводу того, что произошло что-то серьезное. Они «разошлись». Что это могло значить — «они разошлись»? Это же не конец? Это на некоторое время? Она не могла сказать ничего больше, на самом деле ей нечего было больше сказать. Мой отец должен был объяснить мне все. Я спросил у Сюзанны, где моя мать. Я уже звонил домой, и никто не подошел к телефону. Сюзанна уверяла меня, что с мамой все хорошо, но она не знала, где именно она сейчас находится. Именно это «сейчас» меня добило. Да, что-то изменилось и, как я почувствовал, навсегда. Все меняется, как я понял со временем. И обычно, если честно, все меняется к худшему.

Наконец, я встретился с моим отцом вечером в той гостинице, где он остановился. Это был тот самый разговор, который, как я и предполагал, полностью изменил мою жизнь. Оглядываясь на прошлое, я теперь могу назвать этот период третьим и самым крупным кризисом его жизни: крах благополучия в 1929 году, смерть его матери в 1941 году и, наконец, этот разрыв в 1962-м. Он был печален, озадачен, ошеломлен, абсолютно не похож сам на себя. Частично, лишь частично держал он себя в руках. Он спросил, принял ли меня директор школы. Нет, ответил я. Пауза.

— Оливер, твоя мать и я разводимся. — Этого было достаточно. Все остальное я услышал по нарастающей, не помню, в какой последовательности.

— Она уже давно не была прежней.

— Она плачет каждое утро.

— Она влюблена в другого мужчину.

— Я так больше не могу.

— Я не знаю, где она сейчас, но я думаю, что она на некоторое время уедет во Францию. Она тебе позвонит, я в этом уверен. — Однако уверен он в этом не был.

— Кто… Кто этот мужчина?

— Знакомый парикмахер. Майлз Габел.

Это было абсолютно невообразимо! Майлз был «другом» моей матери. Я провел с ним часть прошлого лета. Папа арендовал современный дом в Вест-Хэмптоне с большой лужайкой, бассейном и теннисным кортом. Майлз ранее был парикмахером, однако благодаря помощи мамы он открыл собственную небольшую фотостудию. Я успел сблизиться с ним тем летом. Это был 35-летний мужчина с внешностью кинозвезды, темноволосый, рисковый, с зелеными глазами сиамского кота, простецким акцентом евреев из Куинса. Он любил жизнь, женщин, собак, свой автомобиль MG и свою обожаемую камеру. Он стал для меня почти как старший брат — звеном между моим поколением и поколением моих родителей. Поскольку мой отец проводил основную часть времени в городе тем летом, Майлз часто гостил у нас. Мама заговорщически просила меня не упоминать об этом, поскольку «он не нравится твоему отцу». Я принял это объяснение, поскольку маме часто нравились люди, которые не нравились папе. Это было такое захватывающее лето. Майлз раньше работал спасателем и стал тем отцом из плоти и крови, которого у меня никогда не было. Он учил меня, как быть мужчиной, показывал мне, как заниматься фитнесом и качаться, рассказывал, как вести себя с девушками. Так он трахал мою мать? Это никогда не приходило мне в голову. Они же друзья!

«Он нищеброд!» Отец повысил голос, его переполняли эмоции. У Майлза был взрывной характер, рассказывал отец, он был непредсказуем, он бил мою мать. В самом деле, я как-то заметил у нее на лице синяк. Мой отец продолжал свой рассказ. Мама давала Майлзу деньги — деньги папы. Он был «альфонсом». Их роман продолжался уже почти два года! Мама вела себя дико и каждое утро плакала, потому что она «влюблена в этого парня». Папа ничего не мог поделать с этим, от всего этого он чувствовал себя отвратительно. Он дал ей так много возможностей выкинуть его из ее жизни, однако она не могла это сделать. Похоже, он впервые осознал, что потерял любовь моей матери, и не мог поверить в это, не мог принять мысль, что это произошло из-за его невнимания. Теперь он утвердился в своем решении, и все, во что я верил в отношении собственной жизни — благополучие, привязанность и счастье в отношениях между людьми, — оказалось ложью. У отца больше не осталось любви к маме, я это знал уже из телефонных разговоров. Он принял окончательное решение. Он все еще хотел быть со мной, но не с ней. Он продолжал поддерживать эту «семью» исключительно ради меня — их единственного ребенка. Теперь, когда я достиг «сознательного возраста», я, предположительно, был достаточно взрослый, чтобы понимать все эти вещи. Возможно, они отправили меня в школу-интернат именно потому, что ощущали приближение развязки.

Он сказал, что таунхаус — наш дом — уже был сдан в субаренду знакомому — основателю крупной косметической компании. Все мои личные вещи — картинки, коллекционные бейсбольные карточки, комиксы прошлых лет, игрушечные солдатики — были уложены в коробки и вынесены из моей комнаты. Позже я узнал, что мою мать «выставили на улицу», а ее счета заблокировали.

Развод состоялся в последующие несколько месяцев, которые я оставался в школе. Опека надо мной была передана отцу как ответственной стороне, поскольку у моей матери не было средств на обеспечение. Она еще больше подставила себя согласием пройти психологическое обследование. Мой папа позже рассказал мне, что психиатр описал мою мать как «все еще дитя, живущее в мире фантазий и неспособное нести ответственность за ребенка».

Мама никогда не говорила об этом психиатре. Однако она позже рассказала мне о том, на что пошел мой отец, чтобы получить развод. Он нанял частного детектива, чтобы следить за ней в Лос-Анджелесе, куда сам отправил ее «прийти в себя». Он поселил ее в Beverly Hills Hotel. Детектив нанял фотографа, который запечатлел мою мать в гостиничном номере с Майлзом, который тайком сопровождал ее. Шантаж сработал, и мать согласилась на условия мирового соглашения, установленные отцом. Предвоенная фантазия моей матери о Скарлетт О'Хара стала реальностью, которой она не могла предвидеть. Ее дом — ее Тара — был в развалинах, а она осталась без средств к существованию. Однако она сможет встать на ноги, все у нее наладится! Но не сейчас.

При этом мне не давал покоя вопрос: почему ни тот, ни другая не могли сказать обо всем этом мне в лицо? Было странно услышать обо всем этом удаленно. Разве мой папа не мог взять денек-другой, чтобы повидать меня? Или просто привезти меня в город? Директор школы сказал ему, что это плохая идея, поскольку у учащихся загрузка, и что я могу начать отставать от всех. Или что-то в этом духе. Папа говорил, что волнуется за меня и что объяснит все в деталях во время трехнедельных весенних каникул. Он запланировал поездку для нас двоих во Флориду, где мы могли бы играть в теннис, вместе побыть «холостяками», поговорить и сблизиться. А моя мать должна была отступить на край моей жизни как маргинализированный, не до конца повзрослевший человек.

Но где же была моя мать? Она даже не позвонила. Она позже мне расскажет, что испытала шок. Ее мир рушился в одно мгновение. Она была «в смущении». Ей не хватало денег, и даже пришлось занять $1000 у близкого друга. Мама, если судить по фильмам Ланы Тернер или Джоан Кроуфорд, теперь жила будто заклейменная позором. Несколькими веками ранее ей нашили бы на одежду алую букву[15]. Бóльшая часть друзей моих родителей из респектабельного бизнес-сообщества отвернулись от нее. Она все больше замещала их своими собственными друзьями из изгоев общества: художников, представителей модной индустрии, «педиков», как бы сказали тогда, геев, как сказали бы сейчас, разведенных женщин, распутников, друзей из Европы, которые не судили бы ее по американским стандартам. В конечном счете она стала возвращаться во Францию и оставаться там на полгода, чтобы проводить время в их компании и, насколько я понимаю, чтобы избежать части тех налогов в США, которые в противном случае должен был бы оплачивать мой отец. Ее пребывание за пределами страны имело для него определенный смысл.

Но все это было ложью. Я узнал, что папа заводил романы на стороне с самого начала их совместной жизни. С моделями, женами нескольких их общих друзей, проститутками и даже нашей коренастой экономкой/няней из Швейцарии, которая работала у нас, когда мне было примерно 7 лет… Обо всем этом моя мать, с ее же слов, знала. С течением времени она мне рассказала истории обо всех этих «подругах», которые приходили к нам домой на ужин, для игры в канасту или бридж, проводили время в загородных домах, в которых мы жили. Что же касается «боевых подруг» еще с военных времен, мой отец, похоже, имел их всех! Он был сатиром. И при этом моя мать оставалась «либеральной», не бранила его. Она же была француженкой, а французы понимают, что такое «l'amour». Во всех мужчинах же есть подобная жажда, и было бы нелепо и даже «противоестественно» устраивать из этого публичный скандал. В дальнейшем, наблюдая за партнерами моей матери, я понял, что она по природе своей была экспрессивной и готовой к экспериментам в плотских делах, среди ее сексуальных приключений была и лесбийская любовь. Однако для моего отца, за исключением случаев секса втроем (две женщины, один мужчина), к которым он предлагал ей присоединиться, интимная близость с собственной женой утратила прелесть, как это обычно бывает у супругов, и он вернулся к своему излюбленному архетипу 1940-х годов — прохладной высокой манекенщицы с длинными ногами. Он не хотел, чтобы его секс был слишком реалистичным или житейским. Он предпочитал мысленные фантазии. Этим я, по всей видимости, хочу сказать, что для моей матери никогда не находилось полноценного места в сердце моего отца.

Это было время удостоенной нескольких «Оскаров» «Квартиры» Билли Уайлдера — кинокартины, обнажившей циничную реальность, которую американцы еще не были готовы признать. Со своей стороны этого уравнения, мама вместо того, чтобы, не привлекая излишнего внимания, завести интрижку с мужчиной или женщиной помоложе, как это делали некоторые из ее замужних подруг, по уши влюбилась и поддерживала этого молодого начинающего фотографа. Она была слишком искренней в своих эмоциях, чтобы скрывать их. В результате, когда ей был 41 год, жизнь начала быстро выходить из-под ее контроля и разваливаться.

Я все еще задаюсь вопросом, почему моя мама не нашла себе работу и не вложила в нее свои вкус и талант. Она с детства была амбициозной, всегда стремилась к самосовершенствованию. Крестьянская девчушка из Савойи превратилась в утонченную светскую даму, проживающую не где-нибудь, а на Манхэттене. Она работала с благотворительными организациями, великолепно готовила, была прекрасной устроительницей мероприятий и хозяйкой, которая сама отлично умела делать то, что перепоручала нанимаемым ею людям. Она была практичной, умела чинить вещи. На нее можно было положиться в деле обнаружения потерянного в кустах бейсбольного мячика. В начале 1950-х годов она стала посещать школу дизайна интерьеров, однако бросила ее после двух лет обучения. Как-то она заметила: «Мне жаль, что я не закончила начатое. У меня был дар». При этом она постоянно помогала друзьям обустраивать их дома, не требуя какой-либо компенсации. Она увлекалась модой и делилась с несколькими известными дизайнерами востребованными советами. Среди ее хороших друзей были художники, актеры и писатели. Она обладала прекрасным вкусом во всем — в искусстве, вечеринках, домах, готовке, дизайне. Единственным исключением, по всей видимости, были люди, которым она отдавала свою любовь.

Я верю, что она делала все возможное. В своем бабушкином альбоме для внуков она как-то записала, что всегда хотела «по-старомодному быть хорошей женой и заниматься домом». Я уверен, что она могла стать такой женщиной, если бы мой отец походил на ее отца — прямолинейного мужчину с чистым сердцем. Но он не был таким, он был испорченным. Истина заключалась в том, что наша Скарлетт пыталась выполнить свою часть договоренности, а наш Ретт, руководствуясь своими мотивами, в конечном счете подвел ее. Когда она предприняла попытку найти желаемое в компании мужчин помоложе и привлекательнее, дверь за ней закрылась.

Как бы то ни было, нашей семьи больше не существовало. У меня не было брата или сестры, с которыми я бы мог разделить удар. Неожиданно мы стали тремя разными людьми, находившимися в разных местах. Что значил я для своих родителей, если они даже не могли проявить достаточную заботу, чтобы повидать меня или забрать из школы? Тогда я решил обрести значимость для самого себя. Мне нужно было стать более жестким, самостоятельным, не предаваться ни горю, ни слабости, ни жалости к себе. Я также испытывал глубокий стыд. Мне казалось, что со мной что-то не так, ведь у большинства моих одноклассников были крепкие семьи. За пределами мира больших городов Восточного побережья разводы происходили крайне редко. Пережившие развод родителей ребята чаще всего воспринимались как «проблемные» учащиеся, которых зачастую исключали из школ. На следующий день [после печальных известий], к моему еще большему смущению, я получил нагоняй от директора школы Холла за то, что пропустил нашу встречу. В качестве утешения он посоветовал мне проявить «характер» и преодолеть эти невзгоды.

Тремя неделями позже меня ждало еще одно огромное потрясение во Флориде. Мой отец, переживая заново свой крах во время Великой депрессии, категорически заявил мне, что он «разорен» и «задолжал $100 тысяч» — большую сумму по меркам того времени. Он все свалил на маму, которая транжирила деньги, «изображая, что она богатая, прикидываясь постоянно тем, кем не являлась на самом деле». Он столько раз протестовал против этого, было столько разговоров, но это не помогло. Однако, с его слов, мне волноваться не следовало. Он намеревался продолжать работать и зарабатывать на жизнь, чтобы выплатить долги и оплатить мое обучение в колледже.

Мама позже в свою защиту отмечала: «Твой отец был маленьким человеком. Я заставляла его мыслить широко. Лу зарабатывал со мной больше денег, чем когда-либо. Я знакомила его с богатыми людьми; мы должны были развлекать их, чтобы показать, что они могут доверять твоему отцу». Но это была лишь часть правды. У папы были собственные клиенты, некоторые из них — достаточно обеспеченные. Мама начала воспринимать их брак как провальный эксперимент, который у отца не хватило храбрости закончить. «Если бы только Лу решился и покупал вещи, а не арендовал их, — с горечью сказала она, — он мог бы оказаться на другой стороне и высоко подняться в нью-йоркском обществе». Я же не уверен, что у него была предрасположенность к этому и что он обрадовался бы такой роли. Позже он подтвердит мысль моей матери: «Я маленький человек, сынок, я никогда не был большим человеком».

Это признание сильно тронуло меня, поскольку он к тому моменту уже закончил с эпохой противостояния и воспринимал все по-иному. Мама была права в чем-то. Он действительно в какой-то мере пребывал в состоянии ужаса. К тому же, как я мог доверять самому себе, если я полностью проигнорировал все сигналы, не заметил, что молодой парень трахал мою мать в соседней комнате, пока я спал? Меня поражает моя наивность в 15 лет. Мне потребовалось много времени, чтобы переварить в моем сознании все произошедшее, даже не знаю, удалось ли? У большинства детей развода возникает мысль, что наши жизни, наше существование как таковое — продукт моря лжи. Если бы мои родители по-настоящему узнали друг друга прежде, чем сочетаться браком, то они никогда бы не связали свои жизни, и меня бы вообще не существовало. Дети, подобные мне, оказываются порождением этой первой лжи, и, живя за фальшивым фасадом, страдают по поводу потери, ведь мы ощущаем, что ничто и никто не заслуживает больше нашего доверия. Взрослые люди становятся опасными в наших глазах. Реальность превращается в одиночество. Любовь либо больше не существует, либо не задерживается надолго. Получается, что прошедшие 15 лет моего пребывания на этой земле были «сфальсифицированным прошлым» — наваждением.

В ноябре 1963 года — это был мой последний год в Хилл — был убит президент Джон Кеннеди. Мы все ошарашенно смотрели в наши черно-белые телевизионные ящики, не понимая ничего, за исключением лишь самых поверхностных деталей. Разъяснения озвучивались нашими верховными руководителями. В равной мере мы не осознавали изменения, которые происходили во внешней политике США по мере нашего приближения к началу войны в Азии. После четырех долгих лет я ощущал себя как перегруженный работой клерк, который обязан постоянно что-то делать по чьей-то указке, а не из истинного любопытства к чему-то. Я больше напоминал робота, чем человека, с моими отличными оценками и буквами-нашивками за участие в изнурительном кроссе каждую осень и более приличествующем джентльмену теннисе каждую весну[16]. Поэтому новость о поступлении в Йельский университет — альма-матер моего отца — принесла мне скорее чувство облегчения, чем радость. Я отправился туда осенью 1964 года… Крайне тяжело объяснить, что приводит человека к полному отключению от всего. От меня ждали больших достижений, это было у меня в крови. Американская жизнь ориентирована на движение вверх. Единственный ответ на трудности, которому меня научили, звучал так: «Не сдаваться. Никогда. Никогда». Но я неожиданно как раз сдался. Я пережил «выгорание», даже не осознавая этого. Впрочем, ты никогда не ощутишь его сразу, а в те дни психологические аспекты стресса не брались в расчет. Мне не с кем было поговорить, я не доверял никому. Мой отец счел бы это упущением, которое можно исправить. А моя мать?.. Я очень нуждался в ней тогда, потому что мне не с кем было поделиться своими тревогами. Мне было страшно — как никогда прежде — и одиноко. Но к тому моменту я уже утвердился во мнении, что она лишь слабачка, которая предала нашу семью.

Я договорился с деканом Йельского университета о годе академического отпуска, который тогда был редким явлением. На доске объявлений я нашел информацию от радикальной антикоммунистической католической организации на Тайване о том, что их школа во Вьетнаме нуждается в преподавателях. От меня требовалось лишь добраться до школы, оплата была так себе, но на жизнь бы хватало. Отец был очень сильно расстроен, но принял мое решение уехать, полагая, что я вернусь в Йельский университет.

В июне 1965 года я приступил к обучению нескольких переполненных классов в англоязычной средней школе Шолона, густонаселенного китайского пригорода Сайгона[17]. Я никогда не видел такого количества людей в одном месте. Каждый сантиметр площади был занят кем-то, оспаривался и оценивался. Всё — лица, запахи, секс и мышление — кардинально отличалось от США. При этом военные США постепенно просачивались в город все большими группами по мере приближения войны. Все чаще происходили террористические акты, однако в целом жизнь была довольно приятной. По ночам я без какого-либо страха разъезжал по округе на своем скутере, добираясь до всевозможных необычных мест. Я отпустил бороду и постарался расстаться со своей прежней личностью.

После шести месяцев и двух школьных четвертей я уволился и отправился в одиночку путешествовать по Камбодже, Таиланду и Лаосу. Затем я вернулся в Сайгон и поступил на службу в торговый флот. Я преисполнился очарованием моря из литературы. В те времена брали на работу не состоящих в профсоюзах людей из иностранных портов, чтобы заменять ими членов экипажей, которые не вернулись из зон боевых действий, куда отправились в поисках более хорошо оплачиваемой работы, вслед за женщиной или за чем-то еще. Моя работа — «чистильщик» — предполагала самый низкоквалифицированный труд на борту, что означало работать в самой грязной части машинного отделения, продувать котлы два раза в день и вычищать всякую дрянь.

Я вернулся в США после тяжелого 37-дневного путешествия, которое затянулось из-за шторма, убившего во мне всякое желание выходить в море. Когда я оказался наконец-то на суше, в штате Орегон, то сразу же отправился со своими сбережениями в Мексику. Я заперся в гостиничном номере в Гвадалахаре и начал, к своему удивлению, дни и ночи напролет записывать свои новые впечатления. В действительности я доверял бумаге свои самые сокровенные чувства. Я нуждался в этом. Эмоции рвались наружу мощным потоком, подобно слезам, и превращались в прекрасные, длинные, роскошные, закрученные фразы, которые привлекали внимание к моей персоне — ко мне! Впервые в жизни я существовал не как продолжение кого-то другого, а как самостоятельный человек, пусть только на бумаге.

Это была восхитительная возможность высвободиться — я никогда не испытывал более сильных эмоций. Я редко покидал мою «келью» в той небольшой гостинице. С уставленного цветами балкончика открывался вид на церковь, переулок и вечно лающую собаку. Я провел следующие четыре недели, извергая из себя сыроватые 200 страниц полубиографического «крика в ночи» с точки зрения молодого человека. Я назвал получившийся опус «Ночным сном ребенка», и в моих глазах это было крупное дерзкое произведение, лихорадочное как сон. Вне всяких сомнений, местами претенциозное, однако оно отражало мое независимое существование.

Я прочитал массу книг, которые прошли мимо меня в юношестве, и в сентябре 1966 года я вернулся в Йельский университет. Однако душа у меня не лежала к учебе. Мой интерес к этой параллельной вселенной за пределами Нью-Хейвена только углубился. Я продолжал работать над своим романом с тем же рвением, что и в Мексике. Учебный процесс (по шесть занятий каждый день), похоже, проходил и без моего участия. Я же целыми днями просиживал в своей комнате и собирал вырванные из глубины сердца строки в более упорядоченную вторую черновую редакцию.

К началу зимней сессии меня вызвал декан, чтобы удостовериться, все ли со мной в порядке. В конце концов, не было никаких свидетельств моего присутствия на каких-либо занятиях. Декан показал мне документ. Я помню длинную колонку отметок «F» — или это были нули? Не помню. Я достиг еще одного переломного момента — пугающего выбора, который обязан был сделать. Я все еще с легкостью могу вспомнить тот мрачный осенний день, тиканье часов в кабинете декана, и крики молодых людей, игравших в отдалении в тач-футбол. Декан сказал, что либо я прямо сейчас берусь за ум и наверстываю упущенное, либо во второй и последний раз покидаю Йель, уже без возможности вернуться. Я себе представлял гнев моего отца как по поводу денег на обучение, потраченных впустую, так и моего явного нежелания стать выпускником Йельского университета и влиться в социальный мейнстрим.

Я никогда не забуду этот момент, когда покорно кивнул декану и смиренно сказал: «Я ухожу». Он удивился и спросил, уверен ли я в своем решении. Мне пришлось повторить сказанное. Я не мог попусту тратить слова, меня охватили апатия и подавленность. Я не знал, чем хочу заниматься, с той же очевидностью, с которой понимал, чего не хочу — превратиться в своего отца, несмотря на мою любовь к нему. Судьба никогда не дает нам четкий сигнал. Иногда мы просто отказываемся делать то, что больше не приносит нам удовольствия. Такие моменты нашей жизни сплошь окутаны тайной, и все же мы ясно осознаем, что с этих пор все изменится.

С неохотного согласия папы (но что мог он поделать?) я вернулся в Нью-Йорк. Я продолжил лихорадочно писать в спальне его апарт-отеля. В глубине души я надеялся, что издатель согласится опубликовать книгу и освободит меня от этого созданного мною же ада. Мне было всего лишь 20 лет, и я неустанно работал, напустив на себя виноватый вид, желая продемонстрировать отцу свою решимость. По прошествии трех мучительных месяцев в моей книге прибавилось 200 страниц. На улицах Среднего Манхэттена я с тоской наблюдал, как люди проворачивают дела, зарабатывают буквально на всем в эту новую эру процветания, которую я встречал, погруженный в свой отшельнический нарциссизм. Я ненавидел себя за это. Но в то же время искал нечто иное, что-то более важное. Но что именно?

Роман был передан через друга моего отца, насколько мне известно, двум потенциальным издателям. Первый сразу же дал отрицательный ответ, однако, и это было удивительно, многоуважаемый Роберт Готтлиб из Simon & Schuster рассматривал мой труд в течение нескольких недель. По крайней мере, так мне рассказывали. От его решения зависела вся моя дальнейшая жизнь. Если он скажет «да», я с удовольствием стал бы нью-йоркским романистом. Я бы остался.

Когда в конце концов он сказал вполне ожидаемое «нет», я воспринял это известие крайне тяжело, увидев в нем признак моей никчемности. Я переоценил свои силы. Как Икар, я подлетел слишком близко к солнцу, эгоистично кропая бесконечные строки о самом себе. Я был полон преувеличенного стыда и отвращения к самому себе. Я поставил крест на себе, предполагая, как наивный романтик, что мое сердце «разбилось», когда оно скорее просто «надломилось». Меня одолевали очень мрачные мысли. Те из вас, кто помнит себя в 19 или 20 лет, согласятся, что это опасный период, хотя взрослые в мое время не воспринимали юность как нечто серьезное. Я надеялся, что если у меня не хватит храбрости покончить с жизнью самостоятельно, то, возможно, Бог, веру в которого во мне воспитали, заберет мою душу как расплату за «грех» гордыни.

Именно поэтому я отправился обратно во Вьетнам в составе пехоты США — чтобы принять участие в войне моего поколения. Я «добровольно явился по призыву» в апреле 1967 года — вариант прохождения военной службы в качестве призывника в течение двух лет вместо трех, которые должны были отслужить солдаты в регулярной армии. Я не хотел особого отношения к себе и настоял на прохождении службы во Вьетнаме на самой низшей ступени для пехотинца — в качестве рядового. Я отказался от офицерской школы, учеба в которой отняла бы у меня несколько месяцев до исполнения моего желания. Я спешил попасть на фронт до окончания войны, наступление которого СМИ пророчили в скором времени. Я хотел быть как все: безымянным пехотинцем, пушечным мясом, одним из массы копающихся в грязи людей, о которых я читал у Джона Дон Пассоса. Мои мать и отец были искренне поражены, но не особенно обеспокоены. С учетом собственного жизненного опыта они считали, что события во Вьетнаме не стоит воспринимать как настоящую войну.

15 сентября 1967 года, накануне моего 21-го дня рождения, меня отправили во Вьетнам после шести месяцев базового и продвинутого этапов боевой подготовки пехотинцев в Форт Джексоне в штате Южная Каролина… Я возвращался в эту страну, чтобы найти ответы на мои вопросы. По иронии судьбы при пересечении линии перемены дат часы перескочили в будущее, на 16 сентября, и мой день рождения растворился в синеве Тихого океана.

Меня ожидало долгое путешествие, из которого я вернусь не скоро. Уезжая, никто из нас не размышляет о последствиях. Одиссей, покидая Итаку, думал о своем возвращении домой. Я же не был уверен вообще ни в чем…

На пустошах Нью-Джерси подходил к концу долгий утомительный день. По толпе прошла волна возбуждения. Температура упала ровно настолько, чтобы поддержать липкую сексуальную влажность. Первые залпы фейерверков взорвались над пирсами под продолжительные «охи» и «ахи» мам и пап, поверх которых раздавались громкие вопли их детей. БУМ! ПАФ! БАХ! БАХ! «O say, can you see!»[18] США в состоянии войны. Надирают всем задницы. Им 200 лет! Парусники «Tall Ships» теперь плыли в отблесках красных, зеленых, голубых, белых и фиолетовых огней, символизирующих величие прошлого. А в центре высилась культовая богиня Свободы со своим факелом.

Это было прекрасно. Люди с восхищением наблюдали за взрывающимися с легкими хлопками пиротехническими цветами, складывавшимися в формы всевозможных размеров и оттенков, словно спускающиеся с небес в экзальтированной эйфории пальцы создателя. Мне хотелось верить в то же, что и миллионам людей вокруг, но я не разделял их чувств. Я ощущал их трепет, но одновременно переживал глубочайший ужас, поскольку уже бывал здесь раньше. В такую же ночь я наблюдал самый впечатляющий салют из всех возможных — реальные военные действия. Продолжавшуюся от полуночи до рассвета битву, когда ни на секунду не стихали ни артиллерия, ни вертолеты, ни ливень трассирующих снарядов, ни разрывы бомб. И во вспышках тех взрывов я ясно мог разглядеть тела, столь окоченевшие, что они скорее напоминали скульптуры, созданные Микеланджело. Столько мощи, столько смерти в одном месте и в одно время. Такое не забывается.

2. Странное время

Большинство людей моего поколения помнят 1968 год. Для нас он начался по-настоящему шумно 1 января. Почти две недели мы патрулировали границу с Камбоджей, без особого успеха гоняясь за «апачами». Мы никогда не видели их более двух одновременно. Мы называли их «гуками» и, даже не видя в глаза, боялись и ненавидели их. Было очевидно, что они были рядом, поскольку мы постоянно находили запасы оружия и риса, карты и оперативные документы, но не их самих. Мы были заперты по периметру двух батальонов — нас было примерно 1000–1200 бойцов. Мы делали важное дело: находились в самом пекле, перекрывая коммуникации северовьетнамской армии, идущей из Лаоса через Камбоджу к столице — Сайгону, в 150 км к юго-востоку от нас. Фактически мы, сами не осознавая того, очутились прямо в перекрестье прицела противника.

Мы вырыли окопы на краю джунглей, оставив большую безлесную территорию в центре лагеря под вертолетную площадку и наш хорошо укрепленный батальонный командный пункт, от которого отходило множество проводов и антенн. Вокруг него были вырыты минометные окопы, защищенные мешками с песком. Что удивительно: нам были переданы бронетранспортеры и грозные танки M24, которые были укрыты среди деревьев, охватывая только половину периметра, в то время как пехота занимала оставшуюся половину. Я не разделял подобную стратегию, однако в армии лучше не стоит слишком задумываться о таких вещах, а то у тебя будут проблемы. Я не понимал, почему нельзя было разместить бронетранспортеры на 360° по всему периметру для полноценной поддержки наших пехотинцев? Но я же не учился в Вест-Пойнте[19]. Да и при такой конфигурации у нас была огромная огневая мощь, так что это было не так уж важно. Действовало какое-то временное перемирие в связи с Новым годом по нашему календарю. Накануне Нового года я и трое моих сослуживцев надрались прямо в окопе виски и пивом — редкая возможность в полевых условиях. Сегодня мы, все еще с похмелья, «несли службу» внутри периметра (в некотором смысле, у нас был отгул).

Ближе к концу дня при приглушенном свете наш ночной засадный отряд, состоящий примерно из 10–12 человек, отправился на патрулирование. Ничто не предвещало беды, поскольку все еще действовало перемирие. Наступление вечера всегда означало мирные дела: еду и отдых. Рутинные работы были большей частью закончены, окопы — вырыты, мешки — наполнены песком. Самое время перечитать письма от родных и друзей, которые нам доставили на праздники.

Все началось вскоре после того, как мы сели отужинать горячей пищей вместо обычного сухого пайка. Недвусмысленная пальба и грохот отдаленной стрельбы зазвучали с направления, куда двигался наш засадный отряд. Это было примерно в 400–500 метрах от нас. Мы сразу поняли, что что-то не так: кто-то стрелял, вероятно, не зная о перемирии. Стрельба продолжалась, и стало очевидно, что происходит что-то серьезное. Не было связи из-за радиопомех, и вскоре стрельба утихла. Тишина. Информация передавалась на командный пункт, но ответа мы редко удостаивались.

Прошло около 15 минут. На юге и востоке периметра было замечено движение в нашем направлении. «Танго-2[20], ответьте, — раздался по радио шепот неопознанного человека. — Мы засекли там движение». Снова ничего. Только таинственные статические разряды по рации. В конце концов, мы были посреди джунглей. А где же были «они»? Противник никогда не предпринимал лобовых атак, тем более ночью, у нас было слишком много огневой мощи по периметру. Это было не в его духе. И все же мы были обеспокоены, думая, что оказались в окружении. Человеческое сознание быстро выстраивает безумные сценарии. И тут — свист 155-миллиметровых снарядов, выпущенных с тридцати или более километров из наших гаубиц. Жужжащие вращающиеся снаряды пролетели прямо над нами и разорвались где-то неподалеку. Однако противника все еще не было видно. С различных точек периметра поступали сообщения об очередях из стрелкового оружия, однако было непонятно, кто стрелял — «они» или мы. Важная деталь.

Прямо по ту сторону периметра, примерно в 200 метрах от нас, раздалась заставившая всех вскочить лающая очередь пулемета 50-го калибра, установленного на бронетранспортере. Они увидели или услышали что-то? Опять стрельба, уже из другого сектора. По рации начали передавать слухи: «По периметру замечено движение! Два! Три… Вы там, на Виктор-Чарли, видите их между Браво и Чарли. Отбой…» Где? Пугающая мысль — они уже внутри наших оборонительных линий!

К нашей позиции двигалась человеческая фигура. Лица не было видно. Темный силуэт, передвигающийся осторожно. Слишком крупный, чтобы быть кем-то с их стороны. Или нет? Мужчина что-то выкрикнул… Свой взвод, имя, звание. Мы провели его к нам. Сержант. Он пытался говорить спокойно, но ему это плохо удавалось. «Если увидите, что кто-то приближается, пароль…» Я уже не помню, какой пароль он назвал. «Мы сейчас выпустим несколько „ульев“, не высовывайтесь», — что-то подобное сказал он перед тем, как уйти на следующую позицию. И добавил зловеще: «В роте „Чарли“ говорят, что они сошлись с ними врукопашную. Будьте начеку». Мы бросили взгляд в сторону роты «Чарли», которая была примерно в 300 метрах от нас — это большая дистанция в такой тьме. Сержант побежал. «Врукопашную» значило, что они были очень близко, достаточно близко, чтобы их можно было видеть: вспышки огня, гранаты, шанцевый инструмент. Лицом к лицу. Боже мой. Снаряды-«ульи» были разработаны для борьбы против атак «людскими волнами». При подрыве снаряда в полете выбрасывались тысячи стреловидных пулек, как из дробовика. Если «ульями» стреляли из танка, то они были по мощи сравнимы с фугасными авиабомбами, сбивавшими ударной волной человека с ног. Черт возьми, что происходит? Никто ничего не говорил.

Где-то в другой части периметра, в отдалении от нас, нарастала стрельба. Мучительно медленно прошел час (или, может быть, это было всего 45 минут?). Наконец, прибыл наш спаситель «Волшебный дракон Пафф» — плывущий над нашими головами огромный вертолет CH-47. Он открыл огонь из своих пулеметов 50-го калибра, выплевывая во все стороны красные трассирующие снаряды. Интенсивный сверлящий шум вертолета напоминал рык потустороннего древнего чудища.

Я силюсь собрать воедино картину событий в хронологическом порядке. Нам наконец-то приказали выдвигаться для усиления другой позиции. По команде мы собрались в отдельную группку и начали перемещаться вдоль внутреннего периметра. Большая часть небосвода озарялась всполохами, заменявшими яркий свет полной луны. Мы были видны как на ладони. Со всех сторон звучало все больше взрывов; практически невозможно было услышать что-то иное. Но в какой-то момент я все же услышал другой звук, поскольку он был просто оглушительно громким, а затем ощутил снаряд-«улей», выпускаемый шедшим за нами танком, возможно, примерно в 100 метрах от нас. Почему выстрелили? Это уже было неважно. Кто-то обосрался! Ударная волна накрыла и откинула нас на 10–20 метров, может быть, еще больше. Я отключился. Понятия не имею, как долго оставался без сознания или куда упал.

Через некоторое время — возможно, 5–10 минут, может быть, дольше, я уже никогда не узнаю — я очнулся, но все еще ощущал, будто нахожусь во сне. Возможно, я был контужен, но не понимал этого. Я еле встал на ноги. Никого из моей группы рядом не было. Я мог нормально передвигаться, крови я у себя не заметил и вроде ничего не сломал. Мне казалось, что со мной все в порядке. При этом только неделю назад я наблюдал за погрузкой парня из нашего взвода в санитарный вертолет. Он был ранен в живот и с облегчением покидал поле боя. На следующий день после его эвакуации нам стало известно, что он умер от «внутреннего кровотечения» — смерть, которую я себе не мог представить. А бедняга считал, что ему повезло.

Сжимая винтовку в руках, я бежал к месту, которое, мне казалось, уже видел при свете дня. Бренчание моей амуниции звоном отдавалось в ушах. Один за другим, в отдалении раздавалось все больше взрывов. Знал ли кто-нибудь, что происходит? Не уверен, что хоть кто-то был в курсе. Наконец я все-таки добежал до солдата из моей роты. Он что-то кричал, но я едва слышал его, вероятно, мои барабанные перепонки все еще отходили после встречи с «ульем».

Мне и еще двум-трем бойцам приказали отправляться в джунгли для усиления другого участка периметра. Там мы обнаружили еще одного солдата, сидящего в полном одиночестве в окопе. Он был без каски, страшно испуган, может быть, в состоянии шока. Указывая в неизвестном направлении, он крикнул: «Я видел их! Они там». Но где это «там»? Сколько сейчас времени? Кто-то сказал «2 часа» — середина ночи. Казалось, всего несколько минут назад еще было всего 10 часов вечера.

И тут мы услышали ужасный рев. Возможно, звуки приближающегося конца света? С освещенного ночного неба очень быстро, как прорезающая океан акула, снижался прямо над нашим периметром истребитель-бомбардировщик F-4. Столь близкое расстояние от земли вкупе с апокалиптическим звуковым рядом прочили скорую смерть всем нам. Это было сумасшествие: они собирались сбросить бомбы прямо на нас! Я запрыгнул в окоп к испуганному солдату и закопался как можно глубже в землю, которая тряслась и трепетала от падения где-то недалеко от нас 225-килограммовой бомбы. Боже милостивый! Кого-то разнесло на куски! Ничто не может быть более ужасающим, чем подобная бомба.

Единственное, что мне оставалось делать, — это оставаться живым. Больше всего мы боялись столкнуться с северовьетнамским бойцом, вооруженным ручным противотанковым гранатометом (РПГ), которого было достаточно, чтобы уничтожить наши бункеры с расстояния в 20–50 м. Я уже насмотрелся на тела, разорванные РПГ противника, и все мы страшились этого оружия, отчасти потому, что у нас не было сравнимого по эффективности переносного ракетного комплекса. Да и их АК-47 были гораздо лучше, чем наши игрушечные M16. Наша артиллерия теперь обстреливала джунгли фосфорными зажигательными снарядами, которые вспыхивали белым огнем, уничтожавшим деревья, кустарники и все, что попадалось на пути. Ужасный запах химикатов. По-прежнему никого. И вдруг все звуки стихли. Это было жутко.

Тишина сохранялась какое-то время, лишь периодически нарушаясь отдаленной стрельбой из винтовок и пулеметов, но их звук постепенно затихал. Сколько сейчас было времени? Около 4 часов утра? Как это было возможно? Только что было 2 часа. Мы провели следующий час в состоянии оцепенения посреди пропитанных влагой джунглей. Никого. Все обездвижены. С разных сторон начинают появляться пережившие потрясение солдаты. Некоторые тихо переговариваются между собой. Дневной свет медленно вступал в свои права, как будто ни в чем не уверенный. Произошло боевое столкновение. «Они» были здесь, в этом нет сомнений, однако я так и не увидел ни одного из «них».

Насколько я помню, затем мы начали продвигаться обратно к командному пункту нашего взвода в пределах периметра. Для эвакуации раненых были направлены вертолеты. Пострадавших оказалось гораздо больше, чем я предполагал: около 150 человек с ранениями различной степени тяжести. Это без учета погибших с нашей стороны: мне называли цифру где-то 25 человек, однако трупы я не видел. Хотя я, кажется, все еще не оправился от контузии, мне дали задание обойти периметр и похоронить «гуков», которые начали распространять ставший знакомым всем нам отвратительный запах.

При дневном свете мы увидели обугленные трупы, остатки напалма и серые стволы деревьев. Люди погибали со страшными гримасами и белыми масками химикатов на лицах. Их тела застыли в предсмертных позах: кто-то стоял, кто-то сидел. Это был апофеоз смерти. Некоторые из погибших были покрыты белым пеплом, другие обгорели дочерна. Выражения их лиц, если их было вообще возможно разглядеть, свидетельствовали о чудовищных муках и ужасе. Как человек может принять такую смерть? Прорываясь вперед, под смертоносным градом бомб и артиллерийских снарядов. Зачем? Испытывали ли они страх? Или разум уже покинул их к тому моменту? За что тебе достается такая смерть? Об этом было страшно даже думать, однако я не боялся, а испытывал волнение. Мне казалось, что я покинул наш мир и теперь нахожусь в месте, где специально для меня выставлен свет, позволяющий мне заглянуть в иную жизнь. Возможно, военные сочтут эту сцену адом, я же видел в ней нечто божественное. Человек может преисполниться Духа Святого, испытав и пережив эту великую разрушительную силу.

В последующие несколько часов я осознал масштабы случившегося. Большинство погибших были полностью экипированными и хорошо вооруженными солдатами северовьетнамской армии. Кто-то предположил, что это китайские военные, одетые в форму ВНА[21], но я не разделял это мнение. Погибшие выглядели как вьетнамцы. Те из трупов, которые оставались более-менее целыми, мы уносили на носилках, проходя 50–100 метров в поисках тел (или их частей). Нам пришлось доставить по воздуху бульдозер, чтобы выкопать огромные братские могилы. Я еще долго в этот день помогал закидывать разбухающие тела в эти глубокие ямы. Банданы поверх наших носов и ртов нисколько не помогали от трупной вони. Было примерно 400 погибших. Мы работали посменно, бригадами по 2–3 человека, забрасывая трупы в единую кучу, как рыбаки, вываливающие улов в трюм. Позже мы облили тела бензином, а бульдозер завалил их кучами грязной земли, окончательно похоронив память о погибших.

Ни один человек не должен видеть такого количества смертей. Я был слишком молод, чтобы осознать весь трагизм ситуации, а потому постарался стереть эти воспоминания из сознания. Как это ни парадоксально, но ту сцену я вспоминаю, как поразительно прекрасную ночь с фейерверками: я не увидел ни одного врага, в меня не стреляли, да и мне выстрелить не удалось ни разу. Это было подобно сновидению, после которого просыпаешься целым и невредимым. Я был благодарен за свое спасение, но одновременно оставался в оцепенении и растерянности от произошедшего. Мне вспоминались эпизоды из эпической поэмы Гомера о богах и богинях, спускающихся с Олимпа к залитым кровью полям брани у Трои, чтобы прийти на помощь своим любимцам, окутывая их туманом или плащом и унося в безопасное место.

Прошел почти год. В ноябре 1968 года я покинул Вьетнам. К тому времени я уже отслужил в трех различных боевых подразделениях 25-й пехотной дивизии в южном секторе и 1-й кавалерийской дивизии[22] в северном секторе страны. Меня дважды ранили и эвакуировали: в первый раз — после ночного нападения из засады, где я получил кусок шрапнели (а может быть, и пули), который прошел мою шею насквозь, почти разорвав мне яремную вену; во второй раз — после дневного нападения, где очередная шрапнель, на этот раз из подрывного заряда, установленного на дереве, попала мне в ноги и ягодицы. Отличившись в одной стычке, я был удостоен Бронзовой звезды за героизм. Подробнее я расскажу об этом в главе 3. Я участвовал примерно в 25-ти или более вертолетных десантах и был произведен в ранг специалиста 4-го класса. Даже приобретя боевой опыт, я старался избегать более ответственных должностей, например, связанных с командованием подразделением. Я продлил срок службы на передовой в 1-й кавалерийской дивизии на три месяца, чтобы меня уволили из армии на три месяца раньше изначально положенных двух лет. Это означало, что мне не нужно было потом еще полгода служить на территории США. Некоторые члены моего взвода полагали, что это бессмысленный риск, однако я ненавидел казарменные порядки, предпочитая им опасности и свободу джунглей. Кроме того, я подсел на мощную вьетнамскую травку, к которой пристрастился вместе с моими чернокожими товарищами по оружию, посвятившими меня в новый образ мышления и видения. К этому мы еще вернемся.

Меня наконец-то уволили со службы в Форт-Льюисе, штат Вашингтон. Я снова стал гражданским лицом. Я в самом деле полагал, что возвращение домой станет концом этой истории и началом чего-то нового. Что я буду делать дальше? Снова в университет? В армии я проходил обучение на отдельных заочных курсах. У нас также были разговоры — точнее, разглагольствования — с другом из штата Теннесси об учреждении совместной строительной компании. В первую очередь, однако, я хотел немного расслабиться.

Неожиданно оставшись наедине с собой в униформе цвета хаки, вещевым мешком и кучей денег, я сел на автобус компании Greyhound Lines и отправился на юг, где бесцельно гулял по Сан-Франциско. Я будто бы видел все это в первый раз. И неожиданно начал скучать по сослуживцам. Думаю, никто из нас не представлял свое возвращение домой. Я попробовал ЛСД в Санта-Крузе, доехал на автобусе до Лос-Анджелеса. После нескольких туманных дней под кайфом пересек границу и отправился в Тихуану, будучи в ужасе от страны, в которую только что вернулся. Я остался один и был лишен места, которое мог бы назвать домом. Я не позвонил ни отцу, ни матери, никому вообще. Меня вполне удовлетворяла перспектива скрыться ото всех. Никто не мог со мной связаться. Мне не хотелось думать ни о чем. Как и любой молодой солдат или матрос, все, что я хотел, — это повеселиться, выпить и подцепить мексиканку. Благодаря пакетику с 50 граммами отличной вьетнамской травки я не ощущал боли и чувствовал себя на вершине мира. Гребаные офицеры и сержанты больше никогда не станут указывать, что мне делать. Я свободен! И глуп. Однажды после полуночи на меня накатила депрессия от убогой обстановки Тихуаны, я собрал свои пожитки и побрел обратно к границе США. О чем я только думал? Крыша поехала? Да, точно. Мне было всего лишь 23 года.

На почти пустом пограничном переходе пожилой нервный таможенник попросил меня проследовать за ним. Ничего удивительного, выглядел я не лучшим образом, и его реакция была полностью объяснимой. Может быть, я перепил пива? Неужели я забыл про правила, которые действуют даже для гражданских? В течение часа я оказался прикован наручниками к стулу. Меня допрашивали два представителя ФБР, которые только что сняли показания у моих пособников по контрабандному ввозу наркотиков, схеме, которую я разрабатывал в Мексике. Конечно же, мне следовало оставить чертову травку в солдатском сундучке на территории США. Но, повторюсь, голову я редко включал в то время. У меня не было ни малейшего понятия, куда я направлюсь. Может быть, мои скитания привели бы меня на юг Мексики. Я не знал, что будет дальше.

А они как раз знали. Через день или два меня доставили в тюрьму округа Сан-Диего, рассчитанную примерно на 2 тысячи мест, но вмещавшую на момент моего прибытия примерно 4–5 тысяч человек, в основном суровых чернокожих и испаноговорящих парней, многие из которых были членами преступных группировок. Стиснутые в переполненных камерах, многие из них все еще ожидали суда после шести месяцев заключения. Без денег, без залога, без всего. По прошествии еще нескольких дней меня сковали цепью с еще восемью или девятью другими молодыми парнями. Пристыженные, мы шли в наших тюремных робах по центральным улицам Сан-Диего, не зная куда девать глаза и пытаясь избегать взглядов прохожих. Нас привели в суд, где мне было предъявлено обвинение за нарушение федерального таможенного законодательства в виде провоза контрабанды. Мне грозил тюремный срок от 5 до 20 лет.

Все происходящее очень напоминало мои первые дни во Вьетнаме, где нам также никто ничего не рассказывал. В курс дела меня ввели мои сокамерники. Дела рассматривали два судьи: с тем, который заседал по понедельникам, средам и пятницам, у меня был шанс отделаться тремя годами, а с учетом службы во Вьетнаме я мог быть даже освобожден под честное слово и не мотать срок вовсе; с тем, который был по вторникам/четвергам, меня ждало пять лет, что означало возможность выйти досрочно через три года. Это была малоприятная ситуация, которой не способствовало отсутствие назначенного мне судом адвоката. От него не было вестей уже 6–7 дней. Я еле-еле смог заполучить матрас в камеру для двух человек, где сидели пятеро. Унитазы работали так себе. Тюремщики обращались с нами прохладно. Мне даже не дали сделать тот единственный телефонный звонок, на который я имел право. Я передал своим тюремщикам записку с мольбой: «Ветеран Вьетнама. Только вернулся. Отсутствовал 15 месяцев. Моя семья не знает, что я вернулся. Прошу, позвольте мне сделать мой звонок». Я положил сложенную записку в прикрепленный к нашей камере ящик, который охранники проверяли в конце дня. Лица охранников менялись каждую смену, но ничего не происходило.

Тюрьма. Безликий опыт. Передо мной открылась «америка»[23] без заглавной буквы, о которой рассказывали в газетах нового андеграунда. Инаугурация Никсона еще не состоялась, так что война с наркотиками официально не началась, однако моим сокамерникам, каждый из которых мог побывать во Вьетнаме, было наплевать на это: «Да не моя это проблема, они, суки, здесь и так имеют меня!» Хоть я и белый, но мне были понятны их гнев и страх, потому что я испытывал то же самое. Смогу ли я когда-либо позвонить отсюда или так и просижу здесь все шесть месяцев? Я написал еще одну записку.

У меня уже выработался определенный распорядок дня: как помыться — сделать несколько растяжек из йоги в крошечном пространстве — не связывайся не с тем парнем — не используй по оплошности чужое мыло — не задавай кому-либо вопросы, которые потом могут обернуться против тебя — не рассказывай другим слишком много о себе — не ищи сочувствия, здесь все невиновны. И вообще, наркотики были клевой штукой. «Отморозки» же оставались за пределами стен этой тюрьмы. Они, восседая в Вашингтоне, убивали людей сотнями, выбивая из них все дерьмо, пока ничего от человека не оставалось, и теперь сажали за решетку любого, кто протестовал против этого, любого, кто мог начать бунт против них. Я покинул одну войну и оказался в гуще другой, безбашенной «гражданской войны» у себя дома — следствия боевых действий за рубежом. Как говорил Малькольм Икс по поводу убийства Кеннеди: «цыплята всегда возвращаются на свой насест»[24].

Наконец-то тюремщики разрешили мне позвонить. Я мог набрать лишь один номер по памяти — моего отца. Слава Богу, он ответил, ведь в противном случае следующей возможности позвонить нужно было бы ждать не один день. Его родной голос вызвал во мне прилив надежды. Оператор сообщил ему об оплачиваемом за счет вызываемого абонента звонке из Сан-Диего «от Уильяма Стоуна» (так я назвался). «Вы согласны оплатить звонок?» Мне вспомнилась любимая новелла отца у О. Генри: «Вождь краснокожих», в которой рассказывается о том, как парочка незадачливых мошенников похищает избалованного ребенка, которого никто и не думает выкупать. Заставит ли упрямство моего отца ответить «нет»? «Говорите», — ответил оператор, подключая меня.

«…Папа?»

«Сынок, черт побери, где ты был? Две недели назад мне сказали, что ты покинул Форт-Льюис».

От звука его голоса меня захлестнули радостные эмоции. Я испытал такое облегчение от осознания его присутствия. Это был его голос. Не было возможности извиниться за то, что я не позвонил раньше. Я мог бы начать говорить о наличии авиарейсов, о часовых поясах, о приказах командования. Вместо этого я просто сказал: «Папа, послушай: у меня проблемы».

Молчание. Он ждал, думая о самом худшем возможном варианте. Много лет спустя я попытаюсь воспроизвести этот момент в сцене из «Полуночного экспресса», где отец Билли Хэйса с Лонг-Айленда предается сантиментам на свидании с сыном в Турции, обещая, что нанятый им неряшливый адвокат-турок, не особо заинтересованный в успешном исходе дела, возьмет все хлопоты на себя теперь, когда папа здесь[25] (к сожалению, актер в фильме сильно переигрывал и пытался втиснуть слишком много в свое краткое пребывание в кадре).

Нужно было торопиться. Телефон в этой дыре мог отключиться в любой момент. И что делать тогда? Итак, я рассказал отцу, где я, почему здесь нахожусь и что может со мной произойти. Я объяснил, что было бы хорошо, если бы он смог связаться с государственным защитником[26], имя и номер которого я тщательным образом продиктовал ему, надеясь, что он сможет дозвониться до него (у меня это никак не получалось) и, возможно, адвокат вытащит меня отсюда под залог. Со слов моих сокамерников, чем дольше я оставался здесь, тем меньше были мои шансы выйти на волю.

Мой папа громко вздохнул, и я мог представить себе выражение его лица. Скорее всего, он не был особенно удивлен, всегда ожидая, что я могу плохо кончить. Итак, что же он мне ответил? Говорят, это наиболее часто используемое выражение в нашем языке, которое приходит в голову, как только осознаешь, что машина, несущаяся тебе навстречу, едет слишком быстро, и ты попал.

«Вот дерьмо!»

В конечном счете явился мой адвокат — веселый и доброжелательный парень, которому заплатили $1500 вперед и по результату должны были заплатить еще $6000. Он разобрался со всем в течение одного дня. Я должен был почти неделю оставаться в пределах Сан-Диего — в те времена фактически военном городке — и держаться подальше от наркотиков. Обвинения в отношении меня мистическим образом были «сняты в интересах правосудия». Вот она — сила денег. Мне очень повезло. По возвращении в Нью-Йорк в декабре я был как сжатая пружина, существо из джунглей, готовый ко всему. 24 часа в сутки я был на нервах, даже во время сна. Я очерствел, как никогда прежде. Я абсолютно не осознавал степень своего оцепенения, как будто бы только очнулся после операции под наркозом в больнице. Операции, которая затянулась на 15 месяцев. Что в реальности произошло во Вьетнаме? Я не знал никого из ветеранов в Нью-Йорке и ощущал себя как выброшенная на берег рыба, окатываемая волнами гражданских, которые мельтешили, придавая огромное значение деньгам, успеху, должностям. Они занимались всевозможной личной херней, в моих глазах все еще выглядевшей мелочным повседневным трепыханием по сравнению с актом выживания. Я не верил СМИ, которые начали рассуждать о ПТСР — «посттравматическом стрессовом расстройстве». Для меня это звучало как галиматья. Если бы такой синдром действительно существовал, то он наблюдался бы у миллионов гражданских лиц: как умалишенные они бегали из стороны в сторону, в напряге по любому поводу; они страдали, получается, так же, как и я. Но я не искал жалости и считал тупой отмазкой использовать свою службу во Вьетнаме для получения дополнительных пособий. Я ненавидел всех этих жалких нытиков и ворчунов, которых хватало и в армии.

Я был в растерянности и абсолютно не готов к чему-либо, будь то учеба в колледже или открытие строительной компании с моим другом-ветераном. На меня неожиданно накатывали приступы гнева, когда люди заговаривали о протестах против войны и Никсона, которого только-только избрали президентом и который намеревался продолжать войну в том же духе. Я читал их слова в газетах и видел выступления по телевидению, приходил в бешенство от бесперспективности протестов. С пеной у рта я кричал им: «Да заткнитесь же вы и угробьте в конце концов Никсона! Убейте этого сукиного сына. Достаньте пушки и обрушьтесь на всю дрянную шайку, разгромите их святилище. Все они свиньи!» Никто не понимал меня. Ярость возобладала над моим разумом. Я был неуравновешен, и окружающие сторонились меня, ощущая это. Я становился все более параноидальным и отдалялся ото всех. Я не хотел возвращаться в университет, да и Йельский университет, вне всяких сомнений, уже давно списал меня со счетов. Ну и пошли бы они! Еще на службе я подал заявку в Калифорнийский университет в Санта-Крузе просто потому, что их кампус с босоногими девушками, чистящими лошадей, выглядел мирно и красиво. Однако будучи отчисленным из вуза парнем из другого штата я, естественно, получил отказ — и хвала господу, ведь я мог бы превратиться в абсолютно другого человека, если бы меня приняли: возможно, я стал бы даже приятным калифорнийцем с загаром и машиной, оторванным от страстей своего времени, как и любой выпускник КУ.

С учетом моих выплат за участие в боевых действиях и дополнительно отслуженных 3 месяцев у меня были накоплены значительные средства. Я потратил лишь небольшую сумму на аренду дешевых квартир в нижней части Манхэттена. Среди них выделялась трущоба на 9-й Восточной улице между Авеню B и C, где в те дни располагались притоны наркоманов. Я перекрасил стены, а заодно и потолок, в тревожный красный цвет, символизирующий и кровь, и творческий заряд. Возможно, сказывалось влияние войны на меня. Из любопытства я купил несколько книг с киносценариями. У меня была настоятельная потребность, нервный рефлекс снова начать писать. Положа руку на сердце, это была единственная возможность выразить накипевшее. Музыка и рисование отпадали, поскольку ни в том ни в другом я не продемонстрировал в молодости особого таланта. Конечно же, в моей памяти все еще витало ощущение провала с той чертовой мучительной книжкой, которая стоила мне Йельского университета. Написание киносценария было чем-то новым и более притягательным, чем создание эгоцентричного романа.

Итак, я направил свои чувства в работу над киносценарием, который я озаглавил «Прорыв»[27]. Повествовал он о Вьетнаме, и его тональность идеально сочеталась с атмосферой моей странной квартиры. Сценарий никак не был связан с событиями, которые я пережил. Отображение реальности меня не интересовало, это была бы ненужная конкретика. Кому какое дело до тех историй о войне, которые и без того постоянно освещают по телевидению и в газетах? Нет, сценарий был отражением той реальной мифологизации, которая происходила в нашей культуре, он был о герое песен Джима Моррисона (само название я взял из «Break On Through»[28]). Это был парень, образ которого я узнавал в строках песен «Unknown Soldier» и «The End»[29] группы Doors: молодого человека, бунтующего против своих разведенных и отстраненных родителей, живущих в Большом Городе.

«Время действия: будущее. Белый Мир раскололся, многие молодые люди переселились в леса Востока, где они живут племенами. Реакционный Белый Мир, как и в прошлом, вторгается на Восток, чтобы уничтожить эти отверженные белые расы…»

Так начиналась первая сцена, в которой главный герой Энтони сжигает все свои пожитки и сбегает из колледжа. Он встречается со своим отцом, «либералом-интеллектуалом, который полностью оторван от мира людей действия»:

Отец: Я вырастил не сына, а пиромана.

Энтони (с болью): Что ты хочешь этим сказать?

Отец: Что ты болен.

Энтони: Я тебя разочаровываю?

Отец: Да.

Энтони (пожимая плечами): Мне жаль.

Отец: Энтони, я люблю тебя, ты мой сын.

Энтони: Это слова, папа, такие же слова, как и «пироман».

Энтони арестовывают и отправляют воевать на Восток, где американские захватчики, несмотря на свое технологическое превосходство, оказываются перебиты при помощи копий, камней, луков и стрел. Наш герой ранен и попадает в плен. Он переходит на сторону сил Сопротивления во главе с прекрасной и сексуальной богиней Наоми, с которой он занимается любовью в присутствии змей.

Наоми: Ты же не боишься змей, правда, красавчик?

Энтони: Больше нет.

Наоми: И меня не боишься, красавчик?

Энтони: Я видел тебя… ты снилась мне… Мечты.

Наоми: Снимай одежду, мечтатель… Красивые существа заслуживают свободы. Кто ты?

Энтони: Энтони.

Напыщенный текст, но тогда он казался мне пронзительным. Благодаря Наоми Энтони осознает реальность. Герой, выражающий дионисийское начало, погибает в следующем сражении в столкновении с превосходящими силами врага. Однако он не погибает в обычном смысле, смерть приводит его в некое подобие египетского потустороннего мира, где Энтони предстает перед судом звероподобных существ-гибридов. Затем герой возрождается и каким-то удивительным образом оказывается в калифорнийской тюрьме, переполненной черными, латиноамериканцами и инакомыслящими белыми. Ведомый стремлением к свободе, Энтони организует успешный побег из тюрьмы! В то время люди хотели быть свободны любой ценой. Джим Моррисон преступал все табу и переходил все границы дозволенного — вплоть до смерти в 1971 году. Боже, он же реально пел о том, как убьет отца и отымеет мать! Не было ничего святого, и все было возможно. Мы все ожидали момента, как в песне: «break on through to the other side!» — когда прорвемся на другую сторону.

Смогли ли мы прорваться? Критики, отслеживающие тенденции массовой культуры, обычно списывают 1960-е со счетов. Коллеги засмеют их, если они будут уделять слишком много внимания этому времени. Однако эти люди упускают самое главное. Это было время массового прорыва, который ощущается и по сей день. Неудивительно, что «Аватар» (2009 г.), сфокусированный на схожей теме почти мистического сдвига во взглядах на нашу цивилизацию, стал самым кассовым фильмом всех времен. Его сценарист и режиссер Джеймс Кэмерон[30], хотя и настаивает, что антагонисты главных героев не выступают как олицетворение Американской империи, подводит нас к очень важному моменту: сверхиндустриализированный и построенный на войнах мир возвращается в свое исходное первобытное состояние. Как и мой персонаж из «Прорыва», главный герой «Аватара», обычный парень, раздвигая рамки своего сознания, должен преодолевать в себе присущее Старому Свету желание эксплуатировать и уничтожить при необходимости население Нового Света.

Писалось в той дыре на Авеню B с трудом. Частенько случалось, что быстроногие воры, по большей части отчаявшиеся наркоманы, спускались с крыши по пожарной лестнице в мою квартиру, которую обкрадывали многократно несмотря на отсутствие в ней чего-либо ценного, даже радиоприемника. Однажды молоденький грабитель попытался обчистить меня у главного входа в здание. Я глядел на нож в его руке, будто заново переживая какое-то травмирующее происшествие в моей жизни, и молча, в ужасе отступил от него. Он не знал, что делать, но что-то было явно не так с парнем, которого он собирался обобрать. Еще один нью-йоркский псих? Он выругался и ушел с пустыми руками (в кино вы такое не увидите).

Я и в самом деле был охвачен странным и неясным чувством при виде нависшей надо мной угрозой смерти. Я переселился в небольшой многоквартирный дом без лифта на перекресте Мотт-стрит и Хаустон-стрит. Топили плохо, но той зимой это не имело значения, поскольку я свыкся с холодом. Если я оставлял окно открытым, у моего кухонного стола могло скопиться до 15 см снега. Я продолжал работать над «Прорывом» и одновременно начал писать еще один сценарий. «Мечты Доминики» должны были помочь мне воссоздать мир моей матери по аналогии с тем, как «Джульетта и духи» были посвящены супруге Феллини. Мое произведение открывалось прибытием героини в Нью-Йорк, рассказывало о том, как все в ее жизни пошло наперекосяк, и заканчивалось ее примирением с сыном.

Мне так не хватало моей матери в 15 лет, когда я учился в школе-интернате, и позже, когда я разделял «холостяцкую жизнь» моего отца. Мое сердце иссохло, как у юного героя романа «Над пропастью во ржи». Что стало с любовью, которой мне так не хватало? Я задним числом осознал, что моя мать выступала, по сути, спасательной веревкой моей жизни. Но сейчас… нас будто бы отделяла друг от друга завеса. Ей было около 50, к ней вернулся ее былой шарм. Подобно постаревшей Холли Голайтли из «Завтрака у Тиффани», она жила в уютной квартире на Ист-Сайде. Она почти год проработала над новой успешной линией косметики и парфюмерии ее друга-гея, но разъезды по всей стране для продажи духов покупателям в универмагах были не в ее стиле. Разрушивший ее жизнь человек, темноволосый и опасный Майлз, вспыхнул и сгорел где-то за кадром. Гнев и накал страстей, сопровождавшие развод, — всего этого было достаточно, чтобы погубить, вероятно, изначально невозможный любовный роман, основанный на страсти. Живя на алименты, мама окунулась в новый мир 1960-х с его людьми из мира моды, художниками и завсегдатаями тусовок. Ее жизнь была поделена между Парижем и Нью-Йорком. К ней недавно переехал молодой любовник, прекраснодушный итало-американец, выросший в Гарлеме. Он пытался стать художником (а позже дизайнером интерьеров) и нуждался в душевной силе и финансовой поддержке моей матери. У мамы позже появились другие любовники — неизменно моложе ее, темноволосые и чаще всего со средиземноморскими корнями. Но она оставалась его другом, по природе будучи любящей и заботливой.

Я советовал ей выйти замуж за одного из тех богатых холостяков-натуралов, из тех, что изредка появлялись на вечеринках, где она бывала. Но она отказывалась относиться к ним с тем уважением, которое она когда-то испытывала к моему отцу. Некоторые из этих холостяков пытались подступиться к ней, но либо они лишь унаследовали свои состояния и были безнадежными пьяницами, либо им банально недоставало сильного характера ее бывшего мужа. Какие бы обожатели ни окружали ее, несмотря на все свое уважение к Джеки Кеннеди, она никогда не могла бы последовать ее примеру и вновь выйти замуж исключительно ради денег. Не сказать, что моя мать испытывала неприязнь к деньгам, но ей была присуща гордость. Для нее было неприемлемым гоняться за деньгами, она также бы никогда не склонилась в мольбе о них. В те времена деньги просто «давали»: мужчины обеспечивали женщин, а женщины были обязаны оставаться «желанными». С возрастом у мамы становилось все меньше отдушин, и ее ночи на французский манер посвящались выбору нарядов, ужинам, вечеринкам, танцам и сексу, или же она просто проводила спокойный вечер дома со своим возлюбленным и телевизором.

А еще с телефоном. Вероятно, до трети отведенного ей времени на земле между пробуждением и отходом ко сну моя мать провела за телефонными разговорами, участливо отвечая на звонки оравы случайных знакомых, которых она близко и не знала. Она также безотлагательно помогала попавшим в неприятности друзьям, которые всегда обращались к неизменно доступной и отзывчивой Жаклин. Я никогда не слышал, чтобы она кому-либо отказывала. Многими годами позже, во время эпидемии СПИДа, она будет уделять бесчисленные часы и дни нуждающимся в помощи. Мне приходилось бороться за ее внимание, и временами я ощущал себя просто гостем в ее праздничной жизни. Но что это были за вечеринки! Я теперь лучше, чем в детстве, осознавал ее интеллектуальную ограниченность. Ее не особо интересовали история, искусство, литература — все то, над чем я ломал голову. Маму привлекали люди, дружба и реальная жизнь во всех ее проявлениях. Ее безгранично увлекало общение. Она была фейерверком, который зажигал искры в душах других людей, в том числе и в моей. Тем не менее трудно быть сыном такого человека, и она никогда не могла быть удовлетворена мной ни как сыном, ни как движущей силой ее жизни. Некоторые матери в своем желании быть центром притяжения для своих сыновей проявляют чрезмерную любовь и заботу на грани деструктивности. В жизни моей матери происходило слишком много всего, чтобы ограничивать себя подобной ролью. Я принял свой статус и ценил время, которое мы проводили вместе, позволяя себе, однако, слишком часто третировать ее за то, кем она была.

Ее элегантные друзья-геи, некоторым из которых были присущи декадентские черты, пожирали меня глазами и забалтывали на вечеринках, на которые она меня брала с собой. Они были не прочь поймать свой шанс, ведь ходили слухи, что я склоняюсь в своих привязанностях в их сторону. В самом деле, меня редко видели с девушками, а если и видели, то редко с одной и той же. Иногда я делил свою постель со встреченной на светской вечеринке женщиной из Европы или Южной Америки, близкой по возрасту к моей матери. Я был готов выйти далеко за рамки того, что считал допустимым, будучи застенчивым подростком. Эти женщины постарше были сведущи в вопросах любви и помогали мне оставаться в зоне комфорта. По крайней мере это то, что я помню из времен, когда не был под наркотиками. Обкуриться было моей лучшей защитой, освобождавшей меня от бремени ответственности. Я мог спрятаться за наркотическим опьянением.

Но в воздухе всегда витала мрачная тема: Вьетнам. Ее друзья спрашивали: «Какого черта тебя туда занесло?» Я не был готов отвечать на этот вопрос спокойно. «Серьезно, Вьетнам?» Разочарованный взгляд. «Чем они только занимаются на этой глупой войне!» Да, все в мире (по крайней мере в Нью-Йорке) понимали, что эта война была глупой. За исключением будто сошедших прямиком из фильма Стэнли Кубрика «Доктор Стрейнджлав» упертых генералов, которые ее, собственно, и вели. Здесь можно вспомнить и эпические «Тропы славы» Кубрика, где французские генералы времен Первой мировой войны посылают солдат на убой. Карнавал раскрашенных, аккуратно причесанных и вызывающе разодетых геев и подруг моей матери, улыбчивые и обкуренные лица которых выглядели как стилизованные маски вдохновленной Феллини и Кубриком вселенной, в которой я теперь жил. Многие годы спустя я попытаюсь передать это ощущение дезориентации в странном новом мире в фильме «The Doors».

Мой отец подумывал стать драматургом после окончания университета, следуя примеру Артура Миллера. Его пьесы так никогда и не были поставлены и лежали стопкой в ящике его рабочего стола. Кусочек его сердца хранился в том ящике. Он практически каждый день своей жизни проводил в работе на мрачной, ввергающей в депрессию Уолл-стрит, а потом — в стеклянных офисных небоскребах Среднего Манхэттена. Он зарабатывал ради выживания, предпочитая брать в аренду, нежели владеть чем-либо в нашем беспощадном обществе. Его писательский дар нашел свое применение в ценимом многими «Ежемесячном письме инвесторам» от Лу Стоуна, которое на пике популярности переводилось на дюжину с лишним языков. Обеспеченные клиенты хотели услышать его совет. Касаясь ситуации во Вьетнаме, он напишет в «Письме» от 1966 года:

Война всегда трагедия для тех, кто ее не переживет… Однако, если руководствоваться хладнокровными военными соображениями, война во Вьетнаме не так уж и плоха и даже, в некотором смысле, имеет определенные плюсы… [К]аждый раз, задействуя в бою корабли, самолеты и другие виды оружия, мы накапливаем военный опыт, а это позволит спасти жизни в будущем и приведет к разработке нового, улучшенного вооружения… [Ж]изни, которые мы теряем во Вьетнаме, не напрасная жертва. Это цена, которую мы должны заплатить, чтобы сдержать [распространение] коммунизма. Выжившие и закаленные в боях ветераны станут теми кадрами, которые нам, вполне возможно, потребуются в последующие годы… Мы там не для того, чтобы побеждать, там нечего выигрывать… [Е]сли бы не эта политика сопротивления и сдерживания, то хорошо организованные и дисциплинированные коммунисты-заговорщики проникли бы во все уголки мира, где ощущаются экономические проблемы или политический вакуум, иными словами, — в большую часть мира.

Во второй половине «Письма» он давал рекомендации по покупкам акций оборонных предприятий.

В мае 1967 года он напишет в своем «Письме»: «Философия личного протеста не может рассматриваться как замена полноценной внешней политике. Джоан Баэз и Боб Дилан не могут заменить Макджорджа Банди (советника по вопросам национальной безопасности при Линдоне Джонсоне). — И добавит: — Давайте не допустим хиппи в конгресс».

Конечно же, есть некоторая горькая ирония в том, что в его собственной гостиной в 1969 году находился длинноволосый сын, увешанный бусинами и амулетами, — бомба замедленного действия, которая изъяснялась на столь презираемом им говоре гетто: «Вау… Круто… Я въезжаю. Чего происходит? Че делаешь?» Ну и, разумеется, все это сопровождалось непременным «чувак» и соответствующей жестикуляцией. «Ты превратился в чернокожего!» — заявил он мне как-то. Естественно, меня раздражал его образ мысли. Я-то воевал, а мой отец никогда не был на настоящей войне. Он никогда не проявлял интерес по поводу подробностей боевых действий, а я не особо хотел делиться ими, поскольку это не было предметом моей особой гордости. Отец рассматривал войну во Вьетнаме как «полицейскую операцию»[31], как когда-то трактовала корейскую войну администрация Трумэна. В конечном счете, могут ли 34 тысячи американцев, погибших в Корее, и 58 тысяч — во Вьетнаме сравниться с 417 тысячами сгинувшими во Второй мировой войне. К тому же, никаких успехов в войне не наблюдалось. Вьетнам стал «бардаком», частью которого косвенным образом являлся и я. Я был на пути к тому, чтобы стать тем, чего он страшился всегда: «босяком». Мог ли отец вообще хоть немного понять меня? Он служил офицером в штаб-квартирах «Величайшего поколения». Со своей позиции он мог видеть только «общую картину» из карт и планов, где война имела смысл, если так вообще можно выразиться. В моем понимании, война — это погода, несчастные случаи, замешательство, человеческая природа, осечки оружия, боеприпасов и, несомненно, жестокость. А в реальном бою ничто никогда не работает так, как ты ожидаешь. Или, как удачно выразился Майк Тайсон: «План боя есть у каждого, пока он не пропустит первый удар».

Отец не мог понять, что в некотором смысле я сошел с ума. Из меня вышел хороший солдат, и можно было рассчитывать, что я не сольюсь в бою. Меня научили ненавидеть противника бесстрастно, как подобает профессионалу, готовому без колебания вступить в схватку с ним. Я был неплохо подготовлен. Когда обрушивались сильные муссонные дожди, я спокойно улыбался и «удобрял» мокрую землю вместе со всеми лесными обитателями. Чем влажнее, тем лучше. В мокрых ночных джунглях расползались и раздувались огромные уродливые насекомые наподобие слизняков. Пиявки присасывались к моим мокрым подмышкам или паху и набухали от крови. Им нравилось быть в тепле, а мне же нравилось поджигать их кончиком своей сигареты. Тогда мне было 22 года, я испражнялся жижей джунглей и мог жить в любой дыре, вырытой в земле. Я был ГОТОВ ко ВСЕМУ в этих чертовых джунглях, да и сейчас по жизни я постоянно нахожусь в состоянии полной боевой готовности, реагирую на все. В течение всего дня я на нервах, даже когда (если вообще) сплю. Вот что значит быть мужчиной, настоящим мужиком, из которого гвозди можно делать, а не каким-то дерьмовым киногероем! Без вопросов — были солдаты и получше меня, но я всегда оказывался в том месте, где дело было дрянь.

Поэтому я, как и многие ребята там, употреблял наркотики, когда была такая возможность. Мне нужно было расслабиться. Без наркотиков я бы сорвался и совершил бы какую-нибудь глупость, не выдержав постоянного давления. Я нуждался в том, чтобы на время покинуть джунгли; мне нужны были музыка, перекур, смех этих чокнутых черных солдат, танцующих, будто члены какого-то племени, и щелкающих пальцами под Смоки Робинсона, Сэма Кука, The Temptations, джаз, да и все, что имело ритм. Выглядело это несколько женоподобно, их голоса сбивались на фальцет, но они знали, как «не кипешиться». Я никогда до этого момента не общался с чернокожими, хотя в школу изредка попадали добропорядочные черные спортсмены, которым предоставлялись стипендии. Однако именно во Вьетнаме я погрузился с головой в новый мир, открывая для себя людей из самых бедных и необразованных слоев населения Юга или из таких городов, как Чикаго. Они абсолютно по-иному смотрели на мир. Некоторые из них представлялись мне отчужденными и держащими дистанцию, некоторые даже ненавидели «беложопых». Но в таких стесненных обстоятельствах они по большей части становились дружелюбнее, если ты открывался им, и делились со мной практически всем. С течением времени я осознал, что именно с такими людьми я хочу проводить свое время. Я понимал их недоверие и бунтарские настроения по отношению к «людям наверху», армии и «этой чертовой войне», которые, как и многое другое, закреплялись у них на генетическом уровне. Все началось с музыки, и «травка» была естественным следующим шагом.

Как бы безумно это ни прозвучало, эти «наркоши», как мы называли их, в противовес «обыкновенным пьяницам» или «алкашам», привили мне чувство настоящей любви, которая существует между людьми. Собственная человечность — вот главное, что любой солдат должен сохранить на войне. В ее отсутствие мы превращаемся в зверей, и на войне я повидал немало Чудовищ. Теперь я осознавал, что эти же Чудовища могут принимать более изощренную форму в гражданской жизни (впрочем, я обнаруживал их везде). Разум моего отца был частью Чудовища, восхваляющего военно-промышленный комплекс, развитию которого он поспособствовал.

Были времена, когда мне очень хотелось его прикончить. Я хотел погасить этот рассудок, который потворствовал войне, воспринимая ее как необходимость. Однажды мы проводили день на Лонг-Айленде, и я таки подкинул хорошую порцию «оранжевого солнечного света»[32] в лед, который он положил в свой скотч. Это наверняка бы его бомбануло. Это было на званом ужине, на который он пригласил меня, и среди еще 12 гостей никто не смог бы догадаться, что это сделал именно я. Однако удивительным образом после первоначальной неловкости от осознания того, что он под чем-то, отец неожиданно сообщил собравшимся за столом, что не имеет значения, кто из нас подсыпал ему наркотик, он на самом деле получал удовольствие от «кайфа». Он выпил за свою жизнь достаточно виски, и его крепкой психике, чтобы измениться, потребовалось бы больше одного приема наркотиков. Я же достаточно рано попробовал ЛСД, травку и галлюциногенные грибы. С течением времени у меня была возможность в принципе пересмотреть и поставить под вопрос всю свою жизнь — каждое психическое ощущение и представление. Для меня, бывшего под сильным влиянием отца, это стало значительным переворотом в сознании.

В действительности мой отец являлся одновременно и жертвой, и преступником. К 60 годам он, будучи вице-президентом компании Shearson Lehman Brothers, мучительно пытался «не уйти в минус» на фоне динамически меняющейся экономики. Он часто повторял, что развод в 1962 году, связанный с экстравагантными тратами моей матери, выбил почву у него из-под ног. Восемь лет спустя он все еще был должен те самые злосчастные $100 тысяч. Это походило на дурной сон. В наши дни $100 тысяч не кажутся неподъемной суммой, студенты получают кредиты такого размера, а долги предпринимателей исчисляются миллионами. Но мой отец был человеком времен Великой депрессии. После 1929 года покупка чего-либо сверх необходимого воспринималась им как заноза в его судьбе. Налоги и алименты, консервативные инвестиции его стареющих клиентов и сокращение разрешенных фондовой биржей комиссионных превращали все усилия моего несчастного отца в сизифов труд. Полностью истощив себя, как горемычные герои Чарльза Диккенса, он никак не продвинулся в погашении этого обидного долга в $100 тысяч. Только к 1983 году, по прошествии почти 14 лет и незадолго до своей смерти, отец смог сказать мне без какого-либо чувства удовлетворенности и, конечно же, без всякой радости: «Все выплачено». Он говорил как человек, вышедший из тюрьмы после 20 лет заключения: уже слишком стар, чтобы начать что-то новое.

Капитализм выжал из моего отца все соки и низверг его, когда он больше ничего не мог дать. Несмотря на миллионы долларов, которые он принес за 40 лет работы, он был опустошен и разбит капиталистической системой с ее войнами, стремлением ко все большим доходам для обеспечения аппетитов акционеров и эксплуатацией «нижестоящих» людей. Он наконец-то осознал бессмысленность холодной войны, которая требовала бесконечного наращивания вооружений, хотя на деле лишь небольшой части имеющийся у каждой стороны боевой мощи было бы достаточно. После 60 лет отец начал пересматривать свои воззрения. Как-то поздним вечером он совершенно неожиданно заявил: «Какой смысл в этой гонке, если ядерная подлодка русских может в любой момент подойти к нашим берегам?» В начале 1980-х президент Рейган вновь пытался сплотить страну вокруг идеи обострения холодной войны против «империи зла». Мой отец назвал того «болваном», который уничтожил его некогда любимую республиканскую партию.

В равной мере не понимал мой отец новую Уолл-стрит, которую захлестнула волна увлечения конгломератами. Новый работодатель моего отца, магнат Сэнфорд Вейл, был апологетом идеи объединения платежных систем, туристических, страховых компаний с брокерскими фирмами для образования все более и более крупных корпораций, что угрожало стабильному существованию любой фирмы и сохранению должностей. Старая Уолл-стрит, вне всяких сомнений, погибала, и мой отец вместе с ней переживал предсмертную агонию. Это была настоящая революция, гораздо более радикальная, чем навязывавшаяся Рузвельтом, которой он когда-то страшился. Его возмездие явилось ему в виде эксцессов капиталистической системы, которые, как он считал, можно было сдержать. Но это было невозможно, и структурные кризисы лишь углублялись, приведя, в конечном счете, к событиям 2008 года и последующих лет.

И все же я не думаю, что его сильнее всего расстраивал факт уничтожения его упорядоченного мира. Самым большим ударом было крушение брака с моей матерью. Несмотря на весь свой сарказм и периодические пренебрежительные заявления, мой папа на самом деле хотел иметь крепкую семью и потерпел в этом неудачу. Отношения с его женой, моей мамой, закончились крахом по его вине. Возможно, как он сам не раз замечал, он не был по своей природе хорошим семьянином. Некоторые мужчины не созданы для семейной жизни.

Впрочем, мог ли я направлять свой указующий перст на кого-либо? Что я сделал в своей жизни к тому моменту? Мое образование было сумбурным и не оправдало надежд. У меня был увлекательный жизненный опыт, однако мои навыки сводились к продувке котла на судне, владению оружием, вылазкам и ночевкам в джунглях, скручиванию косячков, попаданию в неприятности и в принципе больше ни к чему. К 30 годам — возраст, который я сам себе поставил как предельный для достижения успеха, — у меня все должно было быть схвачено, карьера должна была быть на взлете, и я должен был быть способен позаботиться о себе. Но больше я не был уверен в том, что все так хорошо сложится. Прошел уже год после моего возвращения из армии, а я продолжал чувствовать себя потерянным, захваченным вихрем эмоций, сырых сценариев, ЛСД, травки, «ангельской пыли», секса, похоти, нью-йоркских вечеринок, случайных женщин — как молодых, так и постарше. Я просто дрейфовал по жизни.

Для папы я был сыном-идиотом, от которого он многого не ждал. Но тем не менее он любил меня, поскольку женился на маме, полагаясь на свое предчувствие, что она вырастит ему сильных детей. В его понимании, он проиграл пари судьбе, впрочем, его природный еврейский пессимизм допускал такое поражение. По сравнению со мной старший сын брата отца, мой двоюродный брат Джимми, в свои 25 лет преподавал экономику в Гарварде, а потом стал самым молодым председателем Комиссии по торговле товарными фьючерсами при президенте Картере. В дальнейшем он создаст крупную страховую компанию в штате Массачусетс и станет мультимиллионером. На его фоне я выглядел несколько обескураживающе.

Именно дядя Генри спросил меня о моих планах. Не задумываясь, я сказал, что подумываю об актерской профессии. Это известие вызвало на его лице болезненную гримасу. В социальном водовороте Нью-Йорка крутится так много «актеров». Это был приемлемый образ жизни в городе повышенной претенциозности. Я начал заниматься в двух различных актерских школах в Нижнем Манхэттене. В одной из них обучали по строгой системе Станиславского, второй была HB Studio на Бэнк-стрит, где фокусировались на практических занятиях и преподавали такие интересные люди, как Ута Хаген, Билл Хикки, Аарон Франкель и другие. Но у меня были проблемы с актерским мастерством, которое предполагает глубокое и полноценное погружение в душу другого человека — того же я мог добиться с большим успехом в качестве писателя.

В некотором смысле актеры напоминали мне известного иллюзиониста Гарри Гудини, который раз за разом вступал в схватку со смертью и избегал гибели в самый последний момент. Играя другого человека, выходишь за пределы самого себя. Фрэнк Ланджелла, с которым я буду работать многие годы спустя, рассказывал, что Лоуренс Оливье на вопрос о своей мотивации в качестве актера рявкнул, немедленно покончив со всякой фигней: «Смотрите на меня. Смотрите на меня — вот вся моя чертова мотивация!» Иными словами, во всем этом есть что-то от детской игры. «Если вы смотрите на другого актера, то я проиграл». Неплохой ответ. Мне в принципе не нравилось полагаться на мое выражение лица или на мою внешность. Я хотел, чтобы у меня была моя же внешность, собственные идеи, чтобы я мог жить в своем теле, а не брать его напрокат у кого-то. У меня было собственное «я», но, в отличие от хорошего актера, я не мог его отыскать. Я не имел никакого понятия о том, кто я. Тайна уводила меня внутрь самого себя в поисках разгадки.

Возможно, разобравшись в себе, я смог бы помочь не только себе, но и другим людям увидеть то, что было неочевидно прежде. В качестве драматурга или режиссера я смог бы подводить актеров к осознанию вещей, к которым они самостоятельно не пришли бы. Писатель может стать лучшим другом актера, держа руку на его пульсе для реализации актерской мечты, заставляя его ощущать, что слова его роли отражают собственные чувства актера. Возможно, я был высокомерен, но, спотыкаясь, я продвигался к этой цели, ведомый слепой ревностной верой.

Мои актерские попытки были посредственными и слишком завязанными на мыслях. Я не мог освободиться от собственных оков, дать себе оторваться от земли, подобно птице, быть свободным! Мне как-то досталась напыщенная роль Томаса Бекета, за исполнение которой моя преподавательница русского происхождения неизменно ругала меня. Однажды я принял ЛСД, пришел в аудиторию и выжал максимум из роли этого архиепископа XII века. Моя учительница с жаром рукоплескала мне и сказала, что я наконец-то пришел к пониманию роли, похвалив меня перед классом. А я, будучи под ЛСД, абсолютно не понял, что именно я сделал. Я просто сделал это. Но мог бы я повторить это выступление? Как это сделать, я абсолютно не знал.

Изучать Чехова, искать вдохновение, опираясь на воспоминания о личных проблемах — казалось скучным и мелким занятием на той стадии моей жизни. Я хотел действовать. Мне нужны были активная жизнь, как у Джима Моррисона, женщины, секс. Сэм Пекинпа стал моим кумиром в США, а во Франции — раскованный Жан-Люк Годар, поскольку он понимал значение секса и насилия в кинематографе. В «Безумном Пьеро» (1965 г.) он сделал монтаж из 8–10 кадров: горящие спички, пистолет, пьяный американский офицер, французская цыпочка в шляпе на вьетнамский манер[33], тигр и еще что-то. Весь визуальный ряд сопровождается грохотом стрельбы американской артиллерии. Эффект был совершенно поразительным — вы совершали метафорическое путешествие во Вьетнам. Годар сделал для современного кинематографа то же самое, что Сергей Эйзенштейн сделал для немого кино. В свою очередь, Луис Бунюэль в том же духе вывернул наизнанку сцену обычного званого ужина, как в «Скромном обаянии буржуазии» (1972 г.), чтобы одновременно в качестве участника и наблюдателя показать с психоделической ясностью безумство и иррациональность такого образа жизни, который, как бы мы ни пытались, вмешивается в наши планы. Чтобы вы окончательно поняли смысл эпизода, Бунюэль еще поднимает занавес, за которым обнаруживается смеющаяся над званым ужином аудитория. Я писал сценарии подобного толка. Я не принимал реализм и здравомыслие Чехова, Артура Миллера, Теннесси Уильямса и Эдварда Олби (хотя последнего я ценил и даже писал по нему доклад в школе-интернате). Я не хотел их реалистичности. Я только что вернулся из Вьетнама, где все протекало невероятно интенсивно, настолько отличалось от обыденных человеческих отношений, что гражданская жизнь казалась мне каким-то мелким фарсом. Люди бегали из стороны в сторону, беспокоясь о своих карьерах, деньгах, любовных делах. Да какая разница! Я был настоящим анархистом на том этапе жизни.

Хотя я знакомился со множеством женщин моего возраста и спал с некоторыми из них, я был им чужд, а некоторые из них в моих глазах выглядели психопатками, абсолютно безбашенными и невротичными, поэтому я предпочитал женщин постарше. К примеру, сидишь ты наедине с девушкой, вы оба подаете друг другу правильные сигналы. Вы особо друг друга не знаете, но ты должен взять инициативу в свои руки, поскольку ты парень. Ты обнимаешь и целуешь ее, и вдруг — «щелк», приехали, просто потому, что «хочу ли я на самом деле быть с этим парнем?» Многие женщины проецируют это чувство сомнения, и постепенно ты начинаешь ощущать его и чувствовать себя чертовски виноватым, типа «Вау, я что ли слишком напорист? Не боится ли она, что я попытаюсь ее изнасиловать?»

Прежде чем ты успеешь подумать что-то еще, дальше — больше: «Кто этот парень? Мне некомфортно».

И далее в том же духе. Всех охватывает паранойя, и даже если девушка больше под кайфом, чем ты, с криками «Уйди! Оставь меня в покое!» она выбегает на улицу мегаполиса, где может и погибнуть. Один раз девушка прокричала мне: «Нет, нет, нет! Я не хочу жить! Не хочу жить!» Безумные, экзальтированные фразы или, как пел Джим Моррисон, «причудливые сцены на золотом прииске». Да, в Нью-Йорке вас ждет знакомство со странными людьми.

People are strange when you're a stranger.

Люди чужие, когда их не знаешь.

Faces look ugly when you're alone.

Лица пугают, когда ты один.[34]

Бывший одноклассник предположил, что я могу поучиться в киношколе и получить диплом колледжа. Диплом за что — «за походы в кино»? Это звучало нелепо, поскольку у меня, как и у большинства американцев, никогда не было проблем с тем, чтобы сходить в кинотеатр. Итак, по прошествии почти года с момента моего возвращения, осенью 1969 года, я поступил в Школу искусств при Нью-Йоркском университете — без какой-либо определенной цели, а просто потому что в этом что-то было. К тому же, около 80 % стоимости обучения оплачивалось по GI Bill[35]. Я смотрел множество фильмов и прошел курс продакшна, в рамках которого каждый из учащихся поработал режиссером-сценаристом, оператором-постановщиком, монтажером и актером, снимаясь на 16-миллиметровую кинопленку в черно-белых короткометражках продолжительностью от одной до пяти минут. Наши преподаватели были увлеченными и серьезными людьми: Хейг Манукян — их лидер, мудрый и человечный 53-летний интеллектуал, выросший на улицах Нью-Йорка, всегда носивший маленькую шляпу порк-пай[36]; руководитель программы Дэвид Оппенгейм — величественно выглядящий служитель муз; Чарли Милн — эксцентричный искатель дзен, соблюдавший день безмолвия раз в неделю, — заведовал отделом ценного оборудования, следя за тем, чтобы у всех нас был равный доступ к нему. И Мартин Скорсезе[37], звездный выпускник Нью-Йоркского университета, которому тогда еще не было тридцати. Он уже снял несколько известных короткометражных фильмов и в тот момент переживал творческие муки на различных этапах создания малобюджетного полнометражного фильма «Кто стучится в мою дверь?» Вскоре он снимет «Злые улицы», которые станут его входным билетом в Голливуд. Марти тогда выделялся достигавшими плеч жирными волосами и очень быстрым, пронзительным и нервозным нью-йоркским говором. На утренние занятия он обычно приходил совсем никакой, поскольку он иногда всю ночь напролет смотрел старые фильмы, которые крутили по телевидению. В те дни, когда еще не было видеокассет, в Нью-Йорке имелось лишь ограниченное число репертуарных кинотеатров. Я никогда не забуду его спонтанную лекцию по поводу величия экспрессионистского безумия Джозефа фон Штернберга в «Распутной императрице»[38] (1934 г.) с Марлен Дитрих. Марти боготворил кинематограф столь же ревностно, как любил Бога молодой герой «Дневника сельского священника» Робера Брессона (1951 г.). На занятиях Марти было весело, они проходили под безостановочный пулеметный диалог с классом при полном отсутствии условностей. В то же время он понимал, за какой приз для посвященных мы все боремся и что лишь некоторые из его студентов добьются успеха. Я точно помню, что осознавал это, возможно, потому, что я был старше большей части моих сокурсников.

В Нью-Йоркском университете ощущалось инстинктивное недоверие к людям, которые ранее служили в армии и бывали «там». Я редко сам признавался в том, что я служил. Однако некоторые люди все-таки догадывались. Нам были не рады здесь. Это висело в воздухе. Даже по их взглядам я понимал, что мы порознь. Убивал ли я во Вьетнаме? У меня был неясный страх перед этим вопросом. Большинство студентов оказались левого толка: радикалы, марксисты, анархисты. А некоторые просто хотели заработать денег в рекламном бизнесе или где-то еще. Это был Нью-Йорк, и их реакции по большей части оправдывались тем, что позже назовут политической корректностью, а их подозрения в отношении меня не учитывали того, через что я прошел во Вьетнаме.

Найва Саркис была изумительной ливанкой с оливковой кожей и безупречным, немного высокомерным британским акцентом. Хотя она была воспитана в христианских традициях, ее лику было впору украшать финикийскую вазу IV века до нашей эры, поэтому я игнорировал ее акцент. Я познакомился с ней на вечеринке в Верхнем Манхэттене, на которую меня пригласила мать. В рваных джинсах, я был под кайфом, заносчив и изображал безразличие. Я ее заинтриговал, поскольку сильно отличался от цивилизованной массы, к которой она привыкла. Что принципиально, она примет меня таким, каким я был: зверем из джунглей, опасным для себя самого, а потенциально — и для нее. Все, что я хотел заполучить, — ее теплое смуглое средиземноморское тело. Это море было и в моей крови: через связь с Францией и через Одиссея. Когда мы в первый раз занялись любовью, весь этот претенциозный нью-йоркский лоск испарился вмиг. Срывая одежду, мы вцепились друг в друга, как две сорвавшиеся с цепи собаки. Ей было 28, а мне 23. Она была здравомыслящей женщиной, нашедшей свое место в мире. Она работала главным помощником представителя Марокко в ООН, имела приличную зарплату и квартиру с фиксированной арендной платой на 50-й Восточной улице. Она была никак не связана со мной, моим отцом, моей матерью, Нью-Йоркским университетом и всем, что было в моем прошлом. Она была самостоятельным игроком. Доверяя мне и любя меня, она позволила мне постепенно войти в роль человека, свыкшегося с обычаями нью-йоркского общества образца 1969–1975 годов.

Через какое-то время по ее предложению я переехал из своей дыры в ее квартиру. Все еще случались всякие несуразности. Гуляем мы с Найвой средь бела дня по пешеходной дорожке. Вдруг — громкий хлопок от машины. И вот я уже лежу на тротуаре. Найва была в сравнении со мной медлительной: она спокойно поворачивалась в поисках источника звука, а затем обратно, удивляясь, куда я мог деться. Ей потребовалось некоторое время, чтобы понять, насколько сильно контролировали меня мои инстинкты и страхи.

В киношколе эта особенность была мне на пользу. Я начинал овладевать настоящим мастерством. Учился я в киношколе не писательству. Оно было частью моей жизни, одним из моих самых ранних воспоминаний. Примерно с 7 лет, каждую неделю мой отец задавал мне темы сочинений. В обмен на сочинение я получал 25 центов. Это была неплохая идея. Такое занятие не вызывало во мне желание писать, но, так как я хотел получить деньги, я потихоньку воспринял тот импульс к литераторству, который папа прививал мне. Много позже я понял, что это навык, который я могу использовать, чтобы заработать гораздо больше денег, чем мой отец или я могли бы представить себе. Папа говорил: «Я дам тебе четвертак, мой мальчик. Пиши, о чем угодно. Две-три страницы, просто расскажи о чем-то. К субботе успеешь?» Свой замечательный дар рассказчика папа проявлял, укладывая меня в детстве спать. На 25 центов в начале 1950-х годов можно было купить гамбургер или комикс из серии Classic Comics: «Роб Рой», «Граф Монте-Кристо», «Айвенго», «Одиссея», «Повесть о двух городах» — все они будоражили мое воображение, как это и свойственно классическим романам. На моей памяти, Джейн Остин и Генри Джеймса не иллюстрировали. Я написал несколько историй по мотивам фильмов об индейских войнах, которые я смотрел. Там, конечно, было много крови, но тогда в американской культуре это считалось нормальным. Можно было живописать убийство, а еще лучше — резню. Это в равной мере касалось денег. Деньги означали силу. Таким образом дети быстрее всего усваивают значение силы.

Папа также периодически брал меня в кино на хорошие фильмы или по крайней мере фильмы, которые он хотел увидеть, например, «Тропы славы» Кубрика (1957 г.) или его любимый «Мост через реку Квай» Дэвида Лина (1957 г.). Ему не особенно нравился «В порту» Элиа Казана (1954 г.) из-за постоянного «бормотания» Марлона Брандо, которое тогда еще было исключением из правила, хотя теперь это в порядке вещей. Однако даже в 9-летнем возрасте я понимал, что «В порту» — особый фильм, который установил новый стандарт реалистичности. Картина демонстрировала, что жизнь в моем родном городе была суровой и пугающей. Когда мы выходили из кинотеатра, отец всегда спрашивал меня: «Ну, что думаешь, сынок?» Я отвечал что-то типа «Мне очень (не) понравилось». Он же замечал: «Но заметил ли ты, что [вот это] было неправильно, и потому, что вот это произошло, [вот то] теряло смысл?» Я спрашивал: «Почему [это] [то] потеряло смысл?» И мы начинали разбирать, что имело смысл в фильме, как будто анализировали шахматную игру. Мой папа был логичным человеком, и в конечном счете он улыбался и замечал, что «у нас бы точно лучше получилось». Хотя мы оба не осознавали этого, он первым подтолкнул меня к мысли стать сценаристом.

Киношкола была принципиально новым опытом. Я уже повидал во Вьетнаме жизнь без прикрас, и это выработало у меня определенного рода дикость, первобытные инстинкты, которые, как подсказывала мне интуиция, нужно было пустить в ход. Почувствовать. Услышать. Все, что только можно! Превыше всего — 6-дюймовый экран перед моим лицом. Мои чувства теперь были завязаны на этой новой штуковине — 16-миллиметровой пленочной камере, будь то Bolex, Arriflex, Éclair — камере любой марки, которая мне доставалась из хранилища киношколы. Эта камера становилась моими глазами и ушами и фиксировала все вокруг меня. Мои глаза стали вездесущими и беспокойными в джунглях, способными видеть панораму мира на 360°. Мои уши были настроены на восприятие самого незначительного звукового колебания. Ты должен раствориться в джунглях, пахнуть как джунгли, видеть их насквозь. Ты становишься как змея, ползущая по опавшей листве, или как огромный паук, плетущий свою 10-метровую паутину в первозданном лесу. Ты должен быть настороже все время, чтобы выжить в самом примитивном значении этого слова. Иными словами, ты — камера, и ты как камера фиксируешь все это время и пространство (даже если они самые что ни на есть обыденные) и дерешь их по полной. Ты проникаешь в эту реальность всеми своими чувствами, но в первую очередь — глазами. Ты создаешь исключительно инстинктивно что-то свежее и новое на кинопленке. Для меня это было круто.

Равным образом я никогда не бросал и не воспринимал как само собой разумеющееся мое стремление к писательству. Я был одним из небольшого числа студентов с отделения продакшна, постоянно посещавших в течение двух лет сценарные курсы, которые в Нью-Йоркском университете, как это ни удивительно, были факультативными. Европейская «Новая волна» уничтожила всякое почтение к профессии сценариста, и профессии сценариста и режиссера считались двумя абсолютно разными родами занятий. Сценаристы воспринимались как мрачные пресмыкающиеся существа, обитающие за кулисами, а кинематографисты — как энергичные, бойкие креативщики на передовой, творящие совместно с актерами прямо в дни съемок. Киносценарии же были, скорее, сценарными планами. Сделав несколько попыток в этом направлении, я понял, что это совершенно не работает. Разумеется, с течением времени киносценарий вновь стал равноправной, а возможно, и наиболее важной частью мира кино.

За те два года я пересмотрел через новую призму восприятия множество фильмов, старясь как можно больше узнать о том, как создавать кино. Один из базовых принципов съемок фильма — поймать свет. Без света у тебя фактически нет ничего, нет различимой экспозиции. Даже то, что вы видите невооруженным взглядом, нуждается в свете, чтобы обрести форму и выделиться на общем фоне. Зимние дни в Нью-Йорке коротки, и когда солнце начинает клониться к закату, ускоряешься, чтобы успеть сделать последние нужные тебе кадры, потому что не можешь себе позволить ни искусственное освещение, ни возвращение на место съемки еще на один день. Такие обстоятельства сопровождали меня всю мою карьеру, даже на самых высокобюджетных фильмах. Каждый день я осознавал, что гонюсь за солнцем. Я бежал за ним от первых кадров до перерыва на обед, избегая по возможности уродующего все полуденного солнца, и предпочитая репетировать и сделать все возможное, чтобы поймать дневное освещение с 16 до 18 или 19 часов. Это была извечная проблема работы в определенном темпе, чтобы снять все кадры, которые мне требуются. Допустим, у меня в монтажном списке обозначено 18 кадров за день, а к 15 часам, в ходе съемочного процесса, я осознаю, что мне достаточно 12 или даже 9 кадров. Я хочу сказать, что мои лучшие или по крайней мере самые нужные кадры я снимал за последние час-два. «Что вам нужно, чтобы понять данную сцену? Знать не то, что вы „хотите“, а то, что вам конкретно необходимо!» Вот мантра, которую мы все повторяли. Марти как-то привел на занятия Джона Кассаветиса, режиссера «Теней», а теперь и «Мужей», который снял их, уложившись в традиционные для Нью-Йорка небольшие бюджеты. Это был приятный и открытый человек, которого мы все глубоко уважали за его независимость. Он призывал нас осознать наши мотивы — что нам нужно — в создании фильмов. Чтобы показать нам, что он имеет в виду, он проводил с нами актерские упражнения, выбирал для нас разные роли, а мы импровизировали. «Как актеры не тратьте время, сразу переходите к сути. Что вам необходимо от вашего партнера в этой сцене? Одобрение? Деньги? Секс? Любовь? Что?» Вот что я называю личным подходом. Он в буквальном смысле жертвовал своим здоровьем ради кино.

Ближе к концу первого года обучения я снял короткометражный фильм: «Последний год во Вьетнаме». В нем не было диалогов. Снимал я его на грубую 16-миллиметровую черно-белую кинопленку с отдельными переходами на 8-миллиметровые цветные вставки. Цветные эпизоды должны были изображать вьетнамские джунгли, вступающие в контраст с черно-белой зимой на бетонных улицах Нью-Йорка. Это решение сработало, поскольку я представлял живущего в одиночестве молодого ветерана, все еще пытающегося привыкнуть к гражданской жизни. Герой просыпается пасмурным утром. В моем исполнении персонаж создавал ощущение неуверенности и потерянности. Он спонтанно собирает в сумку все свои памятные вещи, медали и фотографии. Все более усиливается впечатление, что у него были проблемы в прошлом. Фотографии из Вьетнама были моими первыми маленькими шажками в мир кино. Я купил фотоаппарат Pentax в магазине на нашей базе. Я убирал его в непромокаемый пластиковый пакет. Фотографии были единственной возможностью сохранить воспоминания. Писать же на бумаге было бессмысленно из-за постоянных дождей в джунглях.

Молодой ветеран ныряет в подземку в Нижнем Манхэттене. Он шагает в такт своей трости. Его нога была повреждена такой же шрапнелью, которая свалила меня при втором ранении. Герой садится на паром Staten Island Ferry. Оказавшись в Нижнем Нью-Йоркском заливе, он под громко звучащую в его сознании музыку из «В Средней Азии» Бородина погружается в свое сознание и в буквальном смысле выбрасывает полный воспоминаний мешок в бурлящий кильватерный след. Он очистился от прошлого. Чтобы усилить эффект, я наложил на картинку интеллигентный голос Найвы, читавшей ровным голосом по-французски отрывок из «Путешествия на край ночи» Луи Фердинанда Селина — дополнительное свидетельство изгнания боли, которую ощущает молодой герой. Эта вставка звучала бессмысленно, но она оказалась неожиданно мощной. Прошли 11 напряженных минут, и проектор отключился. В установившейся тишине я приготовился к обычным саркастическим ремаркам в духе «самокритики» китайской культурной революции, когда никого не щадили. Что же скажут мои однокурсники?

Никто еще ничего не сказал. Каждое слово приобретает особое значение в такие моменты. Скорсезе пресек любую дискуссию, просто сказав: «Перед нами режиссер». Я никогда не забуду это. «Почему? Потому что это личная история. Ощущаешь, что человек, который сделал этот фильм, прожил его, — пояснил он. — Вот почему важно оставаться с этими личными ощущениями, делать фильм своим». Никто не стал брюзжать. Не последовало даже обычной критики по поводу странного монтажа, проблем со звуком — ничего. В каком-то смысле, это был мой первый выход на публику. Первое утверждение моей личности… за многие годы. Этот фильм стал моей дипломной работой.

«Личное» Марти было завязано на яркой итало-американской субкультуре бандитского братства и смертельного насилия. Мое же «личное» было связано с моим взрослением в обеспеченной консервативной Америке и ее противоположности в виде сокрушительного безумия и жестокости Вьетнама. Однако пройдет еще много времени, прежде чем мое видение мира достигнет зрелости и проявит себя.

Я снял еще два более продолжительных фильма, но ни один из них не был запоминающимся. Черно-белые кадры, натужный символизм, перегруженный деталями сюжет, своего рода хулиганская дань уважения Орсону Уэллсу, Жан-Люку Годару и Алену Рене. Я доказал себе, что справляюсь в плане техники с более сложными съемками и живым звуком, ночи напролет я проводил в монтажных. Однако в конечном счете ничего глубокого там не было. Впрочем, я извлек из этого урок — нельзя вымучивать из себя повествование. Нельзя затолкать квадратный колышек в круглое отверстие со словами «Сойдет!». Мои новые фильмы никого не тронули во время показа в аудитории.

Когда Никсон под предлогом необходимости закончить боевые действия вторгся в Камбоджу в апреле 1970 года, через 18 месяцев после избрания на пост президента, студенты, да и большая часть населения, продемонстрировали беспрецедентное для этого поколения неистовство. Был случай, когда демонстранты, плотно забив улочки, прошли прямо под окнами квартиры Найвы, расположенной на втором этаже нашего дома. Они скандировали и несли свечи над головами. Это было торжественное и красивое зрелище. Однако я не был ни с ними, ни против них. «Да пошли вы! Я уже отбыл там свой срок, я не должен ни перед кем извиняться!» Таков был образ моих мыслей. И я не помню, чтобы разделял общий гнев по поводу стрельбы, открытой запаниковавшей Национальной гвардией в Кентском университете в мае того же года. Погибли четыре студента, еще девять были ранены. Состоятельные родители пострадавших были в бешенстве. Никсон зашел слишком далеко, но отказывался отступить. Все это было очень захватывающе. В воздухе пахло революцией. Я снимал материалы для коллектива, который мы образовали под руководством Скорсезе («Уличные сцены», 1970 г.), но отсутствовал, когда строители атаковали одну из наших студенческих съемочных групп на Уолл-стрит. По всей видимости, нападавших науськивали отморозки из близкого окружения Никсона. Две наши дорогие камеры и значительная часть оборудования были уничтожены.

На фоне этого общенационального хаоса из многих университетов выгоняли профессоров, будто бы мы переживали китайскую культурную революцию. Студенты отобрали киношколу у взрослых, «освободили» комнаты от оборудования, сформировали революционные комитеты, где всем заправляли парни и девушки из «Черных пантер», и после многочисленных обсуждений, полных трескучей риторики, провозгласили, что туалеты — унисекс-пространство. После недели «оккупации» был практически полностью разгромлен весь восьмой этаж школы, в чем я усматривал печальную кульминацию испорченных представлений американцев о революции без дисциплины. Каждый хотел стать генералом. У киношколы ушло довольно много времени и значительные финансовые средства на то, чтобы оправиться после всех разрушений. Ничего хорошего, кроме неистовства, не вышло из этого безумия. Мне следовало бы быть вместе со студентами, но я полагал, что они не готовы к чему-то серьезному, к тому же у них напрочь отсутствовала дисциплина, а уж если бороться с ублюдками, то надо быть готовыми к крови. Нужно быть безжалостными. С другой стороны, какими бы организованными ни выглядели «Пантеры», многие из них были обыкновенными расистами, которые далеко не ушли бы, перерезав всех белых.

Праздновать особо было нечего по окончании киношколы в мае 1971 года. Меня не ждала работа, а моими наработками тем более никто не интересовался. Диплом бакалавра изящных искусств ничего не значил — очередное настенное украшение, подобно моей Бронзовой звезде. У меня не было иллюзий. Несколько человек из нашего класса водили такси — самая стабильная подработка, которую я смог найти. Я трудился в ночную смену с 18 до 2–3 часов, что давало мне возможность днем писать киносценарии. С учетом чаевых я зарабатывал примерно $30–40 за ночь — нормальные деньги для того времени. С учетом зарплаты Найвы и фиксированной арендной платы за ее квартиру на жизнь нам хватало.

Я никогда не забуду ощущение опустошенности, с которым я возвращался через город домой от таксопарка в 2–3 часа утра. Автобусы в такое время — редкое явление. Одежды на мне было немного: свитер, армейская тропическая куртка и тонкие джинсы, которые не могли защитить меня от свирепых порывов холодного ветра с реки Гудзон, дующего вдоль высоченных стен нью-йоркского каньона. Можно было сдохнуть от переохлаждения прямо посреди пустой улицы, и всем было бы все равно, по крайней мере в это время суток. Под стук своих зубов я считал кварталы до квартиры Найвы — моего маленького убежища посреди большого мира. После подобной 45-минутной прогулки в обнимку с ветром я наконец-то добирался до дома, изрядно замерзнув. Меня еще несколько минут не отпускал озноб. Я тихонько забирался в кровать и обнимал ее теплое, как тостер, тело (тостом был я). Она ворочалась, и иногда мы молча занимались любовью в темноте.

Найва искала путь к моему сердцу. Когда наши отношения начали становиться серьезными, она сходила к своему гинекологу, который рекомендовал отправиться к доктору и мне. Вердикт врача из больницы при медицинской школе Нью-Йоркского университета стал неожиданно болезненным. Доктор сказал, что у меня никогда не будет детей из-за слишком малого количества сперматозоидов, и он не видел нужды разбираться в причинах. Впрочем, чего я ожидал? Если бы я в 1950-х годах посетил психушку с вопросами о депрессии, мне бы, естественно, сразу же предложили бы лоботомию. Имелся ли выход из моей ситуации? В принципе, нет. Мне было трудно поверить, что этот диагноз окончателен, но я принял его. Да, я был подавлен этой новостью. «Никогда не будет детей». Звучит как что-то из оруэлловского «1984». По всей видимости, бедам моей матери, которая смогла с трудом родить одного ребенка, предстояло продолжиться и в моем поколении. Я видел причину в тяжелых родах с помощью акушерских щипцов, или в операции, которую я перенес в 6 лет, мне преподносили ее как аппендэктомию, но в действительности это было удаление неопустившегося яичка.

Но была еще другая возможная причина этой ситуации: Вьетнам. Я впервые соотнес использовавшееся там химическое оружие с газовыми атаками времен Первой мировой войны, о которых рассказывал мне Пепé. Во Вьетнаме мы в больших количествах использовали агент «оранж»[39] производства Dow Chemical, который серьезно подорвал генофонд вьетнамцев и отравил их земли. Мы часто патрулировали в обработанных «оранжем» районах и ни о чем не волновались. То, что агент «оранж» имел побочные последствия для здоровья, тогда только становилось предметом исследований. Какая поразительная сделка с судьбой: как пехотинец я сохранил свою жизнь в обмен на уничтоженное будущее. Я сходил к еще одному врачу, чтобы услышать вторую точку зрения, но прогноз был все тот же. Мой отец воспринял известие стоически, а моя мать уверяла, что все это бредни и что у меня когда-нибудь будет ребенок. Она ведь была суеверной и всегда меня поддерживала.

И самое важное — Найву, похоже, это совсем не беспокоило, что навело меня на мысль о ее возможном нежелании иметь собственных детей. Не то чтобы мы могли их себе позволить, но в любом случае Найва быстро приспособилась к новым реалиям и в дальнейшем редко говорила о детях. Это заставило меня поверить в то, что наибольшее удовлетворение она получала от своей дипломатической работы и крепких связей со своей большой семьей в Ливане, особенно в качестве любящей тети и сестры.

Чего Найва хотела по прошествии почти года совместной жизни — так это пожениться. Она откровенно призналась мне, что в противном случае нам лучше расстаться. Она не могла продолжать жить в условиях неопределенности. Не имея каких-либо будущих перспектив, подобно самураю из фильма Куросавы, оставшемуся без господина, я согласился на брак, хотя все еще был слишком молод, чтобы осознать последствия этого решения. Мы устроили небольшую гражданскую церемонию в мэрии в присутствии ее любимого начальника-посла, его жены, моей матери, преисполненной надежд, и моего отца, настроенного скептически. Несмотря на то, что Найва маме нравилась, она понимала, что моя новоиспеченная супруга не та, «единственная». Ну а папа видел в ней своего рода очередную остановку на пути к той преисподней, куда я направлялся.

Со временем я стал чувствовать себя комфортнее. Моя жесткость смягчилась. Мои клыки притупились. Я не могу сказать, что для меня наш брак был основан на любви, скорее — на чувстве комфорта и взаимной заботе. Я был очень счастлив значительную часть моей жизни провести совместно с этой утонченной женщиной, которая отличалась цельностью и большей зрелостью, чем я. Она высоко ценила трудовую этику. У меня в год получалось примерно по два оригинальных сценария, не считая литературных обработок. Помимо вождения такси, у меня были подработки в качестве ассистента продюсера на различных проектах. Самым большим прорывом стала работа с Cannon Films, передовой независимой киностудией Нью-Йорка (именно они выпустили «Джо»). Cannon Films собиралась снимать комедию с большим бюджетом. Руководил проектом звездный режиссер студии Джон Эвилдсен (позже он снимет «Рокки»). В первый день у меня было простое задание: свозить актера на машине на примерку и в другие места. Без проблем. Я забрал его, и мы начали продираться сквозь нью-йоркские пробки. Он позволил себе несколько острот по поводу фильма. У меня сложилось впечатление, что в качестве стендап-комика он изображал типичного высокомерного нью-йоркца. По всей видимости, он привык к тому, что его шутки вызывают смех, но я не находил его особенно смешным, скорее несносным. Рабочий день закончился, я высадил его, а через час меня уволили. Что я натворил такого? Продюсер сообщил мне, что я, оказывается, целый день развозил на машине чертову звезду фильма — Джеки Мейсона, которого вывело из себя то, что я его не только не узнал, но даже не слышал о нем. Это было мое жесткое первое впечатление от киноиндустрии. Впрочем, меня абсолютно не удивило, что фильм «Стукач» (первая главная роль Мейсона в кино) превысил свой бюджет, по-видимому, из-за сумасбродства комика, и практически не попал в прокат. И без того бедствующая Cannon Films потеряла на этом много денег.

Наконец, с помощью одного из друзей Найвы, основателя крупной автотранспортной компании, мы с двумя молодыми продюсерами договорились о съемках малобюджетного фильма неподалеку от Монреаля.

«Припадок»[40] (первоначальное название — «Королева Зла») был основан на очень ярком кошмаре, который мне как-то приснился. Страшный сон превратился в сценарий, в котором я — автор и иллюстратор сверхъестественных историй — жил в довольно большом старом загородном доме с женой и маленьким сыном. На выходных мы с семьей принимали у себя представителей всех возможных классов и прослоек общества, эклектичную группу людей, с которыми мне было комфортно. До этого момента во сне все было естественно. Но затем начало происходить что-то зловещее. Разбитое окно. Пропавшая экономка. Незваные гости вели себя все более устрашающе, а мои друзья исчезали один за другим. Я ничего не мог поделать, находясь в тисках какой-то злой силы, которая обрекает вас на пассивность в царстве сновидений, лишь беспомощно смотрел, как громадный гном в средневековом одеянии и с мозолистыми ручищами проламывается сквозь окно. Во сне еще была роскошная черноволосая женщина, которая будто бы руководила событиями, но она выглядела дружелюбной и прекрасно вписывалась в группу гостей… Пока не показала свое истинное лицо. Жуткие сцены, окутанные тайной, начали разворачиваться одна за другой, по большей части вне поля моего зрения. Наконец, в живых остались только мой сын и я. Все остальные, в том числе моя жена, были, по всей видимости, мертвы. Черноволосая женщина поставила меня перед выбором: я или мой сын? Она требовала ответа. Не могу выразить, насколько мне было стыдно, когда в сновидении «я» оставил моего ребенка один на один с монстрами и сбежал в лес, надеясь спастись!

Впрочем, эта внушающая ужас женщина и не думала сдержать свое обещание. Ее подручный гном-гигант ринулся за мной в лес, а догнав, начал душить меня изо всех сил посреди какого-то болота. Я, сопротивляясь, издавал булькающие звуки. И тут я в ужасе проснулся, с приглушенным гортанным криком «ааааагггг». Я был в Нью-Йорке. 4 часа утра. Найва лежала рядом со мной, свернувшись в темный комок. А Найва ли это? Не та ли это черноволосая женщина? Я испуганно соскочил со своей половины кровати. Да, я проснулся, но так и остался во сне! И она была здесь — инфернальная женщина из кошмара! Королева истинного Зла собственной персоной.

Я не был уверен в своих ощущениях. Я осторожно проверил постель. Кажется, это была жизнь наяву. Слава Богу, рядом со мной была Найва, а не та женщина. Я осознал, что все пережитое было сновидением. Но откуда эта трусость? Чем я был напуган? Писатель из кошмара сам навлек эту беду на себя, свою семью и друзей. Он даже говорит одному из своих друзей, что его воображение жаждет чего-то сверхъестественного. Чем не греческая семейная трагедия? Как и преследуемый эриниями Орест, мой герой не может противостоять року.

Было очень увлекательно работать над этим фильмом, даже если мои амбиции превосходили мои возможности. Найва помогла мне и моим двум начинающим продюсерам собирать средства, однако после года утомительных хлопот у нас все еще не хватало денег. Это порождало множество проблем. Я многому научился, в частности, не настаивать, чтобы актеры жили в одном месте во время съемок. Иными словами, я усвоил, как избежать хаоса на съемочной площадке. Это был незабываемый опыт создания первого фильма. Я работал с поразительно разносторонним актерским составом, который включал и таких театральных актеров, как Джонатан Фрид, известный по роли Барнабаса Коллинза в популярном телесериале «Мрачные тени», Энн Мичам и Роджер де Ковен, и таких представителей массовой культуры, как сексапильная Мартин Бесвик, поразительный метатель ножей, французский карлик Эрве Вилешез, звезда Энди Уорхола Мэри Воронов, кассовый актер Трой Донахью и самовлюбленный Джо Сирола. Я изменил название фильма на менее безвкусное «Припадок» отчасти из-за того, что с моим героем случается сердечный приступ, когда после всего произошедшего во сне он с ужасом обнаруживает, что Королева Зла находится в одной постели с ним. Двусмысленности названию добавили перипетии нашего хаотичного пост-продакшна, когда нам пришлось при содействии судебного пристава изымать[41] фильм у нашего франко-канадского оператора-постановщика, которому принадлежала киностудия. Мы еле-еле смогли перевезти наш фильм через границу. «Припадок» был в конечном счете выпущен на экраны компанией Cinerama в 1974 году и шел в специализирующихся на боевиках кинотеатрах на двойных сеансах. Фильм успеха не снискал и, несмотря на все надежды и усилия, никак не сказался на моей карьере в качестве кинематографиста.

Через еще одного друга Найвы, важной шишки в рекламном бизнесе, я получил работу со стабильным заработком в снимавшей фильмы про бейсбол компании, которая выдавала себя за полноценную киностудию для крупных рекламных агентств на Мэдисон-авеню. Я был так себе продавец и не питал особой любви ни к рекламе, ни к работе в агентствах. Единственное, что из этого вышло, — это возможность украдкой писать сценарии в подсобках компании, испытывая чувство вины за получаемую зарплату. Когда примерно через год мне вежливо указали на дверь, я с облегчением ощутил себя снова безработным и свободным от обязательств. Пособие по безработице было моей финансовой основой в те годы, когда я мог его получать. Я простаивал в очереди безработных на Уолл-стрит часами, ожидая, когда меня пустят в мрачное и порядком обветшавшее офисное здание с наихудшим люминесцентным освещением, которое мне только доводилось видеть. Утомленные бюрократы штата Нью-Йорк относились к нам с безразличием. Ничего нового, все это я уже видел в армии. Особенно это касается очередей за чем угодно и равнодушия окружающих. Я определенно не хотел стать слишком частым посетителем здесь.

Я усугублял свои страхи чтением «Фунтов лиха в Париже и Лондоне» Джорджа Оруэлла. Повесть рассказывала о его печальных 1930-х годах, когда он пытался писать, влача жалкое существование в качестве официанта, посудомойки и бродяги. Будучи реалистом, Оруэлл четко обозначал депрессивный вывод, что «пролетарии всех стран» увязли в экономической трясине, где каждый сам за себя, им никогда не выбраться из нее, чем и объясняется их недоброжелательность и нежелание чем-либо делиться. Мрачная книга. Оруэлла спасло только знакомство с человеком его социального класса. Если бы не «deus ex machina»[42], то надеяться было бы не на что, намекал Оруэлл.

Проблема с подобным образом жизни — и это подтвердит вам любой писатель — заключается в том, что нет более объективной меры потраченных на воплощение сумасшедшей мечты усилий и времени, чем отказы. А их у меня было предостаточно. Я накопил архив из десятков, если не сотен, письменных отказов — целое досье стыда, которое питало мои обиды и извращенную гордость тем, как я справлялся с ними. Мое ущемленное эго не позволяло мне разбираться в причинах отказов — легче винить другую сторону, а не себя. Помимо документальных свидетельств неприятия, меня задевали и «нет», озвучиваемые в ходе периодических личных встреч, редких ланчей и напрасных телефонных звонков. Любое слово и небольшая перемена в тоне разговора воспринимались мною как лучик надежды. Я рыскал глазами в каждом лифте и лобби в поисках знакомого лица, какой-то зацепки, чего угодно, при этом стараясь скрыть свое состояние. В общем, это было унизительно, новости обычно лишь удручали, пережить эти дни мне помогали фантазии о грядущем успехе.

И тут на сцене появляется «deus ex machina». Одна из моих сценарных заявок, 40-страничное «Сокрытие преступления», попала в руки итальянского продюсера Фернандо Гиа. Он встречался с симпатичной австралийской моделью, с которой я был знаком. Не читая сценарий, она предложила его Гиа — кисмет[43]? Интеллектуал Фернандо сотрудничал с известным сценаристом Робертом Болтом — одним из самых уважаемых драматургов того поколения: его перу принадлежали «Человек на все сезоны» (и пьеса, и экранизация), а также сценарии «Лоуренса Аравийского» и «Доктора Живаго», которые экранизировал Дэвид Лин. Мой сюжет был посвящен актуальной тогда истории похищения Патрисии Херст (1974 г.). Я сфокусировался на мало обсуждаемом факте, что главарь похитителей, чернокожий Дональд Дефриз, имел уголовное прошлое, отсидел и, как утверждалось, был осведомителем ФБР — обстоятельство, которое все запутывало. Я не преследовал никаких политических целей в этом сценарии, сам сюжет просто «цеплял». Участвовало ли правительство умышленно во всем этом беззаконии? Мой отец действительно оказал на меня наибольшее влияние в плане политики, однако я постепенно начал отдаляться от него. В 1969 году, когда я еще учился в киношколе, я был в восторге от «Дзеты» Коста-Гавраса, несмотря на то, что его действие происходило в стране, похожей на Грецию, родину режиссера. В школе все были без ума от «Битвы за Алжир» (1966 г.), хотя посыл фильма до нас не дошел из-за нашей американской ментальности. Документальный фильм Питера Дэвиса «Сердца и мысли», появившийся в 1974 году, задел нас за живое, но был сфокусирован на Вьетнаме, который большинство все еще воспринимало как что-то далекое. Эмиль де Антонио снял отличную документальную картину об эпохе Джозефа Маккарти, но ему были присущи заскоки в его борьбе с безумием правительства США.

Женщины также участвовали в формировании повестки дня и громко заявляли о себе, однако большинство либералов того времени — Глория Стайнем, Белла Абзуг, Бетти Фридан — предпочитали ограничиваться вопросами расширения прав женщин, не затрагивая лицемерие правительства США во внутренней и внешней политике. Исключением была Джейн Фонда, которой я втайне восхищался за ее «яйца», когда она бросала гневный вызов правительству, даже если она мне казалась тогда чересчур радикальной.

Конспирологические фильмы были на слуху, в том числе «Заговор „Параллакс“» Алана Пакулы (1974 г.) и его же «Вся президентская рать» (1976 г.), а также «Три дня Кондора» Сидни Поллака (1975 г.). По крайней мере на этот раз мне повезло со временем. За сценарную заявку мне заплатили $5000 с обещанием $40 тысяч, если фильм будет снят. Меня привезли в Лос-Анджелес для обсуждения сценария. Болт был убежденным социалистом и, скорее всего, лучше меня понимал смысл предлагаемого сюжета — постепенное превращение США в полицейское государство (задолго до терактов 11 сентября). Идея, что «терроризм» может быть использован для усиления и финансовой подпитки государства, вызывала в нем бурный интерес. Болт придавал проекту большое значение и торопил меня с превращением заявки в полноценный киносценарий.

От работы на таком уровне кружилась голова, и я стремительно набирал опыт написания сценариев. Работа с Болтом стала крещением огнем, который, однако, постоянно гас. С ним я перешел от свободных форм, свойственных киношникам Нью-Йоркского университета, к строгим правилам сценарного искусства, которые предполагают детальное изложение содержания фильма на бумаге, дабы инвесторы могли пристально отслеживать, куда идут их деньги. Это даже не столько написание сценария фильма, сколько подготовка архитектурного проекта. Я передавал Болту страницу за страницей, а он, вспоминая свой многолетний учительский опыт, много чиркал красным, комментируя и дорабатывая идеи. Он частенько втискивал пометки между строк. С его точки зрения, мой труд был «немного небрежным… Но я в Лондоне его доработаю под мудаков, которые будут читать его. Это не будет еще рабочим сценарием». Весь процесс стал еще более мучительным, когда он начал заваливать меня доработками и вопросами из Англии. На протяжении трех месяцев страницы моего сценария путешествовали туда и обратно. У меня никогда не возникало ощущения, что я, наконец-то, могу снискать одобрение Роберта. По ту сторону океана его всегда охватывали «сомнения». Впрочем, ни для кого не было секретом, что иногда ему приходилось тратить годы на написание одного сценария. На «Миссию» у него ушло почти 10 лет. Для меня это стало уроком, что не стоит увлекаться переписыванием текста. Мы же работаем над фильмом, а не пишем пьесу. Нам нужны были скорость и действие, а не интеллектуальные рассуждения. Та же «Миссия» вышла на экраны в 1986 году. Это была великолепная, отвечающая изощренному вкусу картина с четкой фокусировкой на теме, однако она провалилась в прокате из-за отсутствия того оголенного нерва, который я хотел сохранить в нашем фильме.

«Сокрытие преступления» бесцельно зависло. Все свидетельствовало о том, что фильма нет и не будет, а все наши действия — поминки по мечте, которую мы так и не прожили. В итоге у нас получился качественный политический триллер, наполовину Болта, наполовину Стоуна. Сценарий был хорошо написан, и его рекомендовали студиям к ознакомлению, однако он утратил былой блеск после всей шлифовки. В совокупности с мрачным концом, инвесторы не видели в произведении какие-либо коммерческие перспективы. Целый сонм актеров и режиссеров отказались от него. Моей последней надеждой был Роберт Шоу, который после «Челюстей» утвердился в амплуа главного героя. Однако и он отверг сценарий. Я был разбит горем, но, впрочем, я уже свыкся с этим состоянием. Ставшее уже привычным чередование усилий и провалов в жизни будут повторяться не раз.

Я понимал, что в моей жизни с Найвой должна быть такая же искренность. Нам нужно было покончить с ложью, в которую превратился наш брак. Я был душевно истощен, скрыть такое невозможно. Вернувшись из Лос-Анджелеса (это была моя последняя поездка, связанная с «Сокрытием»), я отправился прямо в нашу квартиру, где сказал ей, что не могу больше так жить. Мы поссорились, орали друг на друга, разыгрывая наши роли глубоко обиженных людей. Да, Найва сильно ревновала меня к любой женщине, с которой я заговаривал на какой-либо вечеринке. Но она знала, что у меня ни с кем не было серьезного романа. Конечно, была та бурная интермедия со звездой «Королевы Зла» в Канаде, но она продолжалась с месяц, а потом утихла, как и полагается любой интрижке в мелодрамах. Любовь всей моей жизни, если таковая и существовала, была еще где-то далеко во Вселенной. Найва чувствовала это.

С ее точки зрения, я попал под тлетворное влияние Лос-Анджелеса и был глубоко уязвлен препятствиями на пути «Сокрытия преступления». Она была уверена, что если я выберусь из трясины, то моя карьера пойдет в гору, и я добьюсь успеха. Она ценила мой талант и научилась верить в него. Она полюбила меня в качестве мужа. Окидывая взглядом эту небольшую квартирку, я ощутил, как все здесь комфортно устроено: разложенные по полочкам вещи, мой письменный стол, моя библиотека, совместный просмотр телевизора, тепло ее тела рядом со мной ночью, разговоры после секса.

Одно слово — «комфортно» — отравляло все это. Еще несколько лет, и ей будет 40, а мне 35, и мы будем продолжать жить в этой квартирке с фиксированной арендной платой, без детей. Иногда выходные на острове Файер или в Хэмптонсе, возможно, будем совместно с другими парами брать в аренду загородный летний домик, периодические каникулы и поездки в Ливан. Может быть, я буду изредка продавать сценарий или сценарную заявку. А если нет — Нью-Йорк посещают люди со всего света, и многие обращаются к официальным лицам Марокко с деловыми предложениями. Найва, возможно, смогла бы подыскать нам местечко в каком-нибудь предприятии. Она с ее ливанскими корнями — во главе нашего корабля, а я оттачиваю деловую хватку. И однажды, возможно, мы с нашей стойкостью и терпением даже станем богатыми. Ну, уж точно жить будем «комфортно». Но в кого бы я превратился? Ответа я не знал. Но одно понимал точно — именно таким образом люди утрачивают веру в свои мечты.

Лос-Анджелес, с которым я связывал всё большие надежды, никогда даже не рассматривался Найвой как место жительства, в отличие от Нью-Йорка — ее истинного пристанища. Хотя она была в самом расцвете лет и несомненно могла заинтересовать респектабельного мужчину, который смог бы позаботиться о ней гораздо лучше меня, она прибыла в Нью-Йорк не в поисках «папика». Я полагаю, что она любила свою работу больше, чем когда-либо любила мужчину. Это звучит жестоко, но я считаю, что многие мои знакомые сильные женщины, которые посвящают 30 и более лет своей работе, в конечном счете вполне могут обойтись и без супруга.

Поскольку Найва была старше меня, некоторые язвили, что я женат на своей матери, и это меня задевало. Конечно же, никто не говорил об этом прилюдно, но я это чувствовал. Некая доля истины в этом была. Моя мать, скорее всего, сразу подумала об этом же, и я уверен — была польщена: «Оливеру нужна такая женщина, как я… Я вырастила его и знаю, что ему нравится! Конечно, конечно, Найва не такая, как я, но она делает его счастливым. Она любит его так, как я любила Лу. Она ему только на пользу».

В принципе нет ничего дурного в том, что мужчины любят своих матерей. Это как раз добрый знак. Но правда заключается в том, что я начал постепенно рвать свои связи с матерью во время моего пребывания во Вьетнаме. Сейчас же обо мне заботилась жена старше меня. С маминой точки зрения, это было нормально. Изъяном во всей этой картине было лишь то, что я так и не обрел самостоятельность. Нутром я чувствовал: мне не удалось познать успех как писателю, потому что я до конца не прошел путь, на который вступил, уехав во Вьетнам. Я не был верен себе и побоялся остаться наедине с самим собой, предпочтя буржуазный комфорт брака с хорошей женщиной, которая могла дать мне пристанище, физическую близость, ввести в свой круг общения и приготовить отличную рыбу. Она любила меня по-своему. Но кем я был на самом деле? Не меняя ничего, я так и остался бы в неведении.

Я покинул ее квартиру с двумя чемоданами той же ночью. Я спал под этой крышей почти пять лет, но никогда не чувствовал себя там дома. Я сказал Найве, что вернусь за оставшимися вещами, и чмокнул ее в щеку. Я произнес как можно более нежно: «Береги себя, Найва. Мы еще поговорим». Я чувствовал облегчение, что покидаю ее до наступления чего-то похуже, например, бури эмоций. И тут она тихо сказала, будто бы зная, что я больше не вернусь: «Останешься моим другом?..»

Ее слова повисли в воздухе. Меня остановила дрожь, прозвучавшая в ее голосе. Это был душераздирающий момент. Она нуждалась в моей энергетике, в моих флюидах, во мне. Она глубоко любила меня. Как я мог быть просто «другом»? Кем я был, если не последним подонком! Я разбивал сердца. Ну, может быть, и не совсем так. Было же очевидно: дитя развода — вот кто я. Дело житейское. Она же встречалась с моими родителями. Разве она не предвидела последствий той огромной ошибки, которой был брак моих родителей, приведший к появлению меня на свет? Я смахнул слезу с ее лица и покинул Найву, оставив ее без любви, которую не мог ей дать. Дверь скрыла от меня ее убитое выражение лица. Ощущая себя бессердечным, я пошел по коридору, вниз по лестнице, вышел на улицу, где вдохнул первый за многие годы глоток свежего воздуха.

Я любил Найву в той мере, которой способен был любить. Но я любил ее размыто, сдержанно, как любят, осознавая, что не вполне честны друг с другом. Вы можете предположить, что я не понимал, что такое любовь, воспринимая ее как заезженное и чрезмерно драматизированное понятие, но которое тем не менее является самым веским оправданием нашего существования во Вселенной. Я читал в одном восточном тексте, что любовь можно познать только в ее отсутствие. Мы отбрасываем все в сторону, лишаем себя всего, остаемся ни с чем. И вот тогда она приходит во всей своей простоте: Я люблю. Без звона колоколов и без большого оркестра. Просто обычная любовь. Как старый свитер… Я не знал, кто вызовет во мне такое чувство, но верил, что когда-нибудь ее встречу.

Неудивительно, что прошло 40 лет, и все осталось как прежде. Найва все еще живет в своей замечательной квартирке с фиксированной арендной платой и ходит на все так же любимую работу. Один дипломат сменяет другого, она уже работала с 7–8 представителями, но ей до этого нет дела. Найва служит Королевству Марокко. И даже чертов король сменился, а Найва остается прежней, храни ее Бог. Всего ей наилучшего. Она остается близка со своей семьей и обожает своих сестер и племянников. Я все еще наведываюсь к ней, не без определенной грусти, и ценю те добрые воспоминания, которые остались от нашей совместной жизни.

Уже за полночь. Салют по случаю 4 июля постепенно заканчивается. Часы пролетели незаметно. Волны тихо омывали маленький островок статуи Свободы, лицо которой все еще было видно в отблесках последних взрывов.

«Время — пламя, в котором мы сгораем» — писал поэт Делмор Шварц. Все пошло не так у моих родителей. Они никогда не были единым целым. Я как единственный плод их нравов также был предрасположен к разводу. Брак был ложью, как и Вьетнам, как и большая часть моей жизни. Эта ложь окутала все, и я еще пребывал в оцепенении от осознания этого. Существовал словно во сне. Я ни в чем не был уверен и чувствовал себя потерянным. Я искал путеводную нить из мифов, которые читал в детстве, нить, которая помогла Тесею выйти из огромного критского лабиринта. Незаметно кивнув, я попрощался с моей богиней, ощущая в душе надежду, смешанную с отчаянием, и отправился к метро Верхнего Манхэттена. Так подошло для меня к концу 4 июля 1976 года.

3. Земля по ту сторону моря

В поисках какой-либо сюжетной зацепки я начал потихоньку работать над историей, основанной на моих воспоминаниях о 1 января 1968 года. Что я на самом деле помнил о том сражении, кроме груды тел и фейерверков? Восемь лет — большой срок. Детали и лица уже затуманились в памяти. Десяток киносценариев и, возможно, целых пять лет, которые моя задница не отлипала от стула, — и нечего показать. Скорее всего, эта история должна пролить свет на наш провал во Вьетнаме. Это должно быть больше, чем просто «я жалок, жизнь меня потрепала». Первый черновик не должен был отнять слишком много времени, а то бы я превратился в одержимого Роберта Болта, который собирал материал и писал годами. Не следовало тратить время на пустяки. Насколько я усвоил принципы Нормана Мейлера, в писательском ремесле мы должны руководствоваться тайным соглашением — работать каждый день, сохранять и переносить наследие этого дня в наше бессознательное, давать мыслям устояться за ночь и продолжать делать все то же самое на следующий день. Это ритм работы, который нельзя нарушать, а если ты сбился, то растеряешь первоначальный запал, который уже не восстановить.

Уехав от Найвы, я жил почти год у друга в трехэтажном многоквартирном доме без лифта. Это напоминало жизнь в YMCA[44]. У меня была маленькая обшарпанная комнатка с видом на Вторую авеню, по которой днем и ночью с грохотом проносились грузовики. Я был счастлив в этой комнатке. Никаких обязательств, никакой арендной платы. Мой друг Дэнни Джонс, разведенный англичанин лет за 40 и ростом 1,65 метра, человек с сардоническим умом и щедрым сердцем, имел стабильную творческую работу в качестве арт-директора одного из ведущих нью-йоркских рекламных агентств. В то же время он испытывал сильную тягу к наркотикам и алкоголю. Как и для многих в Нью-Йорке, его жизнь делилась на периоды в две недели, от зарплаты до зарплаты. Снова оказавшись холостяком и живя с моим эксцентричным хозяином, я был спасен от мрака нищеты в духе Джорджа Оруэлла. Я открыл для себя ту часть Нью-Йорка, которую ни один водитель такси не сможет найти на карте: Париж Генри Миллера 1930-х, перенесенный в Нью-Йорк 1970-х. Мир полугрез, в котором дожидаются своего часа начинающие музыканты, кинематографисты, актрисы и модели, фотографы, художники всех мастей, деляги с Уолл-стрит, богатые наследницы с Парк-авеню, разведенные женщины, вдовы, учителя, медсестры, приторговывающие амфетаминами врачи, просто наркоторговцы, иммигранты — все еще свеженькие, все еще преисполненные честолюбивых амбиций. Каждая ночь превращалась в целое приключение. Я вечно просыпался в новом месте. Не думаю, что мне когда-нибудь в жизни было так весело, как тогда. Возможно, это связано с тем, что быть молодым холостяком особенно здорово, когда у тебя нет денег, а может быть, потому, что единственное, что нельзя купить за деньги, — это бедность. Деньги обеспечивают вам массу преимуществ, но без них вы становитесь более человечными. В чем-то такая жизнь напоминала мне службу в пехоте, когда ты не способен был видеть дальше своего носа. Ты, подобно червяку, смотришь на мир снизу вверх. Любой подарок и любой добрый жест воспринимаются с той же благодарностью, что и каждый доллар.

Иногда я проводил большую часть дня прогуливаясь в одиночестве по улицам, исследуя окрестности или просто предаваясь мечтам. У меня было еще пособие по безработице, но в конце концов и оно перестало выплачиваться. Я не чувствовал ни капли стыда, будучи бездельником, который не должен быть в ответе ни перед отцом, ни перед Робертом Болтом, ни перед кем-то еще. Я все еще чувствовал, что меня ждут великие дела, но я был рад и этим дням в бесплатном пристанище, которое мне предоставил постаревший Фальстаф в обмен на помощь ему с двумя многообещающими сценариями. Замечу, что Дэнни благодаря своей крепкой кельтской натуре умудрялся каждое утро отправляться трезвым на работу, а я садился расписывать наши идеи за его крохотным кухонным столом. Впрочем, писательский путь надежд и разочарований и не должен повторяться. Я теперь был полностью ответственен за самого себя. И ступив на эту особенную дорогу, я знал, что буду идти по ней до конца, до того момента, когда иссякнет мой талант (при условии, что он у меня есть).

По прошествии шести месяцев наши совместные киносценарии тихо угасали в чистилище, и я чувствовал, что из них ничего не получится — снова. «Ничего» — самое разочаровывающее чувство на свете. Ничего. После той ночи 4 июля я снова начал быстро писать один, от руки, по 3–4 страницы за раз. Потребовалось напрячь память и приправить все щепоткой воображения. Назвал я сценарий просто: «Взвод».

В действительности война — довольно отупляющее занятие. Слишком много скуки и потерянного времени. И в дополнение ко всему — духовная смерть. Реалистичный пересказ моей службы в четырех различных подразделениях, в том числе трех боевых взводах, не представлял интереса в качестве сюжета фильма. К тому времени я все же был киносценаристом, пусть и не познавшим успеха. Я по крайней мере изучил сценарные формы и почувствовал вкус работы над ними. Отталкиваясь от популярности «Полуночного ковбоя» и «Беспечного ездока» в 1969 году, киноиндустрия 1970-х увлеклась неореалистичными антигероями. Дастин Хоффман, Джек Николсон, Роберт Де Ниро, Аль Пачино и движение за права женщин бросали вызов традиционным ролям героев и героинь кино прошлого. В целом же в моем понимании фильмы с самого начала кинематографа делали упор на действии, зрелищности, общественном резонансе и, прежде всего, ощущении, что жизнь наполнена смыслом. Даже неудачи что-то да значат. Теперь мне предстояло отыскать смысл и в этой дерьмовенькой войнушке, если уж я собрался написать сценарий о ней.

Я не хотел, чтобы это была аллегория вроде «Прорыва», моей первой попытки осмыслить вьетнамский опыт в 1969 году. Сценарий должен был рассказывать не только обо мне, а обо всех нас, отправившихся в это путешествие без конечного пункта назначения. Это было не про хиппи и студентов университетов, а про потерянных представителей рабочего класса, которых ожидало мрачное будущее в современной Америке. Я выступал здесь сторонним наблюдателем, если такое вообще возможно. Моим альтер эго в сценарии будет Крис Тейлор — я выбрал успокоительно звучащее протестантское имя для молодого белого парня, который отправился в армию добровольцем и предпочел бы не раскрывать свою личность. И я в армии пользовался, как и в школе-интернате и на торговом судне, данным мне при крещении именем Уильям. Мое второе имя, на котором остановились мои родители, — Оливер — звучало слишком по-декадентски и по-европейски для грубоватых говоров американского английского. У Криса не должно было быть какой-либо семейной истории, которая терзала бы его душу. Единственное исключение — далекая, но, очевидно, играющая в его жизни важную роль бабушка, которой он пишет письма с поля боя:

Вот я и здесь — абсолютно никому неизвестный. Рядом со мной парни, на которых всем наплевать. Они приехали сюда из ниоткуда, по большей части из городков, о которых ты, наверное, никогда не слышала — Пуласки, штат Теннесси; Брэндон, штат Миссисипи; Порк-Бенд, штат Юта… У них за плечами по два класса средней школы, если им повезет, возможно, их ждет работа на каком-нибудь заводе. Но по большей части у них ничего нет за душой, они без гроша… Но они — основа нашей страны, бабушка. Те, с которыми я познакомился — лучшие, с кем когда-либо я сталкивался, и сердцем и душой… Я наконец-то нашел их здесь, в самой грязи. Возможно, здесь я смогу начать все сначала и стать тем человеком, который может собой гордиться и которому не нужно притворяться.

Это должен был быть фильм с молодыми парнями, которые выглядят старше своих лет, а не актерами за тридцать или сорок, играющими молодых солдат, как это часто бывает в голливудских фильмах о войне. В картине должна быть отражена неприглядная действительность войны: люди, которым редко доводилось высыпаться, с нервами в хлам, дерганые, злобные и поддающиеся своим низшим расистским инстинктам, люди с белой, черной и желтой кожей. И, что самое худшее, этот фильм должен был рассказывать о самых подлых убийствах, перекликающихся с древнегреческими трагедиями. При всем при этом их лица должны были быть как будто взяты с полей сельской Америки или с улиц американских городов. Это должен был быть непретенциозный, приземленный фильм, но жалящий в самое сердце.

Наблюдения за антивоенными демонстрациями в Нью-Йорке вызывали во мне ярость и антагонизм по поводу всеобъемлющего лицемерия американских масс-медиа. Мы маршировали за мир, но при этом желали войны, чтобы выплеснуть свою агрессию. В конечном счете разве я не сам захотел пойти на нее? Я снова ощущал полную тщетность своих исканий в составе наших экспедиционных сил. Я будто бы оказался на страницах «Илиады» вместе с ахейцами, разбившими лагерь на берегу, у стен Трои, прямо посреди раздоров и междоусобиц. Как и у ахейцев в прошлом, я ощущал и в американцах поразительную гордыню, воплощавшуюся в незаслуженном чувстве победного высокомерия — пережитке Второй мировой войны. Одна фраза нашего «доктора Стрейнджлава» Генри Киссинджера подытожила проблему: «Я отказываюсь верить, что у такой небольшой третьесортной страны, как Вьетнам, нет предела прочности». Мы буквально лопались от гордости, и, когда не смогли победить, нам пришлось врать, как это часто бывает с людьми, отказывающимися признавать правду. Мы потерпели поражение, причем проиграли по-крупному, и все помешанные на технологиях вояки из Пентагона наконец-то предстали перед нами как неудачники. Маленькие, но полные решимости вьетнамцы поимели нас. Тогда США придумали пиар-кампанию «Мир с честью»[45], позже дополненную миссией «Вернем домой наших оставшихся военнопленных». Все это было попыткой скрыть факт, что вьетнамцы лишили нас воли к победе. Никогда не проигрывай, никогда. Воплощением этой идеологии национальной исключительности выступал Паттон в исполнении Джорджа Скотта из одноименного популярного фильма 1970 года. Страшная истина заключалась в том, что американцы обожали Паттона и как киногероя, и как реальную личность — больного человека, который зашел слишком далеко. Мы любили убийц. Почему я воспитывался, видя убийц практически в каждом телешоу? Разве не поэтому я позже сниму «Прирожденных убийц» — из желания продемонстрировать, что безумие заключено в самой нашей культуре?

В своем сценарии я основывал свое альтер эго на образе Одиссея, странника, силящегося найти дорогу домой. Молодой человек без каких-либо отличительных черт за исключением неявной отсылки к его происхождению из образованной семьи безвинно попадает в ад и проходит его до конца, взрослея и обретая мрачный опыт. Я читал Эдит Гамильтон и Роберта Грейвса и питал страсть к рассказам о деяниях и судьбах множества персонажей, населявших греческие мифы, которые, по существу, исчезли из нашей культуры. Именно поэтому профессор Тим Лихи из Нью-Йоркского университета нашел отклик в моей душе. Я посещал его занятия по классическому драматическому театру помимо основного курса в киношколе. Помню, как он бушевал по поводу участи Одиссея.

«Почему? — гремел его голос. — Почему лишь один Одиссей смог вернуться к своей Пенелопе по прошествии почти двадцати лет? Почему именно он, единственный из всех героев, отправившихся в Трою, был удостоен возвращения домой?»

Он подождал ответа. Молчание. «Девять лет на морском берегу под стенами Трои! Еще девять лет на возвращение на Итаку. Никто из его команды больше не вернулся домой. Почему? Почему только Одиссей?»

«Самосознание!» — застучал он по классной доске, выписывая это слово. Его голос звенел. «Потому что у него было самосознание, — повторил он. — Вот что сохранило ему жизнь, дамы и господа. Это то, что отличает одних от других: насколько сознательными вы остаетесь перед лицом этого сурового мира? Как часто мы забываем, потому что мы… что? Потому что мы хотим…» Он снова застучал по доске, записывая крупными буквами слово «ЛЕТА»[46]. «Спать! Лета. Забвение». В последовавшей тишине я ощутил, что некоторые из моих сокурсников в этой редко заполняемой аудитории уже «канули в свою Лету».

«О чем нам говорит сюжет с лотофагами? Почему Цирцея превращает людей в свиней? Потому что они забыли, что они люди. Они превратились в скот. Но только не Одиссей. Почему он приказывает своей команде привязать его к мачте и не дать ему освободиться от пут, как бы он ни умолял об этом? Потому что в отличие от своей команды, которая затыкает уши воском, он хочет услышать голоса сирен! Знание — вот к чему стремится Одиссей». Он погрузился в глубины сознания Одиссея. Никто не клюнул на эту наживку, большинство из нас боялись прервать этого невероятного человека. Он был так громогласен, что, я думаю, люди на Вашингтон-сквер восемью этажами ниже могли слышать его речь, льющуюся из открытых окон.

«Потому что он желает знать! Услышать обо всем и знать все! Докопаться до сути вещей. Самосознание, слышите? Самосознание. В этом заключается разница между жизнью и смертью. Это то, что составляет сущность современного человека. Обратите на это внимание, заклинаю вас!» Было очень печально наблюдать, как этот выдающийся преподаватель тратит свои жизненные силы, желая излить сладость греческого мифа в перегруженные умы скучающих и пресыщенных студентов Нью-Йоркского университета.

Кто слушал его? Вот в чем вопрос. Сейчас я понимаю, насколько мне повезло очутиться среди его слушателей, потому что даже тогда я осознавал, пусть и не полностью, важность его слов. Слово и Память соединяют нас сквозь время. Услышавший Лихи в той аудитории одинокий парень несет дальше в своей памяти через всю жизнь знание как факел, полученный из рук самого Гомера. Возможно, передав этот огонь другим, я смог приумножить величие греческих мифов. Одиссею предстоит не только пережить Троянскую войну, но еще и выдержать девять лет страданий. Но как только он добирается до дома, перед ним предстают десятки заносчивых молодых людей — новое поколение, которое давно его похоронило и страстно жаждет заполучить его богатство и добиться руки его прекрасной вдовы. И свое самое славное деяние Одиссей совершает по возвращении домой, тогда, когда он, утомленный скитаниями, притворяется нищим побирушкой и убивает своих соперников, возвратив тем самым жену, сына и свой остров. Достойная кульминация одной из величайших историй, дошедших до наших времен.

Стоит вспомнить, что многие из наиболее известных воинов — сошедший с ума Геракл, совершивший самоубийство Аякс, убитый женой и ее любовником Агамемнон — не смогли выбраться из бездны, в которой они оказались в конце длинного жизненного пути. А Одиссей, вопреки своим ужасным страданиям, смог. Теннисон описывал героя в своем знаменитом стихотворении как состарившегося человека, который все еще стремится «искать, найти, дерзать, не уступать»[47] — наивысший викторианский комплимент нашей способности подняться над обстоятельствами. Я провожу параллель между Одиссеем как героем Запада и Буддой Шакьямуни как героем Востока. Примечательно, что для человека западной культуры больший душевный резонанс вызывают убийство соперников и возвращение супруги и владений, чем история жизни Будды, призывающая к ненасилию. Именно поэтому я в своей жизни постоянно обращался к Одиссею как к примеру осознанного поведения. Я подпитывался этой историей. Если он не сдался, то и я тоже.

Итак, отталкиваясь от предположения, что в каждом из нас за заурядностью скрывается миф, я искал своих Ахилла, Гектора и Одиссея. Лихи помог мне понять, что люди, с которыми я служил вместе во Вьетнаме, были более значимы, чем я считал, будучи там. Иногда герои, иногда трусы, большинство — где-то посередине между этих двух крайностей.

Мне особенно хорошо запомнились двое солдат, оба — сержанты, с которыми я служил в двух различных подразделениях 1-й кавалерийской дивизии. Сержант «Барнс», как я назвал первого из них в фильме, был столь же заносчив, как и Ахилл. Он был олицетворением войны: молчаливый, опасный, темноволосый красавец с огромным шрамом, который пересекал половину его лица ото лба и глаза до подбородка. При своих 170 см роста он, однако, был самым близким к идеалу лидера человеком, которого любой из нас в пехоте когда-либо видел. Он носил четыре полоски — три шеврона сверху и одна дуга снизу[48] — и исполнял обязанности взводного сержанта, поскольку людей обычно не хватало. Я носил за ним рацию, чтобы оставаться на связи с командными пунктами наших взвода и роты, пока мы с ним продирались через заросли. Он был левшой, прирожденным стрелком, удивительно плавным в движениях. Неудивительно, он был родом откуда-то из Монтаны, этакий типаж бесстрашного черноглазого и черноусого охотника за пушниной XIX века. Он говорил — ты повиновался.

Как-то утром, около 7 часов, мы были во внеплановом раннем патруле. Неожиданно он замер и дал сигнал молчать. Мы ждали. Из зарослей повеяло запахом готовящейся рыбы. Он быстро и тихо двинулся вперед, дав нам знак оставаться без движения. Ничего отвлекающего. Последовала долгая пауза, которую внезапно прервали несколько выстрелов. Снова тихо. Барнс вернулся. Его лицо ничего не выражало. Он приказал мне выдвигаться с нашим патрулем. Он убил двух вьетконговцев, молодых парней, которые беспечно завтракали, не ожидая столкнуться с американцами в столь ранний час. За свое легкомыслие они поплатились жизнью. Большинство из нас испытывало сильное волнение в те редкие моменты, когда видели врагов, а уж тем более, когда убивали их. А Барнс оставался абсолютно невозмутимым, не проявляя каких-либо эмоций. Он отчитался об инциденте, снял с убитых все ценное и скоро снова выдвинулся с нами, не ожидая похвалы и уже думая о том, что нас ждет впереди. Учитывая этот первый контакт, вероятность последующих встреч с врагом была высока. Хотя некоторые из нас не особо желали этого, мысль об этом явно вдохновляла Барнса. Он был отличным солдатом, возможно, служившим уже второй или третий срок. Почему он продолжал воевать? Почему он вернулся после ранения в лицо? Я никогда не спрашивал об этом, а он никогда не рассказывал.

В армии, как и в любой другой части общества, постоянно слагаются легенды. В случае Барнса поговаривали, что либо в него буквально выстрелили в упор, либо осколки застряли в его лице, черепе, голове, и потребовалась сложная операция по реконструкции лица, которое было глубоко прорезано шрамом в области глаз, носа и щек. Даже его губы пострадали. Поскольку он прежде был привлекательным мужчиной, после ранения его лицо парадоксальным образом наводило на мысль о Призраке Оперы. Человек с перекошенным от злобы или жажды мести лицом. Человек-тайна. Что с ним произошло? Он никогда не распространялся об этом за все время, что я оставался рядом с ним. Я наблюдал за ним с любопытством и трепетом. После недели или больше «в поле» он возвращался в тыл, чтобы отдохнуть: в помощь ему были алкоголь, покер, сигареты, иногда сигара. Также рассказывали, что он провел восемь месяцев в госпитале в Японии, долечиваясь после ранения, и что там он женился на японской девушке. И вот он снова в строю, как Ахав, продолжающий поиск своего Белого Кита. А я, как Измаил, следовал на пять-десять шагов позади него, вечно ожидая какого-то срыва, как только он, подобно мухе, почует запах крови войны.

Каким бы отличным воякой он ни был, я почувствовал облегчение, когда он освободил меня от исполнения обязанностей радиста в его подразделении. Я не знаю, какую черту пересек в его сознании. Может быть, ему не нравилась моя физиономия, может быть, я слишком много думал (нельзя предаваться мыслям, когда все катится к чертям). В любом случае я был рад снова стать пехотинцем, знающим только «целься» и «с фланга». Почему? Потому что каждый, кто знаком с пехотой, знает, что лучше держать рот на замке, выполнять то, что требуют, по возможности без спешки, не высовываться ни под каким предлогом и не выделяться. От Барнса были сплошные проблемы, он, как магнит, притягивал к себе угрозу. Следовать за ним было определенно опасным занятием. К тому моменту я отслужил семь месяцев, был два раза ранен и усвоил кое-какие уроки.

Из-за моих ранений меня освободили от участия в дальнейших боевых действиях. Меня сначала направили из 25-й пехотной дивизии на юге во вспомогательное подразделение военной полиции в Сайгоне, где я охранял места расквартирования и отдельные здания — исключительно скучное времяпрепровождение, которое в мгновение ока могло неожиданно стать смертоносным. Мастер-сержанты (шесть полосок с ромбиком по центру) составляли сонм армейских богов. Это были чины, наиболее приближенные к генеральским, с которыми нам доводилось общаться: «пожизненные» военные в возрасте за 40–50 лет, у которых за плечами было по 20–30 лет военной службы со времен Второй мировой и Кореи. Крутые парни, многие из которых были достаточно расчетливы, чтобы избегать участия в бою с риском для жизни, когда их ожидает хорошая пенсия по окончании службы. По этой причине большинство из них оставалось в тылу, выполняя непыльную «административную» работу и в зависимости от задиристости своей натуры соответствующим образом опускали солдат по возвращении на базу. Поводы были различные: претензии к обмундированию, незаправленная постель, что-то с винтовкой, иногда — наркотики, алкоголь или «ненадлежащий настрой». С чем бы подобное воспитание ни было связано, оно неизменно выливалось в форменное издевательство. Мой мастер-сержант ругал меня за штанины, как заправленные, так и выпущенные поверх моих «грязных» ботинок, равно как и за то, что осмеливался ему перечить. Он применил ко мне Статью 15[49] — распространенное средство наказания недисциплинированных солдат без обращения в военный трибунал. Предполагая, что проиграю дело, я добровольно согласился вернуться на передовую. Мой сержант был рад избавиться от меня, и вскоре мне приказали отправляться на север в 1-ю кавалерийскую дивизию, недалеко от демилитаризованной зоны (ДМЗ) между Северным и Южным Вьетнамом. Здесь я и провел оставшиеся дни моей 15-месячной службы.

Мои отношения с представителями породы мастер-сержантов оставались напряженными всегда. Я не упоминаю старших офицеров, поскольку их мы редко видели. Из офицеров ближе всего к нам были взводные лейтенанты. Одни из них считались хорошими людьми, другие — плохими, большинство — никакими, не оставившими о себе памяти. Нашими боссами были такие взводные сержанты, как Барнс. Иногда на уровне роты выделялись какие-нибудь капитаны, но по большей части они не имели никакого отношения к пузырям, в которых мы жили. Представьте себе: вы с товарищами разбросаны по джунглям или даже по рисовым полям, и ваш лейтенант или капитан растворяется в зарослях или где-то в боевых порядках. Майоры появлялись редко, держались особняком и никогда не разговаривали с нами. Я видел их только во время крупных операций на уровне батальона. Помимо этого, я разок-другой узрел воочию подполковников. Генералы были так же редки в этих джунглях, как полярные медведи или орлы. В равной мере я не сталкивался с военными корреспондентами, о которых так много писалось. Они предпочитали тусоваться с морпехами, которые обожали быть в центре внимания и целенаправленно работали со СМИ. Нашей «регулярной армии» не хватало гламура, наши истории редко привлекали внимание «в большом мире».

Если сержант Барнс выступал в роли мифического Ахилла, то сержант Элайас был благородным, но обреченным Гектором. Я познакомился с ним в моем предыдущем подразделении — дальнем разведывательном дозоре (ДРД). Элайас был сержантом отделения, с тремя шевронами без дуг. Для далеких от армии людей все это может казаться несущественным, однако в сержантской табели о рангах каждая полоска означала различные уровни оплаты, привилегий, а иногда даже жизнь или смерть. Элайас, исходя только из его опыта службы, должен был иметь четыре полоски и мог бы исполнять обязанности сержанта взвода, как Барнс. Он явно в чем-то провинился. Среди нас было немало обстрелянных ветеранов, пониженных в звании. Элайас явно относился к их числу. Это чувствовалось по той гордости, с которой он носил свою полинявшую форму с закатанными рукавами и отворотами, индейский серебряный браслет на гладком запястье и буддистский медальон на безволосой груди. Как и Барнс, он был плотно сбитым и гибким человеком, ростом чуть выше 170 см, с блестящими темными бегающими глазами, полным жизни, похожим на Джима Моррисона на обложке его первого альбома. Обычно мужчинам не говорят, что они «прекрасны», но он был прекрасным индейцем племени апачи с примесью испанской крови, откуда-то из Аризоны. Если верить слухам, на гражданке он «мотал срок» и, возможно, заключил сделку с судьей с условием пойти в армию. Это был его второй срок во Вьетнаме. Стоит учитывать, что такие парни, как он, могли накопить приличные суммы за участие в боевых действиях. В деньгах он нуждался: я слышал, что он был несчастлив в браке, и у него подрастала дочка.

Вне всяких сомнений, будущее Элайаса с учетом темных пятен в его биографии виделось как «пожизненная» военная карьера при условии, что он смог бы удержаться на службе не менее 20 лет. Это был наиболее реальный источник денег для него. Судя по тому, что мне приходилось читать о неуловимых апачах давних времен, они легко брали верх над обычной кавалерией. Как и любая система последовательного угнетения, резервации истощили их. Никто не мог противостоять методам белого человека, сводившимся к ловкому использованию денег и в качестве вознаграждения, и в качестве подкупа. Всех нас заманивают в гигантскую коррупционную систему.

Элайасу искренне нравилось ходить в дозор. Именно этим и занимались в ДРД — шли на риск. Эти парни маленькими группами по 5–12 человек углублялись в джунгли и возвращались с информацией, которая должна была иметь переломное значение. Иногда они отправлялись в долину Ашау и вели наблюдение с тропинок и горных вершин за двигавшимися по тропе Хо Ши Мина из Лаоса или Северного Вьетнама силами регулярной армии Демократической Республики Вьетнам[50]. Такие отряды должны были не вступать в бой, а просто отслеживать местонахождение противника и сообщать о результатах наблюдения, порой вызывая огонь артиллерии или же без особого шума возвращаясь на базу. Некоторые ужасы были больше раздутыми слухами, нежели реальными случаями. «Никто живым не вернется», как правило, следовало воспринимать как преувеличение. Большую часть времени вообще ничего не происходило.

Как мои читатели уже, возможно, догадались, только я добрался до 1-й кавалерийской дивизии на севере, как другой мудила — мастер-сержант с огромными закрученными усами, нелепо смотревшимися на его испитом лице, венчавшем худосочную зататуированную фигуру, отстранил меня от ДРД за «вызывающее поведение». Этот увешанный сверх меры знаками отличия обладатель шести полосок опрокидывал в себя больше виски, чем многие сломленные жизнью ковбои за пятьдесят. Его раздутое пузо, непонятно как державшееся на костлявом тощем теле, свидетельствовало, что его пропитанные виски мозги более не в состоянии были переваривать пищу или мысли. Есть люди, для которых нет ничего более приятного, чем обосрать с бодуна «этого гребаного шнурка».

Тем не менее мне удалось немного лучше узнать Элайаса. С ним было весело проводить время, и он, казалось, нравился всем, ни у кого к нему не было претензий. Он курил наркоту в тылу, любил музыку и умел ботать по фене. Барнс был жестким и настоящим, а Элайас — эдакой мечтательной кинозвездой. Глядя на Барнса, ты мог быть совершенно уверен, что он переживет эту войну. Кто мог угробить Барнса, если это не удалось даже пуле, попавшей прямо в голову? А вот Элайас… Совершенно другой чувак, другая судьба. Он был более уязвимым, более женственным. С Барнсом я был настороже, но я хотел получить назначение в отделение к Элайасу, чтобы иметь возможность блеснуть и выпендриться перед ним. Мне хотелось ему понравиться. Из-за того мастер-сержанта я лишился этой возможности навсегда.

После того как меня выкинули из ДРД, я оказался в обычном подразделении 1-го батальона 9-го кавалерийского полка. Именно здесь я познакомился с сержантом Барнсом, который всем тут заправлял. И именно здесь, примерно через месяц, до меня дошло известие. Новость была озвучена мимоходом, как услышанный по радио счет бейсбольного матча. Какой-то «сержант Элайас из ДРД» погиб во время патрулирования из-за чьей-то бестолковости: случайно взорвалась граната. Детали происшествия были неясны, но граната принадлежала кому-то из наших. Это не была засада или перестрелка. Такого хорошего человека погубила чья-то ошибка. Боже мой! Я даже представлял себе, как тот мастер-сержант, мудак, имевший на меня зуб, отправляется на простое задание, чтобы выполнить свою боевую норму, с небрежно закрепленной гранатой. Но, если оставить в стороне мое предубеждение в отношении мастер-сержантов, что я мог знать о том, что произошло? Я попытался это выяснить, но докопаться до правды во время войны практически невозможно. Чтение рапортов постфактум, если вы вообще получите к ним доступ, столь же мало вам поможет.

Когда в джунглях завязывается перестрелка, сначала непонятно, кто и откуда стреляет. Из-за причудливых углов отражения звука в джунглях зачастую не знаешь, где свои. Только выстрелы, дым, крики по радио. Часто получалось, что свои же стреляют мимо тебя в сторону предполагаемого нахождения противника. Ничего приятного в этом чувстве нет. Смерть обступает тебя со всех сторон, со всех 360 градусов.

Никто из моего нового подразделения, в том числе Барнс, не был знаком с Элайасом. Только я, и от этого становилось тяжелее. Я знал Элайаса как прекрасного человека, но мне не с кем было поделиться своими чувствами. Со временем воспоминания об Элайасе были погребены под грудой других. В равной мере было несправедливо и то, как шинковали наши подразделения, добавляя новичков и перетасовывая нас в приказном порядке так, что мы теряли связь друг с другом. Возможно, это делалось намеренно, и они хотели предотвратить деморализацию, поддерживая обезличенность и забвение всего происходящего вокруг нас, однако мы все равно обо всем узнавали по сарафанному радио. Я никогда не верил в чью-то небрежность, как утверждалось в донесениях о смерти Элайаса. Я чувствовал, что произошло нечто худшее. Я пытался дойти до моего старого подразделения, чтобы задать несколько вопросов, но возможностей сделать это, пока мы находились в базовом лагере, было крайне мало. Не так много времени прошло прежде, чем сержант Барнс также исчез однажды без всякой помпы, очевидно, подошел к концу срок его службы. Объяснений не поступало. Так все устроено в армии.

Через 17 лет, в 1985 году, я посещу недавно построенный в Вашингтоне Мемориал ветеранов войны во Вьетнаме, чтобы удостовериться, что Элайас мне не привиделся. Он существовал: надпись на мемориале указывала на Хуана Анхеля Элайаса из штата Аризона. Я использовал его настоящее имя во «Взводе», чтобы почтить его память, и упомянул его в интервью. Тогда я получил еще одно подтверждение его существования. Его дочь написала мне и приехала в Лос-Анджелес, чтобы узнать о том, кем был ее отец, которого она, черт возьми, совсем не знала. Впрочем, и я его особо не знал, поэтому вряд ли ей в этом сильно помог. Она была ребенком, когда его убили, и, несмотря на свою хрупкость, сполна хлебнула лиха. Он был так молод, как и все мы. Не только она, но и многие ветераны и их семьи сталкивались с трудностями. Война порождает эти проблемы. У Элайаса и ее матери был бурный брак, и Элайас испытал множество проблем с так называемым законом, соблюдением закона в Америке. Как человека из Нью-Йорка меня порядком раздражало обилие полицейских сериалов на ТВ, однако я теперь осознаю, что закон, шерифы и правосудие фронтира[51] укоренены в душе американцев. Они также фундаментальны для нашего сознания, как тяга к огнестрельному оружию. Забудьте о школьных уроках. Большинство американцев лучше понимают, что такое тюрьма и «закон», чем что такое школа. Люди в Америке попадают в «неприятности». Таков порядок вещей, недаром это обыгрывается в бесчисленном множестве песен под гитару. Элайас бросал вызов судьбе своим свободным духом. Барнс же выступал как шериф, вершащий правосудие по обычаям Дикого Запада.

Но что, если бы Барнс и Элайас служили в одном взводе? Мое воображение зажглось этой идеей. Они были бы «альфа-лидерами» этого выдуманного взвода. Оба мужчины, как и в реальной жизни, обладали видимым невооруженным глазом сексуальным магнетизмом. Сюжет выстраивался бы на фундаментальном, драматичном дуализме. Меня в роли новобранца Криса Тейлора привлекали две разные стороны самого себя: «жизненная» мощная маскулинность моего отца в лице Барнса в конфликте с идущим вразрез с правилами бунтарством моей матери в лице Элайаса. Все это заинтриговало меня. А что, если в финале один мужчина уничтожит другого? Как Ахилл поступил с Гектором.

Мои воспоминания множились по мере того, как я писал. Ко мне пришло более глубокое понимание пережитого мною во Вьетнаме. Наша война была летописью о страданиях людей и развращении их системой, которая требовала лжи от каждого. В каком-то смысле мы сами обесчестили себя. Война была одним из проявлений Лжи, с которой я впервые столкнулся во время развода моих родителей. Я столкнулся с тремя разновидностями лжи во Вьетнаме. Первая ложь — «дружественный огонь», жертвой которого стал сержант Элайас, человек, который мне нравился и которым я восхищался. Как определено соответствующими регламентами, «дружественный огонь» — это смерть от собственного оружия: бомб, артиллерийских снарядов, гранат, стрельбы из винтовок и гранатометов M79 в ближнем бою. Сюда включались «несчастные случаи», которые происходили постоянно: по нам открывали огонь боевые вертолеты; артиллерия обстреливала джунгли, немного ошибившись с координатами цели; на нас сбросил бомбу низко и быстро летевший истребитель-бомбардировщик F-4, сбившийся с курса; парень, не разобравшийся с инструкцией, мог направить мину «Клеймор»[52] не в ту сторону, и, вместо того чтобы подорвать прорывающих периметр солдат ВНА, мог сам превратиться в кровавое месиво.

Пентагон, который годы спустя откажется принять нашу первоначальную заявку на получение технической поддержки для съемок «Взвода» (обозвав сценарий фальсификацией и злонамеренным искажением условий военной службы), не любит говорить об этом, но, по неофициальным данным, «дружественный огонь» стал причиной гибели и ранений по крайней мере 15 % наших ребят во Вьетнаме, если не больше. Военные вычеркнули это из официальных отчетов и голливудских фильмов там, где это было возможно. Ведь им не хотелось, чтобы тысячи несчастных родителей и жен переживали из-за того, что их близкие погибли таким нелепым образом. Представьте себе: 15 % погибших во Вьетнаме американцев. Это почти 9 тысяч человек. К этому нужно добавить 300 тысяч раненых, в том числе 75 тысяч человек с тяжелыми формами инвалидности. Пронзительные мемуары бывшего морпеха Рональда Ковика «Рожденный четвертого июля» содержат главу о том, как он по ошибке застрелил одного из своих боевых товарищей. После того как командир Рона отказался принять его заявление о виновности, память об этом случае постепенно переросла в столь невыносимый груз вины, который заставил Рона, по сути, принести самого себя в жертву — быть прикованным к креслу-каталке на всю свою оставшуюся мучительную жизнь. У меня отсутствуют доказательства, но я на 75 % уверен, что в начале моей службы, во время пребывания в 25-й пехотной дивизии, меня чуть не убил во время первой ночной засады неумелый сержант отделения. Находясь позади меня, он небрежно закинул на близкое расстояние гранату, которая разорвалась рядом со мной, после чего я потерял сознание. Мне на самом деле очень повезло, что я выжил. Еще пара сантиметров, и мне бы перерубило осколками яремную вену. Такие случаи происходят постоянно и, как я полагаю, являются одним из величайших секретов современной войны.

Вторая ложь связана с убийством гражданских лиц в основном в результате бомбежек и артиллерийских обстрелов, но также и по вине пехоты. Мы не были достаточно дисциплинированы. В результате бойни в Сонгми[53] в марте 1968 года было уничтожено несколько деревень, убито более 500 мирных жителей — и все это без единого выстрела со стороны противника. Мы слышали об этом и знали, что резня случилась из-за остервенения на фоне гибнувших от мин солдат и врагов, которых мы никогда не видели. Сельские жители в сознании многих пехотинцев стали ассоциироваться с противником. В течение лета 1968-го ситуация усугубилась. В перерывах между миссиями в густых джунглях долины Ашау мы проводили «рекогносцировки» и «поисково-карательные операции» у деревень вдоль побережья вблизи городов Куангчи[54] и Хюэ. Большую часть времени мы исходили злобой, поскольку наши сержанты заставляли нас искать вьетконговцев в норах, ямах и бункерах, а там никогда не знаешь, что найдешь, и не выйдет ли оно тебе боком. Попадая в такие укрытия, мы кричали: «Пошли вон! Убирайтесь!» Иногда оттуда медленно вылезали один-два перепуганных сельских жителя. А потом мы обнаруживали тайники с оружием, амуницией и рисом по всей деревне. Мы ненавидели гражданских лиц, поскольку считали, что они поддерживают врага. В то же время я сочувствовал мирным жителям, понимая, что на них оказывает давление и сторона противника. Я не знал, на чьей стороне были их политические симпатии; не думаю, что у большинства из них они вообще были. Многие просто пытались выжить, как и мы.

Бывало, мы приходим в деревню. По тропинке идет старушка. Какой-нибудь пехотинец в плохом настроении, желая выместить на ком-то свою злость, крикнет: «Эй, гук, иди сюда! Ты, диди[55]! Давай же, тащи сюда свою задницу!» Она, возможно, не слышит или настолько напугана, что не может повернуть назад. Она делает несколько шагов вперед. Парень уже не окликает ее второй раз. Он поднимает свой M16. Бум, бум, бум. И никаких вопросов. Она же не подошла немедленно, когда он подозвал ее. В присутствии офицера или сержанта, наделенного командирскими правами, этот солдат бы себе этого, скорее всего, не позволил бы, но бывали и такие случаи.

Однажды и я чуть не сорвался. Невыносимая жара. Мне осточертели вьетнамские крестьяне с их протестами, отрицаниями, жалостливыми стонами, лживостью и скрытностью; происходящее потеряло всякое значение. Меня просто тошнило от всего этого: роли, в которой мы тут выступали, их языка, их запаха, их злости по отношению к нам, моего собственного страха и гнева. Я сорвался, когда один упрямый старик начал что-то возмущенно мне кричать. Я несколько раз выстрелил ему под ноги, вопя при этом: «Заткнись и танцуй, ублюдок! Заткнись нахрен!» Я хотел убить его, и мне бы это сошло с рук. Мы были разбиты на группы по два-три человека, без сержантов. Остальные солдаты обыскивали другой конец деревни. Но я не убил его. Меня удержала от этого та истончившаяся нить человечности, которая еще не порвалась во мне.

В другой деревне я остановил группу из трех солдат, которые приставали к двум вьетнамским девушкам; напряженная ситуация грозила перерасти в мерзкий акт изнасилования. Некоторые из моих взводных сослуживцев отвернулись от меня после этого. Еще был случай, когда туповатый 18-летний парень из нашего подразделения тихо хвастался убийством: он размозжил голову старухе прикладом своего M16, а потом поджег ее лачугу, чтобы скрыть следы преступления. Никто этого не видел, поскольку все разбрелись по деревне. Он был кичлив и глуп, никто не воспринимал его всерьез. Но кто знает, что на самом деле он сделал. Мы играли в страшную игру: кто сможет «трахнуть их» и не попасться. Некоторые парни вели себя как шаловливые детишки с винтовками, которым многое сходит с рук. Да, вот такое безумие там творилось. Мы всегда толкали и пихали «их», относясь к ним как к животным, низшим существам. Мы были отморозками. Не так-то просто узнать, что произошло в протянувшейся на несколько сотен метров деревне.

Я официально стал убийцей одним летним днем. Мы напоролись на небольшую засаду в прибрежной зоне, недалеко от моря, на краю деревни. Мы потеряли лейтенанта, сержанта и нашу собаку-разведчика, немецкую овчарку, к которой я сильно привязался. Это была одна из тех странных небольших перестрелок, которая начинается с одиночных выстрелов наугад и перерастает в град пуль. Наши два взвода растянулись на сотню метров. Указания по радио сбивали с толку, и тут вдруг новые выстрелы прозвучали внутри наших порядков, что вызвало еще больше путаницы. Ситуация была очень опасной и обернулась бы бедой для нас, если бы начался перекрестный огонь, когда мы стреляли бы друг в друга. Было известно, что противник планировал засады именно с таким расчетом. Я мог бы спокойно отсидеться, ожидая, что ситуация разрешится сама собой. Однако я чувствовал, что именно мне, а не кому-либо другому, нужно разобраться с путаницей, иначе произойдет катастрофа. Я должен был что-то сделать. Может быть, я просто сильно замерз или был зол из-за смерти служебной собаки или бессмысленности всего происходящего. Или, по выражению Камю, у меня просто была головная боль, а яростное солнце обжигало мои глаза. Черт возьми, кто может это знать? Но одно я понимал точно: настал мой момент действовать, а если нет…

Подвергая себя опасности, я кинулся к паучьей норе[56]. Я нутром чувствовал, что из этого укрытия кто-то стрелял. Не особо задумываясь, я кинул гранату примерно с 15 метров в маленькое отверстие. Это было очень рискованно, поскольку если бы я не попал, то мог легко ранить или даже убить своих, которые в растерянности припали к земле всего в десятке метров от окопа. Однако бросок был отличный, и граната пролетела в дыру так же точно, как бейсбольный мяч, брошенный аутфилдером, аккуратно попадает в перчатку кетчера. Вскоре последовал приглушенный взрыв. Вау. Я сделал это! Я осторожно приблизился к окопу, предполагая, что противник, возможно, еще жив. Когда же я заглянул в нору, то увидел разорванного на куски человека. Мертвее не бывает. Это было приятное ощущение. Я смог увидеть человека, которого убил, — редкость в этой войне в джунглях. Я ощущал гордость. Барнс тоже гордился бы мною, если бы был с нами. Его сноровистость передалась мне. Дюжина парней, которые видели все это, были поражены и испытывали чувство благодарности. Каким-то образом всем стало известно об этом, и я был очень удивлен, когда через неделю лейтенант сказал мне, что я получу Бронзовую звезду. За что? За то, что сделал то, что должен был? Хотя многие, по правде говоря, в боевых условиях и не делают то, что обязаны. Я же все-таки смог предотвратить то, что могло обернуться кровавым хаосом. Возможно, мой рассказ об этом случае покажется кому-то бессердечным, но это не так. Я пронесу этот момент через всю жизнь, он постоянно всплывает в моем сознании. Почему? Сам не знаю. Я не чувствую за собой вины. Он мертв. Я жив. Так оно и работает. Мы все рано или поздно меняемся местами, если не в этой жизни, то в другое время, в другом месте.

Можно оправдаться за жертвы в результате «дружественного огня». Можно отмазаться от убийства мирных жителей. Но вот третья ложь — заявление о победах в проигрываемой войне — была слишком велика, чтобы ее можно было скрыть. Я вспоминаю вражескую атаку в ночь на 1 января 1968 года. Даже на уровне рядовых пехотинцев все понимали, что этот бой в нескольких километрах от камбоджийской границы был масштабной пробой сил для полка ВНА (насчитывавшим две-три тысячи человек), нацеленного на Сайгон. Эта проба сил, как следует из официального рапорта Пентагона, по всей видимости, прошла в три волны: начавшись минометным обстрелом в 23:30, продолжилась вторжением в периметр в 1:00 и, наконец, завершилась атакой в 5:15. Я уже отмечал, что пехоте ни фига не говорят, но это все я видел своими собственными глазами. Мы насчитали около 400 тел погибших со стороны ВНА, которые затем захоронили в братских могилах. С того момента следовало быть настороже, поскольку ВНА ранее редко шла на такие жертвы, предпринимая массированные лобовые атаки против хорошо вооруженного американского батальона.

Неделя за неделей наши патрули обнаруживали тайники с рисом, оружием и даже оперативными планами, которые указывали на подготовку некоей операции. Эти документы были переданы офицерам американской разведки, которые переправили их в штаб-квартиру Командования по оказанию военной помощи Вьетнаму в Сайгоне, возглавляемого генералом Уильямом Уэстморлендом. Кто ознакомился с этим обширным потоком ценной информации? Аналитики? Переводчики? Кто понимал общую картину? Определенно не ЦРУ, которое фактически указывало нашим генералам, что делать. Чем они занимались вместо того, чтобы методично готовиться к отражению широкомасштабного наступления на все провинциальные административные центры Южного Вьетнама, которое разразилось через четыре недели? Рассказывали, что Уэстморленд посетил место нашей новогодней битвы через пару дней после того, как мою роту вернули в базовый лагерь.

Уэстморленд был импозантным военным ростом в 190 см, на нем идеально сидела форма, темные волосы с проседью были аккуратно подстрижены. Он вполне мог бы попробовать выдвинуться в президенты. Но мой Бог, какие же у него были тупейшие глаза — я видел много таких глаз у военных с шестью-семью полосками на нашивках. Да, он импозантно выглядел, у него был хорошо подвешен язык, но что же он сказал после посещения поля боя? Уэстморленд продемонстрировал не больше воображения, чем французские генералы во времена Первой мировой войны, его, похоже, не интересовали выводы, которые можно было бы сделать из ночного сражения. Вместо этого он сосредоточил свое внимание на нашей неопрятной форме и нестриженых шевелюрах. К тому времени 25-я пехотная дивизия снискала себе дурную славу, поскольку у нас, как и в 4-й и 1-й пехотных дивизиях, было много призывников, которые поступали на смену выбывшим. Но правда была в том, что мы долго находились в джунглях, многих направляли туда регулярно еще с сентября прошлого года. При этом почему Уэстморленд не обращал внимания на постоянно нараставший поток сил противника в южном и восточном направлениях? Почему американские СМИ уделяли столько внимания тогда морпехам и осаде Кхешани — кровопролитному и театральному сражению на севере, которое в действительности было просто отвлекающим маневром? ВНА никогда не предпринимали там лобовую атаку. Реальный нокаутирующий удар пришелся на Сайгон на юге Вьетнама. Это классический прием: изображаешь, что будешь бить слева, а бьешь справа. Именно это сделали вьетнамцы, и блестящий генерал Во Нгуен Зяп, командовавший вооруженными силами Северного Вьетнама, позже подтвердил это. Его цель заключалась в том, чтобы рассечь страну на две части в районе столицы Южного Вьетнама.

Когда исчисляемые дивизиями силы ВНА (гораздо большие, чем мы полагали) неожиданно материализовались и предприняли Тетское наступление в конце января 1968 года, а затем начали еще одну наступательную операцию, поменьше, в апреле 1968-го, американские солдаты поняли, что командование долгое время лгало нам. Все это было для дерьмового пиара. Все эти цифры убитых врагов и незыблемая уверенность в конечном триумфе нашего технического превосходства были враками. Все эти бомбежки — и никакого результата! Мы проигрывали, потому что мы и не могли выиграть. Нельзя переселить всех сельских жителей на новые земли в бутафорские деревни, проявляя полное отсутствие уважения к их традициям и истории. Стоит ли удивляться подрыву моральных устоев наших вьетнамских «коллаборационистов», если мы отгрохали в нищей стране военные базы размером с Лас-Вегас, с соответствующими материальными благами и долларовым обеспечением? Как они могли не изображать любовь к американцам, сорившим деньгами? «Джи-ай[57] — номер один! Вьетконг — номер десять!» Как часто проститутки, которые попадались на моем пути, заговаривали со мной именно в такой манере. И тем не менее было очевидно, что даже самая дрянная нелегальная шлюха, несмотря на свой эгоизм, низость и мстительную ненависть к мужчинам, с замиранием сердца относилась к своей стране и Хо Ши Мину — борцу за независимость нации. Да, многие из них хотели срубить легкие деньги или даже выскочить замуж за американца, но они все понимали, что американские военные не останутся во Вьетнаме. Во Вьетнаме останутся вьетнамцы. Час расплаты наступит, и американцы не придут к ним на помощь. Аналогичная ситуация складывалась потом и в Ираке, и в Афганистане, да и в любом месте, которое мы оккупировали. Никто не верил в нас. Да и с какой стати они должны были полагаться на наши обещания?

В любом случае, стратегия Уэстморленда трещала по швам уже в тот год. Президент Линдон Джонсон, объявив в конце марта о намерении не выдвигаться на второй срок, по сути, спасался бегством, столкнувшись с этой проблемой. Вы считаете, что рядовые солдаты столь глупы, чтобы рисковать своими жизнями, когда их главнокомандующий слинял? Менее чем через неделю, в апреле, в Мемфисе будет застрелен Мартин Лютер Кинг. Черные обратили свой гнев на белых, как в нашей стране, так и во взводах на поле боя. Спустя два месяца был убит Роберт Кеннеди — очередной смехотворный сюжет с некомпетентностью охраны и жалкими потугами скрыть правду. США охватили массовые беспорядки. Протесты лета 1968 года, когда вооруженные палками полицейские избивали белых и черных ребят во имя соблюдения закона и порядка, сигнализировали, что страна раскалывалась. Однако это было время зарождения консервативной волны с ее отвращением к новым свободам поколения 1960-х и культивированием образа мысли реднеков[58] «либо принимай правила, либо вали». В этом противостоянии угадывались тени Барнса и Элайаса. Гражданская война, которую мы помогли развязать во Вьетнаме, стучалась теперь и в наш дом.

Присущая нашей культуре Ложь стала первопричиной провала. Возможно, всему виной наша склонность к преувеличениям. В докладах командования и в фильмах мы пытаемся все раздуть, занося убитых мирных жителей в статистику павших солдат врага, приукрашивая самые заурядные действия в донесениях с поля боя. Я не хочу сказать, что во Вьетнаме не было места реальному героизму, но он был гораздо более редким явлением, чем хотели бы нас уверить СМИ и рекламщики в Пентагоне. Мы никогда не сталкивались с масштабными потерями, которые понесли немцы, русские и японцы во Вторую мировую войну, и поэтому у нас нет представления о том, что такое настоящая катастрофа. Да, многие из наших генералов, добравшихся до самого верха Пентагона, — крепкие орешки с состязательной жилкой, однако их образ жизни поощряет послушность и шаблонное мышление. Гораздо легче ладить со всеми, чем задаваться вопросами о том, что мы делаем и почему. Эти профессионалы, жаждущие повышения и «действия», склонны раздувать любой риск до размеров «главной угрозы» для нашей государственности. Впрочем, кто из нас не преувеличивает собственную важность, особенно когда речь заходит о деньгах? Однако из этого многократного индивидуального раздувания значимости и вырастает безумие с бюджетами на «национальную безопасность», исчисляемыми суммами от $700 млрд и выше, якобы спасающих нас от «беды». Тем не менее каждый из нас знает из личного опыта, что все работает иначе. Нельзя застраховаться от того, чего ты страшишься. Чем больше стараешься, тем более боязливым и неуверенным становишься. Результат — некое умопомрачение, требующее обеспечения полной безопасности в мире, где невозможно гарантировать безопасность для каждого человека. Лицемерие — даже больше, коррупция — вызывали и вызывают у меня отвращение тогда и сейчас. Это была одна из причин, из-за которой впоследствии я навлек на себя большие неприятности. Я критиковал наш образ жизни за готовность врать самим себе, за запугивание обывателей, которые теперь терзаются опасениями, что террористы прячутся в их ямах для барбекю, за рассуждения о том, что Россия подрывает нашу «демократию» коварными формами гибридной войны или что экономика Китая сжирает наши обеды своими палочками для еды. За мои 70 с лишним лет, с 1946 года до сегодняшнего дня, поток ахинеи и нагнетания страха никогда не прерывался, а лишь усиливался год от года. И таким образом мы сыграли с собой злую шутку. Шуты мы сами. Ха-ха-ха.

Мне было что рассказать, я это осознавал. Я не был героем. Как и вся моя страна, все мое общество, я позволил своему сознанию отправиться на боковую. Однако я мог по крайней мере рассказать правду о том, что видел. Это было лучше, чем… что? Чем это ничто — пустота бессмысленной войны и пустая трата моей жизни, пока наше общество затыкает себе уши воском, подобно команде Одиссея. Одиссей же, приказавший приковать себя к мачте, чтобы не броситься в море, следуя зову сирен, хотел познать это безумие. Хотя я и был удостоен наград за службу на благо страны, однако в действительности я замарался там, где мог бы и сопротивляться. Отправиться в изгнание и в тюрьму, как братья Берриган, Бенджамин Спок[59] и еще около 200 тысяч человек. Я был молод и мог сказать в свое оправдание, что ничего не понимал, оставаясь частью коллективного бессознательного своей страны.

Я очнулся только в 1976 году, когда мне исполнилось 30 лет. Я не был тем юношей, каким себе казался. Я стал порождением двух «отцов» — Барнса и Элайаса, олицетворявших эту расколовшую Америку войну. Я блуждал в потемках. Частичка меня онемела… умерла, убитая во Вьетнаме. Задуманная мною история рассказывала бы о лжи и военных преступлениях, которые совершались не только одним отдельным взводом, но и в духовном смысле каждым подразделением. В моем сценарии преступление совершалось во вьетнамской деревне. Сержант Барнс, слетев с катушек, убивает крестьянку, полагая, что она и ее соседи помогают противнику уничтожать его солдат. Второй сержант Элайас, ниже по званию, ополчается на Барнса и бросает ему вызов. Элайас отстаивает свою честь и принципы. Беззащитных мирных жителей нельзя убивать. Элайас намерен выдвинуть против Барнса обвинение в совершении военного преступления.

В доверительном разговоре однажды ночью в окопе Элайас открывается Крису Тейлору: «Знаешь, мы так долго надирали задницы другим людям, что, мне кажется, настало время, чтобы надрали задницу и нам». В моем сценарии (эти слова, к сожалению, не вошли в фильм) он говорил о «политиках, продающих нам очередную подержанную войну» и о том, что такие ветераны, как мы, должны помнить и никогда не забывать: «Вот почему выжившие помнят. Мертвые не позволяют им забыть». Именно поэтому, с моей точки зрения, Элайасу и предстояло оказаться среди погибших. Мы должны были принести его в жертву, потому что он был тем, что осталось от добродетельной Америки.

Америка больше напоминала Барнса, нежели Элайаса. Барнс проявлял осторожность, изворотливость и звериный инстинкт к выживанию. Он убивает своего заклятого врага Элайаса, представив это как гибель от «дружественного огня». Если он не пошел бы на это, то его бы привлекли к ответственности и разжаловали. Его военная карьера была бы разрушена обвинениями, выдвинутыми против него Элайасом. Я думаю, что на самом деле многие американцы встали бы на сторону Барнса. Разоблачители заслуживают смерти. Это изменники, подрывающее наше дело.

Я уже рассказывал, что пережил настоящее сражение, так и не увидев ни одного врага. Это была для меня поразительная ночь. В фильме мой персонаж Крис Тейлор совершает ужасный, но вызывающий уважение поступок. Он стал свидетелем того, как Барнс убил Элайаса. Это событие ожесточило его сердце. Под прикрытием продолжавшегося всю ночь сражения он отомстил за предательски убитого Элайаса и расправился с Барнсом, который уже был тяжело ранен и низведен до низменного животного состояния. Барнс ползет по окровавленной грязи джунглей, моля о смерти. Тейлор стреляет и оказывает своего рода милость Зверю, избавляя его от страданий.

Или нет? Должен ли он так поступить? Может, Крису Тейлору не следует убивать Барнса? Тогда просто уйти? Оставить эту презренную душу в ее аду? В фильмах герои не должны позволять себе опускаться до уровня злодеев. Никогда. Это правило, которое было почерпнуто из театральной драматургии и принималось как данность в кино. И все же в киносценарии я оставил себе право выбора между двумя вариантами. И когда по прошествии десятилетия пришло время снимать и монтировать фильм, я прислушался к зову своей ожесточенности. Я убил его. Я убил ублюдка, потому что мне этого хотелось.

Почему? Как я уже сказал, война отравила и меня. Во мне была частичка Барнса. Я думаю, что мое решение шокировало многих зрителей, которые наконец-то увидели фильм в 1986 году. Люди направляли письма, требуя, чтобы меня привлекли к ответственности как военного преступника. Правда, которую не хотели признавать большинство людей, отслуживших во Вьетнаме, заключалась в том, что война испортила всех нас. Вне зависимости от того, убивали ли мы кого-то или нет. Мы стали частью военной машины, которая была настолько морально мертва, что бомбила, заливала напалмом и отравляла ядами целую страну, хотя мы знали, что эта война велась не ради защиты нашей родины. Никакой честный американец не мог на голубом глазу уподобить войну во Вьетнаме нашей борьбе против германского нацизма и японского империализма во времена Второй мировой войны. Я хотел, чтобы зрители ощутили стыд, испытываемый мною, который должны были почувствовать все мы — водители грузовиков, клерки в тылу и да, мирные американские налогоплательщики — за наше участие в этой войне как нации. Мы оставили после себя во Вьетнаме, Лаосе и Камбодже разбомбленное крошево, токсины и мины, 4–5 млн погибших, сотни тысяч искалеченных и отравленных, бесчисленное множество беженцев — разве это не был самый настоящий Холокост, порожденный американской огневой мощью? Хотя моя страна может многим гордиться — изобретательностью, прогрессом, относительно продвинутой социальной и расовой интеграцией (список можно продолжить) — и убеждает себя вновь и вновь в своем величии, в нас все же скрыта тьма, которая не засыпает до конца даже тихими ночами на окраинах наших городков.

Я завершил первый черновик моего сценария за несколько недель и дал ему простое название «Взвод». Я знал, что это хорошая, добротная работа. Возможно, одна из лучших из того, что я создал к тому моменту. Может быть, это и был тот пресловутый цветок лотоса, расцветший в грязи и говне, оставшемся от этой подлой войны. Но к тому времени я был достаточно трезвым реалистом, чтобы понимать, что убедить кого-либо снять этот сценарий будет нелегко. Не было еще сделано ни одного фильма, который показывал бы войну во Вьетнаме с точки зрения солдата. Это все еще была крайне непопулярная война и «облом» в сознании американцев. Меня убеждали, что никто не хочет больше знать о ней, и я склонен был в это поверить. Оптимизма во мне было мало.

Вскоре после этого из Парижа позвонила моя мать, чтобы сообщить о том, что моя любимая бабушка, Мемé, которой я писал из Вьетнама, умерла у нее на руках в Париже в возрасте 84 лет. Она спросила, смогу ли я немедленно приехать на похороны. Отец был готов оплатить расходы.

До похорон оставалось три дня, когда я подошел к построенному еще до Первой мировой войны многоквартирному дому на тихой улице в пригороде Парижа. Мемé переехала сюда после смерти Пепé. Был пасмурный день. Меня охватило странное ощущение. Мертвые взывали ко мне из прошлого. Сначала из Вьетнама, а теперь из Франции. Я вспомнил о том, как Одиссей отправился в царство мертвых, чтобы слепой прорицатель Тиресий поведал ему, как и когда он вернется домой на Итаку. Он узнал свою мать Антиклею среди теней, которые подошли испить крови барана и овцы, принесенных героем в жертву, чтобы приманить тень Тиресия.

Я поднялся по самым скрипучим из всех возможных лестниц и обменялся несколькими фразами с мрачной усатой соседкой, которая надзирала за навещавшими мою бабушку родственниками. Я остался один. Пахло плесенью. Квартира была заставлена безделушками и фотографиями сроком в целую жизнь, отсылавшими ко Франции 1890-х годов. Я прошел по узкому темному коридору в простую спальню. Распятие висело на стене над кроватью, где лежала она. Я все-таки испытал шок. Раньше у мертвых я видел ожесточение на лицах, а Мемé была умиротворена, спокойно внимала всему и на все взирала. Вне всяких сомнений, ее присутствие в этой комнате чувствовалось. Она была бездвижна как оракул, но в воздухе витало ощущение, что не только я один прислушиваюсь к тиканью каминных часов. Глаза мертвым обычно закрывают, и, когда остаешься наедине с телом на какое-то время, начинаешь ожидать, что глаза откроются. Мы всегда помним глаза человека при его жизни. Я вспомнил сцену из «Последнего танго в Париже», где герой Марлона Брандо сидит у кровати и злится на свою умершую жену, проклиная ее память. Фильмы могут быть в помощь, но не в этот раз.

Я пододвинул стул, чтобы быть ближе к ней. Как в детстве, когда мы лежали, обнявшись, в ее большой кровати, и она мне рассказывала сказки про волков Парижа, которые спускаются по дымоходам, чтобы забрать с собой тех детей, кто плохо себя вел. Из всех своих внуков она уделяла мне особое внимание, потому что я был «l'Américain». Она втайне давала мне побольше франков и конфеток из тайника в ее огромном шкафу. Я знал, что она может простить мне почти все. Мои кузены завидовали этой близости.

Мемé прожила сорок лет со своим любимым Пепé. Они поженились в 1918 году и были вместе вплоть до его смерти в 1958-м. Они пережили две тяжелые войны, но бабушка никогда не жаловалась и не ожидала от жизни ничего, кроме самых необходимых вещей. Ну и немного любви. Первая мировая война унесла жизни стольких мужчин того поколения. Мысли о старой Франции, о Мемé и Пепé отрезвляли. Для моей матери послевоенная жизнь превратилась в поиск удовольствий, для Мемé же она всегда была исполнением долга. И тем не менее она, естественно, прощала все и моей матери, и мне. Для Мемé семья была всем.

Я оставался долгое время в спальне, где воцарилась тишина, мертвая тишина. Свет октябрьского дня начал блекнуть. Никто больше не стучался и не приходил. Только я. И ты, Мемé. И эта многозначительная тишина между нами. Не так давно мне исполнилось 23 года. Ты была так рада, когда я вернулся оттуда целым и невредимым. Я попытался выполнить свой долг перед обществом. Впрочем, все мы так живем, мы же не существуем только для себя. Но мне все равно было неловко, и Мемé тоже. Какое отношение имеет война во Вьетнаме к спасению цивилизации, если она сделала мир еще более бессердечным? Ты никогда не требовала от меня объяснений. В твоей жизни было три войны…

А что же с американским экспериментом? Он же так хорошо начинался. Что случилось с нашим поколением? Вы оставались женаты, ты и Пепé. Сейчас же мир сходит с ума от изобилия всего этого — секса, машин, ТВ, денег. Люди избалованы и несчастны, словно крысы на тонущем корабле своих желаний. Нет больше оправданий. Уже слишком поздно.

Твоя дочь разведена и бесцельно несется по жизни без подходящего партнера. Достигла ли она в конце концов той независимости, которой желала? А что же говорить о ее единственном сыне? По крайней мере я выжил, но с трудом барахтался без видимого результата. Я был дома уже семь лет и видел себя глазами отца — ничего не сделал и не достиг. Соответственно, я был никем. Весь свой третий десяток я пытался договориться со Временем, как будто Время действительно заключает сделки с кем-либо. Теперь мне было 30 лет, и все мои беспрестанные внутренние диалоги с самим собой привели к крушению, к полному тупику. А все от того, что я никого не слушал и не менялся. Дважды бросал университет, сменил несколько работ, расторг свой брак, постоянно ощущал себя не в ладах со своим идеализированным «я», терял друзей, поскольку те не оправдывали мои ожидания… и находил умиротворение в романтизированных мыслях о самоубийстве, Вьетнаме и фильмах. Представьте себе, что официант в ресторане все это подсчитал и принес вам единым счетом. Этот список свершений выглядел удручающе.

Я плакал, но понял, что плачу, только почувствовав слезы. Я не плакал уже столько лет. Я же был крепким парнем. Я чувствовал, что должен быть таким, чтобы выжить. Мое воспитание заставляло меня верить, что мужчины не плачут. Однако вот они, эти свежие слезы, льющиеся дождем. Но кому я плачусь? Не тебе, Мемé. Ты меня не осуждаешь и никогда не осуждала. Сам себе? Но кто этот «я»? Я не в силах был посмотреть на себя со стороны. Я, укрывающийся от мира, внушал отвращение.

Жалости к себе хватило, чтобы выплакаться досуха. Вся эта боль, столько боли. Теперь я понимаю: да, это нормально — жалеть себя. Вся моя необузданная лживость и весь мой стыд были очевидны для ушедших в иной мир, да, впрочем, и для всего мира! Никто не любит меня, и никто никогда не полюбит меня. А все потому, что я не могу любить кого-либо. Кроме тебя, Мемé, но и ты уже не с нами. Могу ли я… могу ли я научиться любить? С чего начать? Просто быть добрым, как ты? Могу ли я быть добр к себе? Могу ли я научиться любить себя? В моей голове прозвучал ответ Мемé: «Попробуй. Ты уже мужчина. Тебе уже не 17, но ты, судя по всему, взираешь со стороны за течением своей жизни. Ты увидел этот мир и вкусил его невзгоды. Пришло время осознать все это, Оливер, Оливер, Оливер». Я трижды воззвал к своему имени, чтобы вывести себя из затянувшегося забытья. «Сделай же что-то со своей жизнью! — требовала от меня вся копившаяся годами энергия. — Заканчивай с безнадежными мечтаниями и писаниной для самооправдания, ты можешь добиться большего! Хватит валять дурака!»

Мемé продолжала мягко говорить своим нежным голосом: «Mon chéri, mon p'tit Oliverre, te fais pas de soucis pour rien… toute mes bêtises, mes soucis, à quoi ça sert? Regardes moi maintenant — comme je suis» («Мой милый, мой маленький Оливер, ни о чем не беспокойся… Все эти пустяки, хлопоты — и зачем все это было? Посмотри на меня сейчас — вот она я»).

Я смотрел, и я видел. Только ее молчание. В нем и был ответ.

«Fais ta vie. Fais ce que tu veux faire. C'est tout ce qu'il y a. Je t'embrasse, je t'adore» («Живи своей жизнью. Делай то, что хочешь. Вот и все. Обнимаю тебя. Обожаю тебя»).

Ко мне приближались теперь и другие тени, привлеченные запахом крови. Так много стонущих молодых людей. Они завидовали мне. Мне показалось, что я увидел среди них Элайаса, но не был уверен в этом. Большинство из них я едва ли мог узнать. Их конечности и лица были искажены смертью. Тени шептали на многие голоса. «Стоун, кореш, не забудь меня! Куда идешь? Что там у тебя? Скажешь моей девушке, что видел меня, хорошо? Помни обо мне, ладно?.. У тебя нет косячка с собой?» Мемé хотела, чтобы я ушел немедленно, пока еще не поздно. Я не мог разобрать их слова, но было понятно, что требовали духи: «Мертвые говорят тебе: твоя жизнь коротка. Сделай все, что можешь. Пока ты не среди нас».

Я подошел и поцеловал Мемé в последний раз. Я вдыхал ее запах. Он напомнил мне о ее духах и об ощущении от прикосновения моей щеки к ее обтянутой кашемиром груди. Одна фраза — «Au revoir, ma belle Mémé» («Прощай, моя прекрасная Мемé») — и я вышел. Она отвела взгляд, чтобы утолить свою жажду вместе с другими.

Мрачная соседка с усиками выдавила из себя понимающий кивок и закрыла за мной квартиру. Это был последний день для визитов. В ее жесте читался французский стоицизм: «Eh ben, ta grand-mère était une bonne femme. Quoi d'autre peut-on dire des gens?» («Ну что ж, ваша бабушка была хорошей женщиной. Что еще можно сказать о людях?»)

Я шел по тихим улицам к метро. Как в сновидении. Вокруг не было ни души. Может быть, именно поэтому мы умираем: потому что смерть заставляет нас вновь хотеть жить.

Я вернулся в Нью-Йорк с уверенностью в том, что мне нужно делать дальше. В течение следующего месяца я довольно-таки быстро доработал черновик «Взвода» и разослал по обычному списку адресатов. Я сказал своему хозяину и соседу по квартире Дэнни, что намереваюсь окончательно уехать в Лос-Анджелес. «Последняя попытка». Он понимал, что наше сотрудничество не увенчалось успехом. Впрочем, большинство наших планов никогда не срабатывает. Он также знал, что будет гораздо острее ощущать одиночество без меня, чем я без него. Молодость держится на надежде. Мне не с кем было особо прощаться здесь. Встреча с Найвой вышла несколько холодной и неловкой. Мы подали документы на развод, выбрав самый дешевый вариант юридической помощи. Согласно законодательству штата Нью-Йорк, наш брак должен был быть официально аннулирован через год. С мамой я не смог повидаться. Смешно подумать, как она неожиданно покинула действие — как исполнительница главной роли, не явившаяся на второй акт. В отличие от моего отца она всегда верила, что в этой жизни я стану кем-то. Это дорогого стоило, пусть даже это была бессознательная вера.

Нью-Йорк был при смерти, погрязнув в непомерных долгах перед держателями муниципальных облигаций. Расходы на коммунальное хозяйство были урезаны, и на улицах громоздились груды мусора. Президент Форд предложил Нью-Йорку, как гласили заголовки на первых полосах таблоидов: «ПАДАЙ ЗАМЕРТВО!» И город в самом деле на несколько лет сник, прежде чем превратиться в «Большое Яблоко» — Мекку для туристов со всех концов мира — благодаря блистательной пиар-кампании, инициированной смекалистыми застройщиками. Откройте для себя заново Нью-Йорк! Новая плоть на старых костях. Все вновь заиграет красками, ни за что не мог бы подумать, что так все обернется.

Папа надеялся, что по крайней мере я найду себе работу в «системе» и буду вычитывать сценарии на съемочной площадке какой-нибудь студии… Это было бы хотя бы что-то. Ему не понравился «Взвод», когда он прочитал его: он счел его отталкивающим. Кому захочется смотреть такую мерзость? «Почему ты не несешь людям надежду?» — недовольно заметил он.

Я же видел в сценарии именно это — надежду. «Это желание рассказать, как было на самом деле. Желание быть честным».

«Люди не хотят знать правду, — отрезал он. — Реальность слишком жестока. Люди ходят в кино, чтобы уйти от всего этого».

Мог ли я спорить с ним? Он был прав. В известной степени. Он всегда советовал мне: «Сынок, не говори правду, ты только сделаешь самому себе хуже». Я и далее буду постоянно убеждаться в верности этих слов.

Однако в тот момент не было ничего более правильного, чем отправиться за новой жизнью на Запад. Как пел Джим Моррисон, «the West is the best» («Самое лучшее — Запад»). Я купил билет в эконом-класс и улетел с двумя чемоданами и минимальными ожиданиями, готовый к любому развитию событий. Когда ты рождаешься, тебя держат и направляют незнакомые тебе руки. Кто-то кормит тебя, прикладывая к груди… И тут проявляются неясные очертания лица какой-то женщины, которая издает нежные звуки… «Кушай, малыш, кушай».

4. Полуночный экспресс

Пауки в банке, Хэйс…

Ты должен отыметь противника, пока он не отымел тебя.

Ты должен быть последним, кого подумают поиметь.

— Турецкий заключенный, «Полуночный экспресс»

«Полуночный экспресс» — кодовое слово, использовавшееся иностранцами и означавшее мечту о побеге из турецкой тюрьмы. По словам автора мемуаров «Полуночный экспресс» Билли Хэйса, мимо стен тюрьмы, где он должен был отсидеть 30 лет в силу незаслуженно сурового приговора, каждую ночь проносился поезд. В тот период моей жизни меня постоянно охватывали ощущения пребывания в заключении и жажда побега. Внезапно из тюремной камеры, где время течет нестерпимо медленно, в момент прохождения такого поезда запрыгиваешь на него и понимаешь, что несешься навстречу чему-то! С фильмами случается то же самое: важно подгадать с моментом старта. Если промахнетесь, то у вас нет фильма, снова и снова вы возвращаетесь домой, назад в тюрьму… Но только не в этот раз. Сейчас я на правильном пути.

Во время захода моего лайнера на посадку Голливуд (считай — Лос-Анджелес) при первом же взгляде на него показался мне плоским, бесформенным и уродливым. Дымка загрязненного воздуха даже при резком свете дня не скрашивала впечатление. Обшарпанные магистрали и заурядный архитектурный облик районов с доступным жильем напоминали не рай, а скорее Флашинг[60] в Куинсе. Однако море, горы и климат делали это место особенным. Лос-Анджелес был так далеко расположен от всего: Восточного побережья, Европы, Азии. Здесь ты не чувствовал осязаемой связи с другими культурами и даже со своим прошлым «я». Сюда все приезжали в надежде на перерождение.

При более тесном знакомстве Лос-Анджелес предстал передо мной уже в образе 70-летней проститутки. Ее чресла поглотили бесчисленное множество похороненных в архивах сценариев, давно забытых и растраченных на пустые фантазии жизней писателей, актеров, режиссеров и продюсеров, убитых отказами, доведенных отчаянием до самоубийства или низведенных до прозябания в роли живых мертвецов в маленьких квартирках. Иногда это означало 30–50 лет постепенно угасающих надежд и, при этом, ни одного проданного за эти десятилетия киносценария, литературного сценария или даже сценарной заявки. И все же они продолжают отвечать всем, кто поинтересуется: «Работаю над сценарием». У меня была возможность познакомиться с парочкой этих несчастных душ, не познавших успеха. Каждый из них был уверен, что еще чуть-чуть, и будет результат. Желающих многократно зарываться лицом между ляжек старушки было много. Ведь она всегда была доступна, такая открытая и такая щедрая. Она могла вместить хоть тысячу змеящихся языков, рвущихся к цели. Возможно, у горгоны лицо 70-летней статистки, но вы никогда не вглядывались в него: просто закрывали глаза и высасывали сок этого калифорнийского апельсина.

В компании Rent-a-Wreck[61] примерно за $150 в месяц я арендовал довольно надежный белый Oldsmobile 1968 года. Я заселился в Монтесито в Восточном Голливуде. Этот 10-этажный отель был построен еще в 1930-е годы. Здесь за $350–500 в месяц проживало много актеров, некоторые из них были довольно стары. Мне хватало денег на первый месяц, а потом я мог перейти на еженедельную оплату еще в течение шести недель. Мне предоставили чистые апартаменты с высокими потолками и простой прочной мебелью. Я спокойно мог писать здесь, глядя на уходящий на юг к автострадам Голливудский бульвар — символический образ свободы. Это были 1970-е. По ночам на дикие улицы Лос-Анджелеса в поисках в основном чернокожих преступников выдвигались недавно сформированные отряды полицейского спецназа SWAT со своими бесчисленными вертолетами, прожекторами и громкоговорителями. Где-то на холмах вскоре начнут промышлять двое белых маньяков, которых так и потом и назовут — Душители с холмов. Выдавая себя за полицейских, они будут сажать девушек в автомобиль, долго истязать их в своем гараже и, наконец, демонстративно оставлять обнаженные изувеченные тела задушенных жертв посреди заброшенных голливудских холмов.

Когда у меня стало туго с деньгами, я наконец-то сделал то, чего всегда страшился: начал работать официантом. Это был вполне реализуемый план — найти работу в ночную смену, тогда я мог бы писать днем. Зарабатывая $1000–1500 в месяц, я смог бы продержаться столько, сколько потребуется. Я уже вымаливал у самого себя еще год-два на писательство. А что дальше? Испытывать животный страх, ощущая себя еще одним стареющим официантом с улыбкой умудренного жизнью человека, которых так часто можно увидеть в ресторанах. Кем они были в 30 лет? О чем они мечтали, к чему стремились? А в 40… 50 лет? Что происходит с нашими мечтами: они вымораживаются, погибают или просто разъедаются временем? Или мы пожимаем плечами, забываем и смиряемся с этим? Такова жизнь. И с каждым годом она будет становиться лучше. А если ты еще делаешь свое дело с любовью, то люди заметят это и будут ценить тебя еще больше. Когда работаешь, то нет возможности сорить деньгами или напиваться. И мне нравится ночное время, мне нравятся люди, как и моей матери. Может быть, это мое естественное призвание. Я определенно не был создан для отцовского мира бизнеса.

Однако все сложилось иначе. Лос-Анджелес проявил поразительную щедрость ко мне. Новичкам же везет в казино. Незабываемый момент. Я прожил в городе две недели. Звонок телефона в моих гостиничных апартаментах в стиле 1930-х. День. Я писал. Звонил Рон Мардигиан, мой добросовестный новый агент из агентства William Morris. Он представлял мои интересы благодаря настоятельной рекомендации, которую Роберт Болт дал Стэнли Камену, самому влиятельному агенту Голливуда того времени. William Morris, где он работал, в последние годы приобрело славу всесильного агентства талантов. Рон был деловым прямолинейным американцем армянского происхождения, который жил со своей женой-дизайнером и тремя детьми в Пасадине[62]. Он всегда говорил бодро и оживленно.

«Привет, Оливер. Угадай, что у меня есть для тебя?»

Ой. Только не это, я не хотел строить догадки.

«Мартин Брегман прочитал „Взвод“. Он ему очень понравился. Он хочет застолбить его и заплатить в качестве аванса $10 тысяч наличными. Если снимет фильм, то $150 тысяч и 5 % от прибыли. Как тебе такое? Что думаешь? Он хочет, чтобы ты немедленно вернулся в Нью-Йорк, чтобы встретиться с Аль Пачино и Сидни Люметом. Он хочет, чтобы это был его следующий фильм».

Эти слова поразили меня, подобно грому и молнии. «Пачино и Люмет» — ключевые фигуры в Нью-Йорке. И им нравится мой сценарий! Эти слова, независимо от того, что в итоге получилось, изменили мою жизнь. Сколько миль должен проползти на брюхе сценарист, следуя за миражом в пустыне, прежде чем услышит подобное? И да, это, скорее всего, мираж, но тогда ты этого не знал, потому что никогда не слышал таких слов раньше. Да, возможно, что-то получилось бы с Робертом Болтом и «Сокрытием преступления», однако «Пачино и Люмет» для меня звучали куда более реально, поскольку они были из Нью-Йорка.

Неожиданно я знал, куда податься. Полуночный экспресс подал мне сигнал, и я отчаянно запрыгнул в него навстречу лучшей жизни. Брегман, бывший менеджер Пачино, был уважаемым независимым нью-йоркским продюсером фильмов Пачино и Алана Алды, еще одного его клиента. У него имелись выгодные договоренности с киностудией Universal. Он оплатил мне полет в Нью-Йорк первым классом, поселил в современных апартаментах компании недалеко от его офиса в районе 50-х улиц по Лексингтон-авеню. Квартира, где я провел последние несколько разочаровывающих лет с Найвой, находилась поблизости. Меня впечатлили его вечно занятые секретари и бухгалтеры (для ведения его финансовых и налоговых дел) и массивная дверь с электроприводом, которая открылась изнутри, когда он позвал меня в свой личный кабинет. Брегман поднялся навстречу мне со скобами на ногах. Хотя последствия перенесенного им в детстве полиомиелита были не столь тяжелы, как у Рузвельта, ему, несомненно, было трудно передвигаться. Он излучал властность в сочетании со снисходительной нью-йоркской чуткостью. Брегман привел из потайной смежной комнаты Аль Пачино, который, как и его герой в «Крестном отце», оказался беспокойным, резким, чувствительным и не поддающимся расшифровке. Он практически не смотрел мне в глаза, и я нервничал. Он мало говорил, оценивая меня, словно боксера на тренировке. Все, что его заботило, — «драма», а все остальное для него было «выкрутасами».

Марти предложил мне присоединиться к нему и отправиться в известный ресторан Elaine's в Верхнем Манхэттене. Там он должным образом представил меня своим друзьям-знаменитостям в качестве начинающего молодого сценариста. Беседа за столом меня ошеломила. Марти искренне хотел снять «Взвод», но это было все равно, что плыть против течения. Сидни Люмет уже работал с Аль Пачино как режиссер на фильмах «Серпико» и «Собачий полдень» (Марти был продюсером этих картин). Сидни ознакомился с материалом и отметил, что сценарий хорош, а вот он сам уже несколько староват для того, чтобы бегать по джунглям, как в молодости (чего на самом деле он никогда не делал). Он был плоть от плоти окраин Нью-Йорка, мастер съемок в интерьерах и грубых диалогов. Его первым фильмом были «12 разгневанных мужчин» (1957 г.). Пачино уже перевалило за тридцать, и он уже не подходил на роль 21-летнего главного героя «Взвода». Марти во время своего первого телефонного звонка мне отлично поработал как продюсер, пробудив азарт, который так важен, когда проект зарождается. Но в этом случае все так и ограничилось азартом.

«Взвод» читали многие, и, вне всяких сомнений, сценарий произвел впечатление. «Джон Франкенхаймер хочет с тобой познакомиться». «Мы договариваемся о твоей встрече с Клинтом Иствудом». «Фред Циннеманн хочет обсудить с тобой проект, который он прорабатывал уже 30 лет!» И так далее. Моя голова кружилась от всех этих перспектив и впервые в жизни от возможности выбора, реального выбора. Некоторым авторам, как я позже с болью уяснил, жизнь выбора не предоставила. Им предначертано было сделать одну конкретную вещь — поведать о личном опыте, а это одна книга, одна жизнь. Вот и все. Все оставшееся время — это хождение вокруг да около.

Несмотря на все усилия, ни одна киностудия не предложила приобрести «Взвод». Для этих людей моя жизнь и очень личная история были просто читкой, возможностью «опробовать» мой талант. Интереса к запуску съемочного процесса со «Взводом» не было. «Там полный облом, слишком депрессивно, слишком реалистично. А вот в Стоуне что-то есть. Он молодой и перспективный». Мой сценарий активно распространялся среди продюсеров уровней A, B и даже C[63]. Казалось, он был у всех. Несколько унизительно ощущать, когда ты предстаешь нагим перед всем миром. Мне стоило попытаться обрасти более толстой кожей. Обо мне теперь говорили даже в мое отсутствие.

Мой поезд несся вперед, и вскоре после того, как Брегман не оправдал моих надежд, меня нанял деятельный 35-летний продюсер, чем-то напоминавший Ирвинга Тальберга[64], — Питер Губер, «принц» киностудии Columbia. У него был партнер в лице музыкального лейбла Casablanca Records, с которым сотрудничали популярные во второй половине 1970-х королева и король диско Донна Саммер и Барри Уайт и композитор электронной музыки Джорджио Мородер. Питер тогда продюсировал «Бездну» с участием Ника Нолти и Жаклин Биссет, которая соберет почти $50 млн. Ему еще предстояло заработать миллионы на колоссальной серии фильмов о Бэтмене и множестве других проектов, а также руководить Columbia от лица японской корпорации Sony, когда та выкупила киностудию. Пресытившись успехами в киноиндустрии, Питер позже станет совладельцем четырех спортивных команд, в том числе неоднократных баскетбольных чемпионов Golden State Warriors. Я слышал от нескольких людей одну и ту же фразу: «Питер всегда доводит дела до конца!»

Я вошел в его офис на студии Burbank Studios. Интерьер в стиле «Касабланки» украшали искусственные пальмы. Это был парень из рабочей семьи, с сильным бостонским акцентом. Отрывистыми фразами он начал рассказывать о том, как его впечатлил увиденный по телевизору парень: Уильям Хэйс. «Видишь вот этого паренька с Лонг-Айленда? Его показывали по новостям. Он приземлился в аэропорту Кеннеди. Мама, папа плачут и все такое. В общем, этот пацан сбежал из дерьмовой турецкой тюрьмы, где сидел за контрабанду какого-то ерундового количества гашиша» (в действительности речь шла о двух килограммах наркотика). «Хотел заработать немного на колледж. В принципе, невинный пацан, что он мог знать, первый раз за границей, верно? А они выбили из него все дерьмо! С ним происходит все такое, а потом он сбегает на лодке из тюрьмы на острове, все верно… На лодке с веслами, хочешь верь, хочешь нет. Он высаживается на материке, перебегает через минное поле и границу Турции с Грецией, вот так. Невероятно! Отличная история! Напряжение, как у тебя во „Взводе“. Хочется ощущать это напряжение каждый миг!» Губер впился взглядом прямо мне в глаза, будто бы желая поделиться со мной своей силой воли. Он знал, что я справлюсь. Он вручил мне томик. «Если все это изложить… Права у меня есть» (он имел в виду права на использование сюжета). Он потыкал в книгу, написанную Хэйсом и профессиональным литературным поденщиком Уильямом Хоффером. «Иди домой, почитай и скажи мне, что хочешь с ней сделать. Ну, ты мастак в том, что нам нужно, ну, чтобы мрачно и жестко». Вдох-выдох.

«Потом я хочу, чтобы ты познакомился с режиссером, которого я хочу взять. Он будет послезавтра. Из Англии. Алан Паркер. Снял „Багси Мэлоун“. Очень талантливый. Я прав?» Фильм я не видел, но, конечно же, согласился с ним. «Затем встретишься с Билли в Нью-Йорке, узнаешь его поближе. Потом поедешь в Англию писать сценарий». Было здорово находиться в одной комнате с Питером, даже если он не давал тебе вставить ни словечка. 15 минут — и тебя уже выпроваживают за дверь, а у Питера уже следующая встреча.

Книгу я прочитал. Очень занимательную историю рассказывал в ней Хэйс. На киностудии Columbia я посмотрел популярные тюремные фильмы, чтобы изучить, как в них выстроен сюжет: «Хладнокровный Люк», «Мотылек», «Большой побег», «Грубая сила»… Через день-два меня на все той же студии Columbia уже вели в комнату, где собралась британская команда: Алан Паркер, его продюсер Алан Маршалл и выбранный Питером в качестве исполнительного продюсера фильма Дэвид Паттнэм, приятный и учтивый политикан, в котором нынешний читатель нашел бы черты сходства с Тони Блэром. Питер считал, что они классные. Насколько я мог судить, меня уже силой навязали им, и все трое выражали осторожный оптимизм с легким британским холодком по поводу моего участия. Позже, когда Питер нас оставил, они вздохнули с облегчением, что могут теперь покинуть офис этого маньяка без кнопки «стоп» и вернуться работать в Лондон, как можно дальше от Голливуда.

Паркер был превосходным британским коммерческим режиссером, славу которому принес его первый фильм «Багси Мэлоун» (1976 г.) — эксцентричная картина, где всех персонажей, гангстеров 1930-х и их окружение, играли дети, в том числе совсем еще юная Джоди Фостер. Паркер был одним из сценаристов этого фильма, так что я, казалось, мог рассчитывать на его поддержку при необходимости. Мы договорились вновь встретиться в Англии. Сделка состоялась, и вскоре я вернулся в Нью-Йорк, в гостиницу Regency Hotel. В течение трех-четырех дней мы с Уильямом Хэйсом обсуждали детали сюжета. Я сам пережил подобный ужас, представляя, как могу сгинуть в тюрьме после возвращения из Вьетнама, поэтому сочувствовал Билли, когда он рассказывал свою историю об утрате невинности. Желая подзаработать деньжат на колледж и на предполагаемую подругу, он совершил огромную ошибку, о которой сожалел, но тем самым усвоил тяжелый урок. Его тюремные воспоминания странным образом вызывали и ужас, и улыбку. Благодаря досье Amnesty International Турция тогда пользовалась печальной славой за свою коррумпированную тюремную систему, где при наличии денег и связей можно было жить за решеткой как король, тогда как без них заключенный был обречен сгнить заживо. Билли был иностранцем и без денег. Он достиг дна, когда ему увеличили срок с 4 до 30 лет за два кило гашиша. Я всей душой был на его стороне, но, если честно, я никогда глубоко не анализировал то, что он в подробностях рассказывал. Я лишь предполагал, что пережитые им страдания являются подтверждением его правдивости. Я хотел, чтобы его история была правдой.

Я полетел в Англию, снял себе квартиру в Кенсингтоне и, не теряя времени, отправился в офис Алана Паркера на Грейт-Мальборо-стрит в районе Сохо. Передо мной предстал мрачный работный дом, будто сошедший со страниц романов Чарльза Диккенса. Огромные окна выходили на замызганный двор, который часто заливал дождь. Паркер оказался бесстрастным человеком, прекрасно соответствующим солнцу, которое редко показывало свой лик в эту суровую зиму профсоюзных забастовок и всеобщего недовольства. Паркер, выросший в условиях британской классовой системы, презирал высшее общество и в то же время жаждал удостоиться его похвалы. На его взгляд, американцы были шумными, вульгарными и чересчур эмоциональными. Я предполагаю, что за время наших кратких бесед у него сразу же выработалась антипатия к моему росту за 180 см, моим длинным волосам, моей широкой улыбке и моему вьетнамскому прошлому. Я полагаю, что в отношениях с людьми в такой эгоцентричной сфере, как киноиндустрия, низкий рост вам только поможет (если только вы не актер). Люди, которые придают значение росту, инстинктивно предполагают, что высокие люди имеют преимущество над ними. Мне также кажется, что я раздражал его еще и тем, что свободно говорил на французском. Это всего лишь мой инстинкт, но я нахожу, что британцы воспринимают французов как «de trop» (чрезмерно) эмоциональных и упиваются своим умением держать чувства под контролем.

В любом случае, с самого начала было понятно, что я там исключительно для работы. Я приходил в офис рано утром, потом час на то, чтобы перекусить сэндвичем на Вардур-стрит, а затем снова за пишущей машинкой до 20–21 часа. Иногда я уходил пораньше, чтобы успеть в театр, под пристальным взглядом Паркера, находившегося за стеклянными перегородками своего офиса. Мне причиталось королевское вознаграждение в $30 тысяч ($50 тысяч, если фильм будет снят). Вишенкой на торте были суточные $100 наличными — кругленькая сумма в недорогом Лондоне того времени. Впервые деньги жгли карман, и я спускал их, как умел — на одежду, обеды, театр, вечеринки, ужины с красивыми женщинами тогда, когда у меня было на это время (а время я находил). И, наконец, на любовницу-британку, которой нравился секс.

Тогда я не осознавал этого, но сейчас мне кажется, что Паркер хотел угодить Губеру, желавшему привлечь к работе американского сценариста, получить от меня за полтора месяца первую редакцию сценария, а затем избавиться от меня. Сам Алан или еще какой-то британец могли бы закончить работу над текстом, и тогда бы вся постановка была чисто британской — именно этого они и добивались. Единственным препятствием на пути к этому оказался оригинальный материал, который был, по сути, американским. Билли Хэйс был с Лонг-Айленда, а я оставался тем, кем был.

Этой холодной зимой, в депрессивной предтэтчеровской Англии я работал в одиночку, воодушевленный сценарием. Я написал первый вариант сценария, который меня удовлетворил, за пять недель. Я отдал его «профессору» Паркеру в пятницу, а затем, воспользовавшись счастливыми часами в пабе, наклюкался крепким «особым импортным» пивом. Я сделал все, что мог, но если бы я знал, насколько шатко мое положение, то был бы глубоко расстроен. Я рад, что ничего не знал. К тому же суровый йоркширец Алан Маршалл, долгое время работавший с Аланом как продюсер рекламных роликов, несколько раз разговаривал со мной по-человечески. Он олицетворял более душевную сторону рабочего класса, чем его режиссер. Да и давний секретарь Алана, хорошо его знавший, иногда делился со мной полезной информацией, обнадеживая меня. Впрочем, все они ходили на цыпочках вокруг своего босса.

В понедельник утром я явился в ожидании нагоняя. Паркер встретил меня чуть ли не на пороге, и, глядя мне прямо в глаза (редкий случай), сказал: «Получилось хорошо». Что в его устах означало: «Это работает». И Паттнэм, и Маршалл были с ним полностью согласны, удивленные тем, что я справился. При более активном участии Паркера я потратил еще три-четыре недели на правки, так что сценарий разросся до 140 страниц. Паркер сиял от гордости и сказал мне что-то типа: «Вы сделали свою работу, дали нам сценарий, под который мы сможем получить финансирование. Все готово».

В выходные Алан пригласил меня на обед к себе домой, за город. Большой дом, жена, дети, собаки — мир его грез. Он был обходителен со мной и казался счастливым. В следующий раз мы увидимся через несколько недель, в Лос-Анджелесе, в ожидании получения «зеленого света» на съемки от Columbia. Он попросил меня внести за две недели еще серию правок, после которых сценарий сократился до удобоваримых 110 страниц. Бюджет был ограничен, примерно $2,3 млн — минимальная сумма, выделенная Columbia на съемки какого-либо фильма в том году. Определенно, это была ставка на «темную лошадку», но на нашей стороне был недавно назначенный азартный глава студии Дэнни Мельник. Выделенные средства позволили нам получить разрешение на съемки на Мальте. Загвоздка заключалась в том, что тщательно проработанные финальные сцены, изначально включавшие погоню на море и на суше до границы с Грецией, должны были быть выброшены и заменены на менее интересный эпизод, где Билли, защищаясь, практически случайно убивает злобного тюремного охранника, чморившего Хэйса с самого начала. Хэйс затем переодевается в форму охранника и выходит на улицу в Стамбуле свободным человеком. В реальности Хэйс никогда никого не убивал, но вставка такой сцены должна была придать развязке ощущение «киношного возмездия». Лично я предпочитал оригинальную концовку, где никакого убийства не было, но уступил давлению и переделал финал. Если бы я не переписал концовку, то Паркер сделал бы это сам. Губер горел энтузиазмом, а «у этого парня Паркера верный глаз» — такую мантру повторял весь Голливуд. Все сложилось, и «Полуночный экспресс» несся вперед!

Меня не пригласили поехать на съемки в Мальту, равно как и на блистательную международную премьеру фильма в Каннах в следующем году. Паркер хотел быть в центре внимания, и он получил его сполна. Ему предлагали новые крупные проекты. Сценарист должен заранее взращивать в себе отстраненность, что крайне сложно, когда задействованы сильные эмоции. Я быстро погрузился с головой в другой проект, который мне предложили сразу же после завершения работы над «Полуночным экспрессом». Считалось, что фильм и сценарий получились отличными. Я стал востребованным «золотым мальчиком» или, как говорят в Лас-Вегасе, был на пути в «дамки». Для человека, росшего единственным ребенком в семье, неуверенным в себе и постоянно сомневающимся в близких, было просто необходимо полностью измениться и заявить о себе, чтобы противостоять токсичности постоянных отказов.

Предложение написать «Рожденный четвертого июля» Мартин Брегман озвучил сразу же после моего возвращения в Нью-Йорк. Хотя он так и не спродюсировал «Взвод», Брегман чуял нутром, что «Рожденный четвертого июля» отлично подходит Пачино, и он знал, что именно я должен взяться за сценарий. Марти прекрасно умел продавать идеи. Это был еврейский парень 1930-х из Бронкса. Он с трудом передвигался на ослабленных полиомиелитом ногах в специальных скобах и орудовал своей тростью, будто бы это было орудие войны. Бросалась в глаза его очевидная сила, которую лишь дополняли нью-йоркский акцент и читавшаяся в нем скрытая угроза: «Не вздумай переступить через меня, мальчишка, или я за себя не отвечаю». Смуглый и симпатичный, внешне он напоминал гангстера Багси Сигела. В целом Брегман был впечатляющей личностью, которую невозможно забыть. Он стал важной фигурой в моей жизни, и в хорошем, и в плохом смысле. В тот момент я был его «парнем». Он считал, что открыл меня через «Взвод» и что «Рожденный» позволит испытать меня на прочность.

Мартин оформил опцион на книгу Рональда Ковика в 1976 году, год 200-летия США. Восторженный отзыв на произведение появился на первой полосе The New York Times Book Review. Это была мучительная история типичного американского парня с Лонг-Айленда, который вырос в большой семье, где царил бездумный патриотизм, вступил в ряды морпехов и получил страшное ранение во Вьетнаме. Суть книги в том, как Ковик приспосабливается к перевернувшейся вверх дном жизни. Один популярный молодой писатель, никогда не переживавший что-либо подобное, уже пытался превратить книгу в сценарий, который исказил ее содержание в духе «интеллектуального» представления о войне. Я знал, что справлюсь с заданием, но не хотел за него браться. Мне было страшно. Я не хотел отождествлять себя со страданиями этого парня. К тому же процесс написания сценария, сам продакшн обещали быть болезненными и не сулившими конечный результат. Я предвидел многократные правки скрупулезного Брегмана. С таким продюсером изрядно намучаешься, однако иногда (не всегда) достигаешь новых высот. А иногда от тебя остается тонущий в мазохизме переломанный комок отчаяния. Марти хорошо работал со сценариями, в этом сомнений не было. Но он также был, в чем я потом без особой радости убедился, одержимым педантизмом диктатором.

«Рожденный» представлял собой эпическое полотно, охватывающее историю Ковика от жизни в городских предместьях в 1950-х до возвращения в США в 1970-х из Вьетнама. 20 лет американской жизни. Я сам написал в 1969–1970 годах. «И одного раза слишком много», историю о возвращении из Вьетнама молодого однорукого ветерана, который вступает в конфликт с законом. Это был сценарий-предупреждение со сценами насилия в стилистике режиссера Сэма Пекинпы. Но повествование было так себе, слишком много мелодраматизма. Правда была лучше. Я познакомился с сидящим в инвалидной коляске Рональдом Ковиком на его 31-й день рождения, 4 июля 1977 года, на открытой веранде Sidewalk Café в Венисе, Калифорния. Он был как его книга: болезненно откровенный и поэтичный, жестокость его слов смягчали приятный голос и добрые глаза. Это был красивый мужчина с пышными черными усами, как у моего дедушки-француза, и пронзительными черными глазами, отмеченными чуткостью и проницательностью. В его душе бушевал пожар. Его сострадание смешивалось с неистовым гневом. Я понял, что главное в этой истории — сидевший прямо передо мной монумент человеческому страданию. Вот что должен был сыграть Аль Пачино. Мы общались с Роном два часа, и я все больше утверждался в мысли, что именно он будет моим самым ярым приверженцем, якорем, удерживающим весь киносценарий. С Роном я не мог потерпеть крах. По чистой случайности, когда я приехал, Рон разговаривал с группой ветеранов на переполненной террасе, среди которых был и американский журналист ирландского происхождения, бывший во Вьетнаме и поделившийся со мной своей поразительной историей. Ричард Бойл был такой же незаурядной личностью, как и Рон. Его история отложилась в моей памяти, многие годы спустя я вернусь к ней в качестве основы для фильма, который получит название «Сальвадор». В тот благословенный день зародились замыслы сразу двух фильмов.

Все встало на свои места, когда режиссер Уильям Фридкин взялся за экранизацию истории Ковика. Как и Фрэнсис Коппола, Фридкин относился к высшему эшелону новых голливудских режиссеров. Помимо все еще востребованных кинематографистов постарше, вроде Элии Казана, Нормана Джуисона, Сидни Поллака, Сидни Люмета, Джорджа Роя Хилла и Майкла Николса, которые снимали качественное кино, на экраны выходили фильмы нового поколения под руководством таких режиссеров, как Стивен Спилберг и Джордж Лукас. Однако Фридкин и Коппола тогда работали на еще большей высоте при полном отсутствии страховочной сетки. После колоссального успеха с двумя фильмами — «Французский связной» и «Изгоняющий дьявола», Фридкин неожиданно потерпел кассовый провал с дорогостоящим «Колдуном». «Рожденный четвертого июля» с моей точки зрения выглядел прекрасной возможностью для него отыграться. Брегман отвез меня в Париж, где Фридкин в компании своей жены, великой французской актрисы Жанны Моро, зализывал раны. При этом у него была масса предложений.

Фридкин навестил нас в номере люкс в роскошной гостинице Plaza Athénée, излюбленном месте проживания занятых в киноиндустрии американцев за рубежом. Он выглядел как долговязый подросток, играющий в баскетбол, стопроцентный американец с его чикагским акцентом, сосредоточенный и решительный. Именно эту предельную концентрацию я ощущал в его фильмах. Ключом к пониманию мыслей режиссера служит то, как разворачивается действие в его фильме: последовательность, аргументация, эмоции. За две долгие встречи Билли полностью подтвердил свою репутацию как режиссера-аналитика и на второй день дошел до переломного момента. Книга Ковика была написана в мечтательном, импрессионистском, разорванном во времени стиле, напоминая «Бойню номер пять» Курта Воннегута. На бумаге произведение выглядело красиво и трогательно, однако для пытающегося воспринимать визуальную информацию кинозрителя оно было слишком запутанным и туманным. Зрители никогда не знают сюжет так же хорошо, как создатели фильма, и, если им в ходе просмотра постоянно приходится задаваться вопросами «Кто это? Где я? Что случилось с тем другим персонажем?», они легко могут потерять нить основного сюжета.

Фридкин воскликнул: «Оливер, да забудь ты об этих скачках во времени. Расскажи историю по порядку… В буквальном смысле. Убери всю эту херню. Фильм — это банальная американщина. Преврати ее в конфетку». Это замечание, по сути, разрешило мою дилемму, заставив меня откатить все назад и начать с 1950-х, с игры в бейсбол долгими летними днями на заднем дворе дома в Массапекуа на Лонг-Айленде.

Я вернулся в свой новый кондоминиум с одной спальней и небольшой террасой на 24-м этаже дома с видом на Западный Голливуд и бульвар Сансет во всей их непринужденной декадентской красе. Квартирка была чистой, современной и стерильной, но она была моей. За «Рожденного» мне предложили $50 тысяч ($100 тысяч при условии подтверждения съемок) и небольшой процент от прибыли. Я готовился к написанию сценария, посещению просмотровых залов (то были дни до видеокассет), чтобы посмотреть такие классические картины, как «В порту» Казана (1954 г.) и «Лучшие годы нашей жизни» Уайлера (1946 г.). Кроме того, в сентябре 1977 года начались съемки «Полуночного экспресса», что принесло мне дополнительные деньги. Впервые меня завалили предложениями написать качественные сценарии для таких режиссеров, как Ричард Лестер и Фред Циннеманн. За первые десять дней после моего возвращения в Лос-Анджелес я получил шесть отличных предложений. Вскоре я заручился услугами бизнес-менеджера Стивена Пайнса из Бронкса, который до сих пор работает со мной. Он научил меня, как распорядиться свалившимися на меня деньжищами, которых у меня никогда прежде не было. Были все основания для оптимизма. В 1976 году мой доход составил $14 тысяч, а в 1977-м вырос до $115 тысяч. Какой же это был год! Поезд набрал полный ход.

Я честно работал месяц за месяцем с Ковиком, многократно переживая с ним его взлеты, падения и новые подъемы. Временами ему приходилось необычайно трудно. Он разыгрывал для меня целые сцены по памяти и иногда доводил себя до тихого плача, вызванного воспоминаниями: юношеские годы на Лонг-Айленде, одиночество в больнице для ветеранов, отчужденность после возвращения домой, отсутствие связей с прошлым или старыми школьными друзьями, желание убежать в Мексику, сцена с его потрясенными родителями — отчаявшейся матерью, польской католичкой, и работягой-отцом, признание в убийстве сослуживца. Все это представало перед его глазами, а я следовал за ним. Было тяжело на это смотреть и быть частью этого. Каждое мгновение для прикованного к инвалидному креслу Рона было как нахождение в эхо-камере, где каждый звук и каждое ощущение резонировали до скончания веков. Он был чересчур зациклен, как я считал тогда. Мое американское воспитание предполагало, что надо сдерживать бурные эмоции. В фильме не стоит все раздувать до невероятных пропорций, все должно быть соразмерно. Впрочем, мог ли Рон быть другим? Его сводило с ума ранение в позвоночник, которое превратило его в полумертвеца до конца дней. Позже я буду изучать буддизм, и при ознакомлении с концепцией «осознанности»[65] как высшей добродетели в этой жизни я вспомню о Роне и необходимости оставаться запертым в своем сознании, чтобы выжить. Многие ветераны в креслах-каталках рано умирают, потому что они так сильно хотят выбраться из своего заточения посредством алкоголя, наркотиков, каких-то выходок — чего угодно. Я поступил бы точно так же на их месте. И я мог умереть рано.

Было очевидно, что Рон с его мощной натурой и цельностью оказал на меня глубокое влияние. Он был гораздо более зрелым, чем я. Он не мог быть иным после тысяч ночей, проведенных на больничной койке в Бронксе. Вопреки всем препятствиям ему удалось сохранить свой рассудок, пройдя через все выпавшие на его долю страдания. Он был самым сострадательным человеком из всех, кого я знал. Рон не сразу оценил мой сарказм, унаследованный от отца. Он воспринял его, лишь начав понимать меня. Когда мы с ним впервые посетили его родные места в Массапекуа, меня поразили те тесные комнатки, в которых он вырос. То было дешевое жилье, построенное после войны, в 1950-х. Оно было гораздо меньше по площади, чем то, к которому я привык. Я мягко подтрунивал над его любовью к местному ресторанчику Tony's. Это была обычная забегаловка со спагетти с фрикадельками, красными скатертями и истекающими воском свечами на столах. В Нью-Йорке были итальянские заведения и получше. Когда я приглашал в них «Ронни», как я стал ласково называть его, он неизменно находил возможность ввернуть, что ему все же больше нравится Tony's в Массапекуа.

Рон был всем, чем я не являлся, подрастая в Нью-Йорке 1950-х. Он был бойскаутом, звездой бейсбола, увлекался реслингом. У него было несколько братьев и сестер. Его отец работал менеджером продуктового магазина сети A&P. Его мама регулярно ходила в церковь и развешивала распятия на стенах их дома. Рон был истинно верующим, и призыв к служению, прозвучавший в инаугурационной речи Кеннеди, тронул его настолько глубоко, что после окончания школы он пошел добровольцем в морскую пехоту во Вьетнаме. В противоположность ему я был сторонником Барри Голдуотера, кандидата от Республиканской партии в президентской кампании 1964 года, мне импонировала его прямолинейность. Эти предпочтения были отголоском влияния моего отца: тот поддерживал Никсона в 1960 году и видел в Кеннеди очередного «яйцеголового» демократа, не внушающего доверия и не имеющего должного опыта.

Рон был одним из тех людей, которые изменили меня. Его история, в отличие от моей, была типично американской и могла тронуть весь мир, если бы в действительности существовала такая вещь, как коллективное сердце. Рон познакомил меня с живущими в Лос-Анджелесе ветеранами, помогавшими друг другу. Эти люди испытывали чувство одинокого отчаяния. Я прежде избегал их. От одной только мысли о встречах с сослуживцами или другими ветеранами, на которых мы будем жалеть друг друга, по спине пробегал холодок. Однако, к моему удивлению, эти собрания, проникнутые непритворными эмоциями, позволили мне в самом деле прочувствовать коллективный опыт, который мы все вынесли из той войны. Позже я старался посещать встречи выпускников в моих школах, а также возобновить контакты с несколькими ветеранами из других штатов. Общаясь с людьми, я в своем роде изгонял память о Вьетнаме и перестал отвергать ее, как делал много лет до этого. Фильмы, которые я снимал, помогали в этом процессе. Впоследствии я встречался с ветеранами на заседаниях национальных политических групп и открыто говорил о безумии этой войны. В 1970-х еще сохранялась надежда, что Вьетнам больше не повторится. Из этого опыта необходимо было извлечь уроки. До 1980 года, прихода к власти Рейгана, ни одна заметная публичная фигура не оправдывала цели войны.

Тем временем о «Полуночном экспрессе» начали все чаще говорить в Европе. Фильм вызвал бурную реакцию в Каннах в мае 1978 года, сразу же спровоцировав скандал. Зрители были шокированы сценами ожесточенного и спонтанного насилия. Правительство Турции выступило с громким официальным протестом по поводу того, как страна показана в фильме (доходы Турции от туризма действительно сильно упали). Критики разошлись во мнениях, но те из них, кому фильм понравился, написали рецензии, которые обеспечили «Полуночному экспрессу» отличные кассовые сборы. Мне хотелось бы получить приглашение в Канны, но было очевидно, что Паркер не жаждал, чтобы я был там. Но даже издалека я впервые испытал, что такое полноценный «хит» в каком бы то ни было деле. Волна успеха настигает быстрее, чем ты можешь себе представить. Фильм заставил о себе говорить и в Каннах, и в маленьких кинозалах во всех уголках мира, где существовали печатные издания и кинокопировальные лаборатории. Он был на слуху и устах. Кинопрокатчики и дистрибьюторы подхватили эхом: «Вы уже посмотрели „Полуночный экспресс“?» Вопрос, по сути, риторический, слушатель понимает, что вне зависимости от того, хороший это или плохой фильм, его просто «нужно посмотреть». В этом заключается сокровенное значение фразы «Видели уже?», это правило № 1 кинематографа, которое я со временем усвоил. Логики в нем нет. И никогда не ищите. Каждый режиссер знает, о чем идет речь, если он испытал на себе подобный эффект, и понимает, что, независимо от ваших усилий, независимо от того, нравится ли кому-то фильм или не нравится, главное — что люди смотрят и говорят о нем. А здесь речь шла не о расхваленной картине, которую на самом деле никто не хочет смотреть. Все хотели увидеть «Полуночный экспресс» просто потому, что фильм вызвал сенсацию.

Несмотря на обнадеживающие новости из-за рубежа, в США я столкнулся с непредвиденными трудностями с «Рожденным». И Пачино, и Фридкин заявили, что они «влюблены» в сценарий. Однако все встало на «паузу», когда материал начали читать в киностудии. «Будет ли коммерческий успех? Фильм с героем в инвалидной коляске? Даже с Аль Пачино?» На киноконвейер уже поступил один фильм о Вьетнаме: «Возвращение домой» с Джейн Фондой. Многие отмечали, что у двух картин схожий сюжет, что было неудивительно, поскольку создатели «Возвращения» проводили пространные интервью с Рональдом Ковиком до публикации книги последнего. Впрочем, «Возвращение домой» как фильм делало упор на отношениях: Фонда играет растерянную и обиженную жену военного в исполнении Брюса Дерна, который возвращается после участия в боевых действиях до неузнаваемости отчужденным от всего и в конце концов совершает самоубийство; параллельно разворачивается сюжетная линия о растущем увлечении героини Фонды Джоном Войтом в роли озлобленного парализованного ветерана из госпиталя, в котором она работает волонтером. Это был мощный фильм Хэла Эшби, за который «Оскаров» в 1979 году получили Фонда и Войт. Но на подобных картинах заработать денег нельзя, а это самый безжалостный приговор с точки зрения Голливуда, и так было всегда. О фильмах могли говорить все что угодно. Но это разговоры, а не деньги. Кому бы на самом деле захотелось посмотреть на парализованного ветерана, который не может трахнуть Джейн Фонду и орет в ярости на предавший его мир?

Фридкин уже на раннем этапе отказался от работы над «Рожденным». Возможно, он знал кое-что, чего не знал я — что Марти Брегман не мог раздобыть достаточно средств для финансирования проекта. Он предпочел «Ограбление Бринкса» Дино Де Лаурентиса о налете на инкассаторскую машину. Фильм оказался проходным. Я был в ярости, что Билли сдался и «продался», и направил ему полное патетики письмо с просьбой пересмотреть решение. К сожалению, Билли не суждено было достичь высот, сравнимых с успехом его ранних фильмов.

Я возложил все мои оставшиеся надежды на Дэниела Питри, предложенного Аль Пачино и Мартином Брегманом в качестве замены. Кандидатура Дэна была компромиссным вариантом. Это был опытный режиссер, в основном снимавший телевизионные фильмы. Ему еще предстояло снять отличный «Форт Апач, Бронкс» (1981 г.) с Полом Ньюманом. Своей безмятежностью он напоминал тушащего метафорические «пожары» управляющего страховой компании. Кризис, казалось, разрешился. И с приходом Питри Брегман смог договориться о финансировании из налогового офшора в Германии в размере около $6 млн, что позволило нам заручиться согласием на дистрибуцию со стороны Universal.

На две долгие недели мы погрузились в репетиции, будто готовились к театральной постановке, с Пачино и всем остальным актерским составом в студии в районе Бродвея. Как и в истории с Робертом Болтом, я подошел к сценарию так, будто ничего не знаю о том, как их писать. Я заставлял себя пересматривать каждое слово, нюанс, сцену. Иногда я смущался своей писанины и постоянно переписывал фрагменты, чтобы Дэну и актерам было комфортно. Самое замечательное — я имел возможность наблюдать, как раскаленный добела Пачино из кресла-каталки выдает современную версию «Ричарда III» и осуждает мир, который забрал у него все, чем он дорожил. Аль на самом деле был поразительным актером, а Линдси Краус на удивление реалистично исполняла роль его девушки. Линдси так оживляла диалоги, что вызывала удивление даже у меня («Неужели я это написал?»). То же самое можно было сказать о Лоис Смит и Стивене Хилле в ролях родителей. Я испытывал гордость и воодушевление, хотя понимал в глубине души, что Алю уже было 38 лет. Если быть откровенным, он был театральным воплощением Рональда Ковика. Его возраст хорошо бы сработал в последних эпизодах фильма, но Пачино никак нельзя было дать ни 17, ни 21 год. На память приходили строки, создающие подобную атмосферу:

So bye-bye, Miss American Pie.

Прощай, прощай, мисс Американ Пай.

Drove my Chevy to the levee, but the levee was dry.

Подкатил на Шеви к дамбе, а за дамбой пустота.[66]

Мы так близко подобрались к цели. До начала натурных съемок в Массапекуа оставалась одна-две недели. И тут мы лишились финансирования из германского офшора. Такое часто случается при создании фильмов, и это всегда большая драма. Тем не менее было ужасно наблюдать за тем, как все рушится и исчезает практически за один день после многих месяцев напряженной работы. Наши актеры и съемочная группа блуждали в оцепенении, мы все-таки надеялись, что Брегману каким-то образом удастся найти другой источник денег. Но ничего не происходило. Я чувствовал свою личную вину, мне было стыдно. Никому не нужен был этот фильм, даже с великолепным Пачино в главной роли. Никто, кроме двух десятков человек из нашей команды, не видел, как в нашем репетиционном зале блистал свет истинного величия Аля, который, несмотря на свой возраст, никогда не считал, что он староват для своей роли. Поговаривали, что Аль утратил доверие к Дэну в качестве режиссера. В то время Пачино был предельно недоверчив и жесток с режиссерами, с которыми прежде не работал. В таких случаях он в основном полагался на свое чутье. Вскоре мы прекратили посещать репетиции, а мероприятия по подготовке к натурным съемкам на Лонг-Айленде были отменены. Впрочем, Аль Пачино в роли 17-летнего подростка на выпускном вечере в любом случае воспринимался бы с некоторой натяжкой. Наша тесная компания просто распалась. Нечем было заняться. По утрам некуда было пойти. Фильма нет. Офис Марти выглядел как склеп. Он сильно постарел за те недели. По слухам, Аль согласился сняться в «Правосудии для всех» Нормана Джуисона (1979 г.). Он не отвечал ни на мои звонки, ни на звонки Рона. Игнорировал он и Брегмана. Все было кончено.

Рон был в расстроенных чувствах недели — нет, месяцы — после всех событий. Он не мог не излить часть своего гнева на меня, человека, который дал ему надежду. Если уж честно, то Рон был немного очарован гламуром Голливуда, и временами я злился на него за то, что он «повелся на все это дерьмо», поверив, что фильм уже начали снимать. По возвращении в Лос-Анджелес одним вечером мы сильно повздорили. Я ушел от него в бешенстве. Он орал на меня как одержимый призрак и гнался за мной в своем инвалидном кресле вдоль пляжного променада Венис-Бич. Напугал он меня, конечно. Через несколько дней, когда он успокоился, я вернулся с обещанием: «Рон, если я когда-нибудь достигну успеха в этой индустрии, то я вернусь и сниму этот чертов фильм!» Рон напомнил мне об обещании многие годы спустя. Для него оно стало пророчеством, для меня — мертвым грузом. Мое сердце, сокрушенное мрачной судьбой «Взвода», было как мертворожденное дитя в утробе матери, от которого следовало бы избавиться. Я так ненавидел Голливуд. Трусы! Им не нравятся мои сценарии, они не хотят их снимать! Они не хотят настоящего Вьетнама!

Но, как писал Шекспир, «И червь, коль на него наступят, вьется»[67]. Незаметно для меня 1978 год обозначил начало волны кинокартин о Вьетнаме. За «Возвращением домой» последовал «Охотник на оленей», фильм сравнительного новичка Майкла Чимино, который прозвучал как гром посреди ясного неба и еще больше, чем шокирующий «Полуночный экспресс», поражал сценами насилия и читался как послание для американцев. «Охотник» стал фильмом того года. В следующем году в Каннах показали «Апокалипсис сегодня». Тема Вьетнама была продолжена в образе ветерана войны во Вьетнаме в исполнении Сильвестра Сталлоне из серии фильмов «Рэмбо» (1982 г. и 1985 г.) и в образе полковника в исполнении Чака Норриса, ищущего оставшихся во Вьетнаме американских военнопленных из серии фильмов «Без вести пропавшие» (первый фильм — 1984 г.). Все эти фильмы были кассовыми. Мне же казалось, что вьетнамский ажиотаж сменился спадом, так что и «Взводу», и «Рожденному» уже не суждено стать нужными фильмами, появившимися в нужное время. Я со стоицизмом воспринял тот факт, что «мой Вьетнам» выгорел. Никакой жалости к себе. «Взвод» открыл тем не менее для меня многие двери, я не сидел без работы и был благодарен за это.

В отличие от Рона, у меня был «Полуночный экспресс», чтобы смягчить боль утраты. Фильм вышел в прокат в США в октябре 1978 года и собрал впечатляющую кассу не только в Америке, но и в Европе и Азии. Columbia была потрясена, но довольна итогом. Фильм в конечном счете собрал по всему миру где-то около $100 млн. «Золотые глобусы» были первой остановкой на пути к «Оскарам», нам предстояло побороться за «Лучший фильм» с «Охотником на оленей», «Небеса могут подождать», «Возвращением домой» и «Незамужней женщиной». Некоторые критики были предельно резки, переходя на личные оскорбления. Полин Кейл в своей рецензии уничтожила меня и Паркера за нашу «низкопробную, лживую, грубую садомазохистскую порнографическую фантазию»; Кейл зашла чересчур далеко, чтобы выразить свою ненависть. Тогда мне казалось, что меня недопоняли, однако, пересмотрев фильм годами позже, я был вынужден признать собственную безжалостность и ожесточенность. Да, я имел возможность видеть худшие проявления человеческой натуры на войне, в тюрьме, на коммерческом судне, даже в различные моменты гражданской жизни. Почему не показать это? Здесь не было ничего «лживого». Я отчасти был монстром, который служил во Вьетнаме главному «Чудовищу» и убивал во имя него. Почему я должен был отрицать в себе это? Я не оправдывал это, но, если бы меня истязали в той тюрьме так же, как и Уильяма Хэйса, я бы использовал любое средство, чтобы вырваться оттуда. Я бы обосрал этих липовых судей на заседании суда за их приговор на 30 лет. Я бы откусил язык человеку, который предал меня! Во мне со Вьетнама накопилось столько всего за прошедшие годы, что я ощущал свое право выпускать мою неизведанную ярость — мой «гнев Ахилла». В фильме Билли Хэйс, которому произвольно увеличивают срок тюремного заключения с 4 до 30 лет, взрывается прямо в зале суда:

Как же я хотел, чтобы вы могли побыть в моей шкуре сейчас и почувствовать то, что сейчас ощущаю я, потому что тогда вы, господин прокурор, ощутили бы то, чего вы не знаете. Милосердие. Вы бы узнали, что облик общества зависит от того, какое милосердие оно оказывает, от его понимания игры по правилам, свершения правосудия… Впрочем, это наверно, как пытаться учить медведя срать в унитаз. Смешно, если нация хряков не ест свинины. Боже мой! Иисус простил ублюдков, но я не могу. Ненавижу. Я ненавижу вас. Я ненавижу вашу страну. Я ненавижу ваш народ. Да пошли бы куда подальше ваши сыновья и дочери, все они свиньи. Вы свинья! Все вы свиньи!

Переборщил, перестарался? Да к тому же, как он посмел такое говорить в суде? Ни у кого не было мужества, чтобы выступить с таким заявлением. Настоящий Билли отмечал, что «я простил их за содеянное». Он сказал это гораздо позже, уже после того, как фильм вышел. Учитывая личность Хэйса, это подозрительно смахивало на житие Христа. Смысл заключается в том, что написанные мною слова роли непривычным образом шокировали зрителей. В мире кино невинный герой, которому объявляют приговор, не может бросаться в атаку, а должен принять несправедливость этого мира. Считается, что таким образом персонаж становится более уязвимым, а соответственно, человечным. Однако с одобрения режиссера я пошел против установленного порядка вещей. Я хотел, чтобы мой Билли был живым легкоранимым человеком, который может сорваться и по-настоящему разозлиться. К черту манеры! Что касается настоящего Билли, то он хотел, чтобы фильм был сделан всеми правдами и неправдами, и не выражал какого-либо неудовольствия по поводу сценария, по крайней мере до меня его замечания не доходили. Я был интуитивно убежден в том, что зрителям знакомо это ощущение, поскольку все мы в жизни сталкивались с несправедливостью. Мы все когда-нибудь выступали и в роли Жана Вальжана, и в роли инспектора Жавера. И моя сцена в суде, как и несколько других эпизодов, до сих пор остаются в памяти благодаря их шокирующему смыслу. Посмотрев разок «Полуночный экспресс», вы уже не сможете проигнорировать или забыть чувства и образы, вызванные фильмом.

Конкуренция за «Оскары» традиционно связана со страданиями, которые обрушиваются на всех нас во время гонки. Конечно, «Оскары» и тогда были чем-то особенным, но не столь из ряда вон выходящим действом, каким они станут в 1990-х, когда Харви Вайнштейн и Miramax выведут искусство промоушна на новый уровень. Постоянно витали бездоказательные слухи о «покупке голосов», поскольку существует цепочка подготовительных мероприятий, ведущая к «Оскарам», которую запускает церемония вручения «Золотых глобусов» в начале января. «Глобусы» присуждаются избранным кругом иностранных журналистов, работающих в Голливуде. В принципе, группа ничего не значащих авторов-пиарщиков, не имеющих реальной читательской аудитории в своих странах, обзавелась здесь определенным «авторитетом», что заставляло продюсеров стараться им понравиться и доказывать свою социальную популярность. Это напоминало выборы в школьный комитет. Существуют также премии «Выбор критиков» Нью-Йорка и Лос-Анджелеса. У этого круга была своя система сигналов, которая была понятна только посвященным. По крайней мере до того, как Харви Вайнштейн в своей обычной манере не примкнул к этому кругу. «Выбор критиков» часто падал на менее коммерческие картины или, иными словами, на фильмы, которые, возможно, и не предназначались для широкой аудитории. «Полуночный экспресс» был слишком вульгарным и успешным, чтобы привлечь их внимание.

Как я уже отмечал, «Охотник на оленей» был сногсшибательным хитом 1978 года. Фильм демонстрировал очевидно мифологизированные и нереалистичные картины истязаний американских военнопленных злобными вьетнамцами, постоянно выкрикивающими резкие гортанные фразы. Успех кинокартины задел за живое Алана Паркера и Дэвида Паттнэма, которые хотели вступить в Голливуд в авангарде новой волны британских режиссеров, включавшей Ридли Скотта («Дуэлянты»), Хью Хадсона («Огненные колесницы»), Фрэнка Роддэма («Квадрофения»), Эдриана Лайна («Танец-вспышка») и Ролана Жоффе («Поля смерти»). Британцы демонстрировали хороший уровень. Они пришли в кино из мира рекламных роликов. Они вдумчиво снимали в необычной отрешенной манере. У них были отличные актеры. К тому же, у них и выходило дешевле. И тут в «Полуночном экспрессе» Паркеру и Паттнэму удалось соорудить нечто весьма экзотическое с атмосферой и аурой Ближнего Востока, всячески подчеркиваемой напряженными протяжными аккордами музыки Джорджио Мородера. И вот американцы снова обходят их с «Охотником на оленей», зацикленном на их чертовом вьетнамском синдроме. Паркер и Паттнэм подумали, может быть, мы уже достаточно пострадали из-за чрезмерного апломба магната Питера Губера и того сценариста с его проклятым «Взводом»? Хватит. Им была свойственна глубоко укоренившаяся неприязнь ко всему американскому (за исключением, естественно, денег). С течением времени карьера Паттнэма пострадает из-за его беспрестанной критики голливудской системы.

Январский вечер на «Золотом глобусе» принял для меня неожиданный оборот. В дни, предшествующие церемонии, прошло несколько вечеринок, на которых я наконец-то познакомился с Брэдом Дэвисом, новым звездным актером, сыгравшим главную роль в «Полуночном экспрессе». Он казался ветреным и сердитым молодым человеком, отлично вошедшим в роль. Он был близко знаком с настоящим Билли Хэйсом, и мы делили на троих алкоголь, куаалюды[68] и немного кокаина, который как раз снова вошел в моду как наркотик для голливудских вечеринок, как я думаю, впервые с 1920-х. Конечно же, всегда были люди, которые употребляли его за закрытыми дверями, однако к тому времени употребление кокаина стало практически легализованным популярным времяпровождением для молодых актеров. Это было сексуально, достаточно безобидно и весело. Кокаин придавал огромную энергию и вызывал смех, и больше он ничего для меня не значил — на тот момент. Потрясающий источник «дружественного огня», хотя я и сам был заряжен собственной энергией. Так что я употреблял кокаин то здесь, то там, в том числе и прямо на церемонии «Золотых глобусов», которая считалась приятной и невзыскательной вечеринкой, в отличие от «Оскаров».

Выступления и раздача телевизионных наград затянулись на три часа. Важные кинонаграды должны были вручить в заключительный час. Вместе с Билли и Брэдом я принял кокаин в мужской уборной банкетного зала гостиницы Beverly Hilton. В кабинки той ночью наведывались и другие группки людей. Сидя за нашим столом прямо по центру первого ряда, мы обменивались смешками и отлично проводили время под мрачным взглядом Паркера (слава Богу, то были дни до прямых трансляций церемонии по телевидению). Паркер, как я уже отмечал, и так редко выглядел счастливым, а сейчас его настроение было испорчено ожиданием неизбежного вручения Чимино премии «Лучший режиссер» за «Охотника на оленей».

Итак, к тому моменту, когда меня объявили победителем в номинации за лучший адаптированный сценарий, я успел за три часа принять несколько порций кокаина, парочку куаалюдов и выпить несколько бокалов вина. Не могу сказать, что был удивлен. Многие прочили мне победу. Я чувствовал себя как скаковая лошадь, на которую все делали ставку, в результате я принес на финише победу со ставкой «два-к-одному». Аплодисменты оглушили меня, я будто бы парил в воздухе банкетного зала, ощущая неподдельное счастье момента. Мятежная сторона моей души всю ночь давала о себе знать. Возможно, ее спровоцировало кислое выражение лица Паркера, которое напомнило мне обо всех оскорблениях с его стороны. Я не уверен точно, что послужило триггером, но в меня будто бы вселился бес. И вот на этой церемонии собрались люди, которые, с одной стороны, отвергли «Взвод» и «Рожденный четвертого июля», а с другой — рукоплескали стаду телевизионных копов, явившихся за наградами. Я видел эти полицейские сериалы, и большинство из них мне не нравилось. Они олицетворяли триумф мира «закона и порядка» Никсона, при котором в тюрьмах было суждено сидеть представителям социальных низов, афроамериканцам, испаноговорящим — «плохим парням», наркоторговцам, аутсайдерам. Всех актеров и продюсеров этих сериалов увенчивали лаврами за то, что они заискивали перед полицией. Мне была ненавистна вся эта атмосфера самодовольства того вечера.

Во мне что-то росло, но я не мог найти слова, чтобы объяснить, что именно. Я видел это во Вьетнаме. США были всегда готовы наставлять других по любой теме, от наркотиков до прав человека, но игнорировали огромный аппетит американцев к наркотикам. Я неизменно презирал людей, склонных запугивать и подавлять других, и в школе, и на войне, и теперь обнаружил их здесь, в городе моей мечты — Голливуде. Однако это были более изощренные манипуляторы. Они без лишних слов контролировали радио и телевидение, содержание и настрой произведений, следили, чтобы никто не нарушал пределов «допустимого». Когда я вышел на сцену, чтобы получить свой «Золотой глобус» и пережить момент триумфа, я зачем-то начал объяснять собравшимся, о чем я думаю на самом деле. Нужды в этом абсолютно не было, но лица Брэда и Билли будто бы подзуживали меня. Я хотел сказать что-то в таком духе, но в действительности я говорил гораздо менее красноречиво:

«Наш фильм не просто о Турции… Он о нашем обществе. Знаете ли, мы арестовываем людей за наркотики и отправляем их в тюрьмы… Делаем героев из людей, которые этим занимаются… и…» Я продолжал. Текли секунды. Понятнее не становилось. Во рту пересохло. Я безуспешно силился объяснить свою идею: мы обрекали людей на тюремные сроки, не осознавая, что это делает с нами как с нацией. Однако мне не удалось донести эту мысль, поскольку я заранее не написал речь, да и дурь подействовала на меня больше, чем я ожидал. Моя аудитория не понимала, что я хочу сказать, и теряла терпение. В зале установилась мертвая тишина… Послышалось шиканье, которое только нарастало.

Тут прозвучал музыкальный сигнал к уходу со сцены, и соведущие церемонии Чеви Чейз и Ричард Харрис, которые сами были отъявленными тусовщиками, вышли с обеих сторон сцены, чтобы как можно быстрее и приличнее «сопроводить» меня за кулисы под усиливающийся хор неодобрительных возгласов и свиста. Однозначно — мое послание не достигло своей цели. Я вернулся в смущении к столу команды нашего фильма — как я уже упоминал, расположенного прямо по центру зала рядом со сценой. Мне не было неловко по поводу того, что я хотел донести до собравшихся. Возможно, некоторые из них даже поняли меня, но все они хранили молчание в преддверии окончания церемонии. Паркер, раскрасневшийся от вина, сверлил меня взглядом, а Паттнэм и Губер отводили глаза. Брэд и Билли лишь нейтрально улыбнулись мне и принялись хлопать при объявлении следующей номинации.

Чимино в самом деле был объявлен лучшим режиссером за «Охотника на оленей». Затем «Небеса могут подождать» были удостоены премии за лучший фильм — комедию, и продюсер, сорежиссер, сосценарист и актер Уоррен Битти вступил на сцену во всем своем блеске. Потом неожиданно «Полуночный экспресс» забрал у «Охотника на оленей» премию за лучший фильм — драму. Мы были в шоке. Питер Губер, Дэвид и оба Алана, Паркер и Маршалл, в свою очередь поднялись на сцену. Наконец прозвучала музыка, сигнализирующая окончание трехчасовой церемонии, публика начала расходиться.

Паркер решил немедленно взять быка за рога и подошел ко мне, убежденный в своей полной правоте. «Ты все испортил, Оливер. Это был твой шанс обеспечить себе „Оскар“. И что теперь? Но хуже всего — ты навредил фильму». Его гнев был осязаем, он хотел, чтобы я понес наказание. Паркер в этот момент с успехом мог бы заменить Тома Кортни в роли пышущего классовой ненавистью комиссара-коммуниста в «Докторе Живаго» или в роли заносчивого британского военнопленного в «Короле крыс». Те же голос, повадки и внешность, дополненные всей гнусностью британской школьной и классовой систем, которая изъела его душу. Паттнэм ввернул что-то вроде «это очень ударит по нам». Даже Питер Губер, к которому я был более лоялен, чем к остальным, остановился и, несмотря на радость по поводу полученной награды, заявил со скорбным сочувствием без лишних деталей: «Лучше бы ты не делал этого. В любом случае, поздравляю».

Комната опустела. Никто больше ко мне не подошел. Я ушел домой грустный и все еще пристыженный. До «Оскаров» было еще два с половиной месяца, а я уже опростоволосился. Может быть, лишил наш фильм шансов на победу. Точно навредил себе, но это неважно. Я вышел на сцену не для того, как считал Паркер, чтобы словить «Оскар». Я хотел поделиться своими чувствами. Какая же это была ошибка! Чувствами. Как же опасно их выражать.

На следующий день мой агент попытался с юмором взглянуть на эту ситуацию. Та ночь все-таки была записана с экрана кинескопа на пленку (так делали до того, как церемонию начали транслировать по всему миру). Я посмотрел запись через 25 лет на YouTube (сейчас ее удалили с сайта) и изрядно посмеялся над собой. Как же глупо я выглядел! И дело было не в самих словах, а в том, как я их произнес. Впрочем, тогда Голливуд был менее склонен к истерии и более толерантен, чем сейчас. Инцидент мимоходом упомянули в журналах Variety и Hollywood Reporter, и немного позубоскалили («Стоун, похоже, был под кайфом!»). Воспринималось это как смешной момент. Вторая половина 1970-х была временем снисходительного отношения к поколению «младотурок», как окрестила нас Джейн Фонда. К тому же, в отсутствие телетрансляции о произошедшем знали лишь примерно тысяча человек, которые присутствовали в зале той ночью. Инцидент не перерос в кампанию общественного порицания, как это могло бы произойти в наши дни.

И мне продолжали предлагать хорошие гонорары. За мной гонялись. Продюсеры, которые раньше уделяли мне не больше внимания, чем маленькой букашке, теперь смотрели мне в глаза и интересовались ходом моих мыслей. Гламур и быстрый темп жизни Голливуда опьяняли. На вечеринке в нью-йоркском доме Артура Крима, главы Orion Pictures, и его супруги Матильды, в будущем пионера в исследованиях СПИДа, меня поразило, что все эти знаменитости во плоти могут собраться в одном месте: Юл Бриннер, Дастин Хоффман, Фэй Данауэй, Барбра Стрейзанд, Рекс Харрисон, Джули Эндрюс, Лайза Миннелли, Уильям Холден, Натали Вуд и многие другие.

Для меня кинозвезды из кадров CinemaScope[69] были не совсем реальными людьми. Мне казалось, они должны лишь изредка спускаться на бренную землю, оставаясь скрытными, эфемерными созданиями. Знакомясь с ними, я испытывал смущение и испуг, пил побольше, чтобы успокоить нервы, и, скорее всего, постоянно выставлял себя дураком, пытаясь быть остроумным или дерзким, главное — нескучным. Когда они отходили прочь от меня, возникал вопрос, что они подумали обо мне. Слушают ли вообще люди друг друга на подобных мероприятиях? Сложно сказать. Однако первые впечатления все же возникают и запечатлеваются в памяти. Часто такие впечатления неверны, что само по себе смехотворно. Любому человеку нужно по крайней мере несколько «дублей». Постарев, я теперь говорю прямо людям, с которыми встречаюсь на вечеринках: «Нет, я не помню вас, но это к лучшему. Это дает нам возможность познакомиться заново. Меня зовут Оливер. А вы кто?» Вечеринки в самом деле похожи на минные поля.

Артур Крим и его партнеры были уважаемыми владельцами United Artists с начала 1950-х, потом продали киностудию крупной страховой компании Transamerica и отделились, чтобы создать в 1978 году Orion Pictures, которой было суждено стать одним из ведущих независимых дистрибьюторов фильмов с полным доступом к сети кинотеатров Warner Bros. И они первыми предложили мне написать и снять мой следующий фильм. Я был на седьмом небе от счастья.

Группа американских инвесторов армянского происхождения также предлагала мне небольшое состояние за написание сценария для высокобюджетного фильма о геноциде армян во времена Первой мировой войны. Миллионы армян пали жертвой этой страшной, но малоизвестной трагедии. Однако намерения инвесторов во многом диктовались их ненавистью к туркам, которую, как они ошибочно считали после «Полуночного экспресса», я с ними разделял. Я же не мог позволить себе еще один хоррор о Турции.

Я встречался с такими людьми, как Джейн Фонда — одним из моих кумиров за ее независимые взгляды в отношении Вьетнама. Она бросила вызов всем условностям той эпохи и смогла вернуться из «ссылки» фильмами «Клют», «Джулия» и, наконец, «Возвращение домой». У Джейн был собственный путь решения проблем, в том числе через свою продакшн-компанию, которой руководили ее единомышленницы. Я хотел поработать с ней и, скорее всего, был просто влюблен в ее публичный образ. В энергичном лице и голосе Джейн узнавалась знаменитая харизма Генри Фонды. Она хотела адаптировать «Крах 1979 года» Пола Эрдмана. Это была книга об обвале нашей финансовой системы. Фонда хотела «именно» меня, по крайней мере хороший актер умеет создать впечатление, что нуждается в тебе. Я был готов сделать что-нибудь, чтобы быть рядом с ней. Однако после прочтения книги Эрдмана я понял, что у меня не получится сделать из нее что-то путное. Это было интригующее и информативное, но отнюдь не драматическое произведение. Мог ли я совершить подобное авторское самоубийство ради Джейн? К тому же, в любом случае она была замужем за Томом Хайденом. Скрепя сердце, я был вынужден отказаться, и она, полная решимости, ринулась в съемки дорогой и бардачной «Всей этой дребедени» (1981 г.) с Крисом Кристофферсоном в главной мужской роли. Я многие годы наблюдал за Фондой со стороны. Она высказывалась на множество тем и испробовала самые различные образы жизни. Икона этой эпохи. Я чувствовал себя рядом с ней невероятно консервативным. Мои истинные чувства были губительными, и я медленно обретал уверенность в них. Я готовился подорвать устои того времени.

Барбра Стрейзанд, королева Голливуда как с точки зрения ее состояния, так и статуса, обретенного благодаря музыкальным альбомам и фильмам, однажды пригласила меня провести воскресенье на ее огромном ранчо в Малибу. Ее беспокойному бойфренду Джону Питерсу было некомфортно быть мальчиком на побегушках, и это было заметно. Он в прошлом был «звездным» парикмахером и спродюсировал совместно с Барброй успешный фильм «Звезда родилась»[70] (1976 г.). Теперь ему хотелось еще большего признания, и, к моему удивлению, нам предстояло вскоре работать вместе. Барбра, несомненно, была практичной и проницательной женщиной, но меня несколько поразил тот восторг, с которым она показывала свое ранчо, снаружи и внутри, полудюжине гостей. Особый упор она делала на имевшемся у нее антиквариате и, даже еще больше, на ювелирных изделиях, вытаскивавшихся из всевозможных коробочек. Она походила на еврейскую маму, обожающую шопинг и с восторгом рассказывающую о своих выгодных покупках. Это просто было в ее крови. Некоторые из нас тогда не знали об этом, но у нее были и режиссерские амбиции, которые вскоре проявились, и вполне успешно. Как в Джейн и других голливудских актрисах, в Барбре было заложено качество «быть могущественной», которое могло было быть опасно для безвинной души. Я же находил пребывание в ее компании впечатляющим и возбуждающим.

Джон Франкенхаймер, буйный, очень эмоциональный новатор, в тот период сталкивался со сложностями в карьере. В прошлом он снял некоторые из моих самых любимых фильмов, в том числе «Маньчжурский кандидат» (1962 г.) и «Семь дней в мае» (1964 г.). Меня пригласили в его офис на студии. Когда я позволил себе задать провокационный вопрос о его последнем решении снять посредственный ужастик, он взорвался и потребовал, чтобы я убирался. Естественно, все это было крайне неловко, и я чувствовал себя ужасно. Много лет спустя, после того как я снял несколько фильмов, которые ему понравились, он скромно попросил меня принять участие во вручении ему премии за карьерные достижения на ежегодном банкете киномонтажеров. На этом мероприятии, незадолго до его смерти, я выступил с прочувствованной речью, которая несомненно тронула его и его жену. Каждое слово было искренним.

Дотошный и терпеливый режиссер австрийского происхождения Фред Циннеманн («Ровно в полдень», 1952 г.; «Джулия», 1977 г.) хотел, чтобы я помог ему осуществить давно им лелеемый проект про скалолазание — его основное хобби. Он оставался в отличной форме и в возрасте за семьдесят. Он был очень пунктуален и методичен в создании своих фильмов, как будто покоряя шаг за шагом очередную гору. Однако выбранный им сюжет, по роману «Одинокие лица» Джеймса Солтера, был абсолютно безнадежным с точки зрения выстраивания драматической линии. В нем просто не было напряжения, в котором фильм, в отличие от книги, остро нуждается. Я вынужден был ответить отказом, и когда Циннеманн, в конце концов, снял этот фильм с Шоном Коннери («Пять дней одного лета», 1982 г.), тот провалился в прокате. Он позже вернулся ко мне еще с одним проектом, который хотел осуществить уже лет тридцать, — экранизировать «Удел человеческий» Андре Мальро. Однако и этот проект выглядел скорее несбыточной мечтой, чем осуществимой реальностью. Насколько я помню, Майкл Чимино тоже хотел это сделать и даже приобрел права. Однако и он не смог его довести до съемок после с треском провалившегося своего следующего фильма — необычайно дорогих «Врат рая» (1980 г.). В Голливуде было похоронено столько разбитых мечтаний…

На тот момент я был крайне востребован. Даже мое имя имело особый звон, который отдавался отовсюду эхом: О-Л-И-В-Е-Р С-Т-О-У-Н. Крайне необычно, как одни и те же слова могут приобретать различные смысловые оттенки. Иногда я начинал задаваться вопросом, в собственном ли теле нахожусь, не под кайфом ли? Не под ЛСД ли я снова все это переживаю? Я стал, ни на миг не задумываясь о деловой стороне, одним из самых востребованных молодых талантов, именем которого в сценарии хотели заручиться, чтобы запустить съемки. Мне доводилось слышать слова «гениальный», «потрясающий» за своей спиной, и от них я чувствовал себя прекрасно, они вселяли уверенность. Впервые в своей жизни я мог пойти на голливудскую вечеринку, где меня уже узнавали. Это восхитительное чувство, особенно если ты прежде водил такси или воевал во Вьетнаме, где являлся всего лишь расходным материалом. И вдруг вся вечеринка замирает — всего лишь на мгновение — из-за твоего появления. «Кто там? А, так это Герман Мелвилл. „Моби Дика“ написал. Гений. А над чем он работает сейчас? Над „Одиссеей“, кажется». О! «Уважаю, чувак», как сказал бы Тони Монтана. Нет денег, чтобы купить мою работу? Пошли к черту все эти миллионеры! Мы были креативной силой. Следовало добиться признания, и чем меньше они знали тебя, чем свежее ты был, тем ты был круче. Это было «великолепное» (в полном смысле этого слова, подразумевающего искреннее и в то же время наигранное восхищение) начало нового этапа моей жизни.

Мне всегда было интересно, каково это быть представленным при дворе Людовика XIV в Версале. Голливуд конца 1970-х как раз и стал моим Версалем. Ничто после этого периода не идет ни в какое сравнение. Это был в некотором смысле социальный пик моей жизни. До этого времени я жил надеждами, в нужде и стыде, был почти при смерти. Прошу прощения за пошлую метафору, используемую мною в попытке точно передать мое душевное состояние, но я воспарил высоко в небеса.

Вечеринки могли принимать самые различные формы, от пафосных деловых мероприятий до интимных и непристойных посиделок. Помню один небольшой ужин вперемешку с выпивкой и наркотиками, который мне запомнился, поскольку подобное для меня все еще было в новинку. Тогда блестящий и остроумный Гор Видал пытался соблазнить Мика Джаггера, которого он видел в главной роли в киноадаптации его романа «Калки». Меня, естественно, он хотел пригласить написать сценарий. Видал даже предположил возможность секса втроем. Я мог бы писать на его итальянской вилле в Равелло. Разумеется, почему бы и нет? Кокаин был на подъеме. Его распространение началось с концертов в стиле диско Барри Уайта и Донны Саммер. Это был такой же быстродействующий и трендовый наркотик, как и сама музыкальная индустрия. Фильмы же воспринимались как довольно скучное и немодное занятие. Употребление кокаина сопровождалось взрывом энергии и хохотом. Казалось, что ничего плохого от кокаина быть не может. По крайней мере, на тот момент. Мы были молоды и готовы пускать деньги на ветер. Именно такой представляла в мечтах свою жизнь моя мать — жизнь-фантазию. И она полностью погрузилась в череду вечеринок после развода. Но так и не смогла утолить свою жажду развлечений, и в последующие годы часто сопровождала меня на вечеринки.

По крайней мере частичка меня действительно наслаждалась таким стилем жизни в мыльном пузыре. Остроумные разговоры со знающими людьми, перспективы сделок, азарт от денег, соблазн обсуждать новые проекты, не прилагая реальных усилий. Неуловимо опасные женщины, которые, покачивая бедрами, выходили навстречу тебе из толпы с улыбкой. Красивые молодые женщины всегда мигрировали в Голливуд, как стаи прилетевших птиц, желающих найти теплый уголок посреди зимы. Гламур ночи легко оборачивается печалью утра. Как и моя мать, я не мог насытиться вечеринками и флиртом. Отцовское же начало во мне побуждало вернуться к работе, что было довольно сложно после долгих ночей вне дома. Но в основном я умудрялся придерживаться писательского графика и писать по шесть дней в неделю в одиночестве своей квартиры.

Ночи же я проводил на званых ужинах Сью Менгерс. Сью, неизменно демонстрируя свою грубоватую нью-йоркскую манеру, предпринимала социальный эксперимент: быть настолько скандальной, чтобы вызвать реакцию своих любимых гостей, а равно и случайных посторонних, подобно мне, которых она периодически приглашала. Она следила за тем, как мы реагируем, будто бы мы были рыбками в аквариуме. Она была королевой, суперагентом того времени. За ее столом собирались Стрейзанд, Джон Питерс, Райан О'Нил, Кэндис Берген, Эли Макгроу, Голди Хоун и Курт Рассел, Рэй и Венди Старки, молодой Робин Уильямс, Нил Саймон, Уолтер Маттау, Гор Видал и другие. Многие из них были ее клиентами. Сью договорилась, чтобы один из них, Майкл Кейн, снялся в главной роли в «Руке», моем первом голливудском фильме в качестве режиссера. Кейн получил отличное вознаграждение за фильм. Позже он заявит, «мне нужно было надстроить две комнаты над гаражом». Хотя Кейн был одним из лучших рассказчиков, которых мне приходилось слышать, Маттау принадлежала пальма первенства в изобретательности. Все его фразы были с перчинкой. Поддерживать беседу за столом с подобными звездами и вызывать у всех них смех — это достойное уважения искусство ведения беседы, уж поверьте мне. При этом Нил Саймон, возможно, один из самых успешных комедийных сценаристов своего времени, как это ни странно, практически всегда молчал, а его лицо ничего не выражало. Поразительный зануда. Робин Уильямс же, возможно, на нервной почве, предпочитал подменять участие в беседе забавными монологами. В этом смысле Маттау и Кейн выжили и процветали бы в лондонских гостиных XVIII века, описанных в «Школе злословия» Ричарда Бринсли Шеридана, в которых, насколько я могу судить, остротами жалили как клинком. И сама Сью, по ее собственному признанию, была злобной сплетницей, язык которой мог уничтожить репутацию любого. Люди любили и боялись ее за насмешливость. Я встречался с ней постоянно, вплоть до ее смерти в 2011 году. Вне всяких сомнений, я совершил несколько оплошностей, которые она мне простила, поскольку постоянно пыталась переманить меня к себе в качестве клиента. Я так и не поддался ей. Я немного побаивался ее. И уж точно не выжил бы в Англии XVIII века, где меня рано или поздно убили бы на какой-нибудь дуэли.

В апреле 1979 года, на неделе, когда должны были вручать «Оскары», Барри Диллер, холодный как лед глава киностудии Paramount, закатил блистательную вечеринку. Я все еще нервничал, неуверенный в себе, когда Дайан Китон, еще одна из звездных актрис первой величины того времени, такая скромная и добрая, тепло поприветствовала меня. Конечно же, рядом с ней был ее партнер Уоррен Битти — человек, отлично знавший, какое сильное впечатление он производит на окружающих, шпрехшталмейстер всего этого циркового представления. Поразительно красивый, ростом почти 190 см, со сверкающими глазами, Битти понимал, что на него устремлены все взгляды, и умело пользовался этим, наигранно изображая застенчивость, на которой было выстроено все его поведение. Тогда у него была пышная прическа, наподобие той, которую придумал для него Джон Питерс в фильме «Шампунь». Сегодня то, что было у него на голове, вызвало бы смех, но тогда это выглядело впечатляюще. К тому же он был в фокусе внимания из-за своего фильма «Небеса могут подождать», который как раз номинировался на «Оскар». Звезды удачно сошлись, и Битти в тот момент заговаривал Барри Диллеру зубы по поводу своей исторической эпической драмы «Красные»[71], создание которой почти разорит Paramount.

От Битти я как потенциальный соперник из команды «Полуночного экспресса» получил прохладное и спокойное «здравствуйте». Затем в поле моего зрения попал друг Битти — просто Джек, эдакий парень из соседнего двора. Все были знакомы (или по крайней мере считали, что знакомы) с Джеком из Нью-Джерси. Однако, несмотря на многократные встречи и разговоры с ним, а равно и восхищение им, я не думаю, что я когда-либо узнал его по-настоящему или дошел до понимания его «бит-диалога» в стилистике Джека Керуака[72]. В самом буквальном смысле. Как бы я ни пытался внимательно его слушать, я не мог расшифровать для себя его продолжительные закрученные разглагольствования. Хотя я видел, как другие люди слушали и смеялись в ответ на его речи, я уверен, что многие из них также не понимали, о чем, собственно, говорит их собеседник. В этом и заключается мистическое обаяние Джека Николсона.

Наконец, наступил вечер вручения «Оскаров» — воскресенье, 9 апреля 1979 года. Для меня это была новая вершина, я чувствовал себя как на горе Олимп, но нервничал, поскольку, несмотря на провал на «Золотом глобусе», мне пророчили «Оскар». Я потел в жарком смокинге и периодически покидал свое место, чтобы привести себя в порядок в мужской комнате отдыха. Церемония тянулась уже третий час. Мне пошел 33-й год, и я чувствовал себя крайне неуютно. Предполагается, что Иисус Христос умер в таком возрасте, и мысль об этом обозначила для меня черту, после пересечения которой я уже должен был начать стареть, как и все смертные.

Все это действие было преисполнено гламура от начала до конца. Подхвативший меня у дома лимузин, проезд по центру города, огромная красная ковровая дорожка под открытым небом, интервью телевидению, аплодирующие поклонники, музыка. И вот — я на 51-й церемонии вручения «Оскаров»! Та ночь выглядела как точка встречи эпох, как смена караула. Было фантастично увидеть одновременно Кэри Гранта, Лоуренса Оливье и Джона Уэйна. Грант, выглядевший наяву так же безупречно, как и на экране, тепло улыбнулся мне, словно мы были знакомы. Получавший почетного «Оскара» за заслуги в кинематографе Оливье, хлопая длинными ресницами, предпринял попытку превзойти Шекспира и на этот раз выглядел неубедительно в своей чрезмерной, цветистой и плохо написанной речи «а ля Шекспир». Впрочем, какая разница, что он говорил? Это был Лоуренс Оливье. Наконец, на сцену для вручения «Оскара» «За лучший фильм» вышел в гордом одиночестве его прямая противоположность — Джон Уэйн. Он все еще был крупным мужчиной ростом за 190 см. Проигрывая в борьбе с раком, в своем плохо подобранном парике, со свистящим дыханием, он представал человеком-памятником. Это чувствовали все в зале, и к тому моменту никто уже не протестовал против его печально известных политических взглядов. Большой Джон исковеркал все имена и название каждого фильма номинантов на «Лучший фильм», особенно тяжело ему далась фамилия «Чимино», вместо этого получился какой-то «Симончитто», будто бы последний был иммигрантом, только сошедшим с судна из Сицилии. Наконец, под гром аплодисментов он вручил главный «Оскар» мрачному «Охотнику на оленей». Этот фильм снискал много наград в ту ночь, а я был обескуражен результатами. Это был прекрасный момент, великолепная картинка, а для меня это стало отражением подхода Голливуда к вопросу Вьетнама. Джейн Фонда и Джон Войт получили «Оскары» за лучшие женскую и мужскую роли в «Возвращении домой», а выход «Апокалипсиса сегодня» ожидался в следующем году. На тот момент казалось очевидным, что ни «Взвод», ни «Рожденный четвертого июля» не будут сняты никогда. Оба сценария никому не были нужны, и я принял это. Вьетнам похоронили. И я с этим смирился. Церемония обозначила гламурный финал этой части моей жизни.

Моя очередь подошла раньше, чем у главных номинантов. Лорен Бэколл в сопровождении Джона Войта царственно прошла на сцену, чтобы вручить награды за сценарии, как адаптированные, так и оригинальные. Ее выход заставил меня вспомнить эпоху Хамфри Богарта и Джона Хьюстона. Бэколл все еще выглядела роскошно с ее прищуренными как у рыси глазами и голосом курильщика 1940-х. Мое напряжение зашкаливало. Теперь моя судьба была в руках Бога. Следовало помнить, что эта аудитория не хотела выслушивать лекцию о войне с наркотиками. Многие из собравшихся не были согласны со мной и хотели введения суровых мер против наркотиков или просто вообще не желали думать на эту тему. США явно двигались по пути расширения тюремной системы. Борьба против преступности и терроризма была у всех на слуху. Я приговаривал себе под нос, что нужно держаться в рамках, сказать побыстрее то, что от меня ожидают, и уйти со сцены. Церемонию теперь передавали по телевидению, за награждением наблюдали сотни миллионов человек по всему миру. Ты не можешь облажаться, Оливер. «Полуночный экспресс» к тому моменту получил только один «Оскар» за полный драматического накала саундтрек Джорджио Мородера. Самый финансово успешный драматург своей эпохи Нил Саймон сидел неподалеку от меня и был моим основным соперником со своей адаптацией собственной пьесы «Калифорнийский отель»; по отдельности сидели Элейн Мэй и Уоррен Битти, номинированные за свою адаптацию пьесы «Небеса могут подождать».

«И победитель…» Традиционная клишированная пауза, пока Бэколл открывала конверт. «ОЛИВЕР СТОУН!» Вау. Вокруг раздаются радостные возгласы. Я знал, что этот момент был особенным. Я запомнил его и посадил в самом сердце, где это воспоминание могло разрастись большим деревом. Я направился к сцене. Никаких причуд. Просто дойти до сцены и не споткнуться на ступеньках.

Мама в тот момент была в нью-йоркском клубе Studio 54 на вечеринке в узком кругу друзей-геев. Те стояли на ушах от восторга. В молодости она, француженка, все еще мечтающая о жизни, как в американских фильмах, неизменно ходила со мной в кино. И теперь ее единственный сын добрался до вершины успеха. Она получила от этого события гораздо больше удовольствия, чем я сам. Тогда меня это раздражало, сейчас же я этому радуюсь. Папа смотрел церемонию дома, но заснул и пропустил вручение мне премии. К этому часу ему давно уже пора было спать. Винить его за это я и не думал.

Моя речь удалась мне гораздо лучше, чем на «Золотом глобусе», но я снова сбился и наивно пожелал, чтобы мы все «немного подумали о всех мужчинах и женщинах, которые проводят эту ночь в тюрьмах». Учитывая, что к упомянутой мною категории относились и некоторые настоящие психопаты, и отдельные хладнокровные убийцы, это явно было ни к селу ни к городу. Но кто внимал моим словам? Я был просто очередным выступающим перед ними сценаристом с неаккуратно спадающими на плечи волосами и отстраненным, слегка одурманенным выражением лица. Впрочем, я был достаточно молод, чтобы вызвать отклик в их сердцах и хотя бы на миг заставить вспомнить о профессии сценариста. Лишь позже я обнаружу, что в сфере кино сценаристы воспринимались как взаимозаменяемые винтики. Я поблагодарил своих коллег и ушел. Лорен и Джон остались, чтобы вручить награду за лучший оригинальный сценарий Уолдо Солту, Нэнси Дауд и Роберту Джонсу, написавших «Возвращение домой».

За сценой был хаос, которого я совсем не ожидал. Лорен покинула меня, слева и справа сновали звезды, готовясь к следующему номеру программы. Кэри Грант снова улыбнулся мне. Там была Одри Хепберн! И Грегори Пек! А вот самый приятный из всех людей Джеймс Стюарт поздравляет меня. Затем меня слепят вспышками фотокамер в маленькой комнатке 50 фотографов. В следующей комнате меня забрасывают как гранатами каверзными вопросами 50 корреспондентов. Я сделал все, что мог, и, промокнув до нитки от пота, с радостью вернулся на свое место перед финальной частью программы с Джоном Уэйном.

Я сходил на званый вечер Американской киноакадемии и на другие вечеринки. Голова кружилась. Я изрядно выпил и оказался в конце концов, порядком обкуренный и пьяный, в особняке на голливудских холмах. Меня поздравляло так много людей, что все лица слились в одно пятно. Где-то в ночи мелькнуло и лицо Алана Паркера. Скупые поздравления. Ничего больше мы не могли тогда сказать друг другу. Многие годы пройдут до нашего следующего разговора. Я помню, что болтал с башковитым Ричардом Дрейфусом, который получил «Оскара» за лучшую мужскую роль в «Девушке для прощания» годом ранее. Потом меня обнимал Сэмми Дэвис — младший, приговаривая «распространяй любовь, красавчик!»

Наконец, посреди дыма и музыки около 3:00 появилась богиня, немного состарившаяся, но все еще желанная, с напряженно хрипловатым голосом, который мог соблазнить любого Одиссея, потерпевшего кораблекрушение на ее острове. Ким Новак была Цирцеей, способной превращать мужчин в свиней, однако, к сожалению, она предпочла этому удовольствию своих собак и лошадей на ранчо в северной части Калифорнии, где жила в уединении и роскоши. Мы тихо переговаривались с ней, сидя на диване. Она выглядела для меня женщиной, которая нашла остров для своего одиночества вдали от мужчин, неспособных ее удовлетворить. Я бессловесно жаждал ее и ощущал отрешенность, исходившую от нее. Мужчины ее забавляли. Она привыкла к вожделению, но никогда не хотела ограничивать себя миром смертных, которому предпочла собственную мечту.

Всего три года назад я был практически в сточной канаве. Теперь же я оказался на вершине, которую и не ожидал покорить. Пройдет еще три года, и я снова окажусь в сточной канаве.

5. Крах

В 2017 году — почти через сорок лет после выхода «Полуночного экспресса» на экраны — случилось кое-что из ряда вон выходящее. Уильям Хэйс, автор и герой «Полуночного экспресса», в посвященном ему документальном фильме весело и чуть ли не с гордостью рассказал о факте своего ареста во время его четвертой поездки в Турцию за контрабандным гашишем. Он считал себя чуть ли не одним из первых борцов против развернутой Никсоном в 1970-х годах войны с наркотиками.

Я был ошарашен. Когда мы встретились в Нью-Йорке много лет назад, я, прочитав его книгу, был убежден, что Билли попался на первой же попытке контрабанды, благо он в наших беседах не упоминал ничего, что шло бы вразрез с этим мнением. Эту убежденность разделяли и продюсер Питер Губер, и американский соавтор его книги, и английская съемочная группа, работавшая над фильмом. В интервью Los Angeles Times по случаю выхода документального фильма Хэйс снова выставил себя жертвой, на сей раз кинематографистов, которые якобы исказили ключевые моменты его жизни. Это взбесило меня. Я написал письмо в газету в июле 2017 года, где поднял вопрос о трех случаях провоза наркотиков, про которые никто из нас не знал. Хэйс в своем ответном письме заявил, что «рассказать об этих поездках означало бы признаться в совершении тяжких уголовных преступлений», и «мой адвокат советовал мне об этом не говорить и не писать в моей книге». Ого. Ну что ж, теперь самое время. Однако с учетом того, что побег Билли из Турции случился задолго до выхода фильма, сильно сомневаюсь, что он намеревался вернуться туда, чтобы предстать перед тамошним правосудием. Его оправдания были попыткой скрыть истину: он знал, что фильм не сняли бы, если бы эти факты выплыли наружу.

Была еще одна проблема: сексуальная ориентация Хэйса. Я предполагал, что он натурал, поскольку в книге уделялось много внимания его девушке с Лонг-Айленда, по которой он так тосковал. В фильме мы показали, как Хэйс отвергает заигрывания пристающего к нему красивого заключенного-шведа. Теперь он начал говорить прямо противоположное и открыто заявил о своей гомосексуальности. В итоге — фильм был обвинен в замалчивании правды в угоду большинству и эксплуатации клишированного образа Хэйса, а заодно и в искажении фактов о его контрабандной деятельности. Нет выхода из лабиринта, в который тебя загнал мошенник.

Фильм, по официальным данным, был снят за $2,3 млн и собрал в мировом прокате почти $100 млн. Его до сих пор регулярно показывают по телевизору, внушая родителям страх за своих детей, находящихся за границей. Получается, контрабандист наркотиков смог выйти сухим из воды, сбежал из тюрьмы в одной стране и развел свою родную страну на фильм, в котором он был представлен как невинное дитя, совершившее ошибку. Мошенник продолжил жить под личиной «Уильяма Хэйса», кто бы за ней в реальности ни скрывался. Ему уже за семьдесят, а Билли так и продолжает играть в «театр одного актера» со своими пятью годами «Полуночного экспресса».

Как может человек жить в мире с самим собой после такого? Я уверен, что он совсем не переживает по этому поводу. Он нашел для себя оправдания. Но думает ли он, что я написал бы тот же сценарий, если бы знал правду о нем? Взялись бы за фильм Питер Губер, самый влиятельный защитник Билли, а тем более Columbia Pictures? И вот тайное стало явным, но никого, кроме тех критиков, которые пренебрежительно отнеслись к фильму, это не взволновало. Для меня это был очередной урок в школе кривды. Вообще, важен ли сам факт лжи? Вы можете заявить, «да какая там правда, это же кино», и со спокойной совестью принимать награды.

И все же я считаю, что это уход от ответственности. Я уверен, что мы, как драматурги, должны постараться передать дух истины, если сможем его познать. Ключевое значение тут приобретает добросовестное изучение материала. Даже здесь на проект может упасть длинная тень: проработаешь материал, доберешься до истины, а та окажется не особо интересной или слишком сложной, и большинство зрителей проигнорирует твою работу. «Они хотят верить», сказал бы Барнум[73]. Я неоднократно сталкивался с подобным.

Жизнь продолжала оставаться восхитительной. Я был на пике. Будучи с детства любителем комиксов, я охотно ухватился за предложение уважаемого независимого продюсера Эдварда Прессмана написать сценарий и снять фильм про Конана-варвара, классического персонажа Роберта Говарда, впервые появившегося в серии из примерно дюжины палп-новелл[74] в 1930-х годах. Прессман, унаследовавший компанию по производству игрушек, приобрел известность как продюсер ранних фильмов Брайана Де Пальмы и Терренса Малика. Его участие в деле вселило в меня уверенность, возможно, чрезмерную и преждевременную. Мне было 33 года, я был холост, переполнен тестостероном, у меня разбегались глаза. Меня снедали жажда жизни и амбиции, нашедшие для себя плодородную почву в наполненном фантазиями и сексом мире Конана. Прессман предложил в качестве сорежиссера опытного художника-постановщика Джозефа Элвса, который уже работал на «Челюстях» и «Близких контактах третьей степени». Элвс должен был мне помочь со сложными визуальными эффектами. Я согласился. К тому же, Прессман посулил приличные деньги, если мы снимем фильм.

Я засел за создание огромного полотна в предвкушении цикла фильмов, по масштабу схожих с серией «Тарзан» Эдгара Райса Берроуза, одной из самых успешных «франшиз» всех времен (новое словечко в то время). Тогда набирала обороты и бондиана, что толкало меня к достижению еще больших высот. Почему бы и нет? Это была новая эра в кино. Приближался бум фэнтези. Воображение Роберта Говарда, прирожденного заучки-рассказчика, прозябавшего в небольшом техасском городишке вместе со своей матерью, так и не достигшего финансового успеха и умершего молодым, породило огромный мир, в котором главным действующим лицом выступает Конан. Новый тип героя, к которому нужно найти особый подход, — это как раз по моей части. За кулисами тем временем Прессман предусмотрительно нанял на роль Конана самого известного бодибилдера в мире, притягательного Арнольда Шварценеггера. Тот к тому времени снялся в одном художественном и одном документальном фильме. Его австрийский акцент производил сюрреалистическое впечатление. Чтобы прочувствовать ритмику его речи, я пригласил его к себе домой, где предложил ему читку фрагментов из комикса с прекрасными иллюстрациями английского художника Барри Виндзор-Смита (позже я найму его для работы на «Руке»). Я произносил реплики пылкой Валерии, альтер эго Конана, прибывшей спасать героя.

Валерия: Мне снова приходится спасать твою задницу, болван!

Конан: Я знал, что ты вернешься.

Валерия: Какого черта! Берегись.

Откуда ни возьмись выскакивает мерзкое чудовище… Валерия валит на землю мутанта-кабана с чавкающей клыкастой пастью и ощетинившимся рылом, зажимая монстра между своих поджарых золотистых бедер.

Конан: (его глаза горят вожделением): Не могу себе представить лучшую компанию в аду!

Валерия: Врешь ты все!

Конан: А ты прекрасна.

Арнольда было забавно слушать. Ему хватило ума, чтобы оценить Конана. Самое главное, у него была та редкая черта, которую очень ценят в кино, — харизма. Арнольд был улыбчив, много шутил и немедленно располагал к себе даже незнакомых людей. Мы провели вместе одно воскресенье на пляже в Санта-Монике. Когда мы легли загорать, нас было только двое. В течение часа я, к своему удивлению, заметил, что вокруг его полотенца выстроился круг из полотенец еще двадцати человек — словно малые планеты, кружащие вокруг солнца. В течение двух часов к нам прибавилось еще 50–60 купальщиков, которые горели желанием присоединиться к хороводу вокруг всеобщего любимца из Gold's Gym на Венис.

Арнольд никогда не терял своей проницательности австрийского крестьянина в восприятии людских ожиданий. Пусть его недооценивают, но он освоился со своей ролью Конана. Он не был Аль Пачино. Впрочем, кто бы мог представить, что он станет губернатором Калифорнии? Конан, будучи плодом извращенного воображения Говарда, был настоящим язычником, чуждым христианской морали, более темным образом, чем Тарзан Эдгара Райса Берроуза, вдохновлявшегося дарвиновским взглядом на эволюцию. Конан в какой-то мере воплощал в себе низменную, аморальную сторону человека, он находил отдушину в буйстве плоти и опасности, испытывал тягу к деньгам и драгоценностям. Он не был простофилей в отношениях с женщинами, мог быть очарован представительницей противоположного пола, но, если она превращалась в ведьму или в нечто подобное, он был готов ее уничтожить. Он странствовал по фантазийному миру с его непроходимыми лесами и горами на севере и западе и огромными пустынями на юге и востоке. На фоне этого ландшафта и разворачиваются приключения Конана, в которых нашлось место различным племенам, кораблям, океанам, обычаям и интригам. Это был жестокий и безразличный мир, который, однако, оказалось под силу покорить бывшему рабу с достаточной смекалкой. В этом смысле Конан был более капиталистическим по духу, чем непорочный и живущий в отдалении от сего мира Тарзан Берроуза. Все очарование Конана, подчеркиваемое его длинными черными волосами, мощным телом и самое важное — его крайним пофигизмом в духе Джима Моррисона, заключалось в том, что он был абсолютно свободным человеком.

В первой версии сценария, основанной на различных элементах рассказов Говарда, речь шла о том, как Конан из раба превращается в вора, а потом и в наемника-убийцу. Однако герой никогда никому не причинял вреда без повода. Если ты его не трогаешь, то и он оставляет тебя в покое. Если к нему обращались за помощью, как это сделала юная принцесса Ясмина, он был готов оказать содействие, особенно если речь шла о сокровищах. Принцесса хотела отобрать у злого мага королевский престол, которым раньше владел ее отец.

Конан одерживает победу, расправляется с магом и возвращает принцессе ее трон, однако отвергает ее предложение руки. Он еще не готов быть ее королем. Обуреваемый жаждой приключений, он предлагает ей отправиться вместе с ним.

Конан: Ясмина, уйдемте вместе в мир! Вам присуща сила духа. Не растрачивайте ее, запершись во дворце в цивилизованном мире, где все едят одно и то же, одинаково одеваются, говорят и мыслят. Поедемте со мной! Добрый конь, ватага свободных людей, золото, приключения, грабежи… Женщина тоже способна разделить такую жизнь.

Ясмина: Конан, если я уйду с тобой, то будешь ли ты навеки со мной?

Конан: Навеки? Навсегда? Принцесса, любой мужчина, который пообещает вам это, — лжец. Я предлагаю вам свободу и возможность вместе странствовать по миру, пока мы не решим расстаться. Каков ваш ответ?

Ясмина: Я не так смела, как мне бы хотелось, и не настолько глупа, чтобы удерживать тебя здесь. Поезжай, мой лев, поезжай.

Конан покидает ее в поисках собственного королевства, которое он обретет, но не через брак. Его пути снова пересекаются с Валерией, которую он заключает в объятия и сажает на своего коня.

Конан: Клянусь огнем, кровью и сталью, ты моя!

Он целует ее. Вокруг них собираются его воины с одобрительными возгласами. Валерия сопротивляется как дикая львица, резко прерывает поцелуй. Ее глаза горят огнем.

Валерия: Не знаю, сколь долго мы будем вместе, наемная шавка. День, месяц, мне плевать!

Она обрушивается на него в страстном поцелуе. Толпящиеся вокруг них воины со своими женщинами восторженно улюлюкают. Смеясь, Конан кружит между ними на коне.

Конан: По коням, ленивые хряки! С нас довольно Востока и его зловредной магии! Мертвые мертвы, прошлое в прошлом. Мы отправляемся на Запад, где купцы упитанны, а морские порты переполнены женщинами, вином и добычей.

Рев. Мужчины бросаются к своим лошадям. Конец.

Я представлял себе, что в десятом или двенадцатом фильме Конан, прошедший через множество опасных приключений, боровшийся со всевозможными врагами и встречавшийся с потрясающими женщинами, в том числе с Рыжей Соней, открывает королевство своей мечты и обретает свою королеву. Замечательная должна была получиться серия фильмов, где, как и в мире Говарда, мужчины занимают привилегированное положение. Ну так ведь и многие завидные холостяки Голливуда жили как короли и, только состарившись, женились и заводили детей. Охваченный энтузиазмом, я накатал киносценарий на 140 страниц. Это было одно из самых экстравагантных из всех написанных мною произведений. Устрашающие армии мутантов в средневековом антураже сражаются в армагеддоне (все это еще нужно было изобразить без компьютерных спецэффектов, которых тогда еще просто не было!).

Из глубины леса под бой барабанов выступает армия преисподней. Стальные клинки сверкают на солнце. Сначала выступают вперед мутанты, составляющие тяжелую пехоту. Их изогнутые клыки выступают из-под губ в направлении скул, доставая даже до их ярких рогатых шлемов. Они сжимают в волосатых мускулистых руках маленькие железные щиты.

Мутанты-кабаны с человеческими телами и грязно-розовыми клыкастыми мордами диких кабанов и свиней, с маленькими налитыми кровью глазками. На их головы нахлобучены шлемы, напоминающие нацистские. В руках — кистени и железные трезубцы.

Мутанты-насекомые — неоднородная масса зубцов, жвал, панцирей, крылышек, как у летучих мышей, выпученных глаз, вытянутых морд, бугристых ушей, немного рогов и змеиных хвостов.

Гиеноголовые въезжают на своих выносливых и быстрых низкорослых лошадках, в их лапах — кнуты и лассо. Гибкие и проворные, они едут полностью обнаженные, без седел и узды, взмывая в небо поверх скопления страшных тварей.

Легионы мух и жужжащих насекомых собрались в шумное темное отравленное облако, затмевающее солнце, вызывающее гнетущее чувство и устрашающее робкие души.

Мурильо (глаза устремлены ввысь, к свету): Конан, это конец. Конец света.

Конан бросает полный фатализма взгляд истинного варвара на Мурильо.

Конан: Может быть, так, а может, и нет, но давай заберем с собой на тот свет как можно больше этих ублюдков.

Описанная мною битва должна была представлять собой безумный хаос. Режиссер-мультипликатор Ральф Бакши («Волшебники», «Властелин колец», «Приключения кота Фрица»), которого привлекли к участию в проекте после того, как я отказался от идеи режиссуры, мог бы в определенной мере передать эту атмосферу в своей замечательной анимации. Но можно ли было как-то по-другому воспроизвести в кино образы, достойные кисти Иеронима Босха? После нескольких технических совещаний с лучшими профессионалами в своих областях стало очевидно, что это будет стоить более $100 млн, а результат никто не гарантировал. Никто не был готов пойти на такое масштабное предприятие в 1979 году.

Я связывал основные надежды с британским режиссером-новичком, пришедшим в мир кино из рекламной индустрии, — Ридли Скоттом, который снял потрясающих «Дуэлянтов», где во всей красе была продемонстрирована устрашающая мощь сабли. В тот момент он работал в Англии над фильмом «Чужой» по блестящему сценарию Дэна О'Бэннона, для которого художник-дизайнер Ханс Гигер создал жуткую концепцию изображаемого там мира. Мы встретились в Лондоне, и, хотя предыдущая встреча нас воодушевила, в этот раз он был прямолинеен в своем спокойном отказе: «Парни, простите, я хочу закончить „Чужого“, плюс есть кое-что еще» («Бегущий по лезвию»). «Мне очень нравится „Конан“, но я не могу брать на себя такие обязательства. Это грандиозное шоу». Как и с Фридкином, меня снова подвели мои ложные надежды. В качестве утешения я импульсивно предложил Эду Прессману кандидатуру Джона Милиуса, который несколько раз выказывал свой неподдельный интерес к фильму.

Джон снял фильм о серферах «Все решается в среду»[75] в 1978 году. Это был приятный, хоть и самовлюбленный человек. Он умел в красках и с апломбом рассказывать о себе, о своей любви к огнестрельному оружию, охоте, ощущениям остроты клинка и запаха кожи, о своей дружбе с Копполой и Спилбергом, для которых он написал отдельные фрагменты «Апокалипсиса сегодня» и «Челюстей» — в частности, известный «монолог об „Индианаполисе“» персонажа Роберта Шоу, который рассказывает о свирепых акулах, погубивших множество людей, спасшихся с потопленного японской торпедой крейсера в юго-западной части Тихого океана. У него просто слюнки текли от мысли о «Конане» с льющейся кровью и хрустом ломающихся костей. Он преклонялся перед мечами с благоговением японского самурая-отшельника. В последовавшем сценарии он написал следующее:

Мастер (отец Конана): Никому в этом мире ты не можешь доверять. Ни тварям, ни мужчинам, ни женщинам… [вынимая свой меч]. Вот чему ты можешь доверять. Пусть шаманы и глупцы уповают на Крома[76]. Его ничто не заботит. Боль и мучения забавляют его. Познай тайну стали… и твой меч станет твоей душой.

Я не был согласен с подобной философией Джона, поскольку полагал, что душа Конана была более гибкой, чем сталь. Для Джона же Конан сводился к роли несущего смерть («Чем ты занимаешься?» — «Я истребляю людей»). Мир Милиуса был пронизан мотивом «вечной войны». Я никогда не был уверен, был ли он серьезен, утверждая, что его кумиры — генерал Кертис Лемей с его ядерными бомбами или Чингиcхан, изрекающий что-то в этом роде: «Я не вижу ничего, кроме пастбищ для моих коней. Люди отвратительны. Собаки хорошие». Джон уважал меня за военное прошлое, но не думаю, что он понимал порожденное этим мое стремление к миру.

Джон так описывал Джеймсу Риордану — автору биографии Джима Моррисона («Прорыв: жизнь и смерть Джима Моррисона», 1991 г.) и моей биографии («Стоун», 1995 г.) — нашу первую встречу: «У меня на столе лежала мина „Клеймор“, повернутая так, чтобы взрыв был направлен к двери. Я постоянно щелкал тумблером на ее пульте, когда мне нужно было встречаться с агентами и студийными менеджерами, которые и знать не знали, что это за штуковина. А Оливер просто подошел к столу и сказал: „А! У тебя есть `Клеймор`! Вау, меня чуть не убила такая же мина“». Он видел во мне зараженного вредными идеями сумасшедшего либерала, мягкотелого и слабого человека. Возможно, Джон был в чем-то прав. С его точки зрения, я был никем в сравнении со Спилбергом, которым он восхищался. Он объяснял это так: «Никто этого не знает, но Стивен — это Сталин… сталь. Он не остановится ни перед чем, чтобы достичь вершины!» Джон преклонялся перед авторитетом абсолютной власти.

В тот же вечер, когда Ридли отказался от проекта, мы договорились о встрече с Дино Де Лаурентисом в его лондонской квартире. Дино, легендарный итальянский продюсер («Дорога», «Странствия Одиссея»[77], «Библия») наслаждался третьим актом своей карьеры — в США, и уже какое-то время охотился за «Конаном». Немногим менее часа мы выслушивали соображения Дино, после чего согласились продать ему права на создание «Конана». Эдвард Прессман благодаря этому отбил свои значительные инвестиции в проект и получил хорошую прибыль. Я же получил щедрую, но фиксированную плату за мой вклад. Дино поклялся, что отнесется с уважением к нашему сценарию, отдавая только дань необходимости несколько сократить расходы, и намеревался заключить контракт с Милиусом на съемку фильма. Все всех устраивало. Мы с легким сердцем дали согласие. Но позже, когда мы вместе с Эдом возвращались через Гайд-парк, мы поделились друг с другом своими опасениями, что мы несколько поспешили.

Мы не ошибались. После подписания контракта Джон Милиус не выказывал никакого интереса к совместному творчеству. Он выдернул из моего сценария то, что устраивало, а также взял персонажи и декорации и превратил их в странный гибрид спагетти-вестерна и эпоса в стилистике «мечи и сандалии»[78], прибегая к приемам Дино по снижению затрат, которые продюсер использовал во время работы в Cinecittà. У фильма не было ни художника-постановщика, ни оператора-постановщика, ни композитора высокого уровня. Актерский состав представлял собой странную группу, состоящую из приятелей Джона из числа серферов, каскадеров и переигрывающих актеров, которые блуждали на съемочной площадке без каких-либо четких указаний. Фильм должны были снять в испанском городе Альмерия, где задешево клепали множество поддельных вестернов. Даже камни там мне казались фальшивыми.

Джон Хьюстон, с которым он работал на «Жизни и временах судьи Роя Бина», был одним из кумиров Милиуса, и Джон имитировал мелодраматическую манеру Хьюстона говорить с придыханием. Он зазывал меня к себе в офис, когда я бывал на Universal, чтобы я послушал то, что он только что накарябал. Иногда речь шла о всего лишь одной странице, но он был в таком восторге от им же написанных слов, просто захлебывался от удовольствия и, наконец, обращал ко мне взгляд в поисках одобрения. «Ты убил мою змею… Мы растили ее с момента ее рождения. Ей было почти 20 лет. Зачем? Почему ты так поступил со мной?» Или сцена смерти Валерии: «Сожми меня в объятиях! Обними меня покрепче, чтобы перемешалась кровь из наших ран. Поцелуй меня, пусть мой последний выдох будет в твои уста. Мне так холодно. Холодно. Согрей меня». Я вымученно улыбался и старался получить хоть какое-то удовольствие от всего происходящего. По крайней мере о Конане будет снят фильм, думал я. Главный злодей в интерпретации Джона был кем-то вроде лидера культа Чарли Мэнсона, обожающим гипнотизировать взглядом и расточать угрозы, доказывая, что блеск мечей меркнет перед мощью его разума. Конечно же, он в корне не прав, что ему сполна продемонстрирует Конан после скучноватых мистических диалогов. Я полагаю, с точки зрения Джона хиппи и наркотики 1960-х были повинны в большинстве мировых бед.

В конечном счете «Конан-варвар», вышедший на экраны в 1982 году, был типичным произведением Дино Де Лаурентиса, который ожидала обычная для фильмов Дино судьба. По всему миру картина собрала приличную кассу, а Арнольд прославился в роли Конана. Однако я, как и многие другие, был разочарован. Фильм получился бесхитростным и крайне далеким от того, что мы изначально создавали. Дино потом снимет еще более дешевый сиквел, «Конан-разрушитель» (1984 г.), со своим любимым режиссером 1950-х, Ричардом Флейшером («Варавва», 1961 г., его лучший фильм), тихо издохший в прокате. Всего два фильма — и киноцикл о Конане, изрядно выпотрошенный Дино, официально признали мертвым. Наши сердца были разбиты. В эпосе Роберта Говарда было по крайней мере десять отличных сказаний. Из них могла бы получиться волшебная сага. Этот проект доцифровой эпохи, предвосхитивший кинотрилогию «Властелин колец», опередил свое время. Грустно видеть гибель живой идеи с таким большим потенциалом. Однако для Голливуда это было в порядке вещей. Лишенная сантиментов киноиндустрия, волшебным образом очаровавшая меня при первом знакомстве, теперь давала мне тяжелые уроки жизни.

В этот период я написал еще один сценарий для Прессмана «Человек без лица»[79] по классическому научно-фантастическому роману Альфреда Бестера. Я полагал, что это моя лучшая работа после Конана, но получившийся сценарий оказалось сложно превратить в фильм. Это была одновременно и история об «эсперах», способных общаться путем телепатии различной степени силы, и детектив об убийстве с элементами Эдипова комплекса. Я поменял пол главного персонажа — детектива — на женский. Однако фильм в техническом плане таил в себе много подводных камней, так что требовался режиссер с твердой рукой, умеющий использовать новые технологии передачи звука. Несмотря на восхищение отдельных лиц, сценарий ожидала обычная медленная гибель неосуществленного проекта. Тогда же я написал «Клерка», мою адаптацию «Взбесившегося барашка» Мишеля Девиля (на английский название перевели как «Любовь превыше всего») — язвительное препарирование французского буржуазного общества. Однако фильм не сработал бы на английском, поскольку его ироничность не поддавалась переводу.

Я жил в мире буйных фантазий в моей холостяцкой квартире с видом на бульвар Сансет и «Оскаром» на полке. Неожиданно меня стало окружать больше «друзей», чем когда-либо прежде. Постоянные вечеринки, девушки, премьеры, грибочки и прочие наркотики, алкоголь. Из никого я превратился в кого-то. Мне нечем было особо хвастаться, просто было ощущение «Вау, я прожигаю жизнь на уровне, который казался недостижимым. Неужели так может быть?» Переполненный ощущением чудесного и наивностью, я позволял своим глазам, в упор не видевшим реальности, следовать за множеством женщин, попадая в различные передряги. Желая оправдать необходимость любого жизненного опыта, Джим Моррисон цитировал Уильяма Блейка: «Дорога невоздержанности и излишеств ведет к храму мудрости»[80]. Я также не хотел знать пределов и правил. По словам Джима, я «испытывал границы на прочность».

Мой агент Рон Мардигиан, проработавший 30 лет в киноиндустрии, объяснял все Риордану следующим образом: «Голливуд — странное место, киношная тусовка того времени в своих причудах достигла невероятных пределов. Оливер был на переднем крае и тусовался с самыми крутыми людьми, с которыми было важно употреблять новейшие наркотики, говорить на продвинутом языке и заниматься престижными делами. Время от времени я замечал ему, что „ты общаешься с долбанутыми людьми“. Дальше этого я не углублялся. Это было все, что я мог сказать». Я назвал бы Рона очень «прямолинейным парнем из Пасадины», который просто не мог понять, сколько кругов фантазий и безумия составляли эту страну лотофагов, которую мы населяли. Не было единой толпы, скорее, это были небольшие сборища, которые занимались всякими сумасбродными вещами. Мы все были молоды, и все мечтали о деньгах и славе. При этом, несмотря на употребление алкоголя и наркотиков в самых разных дозах, во мне сохранялось и трезвое начало. Какой бы ни была предшествующая ночь, я работал с четкостью метронома шесть дней в неделю.

Все это время я искал ту самую женщину, которая либо спасет меня, либо по-настоящему обречет на адские муки. Искупление или пытка. В своих мемуарах «Жизнь» (1988 г.) Элиа Казан пространно рассказывает о своем долгом браке с Молли — женщиной, воспитанной в традициях белой англосаксонской культуры. Он — иммигрант, представитель греческого меньшинства из Турции, описывает, как его ощущение собственной неполноценности утверждало его в вере, что именно Молли была женщиной, которая поможет ему отыскать «американский путь» и должна стать матерью его детей. Читая эти строки, я задаюсь вопросом: любил ли он ее на самом деле? Или просто хотел получить от нее неуловимое одобрение? Так продолжается 30–40 лет, и однажды его жена неожиданно умирает от аневризмы. Последующую часть жизни Казан проводит в раздумьях, свыкаясь со своим ощущением внутренней пустоты. По всей видимости, он лучше познал любовь в ее отсутствие.

Я упоминаю все это, поскольку именно в описываемый бурный период моей жизни я познакомился и женился на своей второй супруге. Моя первая жена Найва была экзотичной ливанкой с кожей цвета кофе. Элизабет Кокс была столь же отличной от меня белокурой американской богиней, которую я, как и аутсайдер Казан, никогда не должен был покорить. Мы познакомились, когда потрясающая черноволосая Элизабет из Техаса (да, ее тоже так звали), с которой я встречался, пригласила меня на вечеринку в дом, где она жила еще с пятью девушками из Техаса в атмосфере женского сообщества. Все они пытались найти себя в Голливуде, но не особо старались, на мой взгляд.

Когда я увидел лучшую подругу Элизабет (назову ее Элизабет II), у меня в буквальном смысле перехватило дыхание. У каждого из нас бывали такие моменты. Правда ли вы тогда перестаете дышать? Да, в самом деле. Передо мной была «та самая»! Я помню, что повернулся к одному из гостей и сказал: «Вот это настоящая классическая красота!» Я не мог отвести от нее глаз. Ее улыбка. Ее мягкий ангельский характер. Одним словом, богиня, излучающая свет. Она олицетворяла все мои мечты в фантазиях о Конане. Изумительное лицо девушки из техасской глубинки, унаследованные от немецких предков небольшие веснушки и голубые глаза, струящиеся по спине волосы цвета нивы, крупные белые зубы правильной формы, добрая улыбка и безупречное телосложение, лишь подчеркиваемое тяжелым гипсом на ноге, которую она повредила во время катания на роликах. Я смотрел только на нее, и Элизабет I явно испытывала досаду, заметив это. Элизабет II чувствовала на себе мой взгляд. Я это понимал. На ее лице было видно очевидное разочарование, когда темноволосая Элизабет I увела меня в другую комнату. Меня охватил вихрь мыслей.

Элизабет II вспоминала этот момент с тем же восторгом, что и я, рассказывая Риордану, что ее сразу же привлекли мои «монгольские глаза». Она отметила, что я «часто носил черное, даже на пляж», где меня можно было увидеть в черном пальто, черных штанах и черных ботинках, а также, что я был «в самом черном расположении духа, потому что написал „Полуночный экспресс“». Это была женщина, которая могла бы быть моим психотерапевтом. Она, возможно, благодаря своей красоте, вселила в меня чувство, что сможет понять меня, вопреки моей мучительной замысловатости.

У меня было еще одно свидание с темноволосой Элизабет I до того, как произошла смена ролей. Мне говорили, что они были лучшими подругами. Тем не менее разрыв с прежней девушкой и обретение новой прошли спокойно, как бы отмеченные печатью неизбежности. Надев парик, Элизабет I могла бы при желании стать похожей на светловолосую Элизабет II, но она ни в коей мере не была готова признать поражение. Негласно она оставалась в ссоре со своей лучшей подругой и, насколько мне известно, они больше никогда не виделись. В те годы я иногда бывал безжалостным. Я же был звездой. Шел 1980-й год, и Голливуд захлестнула кокаиновая лихорадка. После «Полуночного экспресса» «Оливер Стоун» был нарасхват. Я начал регулярно встречаться с Элизабет II, через какое-то время — исключительно с ней. Ей было 29 лет, она работала помощником юриста и секретарем, встречалась с несколькими людьми, но никогда не была замужем. Самое удивительное произошло позже, когда мы по Закону о свободе информации направили запросы на получение данных по нам двоим. На меня вообще ничего не было, а вот она значилась в многочисленных материалах ФБР как «радикалка». Оказалось, что в Сан-Франциско она состояла в Социалистической партии США и принимала участие во многих митингах протеста. Рональд Ковик даже виделся с ней, когда выступал против войны во Вьетнаме. Она пыталась избраться на какой-то муниципальный пост, но проиграла. Элизабет II напоминала мне Джейн Фонду — для меня воплощение героини в то время.

Примерно в это же время мой отец приехал навестить меня. Я отдал ему спальню, а сам спал на диване в гостиной. Физически он медленно ослабевал, не мог ходить на большие расстояния. К тому же, после почти 40 лет курения он не мог отказаться от своей привычки. Я познакомил его с некоторыми симпатичными голливудскими девушками, и все они, похоже, были в восторге от него. Вспоминается занятная сцена из «Сладкой жизни» Феллини, где главный герой в исполнении Марчелло Мастроянни представляет своего отца знакомой танцовщице. Отец прекрасно проводит время, но в самый ответственный момент у него начинаются проблемы с сердцем. Мой отец был весьма впечатлен Элизабет, поскольку она была хорошенькой блондинкой, как и Грейс Келли, и умела его рассмешить. Однако его обычная язвительность проявилась в наставлении, которое он мне дал перед отъездом: «Оливер, прежде чем жениться на девушке, познакомься с ее матерью. Твоя избранница рано или поздно станет такой же». Совет я проигнорирую. Одновременно он задумчиво заметил: «Знаешь, я был неправ. Похоже, в кино можно найти свое призвание. Это будущее… Сынок, я рад за тебя». Для меня это много значило. Мой деловой кузен Джимми Стоун позже подтвердит, что отец был очень горд «Полуночным экспрессом». Он сохранял скепсис вплоть до момента, когда, открыв газету, увидел рекламу фильма. Ему сначала показалось, что, возможно, речь идет о каком-то третьесортном фильмишке. То, что я мог заработать деньги в качестве сценариста, все меняло. Впервые он ощутил, что ему не нужно беспокоиться о том, какое он мне оставит наследство. В любом случае оставить ему было нечего. Я намекнул, что могу помочь ему деньгами, но он был гордым человеком и не принял мое предложение. К тому времени его доходы значительно упали. «Ежемесячное письмо инвесторам», доставлявшее ему огромное душевное удовлетворение, собирались прекратить распространять из-за упавшего тиража. От его визита осталось отрезвляющее впечатление прочтения смешной и трогательной истории Сола Беллоу и одновременно ощущение пропасти между нами, которую уже невозможно было преодолеть. Он вернулся в Нью-Йорк, где каждое утро продолжал ходить на работу в центре города. Именно здесь он чувствовал себя наиболее счастливым. Так продолжалось почти до самого конца.

Папа был прав. В конце XX века киноиндустрию ждал невероятный взлет в стратосферу. Кинокомпания Orion Pictures, которую совместно основали Артур Крим, Роберт Бенджамин, Майкл Медавой, Уильям Бернстайн, и Эрик Плескоу, серьезно рассматривала меня в качестве режиссера-сценариста на моем следующем проекте при условии, что я буду держать под контролем бюджет и писать не очередного «Конана», а что-то менее масштабное, с чем бы я точно мог справиться. Я остановил свой выбор на комическом романе, который был в чем-то необычным и неожиданным. В этом произведении угадывалось что-то от вышедшего более десяти лет назад «Полуночного ковбоя». Роман «Малыш» (1973 г.) Джесса Грегга, действие которого разворачивается на американском Юге, рассказывал о неудачнике из бедной семьи. Его, привыкшего быть скованным общей цепью с другими заключенными на каторжных работах, по истечении срока выпускают на свободу. Но на воле он терпит сплошные неудачи и идет на преступление, чтобы вернуться в единственный дом, который ему известен, где его ждет единственный друг, еще один симпатичный неуч. Естественно, все это приводит нас к трагикомической развязке. Я предложил Эду Прессману стать моим продюсером, отчасти потому, чтобы быть под его опекой и иметь возможность учиться у него. Вместе мы посетили множество тюрем на юге США, где были поражены почти средневековыми условиями содержания заключенных в штатах Миссисипи, Луизиана, Алабама и Джорджия, но в особенности — суровыми правилами поведения в тюрьмах Арканзаса, созданными для того, чтобы сломать любого человека.

В процессе написания первой версии сценария во мне нарастало беспокойство. Смогу ли я справиться с сюжетом? Как часто бывает, литературный вымысел практически не соотносился с реальностью, которую я увидел. Книга была написана в стилистике предания в духе «О мышах и людях» Стейнбека и являлась продуктом другой эпохи — скорее 1950-х или даже 1960-х. Содержание произведения резко контрастировало с массовыми арестами в рамках войны с наркотиками Никсона и жестокой милитаризацией тюрем и полиции. Кроме того, сюжет был настолько завязан на дурацкой близкой связи между двумя заключенными, что фильм получился бы очень слабым и неубедительным. Если уж я взялся за съемки первого настоящего фильма для киностудии, то мне нужно было что-то помясистее, чтобы зритель не мог оторвать взгляд от экрана, что-то близкое по напряжению к «Полуночному экспрессу». Я терзался сомнениями, перечитывая написанное мной. Мой ненавистный внутренний голос, не собиравшийся льстить моему суперэго, кричал: «Фуфло!» Я был вынужден признать его правоту. С острым чувством вины я без лишних церемоний и даже не показывая сценарий, заявил своим коллегам в Orion: «Этот фильм не будет иметь коммерческий успех, на мой взгляд». Такая формулировка была общепринятым способом покинуть проект в голливудской системе.

Я попросил их перебросить меня без какой-либо дополнительной оплаты на адаптацию «Хвоста ящерицы» (1979 г.), психологического триллера Марка Брандела, частично основанного на опыте его недавнего развода. Сюжет крутится вокруг иллюстратора популярной серии комиксов, который лишается в результате автокатастрофы своей рабочей руки. ДТП было спровоцировано неосторожным вождением его жены во время их ссоры. Травмированный инцидентом, он, и без того склонный к ревности, становится все более властным и нетерпимым в отношении своей молодой супруги — любительницы йоги, которая начинает отдаляться от него. Она хочет вернуться из Вермонта в Нью-Йорк. Иллюстратора, неспособного рисовать комиксы, заменяет художник помоложе. Постепенно у героя в сознании рождается чудовище: его собственная призрачная рисующая рука, которая возвращается с того света, чтобы потихонечку уничтожить все его окружение и, наконец, его самого. Среди предполагаемых жертв руки — его молоденькая любовница из маленького сельского колледжа, где наш художник преподает, и профессор, который подвергает его слишком проницательному психоанализу. Наконец, наш герой обращает гнев на свою жену, что приводит к кровавой развязке. В итоге полностью помешавшийся художник оказывается в психушке, где он вынужден наблюдать, как его собственная рука вылезает из вентиляционного отверстия и ползет вниз по стене, в то время как его психиатр-женщина спокойно втолковывает ему, что рука лишь плод его воображения. Конец довольно зловещей и мрачной, но мощной истории.

Это был замысловатый материал, напоминающий «Отвращение» Полански. Я хотел, чтобы сюжет был как можно более реалистичным, но возникал вопрос — насколько далеко я могу зайти в изображении пресловутой Руки? Для того чтобы добавить драматизма и сделать фильм более коммерческим, я сменил название «Хвост ящерицы» на «Руку». Этим решением я загнал себя в рамки ожиданий, что именно Рука будет настоящим монстром, а не главный герой. В книге Рука вообще упоминалась лишь мельком. Однако стремление изобразить Руку требовало все больше и больше денег и внимания, она должна была ощущаться подсознанием, но в то же время быть чем-то материальным и пугающим. С благословения Orion мы наняли мага спецэффектов того времени: двукратного оскароносца Карло Рамбальди («Кинг-Конг», «Чужой», «Близкие контакты третьей степени»). Тот в конечном счете создал несколько различных рук, по большей части радиоуправляемых, которые могли красться, ползать, лазать, сжимать, хватать, быстро передвигаться и так далее. Кроме того, было еще несколько кукол-перчаток, которыми Карло мог управлять вручную. Это был серьезный итальянский мастер-ремесленник, эдакий папа Пиноккио — Джеппетто. Он рассказывал, что с Кинг-Конгом у него было где развернуться, там оказалось достаточно места для размещения внутренних механизмов. Руки же были сравнительно миниатюрными и не давали ему возможности использовать какую-либо механику. Кроме того, он постоянно заявлял, что выбранный мною оператор, молодой Кинг Бэггот, неправильно выстраивает свет при съемке руки. Эти двое часто ссорились.

Хотя Эда Прессмана я сам пригласил быть моим продюсером, частично чтобы прикрыть меня как режиссера-новичка, Orion относился к его роли иначе. Эд, который внешне напоминал колдунов из «Конана», был неприглядным мужчиной с мягким рассудительным голосом, разговаривал он практически шепотом. У него не было никаких шансов навязать свою волю группе видавших виды акул бизнеса. Майк Медавой, деятельный босс, отвечавший за Западное побережье, хотел защитить инвестиции Orion — это была сумма около $4–5 млн — и, не доверяя Эду, пригласил на проект Джона Питерса, которого он тактично назвал человеком, «превращающим мечты в реальность». Я был знаком с Джоном, поскольку он встречался с Барброй Стрейзанд, что значительно усиливало его «влияние». К тому же, как я рассказывал, он спродюсировал совместно с ней проблемный и дорогой фильм «Звезда родилась» (1976 г.), которому, однако, сопутствовал финансовый успех. Ходили убедительные слухи, будто бы режиссера полностью отстранили от монтажа фильма.

Джон был задиристым парнем с улицы, выходцем из мира парикмахеров-стилистов и, как поговаривали, послужил прообразом для персонажа Уоррена Битти из «Шампуня». В дальнейшем, уже после разрыва с Барброй, он сколотит собственное состояние в сотрудничестве с Питером Губером на «Бэтмене» и других фильмах и станет соруководителем (вместе с Губером) киностудии Sony Pictures, принадлежащей японцам. Джон был идеальным образчиком неотесанного, но харизматичного американского нувориша. Я принял его в качестве второго продюсера, полагая, что он сгладит напряженность в отношениях с Orion. Я ошибся на его счет, как, впрочем, и с оскароносным монтажером («Апокалипсис сегодня» и другие фильмы), приглашенным по предложению Майка с Восточного побережья. Монтажер оказался нетерпеливым и высокомерным человеком, который воспользовался нашим фильмом по большей части для того, чтобы перейти из профсоюза монтажеров Восточного побережья в профсоюз монтажеров Западного побережья. Отношения с ним у нас не задались, и я быстро научился ожидать любой подлянки при монтаже. Это был очень хрупкий баланс, впрочем, как и все, связанное с нашим «маленьким» фильмом. Медавой предложил нам поработать с подающим надежды молодым Джеймсом Хорнером, который впоследствии добьется большой известности как композитор («Титаник», «Храброе сердце»). К сожалению, и с Джеймсом мы существовали в разных плоскостях. В будущем я научусь работать только с теми людьми, с которыми могу наладить контакт.

Актеры один за другим отказывались от главной роли: Джон Войт, Кристофер Уокен, Алан Бейтс. Не помню, кого еще мы приглашали, но ясно помню одну из самых худших деловых встреч, которые мне пришлось пережить на тот момент: завтрак в 7:30 в отеле Westwood Marquis с Дастином Хоффманом. Встреча за завтраком — это как проснуться в одной постели с незнакомым тебе человеком. О чем можно говорить в такой ситуации? На встрече я, сильно потея, сбивчиво и чересчур подробно описывал характер главного персонажа, но что еще хуже — я объяснял, какой отличной и коммерчески выгодной сделкой будет исполнение Дастином роли раздраженного, властного и злобного художника-калеки, убивающего людей своей недостающей рукой. В 7:30 утра! Такие разговоры лучше вести в сумерках. Если уж честно, стыдоба! Не думаю, что, когда мы встретились с Дастином много лет спустя, в его памяти всплыло воспоминание о жалком и потном режиссере-неофите, с которым он увиделся в 1980 году.

Чтобы подготовиться к фильму, я вновь обратился к занятиям актерским мастерством с блестящим педагогом и характерным актером Мартином Ландау («К северу через северо-запад», телесериал «Миссия невыполнима»), которого, к счастью, открыли заново в 1990-х после «Преступлений и проступков» Вуди Аллена. Благодаря Марти, за год с небольшим я научился общаться с актерами и подходить к решению проблем с их точки зрения. Марти был исключительно практичен в своих подходах, но одновременно мудрым человеком, который понимал, что драма рождается из личных проблем людей и что каждое проявление человеческих чувств должно отражать скрытое напряжение. Марти придал мне уверенности. Одно из моих самых больших сожалений — что я никогда не работал с ним как актером, хотя мы и подумывали об этом. Он бы отлично сыграл роль моего отца, если бы я когда-нибудь осмелился взяться за драматическое воплощение моего жизненного пути.

Майкл Кейн присоединился к проекту за солидный гонорар в $1 млн. Мы приступили к съемкам летом того же года на легендарной площадке в Калвер-сити, где снимали «Гражданина Кейна» и частично «Унесенных ветром». Присутствие Кейна было дополнительной гарантией успешности проекта для Orion. Уверен, Майклу иногда казалось, что Рука переигрывает его. Тем не менее, на мой взгляд, он был превосходен, играл тонко и очень правдоподобно в решающей схватке с существом. Действительно, он был убедителен от начала до конца, и просто страшен в развязке, где главного героя заключают в дурку. Однако оставалась первоначальная дилемма. Я хотел снять напряженный психологический триллер, а Orion и Джон Питерс хотели напугать зрителей и настаивали больше на хорроре. Джон иногда приходил на съемочную площадку или в подсобки, чтобы обсудить, как мы будем использовать наши специальные руки или предложить новые технические решения. Я ощущал сильнейшее давление. Как объединить два разных жанра? Можно ли вообще спорить о том, как лучше напугать человека? Эти обсуждения порядком раздражали. В первоначальном романе Брандела были и драматизм, и ужас, однако мое видение фильма терялось из-за спецэффектов с Рукой, на которые уходила большая часть бюджета. Я пытался усилить все эти устрашающие моменты. Такие мастера, как Хичкок или Полански, или, если уж на то пошло, Брайан Де Пальма, такого никогда бы не позволили. Но хуже всего было то, что я начал терять уверенность в себе.

Фрэнк Капра, которого я глубоко уважал, в своей отличной автобиографии рассказывает, как ему часто удавалось становиться новатором в Голливуде 1930-х благодаря его врожденным техническим способностям и придуманным на скорую руку приспособлениям. Хотя в школе у меня никогда не было особой природной склонности к науке или технике, при создании этого сложного фильма я усиленно пытался разобраться в технических аспектах съемок. Я не хотел быть режиссером-сценаристом, который просто игнорирует эту сторону работы, как это часто бывает. Каждый из нас может вписать в сценарий сложные задачи, но способен ли каждый решить возникающие потом проблемы в реальном времени? Я был особо горд тем, что хотя бы предпринимал попытки найти решения и в дальнейшем продолжал оставаться вовлеченным в обсуждение технической стороны каждого фильма. Похоже, каждая картина сталкивалась с уникальной инженерной проблемой. Теперь я могу сказать, что «Рука» была самым трудным и сложнореализуемым проектом, какой я только мог выбрать в качестве своего первого студийного фильма. Сам того не понимая, я загнал себя в глубокую беспросветную дыру.

Мы использовали для съемок тогда новую камеру для подводных съемок, со специальной оптикой по типу перископа. Эта камера позволяла снимать в труднодоступных местах и следовать за нашим маленьким чудовищем повсюду. Мы выдолбили траншеи в полу, чтобы иметь возможность снимать с низкого ракурса. Нам пришлось пойти на пересъемки отдельных наиболее сложных моментов, которые не получились с первого раза. Растянувшиеся на 40 дней съемки (а потом еще вспомогательные съемки в Нью-Йорке) вымотали всем нервы. Мы требовали от Руки все более сложных трюков. В частности, у нас был кадр, где Руке наносят глубокую рану, и она реагирует на боль как живое существо. Рамбальди сделал все что мог, но его талант не в состоянии уберечь от неудач, которые вызывали в нем раздражение и заставляли постоянно оправдываться. В результате он начинал орать по поводу освещения, и измотанный оператор-постановщик отвечал ему по полной. Я старался уладить каждый конфликт, как мог, но разочаровывался в себе. Я все больше превращался в «решалу» по типу Дэниела Питри, а не в такого «провидца», как Билли Фридкин.

Из боли можно извлечь много уроков, особенно задним умом. Временами, когда я был на пределе из-за беспокойства, неопределенности и разногласий на съемочной площадке, я шел против собственных принципов и ускользал за сцену с каким-нибудь доверенным членом съемочной команды и принимал немного кокаина, чтобы успокоиться. Но чаще всего я облегчал свою душу куаалюдами (транквилизаторами). По мере того, как съемки становились более напряженными, я начал принимать куаалюд каждое утро перед приездом на площадку. Хотя на тот момент это выглядело мелочью, именно тогда это стало превращаться в пагубную привычку, наступление которой я упустил. У меня начала формироваться настоятельная потребность принимать наркотики, чтобы быть в состоянии работать.

Тяжеловекий Майкл Кейн хотел поскорее закончить съемки, но не жаловался и всегда демонстрировал суховатый юмор. Однажды я попросил его постараться на следующем дубле изобразить определенное чувство. Он ехидно заметил, что «все уже сделано», и я «увижу» это, когда посмотрю. Он подразумевал, что, приглядевшись к пробным кадрам, я пойму, что он и так все уже сделал. Такой ответ меня вывел из себя, но, посмотрев текущий материал, я убедился в правоте Кейна. Он дал мне именно то, о чем я просил, просто не в той форме, в которой я ожидал получить. Это было первое правило актерского мастерства — «Смотрите на меня, смотрите на меня», как точно заметил в известном анекдоте Лоуренс Оливье[81]. Кейн был экономен в жестах, а я же иногда слишком много говорил. Режиссеры часто ощущают необходимость подробно объяснять там, где стоит говорить как можно меньше.

Есть самые различные способы выстраивать диалог с любыми актерами. Это искусство коммуникации, достижения «золотой середины», баланса. Когда вы за границей, вы ведете себя определенным образом при общении с местными жителями. Каждый фильм напоминает такую поездку: новые места, новый язык, новые лица, новые ситуации. Не существует единого правильного подхода, за исключением одного правила — избегайте чрезмерных разглагольствований. За мою карьеру я видел отдельных режиссеров, которые по-настоящему избегали общения со своими актерами, опасаясь, что беседы затянут их в нескончаемое болото. В отдельных случаях это правильная политика. Актеры по большей части знают, что делают. Иногда достаточно обмена знаками. Однако иногда актеры просто ошибаются или путаются. Тогда у режиссера должно быть достаточно уверенности, чтобы прийти им на помощь. Многие режиссеры не дают четких указаний, а вместо этого изнуряют актеров бесчисленными дублями. Аль Пачино и Энтони Хопкинс — два примера актеров высочайшего уровня, которые никогда не оспаривали мои коррективы и всегда были готовы попробовать что-то еще. Когда актер понимает, что вы «видите» и поддерживаете его, он начинает уважать вас гораздо сильнее. Я часто ощущаю, что это и есть «душа» съемочного процесса.

Майкл Кейн определенно вжился в роль Джонатана Лэнсдейла, иллюстратора, трансформирующего неистовство, с которым он работал над своей серией комиксов в стилистике Конана, в гнев против своей жены, блестяще сыгранной Андреа Марковиччи, и еще двух своих жертв: своей молодой любовницы в исполнении неординарной Энни МакЭнро и коллеги-профессора из захудалого колледжа, в котором он работает, в исполнении отличного характерного актера Брюса МакГилла. Розмари Мерфи играла роль Карен, агента Джонатана. Вивека Линдфорс взялась за роль психиатра. Собралась прекрасная команда профессионалов, настоящих актеров. Я все еще получаю удовольствие от этого фильма. Когда в кадре только актеры, все выглядит обнадеживающим, но как только на экране показывается Рука, все разваливается, и мы теряемся в чрезмерном абсурде. Хотя это кино, концепция самобытной, отделенной от тела руки выглядит более чем странно. Будем откровенны: идея была сумасбродной, и в свое время над ней изрядно посмеялись. Одним из немногих положительных результатов съемок стало знакомство стеснительного Эда Прессмана с Энни МакЭнро, что привело к долгому счастливому браку и появлению на свет их выдающегося сына.

В любом случае я продолжал задаваться вопросом: почему? Почему я взялся именно за этот фильм? Эта мысль вызывала беспокойство. Почему после болезненного провала моего первого фильма, хоррора «Припадок», я через каких-то семь лет вернулся к кино почти в том же жанре? Надеясь на лучший исход, за основу сюжета я взял реалистичный психологический триллер. Фильм выглядит как история о латентной ревности мужчины к своей жене, из-за которой он превращается в чудовище, правдоподобно сыгранное Майклом Кейном. Однако в действительности я рассказывал в картине историю о саморазрушении, о чем-то внутри меня, вызывающем такую ненависть, что я посчитал нужным уничтожить своего героя. Я заранее прекрасно понимал, что ни главный герой «Припадка», ни главный герой «Руки» не относились к той категории персонажей, которые вызывают сочувствие у обычного зрителя. Они оба были запаренными и пессимистичными интеллектуалами с расшатанными нервами. В обоих угадывались мои черты. Успех «Полуночного экспресса» должен был научить меня верить в многострадального персонажа, которому мы можем сопереживать. Почему же меня так привлекали в обоих ужастиках эти слабые центральные персонажи? Максимум, что могли мне они дать, — это возможность снять другой фильм с аналогичным бюджетом. Почему я выбрал такой путь? Не связано ли это с тем чувством, которое заставило меня отказаться от карьеры актера? Что скрывалось во мне? Возможно, я еще не окончательно определился и мог выразить себя только как сценарист, но не как режиссер или кинематографист?

Примерно в то же время, когда «Рука» вышла на экраны, я дал интервью The New York Times. Я рассказывал о фильме и, ссылаясь на свой опыт войны во Вьетнаме, отметил: «Иногда мне кажется, что неудача рано или поздно настигнет вас. Постоянно оглядываюсь через плечо. Именно об этом „Рука“. О бессознательном состоянии. О тех моментах, когда ты делаешь что-то, чего не ожидаешь. Кто знает, возможно, настанет день, когда возьмешь пистолет и вышибешь себе мозги, даже не предполагая, что именно сегодня сделаешь такое?» Интересный комментарий. Он не только отражает многочисленные проблемы сообщества ветеранов войны во Вьетнаме, но и указывает на мое бегство от чего-то неясного и необъяснимого, по аналогии с героем Майкла Кейна в этом фильме.

В то же время я совершил еще один просчет, который стал очевидным лишь много позже (так всегда бывает с ошибками): я покинул своего надежного и лояльного агента Рона Мардигиана из William Morris и последовал за зовом сирены — звонком от главы ICM — компании-конкурента William Morris. Джефф Берг был свежей творческой струей, вундеркиндом, который как мантру твердил соблазнительные слова: «Хочешь снимать то, что пишешь? Я помогу тебе в этом». В конце концов, Берг же в самом деле представлял некоторых лучших режиссеров Голливуда. В William Morris меня расстраивало, что мой агент занимался лишь сценаристами и не мог помочь мне в моей борьбе с Orion и Джоном Питерсом. Перед моим уходом глава киноотдела, могущественный Стэн Камен, вызвал меня к себе в офис и разнес меня в пух и прах в неприятной беседе с глазу на глаз. Он напомнил мне о том, что они в William Morris верили в меня еще со времен Роберта Болта. Конечно же, они были готовы помочь мне в моих режиссерских попытках. Мне было стыдно, но решение уже было принято и отказаться от него я не мог. Я его уверил, что в моем уходе нет ничего личного. Но эти слова ничего не значили для него. Такие фразы ведь не несут никакого смысла, не так ли? Стэн за свою жизнь наслушался всевозможных оправданий.

Конечно же, в последующие годы с Джеффом Бергом меня ничего не ждало. ICM была странным отстойным местом. Я находился в самом конце его списка известных режиссеров, однако Джефф неизменно отвечал на все мои звонки, внимательно выслушивал, неизменно успокаивал и оставлял меня с чувством удовлетворения от беседы. Однако, как я осознал со временем, несмотря на могучий интеллект Джеффа, его начитанность, его контакты, его широту взглядов и умение вести беседу, наши отношения абсолютно ни к чему меня не вели. Песок, просачивающийся между пальцев.

Элизабет была единственной константой в моей жизни. Я разлучил ее с пятью болтливыми подружками, сняв ей квартиру в нескольких кварталах от моей. Я предпочитал общаться с женщинами один на один. Ей сняли гипс с ноги, и я дал ей маленькую роль с репликами в «Руке», однако ее появление прошло совершенно незамеченным. Несмотря на свою красоту, она просто не создана была быть актрисой. Я это понял сразу, как и то, что никакая актерская школа это не исправит. Хотя Элизабет перепробовала много профессий, со мной она в основном работала в качестве машинистки (90 слов в минуту) и слушателя для апробирования идей. Джон Питерс, полагавший, что он стал экспертом по женщинам, поработав в салонах красоты, рекомендовал мне избегать брака. Как-то он непринужденно заметил: «Да забудь о ней, дружище, она же из 1950-х». Под этим он подразумевал, что Элизабет слишком старомодна и не идет в ногу со временем. Этот короткий и жестокий комментарий никак не расположил меня к Джону, однако я помнил эти слова многие годы.

Я задавался вопросом: кем была Элизабет на самом деле? Она изучала психологию и интересовалась психологическим консультированием. Ее голос легко гасил все мои внутренние переживания. В ней было что-то от матери-утешительницы в исполнении Джейн Уайетт из телесериала «Отцу виднее», и мне казалось, что из нее получится хорошая мать (то же самое мой отец говорил о моей матери). Или, может быть, втайне она была радикальной и взрывоопасной Джейн Фондой, попавшей под наблюдение ФБР? Пока ничто не предвещало подобного, но ее гнев, возможно, был глубоко запрятан в душе, и она не хотела спугнуть меня, показав свою ярость.

Мы навестили ее семью в Сан-Антонио, в военном городке. Ее дед отслужил на Филиппинах и на американском Западе. Отец Элизабет, судя по фотографиям, долговязый и симпатичный офицер, был убит, предположительно, во время попытки бежать из лагеря военнопленных в Корее, еще когда Элизабет была совсем маленькой. Она не помнила его. Ее мать, Пэт, была привлекательна настолько, насколько это возможно для женщины с внешностью гольфистки с короткой стрижкой и загорелой кожей. Мне казалось, ей не хватало душевной теплоты. Своей ехидностью и некоторым цинизмом она мне напоминала Мерседес МакКэмбридж в «Гиганте» (1956 г.). Это была женщина, которая достаточно повидала техасской жизни, чтобы позволить себе отстраниться от нее, выпивать, играть в гольф и особо не задумываться о чем бы то ни было. В конечном счете Пэт, будучи католичкой, родила сына и дочь от первого мужа и потом еще пять детей от второго мужа, отчима Элизабет, богатого и неразговорчивого техасского банкира Барни. Ее долг был выполнен.

Я плохо знал Техас, но был очарован легендами о нем. Многочисленная семья Элизабет казалась мне безликой. Разговоры во время ужина были либо лаконичными и скучными, либо просто не велись. После обеда на День благодарения Барни отправлялся обычно в комнату для отдыха и смотрел с мальчиками футбол[82]. Пэт же тем временем выпивала. Во время одного из наших первых обедов в местном стейкхаусе она спросила: «Ты же еврей, разве нет? Твоя родня приехала из России?» Такая постановка вопроса была смутным намеком на то, что я не совсем американец. Я объяснил, что мой отец — еврей, его предки прибыли в Америку из Польши в 1840-х годах, а моя мать-француженка приехала в США в 1940-х. «О!» — только и сказала она, переглянувшись с Барни, который не любил задавать слишком много вопросов о чем-либо или ком-либо — традиционная скупость в словах, которая выработалась у жителей штата, где разговоры могли быстро перерасти во что-то опасное. Однако меня обеспокоило сомнение в голосе Пэт. Что ее дочка, чистокровная американка, нашла во мне, непонятном парне-сценаристе?

Я не могу сказать, что в последующие годы я приноровился общаться с матерью и отчимом Элизабет. В их доме под одной крышей будто бы жили две семьи: с одной стороны, Элизабет и ее старший брат, с другой — остальные дети и отец. Мать, измученная тем, что нарожала стольких детей своему новому мужу, сохраняла нейтралитет между двумя кланами. Судя по ее короткой стрижке и манере одеваться, мысль о сексе с мужчинами не была особо притягательной для Пэт. При мне она никогда не упоминала о своем первом муже, что заставило меня задуматься о детстве Элизабет. Я также услышал от Пэт, что именно Барни, будучи умеренно-правым в своих взглядах, возбудил расследование ФБР в отношении своей падчерицы-социалистки. Я ни разу не вступал с ним в политические дискуссии, зная, что это будет бесполезно. С матерью Элизабет было также практически невозможно поговорить, поскольку еще до обеда она прикладывалась к бутылке. За исключением отдельных моментов я так и не привык к Сан-Антонио. Миссия Аламо[83], это бесполезное сооружение в центре города, лишь обостряла мои ощущения. Я смотрел на эту достопримечательность по-иному, чем большинство американцев: как оправдание для захвата переселенцами мексиканской земли. Об этом, впрочем, я не заговаривал с родителями Элизабет.

1980 год был отмечен радикальными переменами в американской культуре. В связи с разочарованием по поводу нереализованных обещаний и неэффективности деятельности администрации Картера я даже проголосовал за Рональда Рейгана, харизматичного консервативного бывшего губернатора Калифорнии, в прошлом кинозвезды. Рейган был избран в президенты, и его приятные манеры, расслабленное поведение и чувство юмора успокаивали меня. Я полагал, что с его приходом мы возвращаемся к привычному подбадриванию, в котором с детства купалось мое поколение, смотря такие сериалы, как «Отцу виднее» 1950-х. Его кампания также вселяла оптимизм, как потом команда Обамы будет обещать «надежду». Рейган в самом деле был милым президентом, несмотря на все творившиеся безобразия, которые были скрыты от объективов камер. Я купился на его очарование. И я был не одинок в этом. Однако мы не прочитали то, что было напечатано мелким шрифтом. И неожиданно все вернулось в старое русло: война во Вьетнаме снова была «благородным делом», и наш президент предупреждал нас, что «мы в гораздо большей опасности, чем через день после Перл-Харбор… Наша армия абсолютно неспособна защищать эту страну». Холодная война, СССР, антикоммунизм снова стали главными темами. Скоро на горизонте замаячила возможность ядерной войны. «Эта страна уходит так далеко вправо, что вы ее скоро не узнаете». Об этом генеральный прокурор Никсона Джон Митчелл заявил за несколько лет до того, как его приговорили к тюремному заключению в 1975 году. Кто мог бы предположить, что его слова станут реальностью?

У меня были и другие заботы. В Лос-Анджелесе я провел несколько сложных пересъемок технического характера фильма «Рука», который был наконец-то завершен. Мы провели пробный показ для специально подобранной аудитории, их реакция была разочаровывающей, фильм был встречен прохладно, оценки были ниже среднего, как если бы я получил B— или C+ в школе[84]. Я осознавал, что с фильмом еще нужно поработать, в том числе сократить количество появлений Руки. Сразу же после пробного показа состоялось срочное ночное совещание в офисе Orion. В присутствии десятка ключевых лиц Джон Питерс, фактически выставляя фильм обреченным на провал, говорил о необходимости спасти картину и давал нам рекомендации по перемонтажу: больше ужаса, больше Руки. Я не согласился с ним, и мы повздорили. Разборки начали принимать некрасивый оборот. Как обычно, склонный к переигрыванию и почувствовавший угрозу своему эго Джон покинул нас прямо там, тотчас же убрав свое имя из титров и, вне всяких сомнений, запятнав нас в глазах Голливуда. Мы продолжили работать над картиной, постепенно улучшая ее. Orion была известна своей готовностью хоронить собственные фильмы, лишая их полноценной дистрибуции из соображений экономии. После нескольких недель волнения и неуверенности по поводу наших перспектив я с облегчением узнал, что Крим и остальные приняли решение выпустить фильм через мощную систему дистрибуции Warner Bros. в апреле 1981 года. К сожалению, премьерный уик-энд пришелся на перевод часов на летнее время, что побудило наших потенциальных зрителей проводить больше времени на открытом воздухе и, соответственно, бесповоротно сократило нашу аудиторию. Впрочем, это особого значения не играло, фильм — ни триллер, ни хоррор — в любом случае не ждал большой успех. Он обошелся примерно в $4 млн и собрал кассу около $2,4 млн в США за свой премьерный уик-энд. Можно было констатировать смерть фильма. И все же я не сдавался, ездил по городам с рекламной кампанией, временами даже покупал билеты на показы, будто бы это как-то могло сказаться на доходах от проката. Конечно же, это было всего лишь жалкое суеверие.

Я страдал от сильнейшего ощущения провала — неприкрытого и болезненного. Спрятаться было некуда. Наши неудачи всегда представляются более ужасными, чем они есть на самом деле. Нам мерещится, что все видят их в том же свете. Однако это не так. Заправилы Orion привыкли к провалам и оценивали их вкупе со своими огромными оскароносными триумфами, когда они еще были частью United Artists: «Пролетая над гнездом кукушки», «Энни Холл» и «Рокки». На стороне Orion были такие успехи, как «Десятка» и «Гольф-клуб». Они просто пожали плечами и забыли о «Руке» после первого уик-энда, то есть фактически оставили фильм без продвижения. К тому же Warner Bros. Foreign приняла окончательное и унизительное для меня решение не выпускать «Руку» за пределами США. Майк Медавой сразу же охладел ко мне. Я больше не вызывал в нем энтузиазма.

Тот год также был отмечен выходом в United Artists фильма моего бывшего профессора Мартина Скорсезе «Бешеный бык». Картина поразила многих из нас своей виртуозностью. Что сделал я, чтобы сравниться со Скорсезе? Голливудское сообщество, действуя в своей традиционной манере, будто бы ликовало от провала «Руки». По крайней мере, мне так казалось. В конечном счете, я появился из ниоткуда и получил «Оскара» за «Полуночный экспресс». Заслужил ли я награду? Голливуд был переполнен самопровозглашенными режиссерами, и циники только радовались возмездию, обрушившемуся на успешных людей, которым теперь предстояло познать горечь неудач. Все же я нашел определенную отдушину в нескольких отличных рецензиях, в том числе отзыве Винсента Кэнби в The New York Times:

Фильм поразительной психологической глубины и остроумия на стыке жанров саспенса и ужасов. Г-н Стоун создал сценарий, который можно трактовать двояко с равной степенью убедительности. На самом очевидном уровне «Рука» представляет собой хоррор, в котором трудноописуемое «нечто» терроризирует жителей округа. Но это также фильм о глубоко запрятанном гневе, который остается нераспознанным и воспринимается как составляющая «нормального» поведения, пока он не выходит из-под контроля… [З]а всем этим безумством кроется методичная работа, а также чрезвычайно черный юмор. Исполнение мистера Кейна… внушает страх из-за его абсолютной рассудительности. «Рука» дает основания говорить о том, что [Стоун как] режиссер — настоящий талант.

Однако во многих других рецензиях безжалостно насмехались над фильмом, который в глазах критиков было невозможно воспринимать всерьез. Для сравнения: в тот же год Лоуренс Кэздан, не так давно написавший киносценарий для «Индиана Джонс: В поисках утраченного ковчега», представил свой первый фильм, безукоризненно атмосферный «Жар тела». Ваши первые фильмы должны незамедлительно привлечь внимание. Комментарии в стиле «Почти» и «Неплохо» звучат особенно беспощадно. У вас есть только один шанс. Свою возможность я профукал, и это было обидно. Правда заключалась в том, что я еще не был готов к успеху.

Вопреки расхожему мнению, из успеха на самом деле можно извлечь уроки. Помимо всего остального, вы учитесь, как вести себя в такой выстроенной на пиаре отрасли, как киноиндустрия, и как обращаться с деньгами и людьми, как выступать на публике. Кроме того, позитивная отдача дает вам способность и стимул продолжать расти как деятель искусства и как личность. Не познав успеха, я никогда бы не расширил свое представление о мире. В конце концов это научило меня снимать фильмы более эффективно и качественно. Неудача же помогла мне прочувствовать свою боль, болезненный гнев и обиду. Провал сформировал во мне ожесточение и желание взять реванш, несмотря на бессмысленность мщения. Проигрыш в конечном счете принес мне жизнестойкость, силу и беспристрастность. Провал, болезненный сам по себе, усугубляется «пращами и стрелами» замкнутого мирка киноиндустрии. Многократные неудачи раздирают вашу душу, пока вы либо сходите с ума и доходите до мыслей о самоубийстве, либо утрачиваете силу воли, либо меняете свой стиль. Либо вы учитесь идти на компромисс иным образом, вырывая из себя голосовые связки и совесть и становясь скотиной, неспособной даже мычать. По достижении этой точки вас пропускают через скотобойню, окончательно выпотрошив все, и отбрасывают в сторонку за ненадобностью. Я теперь был просто «Оливер Стоун» — парень, который написал «Полуночный экспресс» и имел свою минуту славы. Один миг триумфа с получением «Оскара» в 33 года. И хватит с него.

В буддизме считается, что первая стрела причиняет боль, но самые ужасные страдания приносят вторая, третья и последующие стрелы, пущенные в ту же рану. Я ясно ощутил, как все неожиданно остановилось и затихло вокруг меня. Это было очевидно и в агентствах, и на встречах в ресторанах, и по взглядам людей. Сломленный депрессией и печалью, я нашел спасение в компании отдельных друзей, по большей части европейцев, которые умели меня рассмешить и отнеслись к моему падению как просто к остановке для заправки и ремонта. Возможно, они были правы. Они были искушенными и любили кокаин и другие наркотики, в том числе героин.

Я начал чаще употреблять кокаин, чтобы заглушить боль. Элизабет присоединилась ко мне в этом времяпрепровождении. Мы переехали в арендованный таунхаус на пляже в Венис. Каждый день проходил под аккомпанемент обрушивающихся на берег волн. Однообразная ритмичность океана расшатывала мне нервы подобно звукам сердцебиения в «Сердце-обличителе» Эдгара Аллана По. Я купил специальный комплект штор, полностью затемняющих окна. Куаалюд поутру перед тем, как начать писать, и кокаин, чтобы удержать энергию в течение дня. Спад и подъем, который сменялся очередным спадом. Что интересно, я меньше потреблял наркотики ночью (за исключением вечеринок), потому что мне требовалось восстановить силы перед тем, как снова сесть за письменный стол на следующий день. Все это незаметно для меня вылилось в разрушительный цикл. Казалось, что все идет своим чередом благодаря наркотикам в сочетании с четким графиком работы. Я же не был беспорядочным торчком. Я каждый день выдавал написанные страницы. Однако я нуждался больше всего в «кайфе», который приводил меня к противоречивому сочетанию умственного воодушевления и крушения в моей голове. Смена спада и подъема создает трение, вызывающее воодушевление и иногда блестящее озарение (или, скорее, так казалось). Утренний подъем, завтрак, задергивание штор, погружение в пещеру, перерыв в полдень на пробежку, возвращение в пещеру. Дисциплина моего отца, помноженная на потворствование собственным желаниям, как у моей матери. Эти две крайности сливались в разорванном человеческом существе, которое пыталось быть умеренным в собственном раздрае с действительностью.

Я получил много удовольствия от написания сценария по криминальному роману крутого писателя Роберта Паркера «Глушь», который в чем-то напоминал «Избавление» Джона Бурмена. Сценарий рассказывал о гангстерах Новой Англии и заканчивался кровавой погоней в массачусетской глубинке. Мой черновой вариант сценария был встречен с определенными сомнениями моим продюсером, Майклом Филлипсом, пользовавшимся большим уважением благодаря участию, помимо прочего, в создании «Аферы» (1973 г.) и «Таксиста» (1976 г.). Мы разошлись во мнениях. Я воспринимал его как высоколобого интеллектуала, неспособного оценить такой суровый фильм. Однако позже, когда я перечитал сценарий с максимально возможной объективностью, то услышал тот самый «голос», от которого отмахиваются авторы. Это была тирада Хамфри Богарта из «Сокровищ Сьерра-Мадре»: «Совесть! Тоже мне. Совесть доведет тебя до смерти, коли уж ты считаешь, что она у тебя есть!» Это был голос демона Мары, который всю жизнь Будды преследовал его искушениями и сомнениями. Этот голос шептал мне: «Недостаточно хорошо. Ты можешь лучше». Голос добивал меня: «Ты пишешь уже не с тем… „С тем“ чем? Эмоциональным запалом, увлечением? Чего-то не хватает! Чего же?» Наконец, самая страшная мысль: «Это все кокаин! Он притупляет мой разум, захватывает мой мозг!» Это тайное знание сокрушало меня, поскольку… Я приучился любить кокаин, как младенец любит свою игрушку, а взрослый — мороженое. Я не хотел отказываться от наркотика, на который уже основательно подсел. Подсел — это когда наркотик нужен тебе, чтобы ты мог функционировать и работать. Это пагубная привычка, которая контролирует тебя, заменяя твою силу воли. Становишься недочеловеком. Именно поэтому я шарахаюсь на улице при виде наркоманов и сумасшедших. Они пугают меня. Если они приближаются, страшно вдруг осознавать, что за их зомбированными глазами нет ничего, до чего ты мог бы достучаться. Такие люди зеркалят твой собственный страх потери контроля. Впервые в жизни я был так зависим от чего-то. Я нуждался в наркотиках любой ценой и в любое время дня. По факту «Глушь» на самом деле была недостаточно хороша, но я не мог ничего сделать, чтобы исправить это. В голове пустота. Я что-то утратил. Мозговые клеточки? Я чувствовал это интуитивно. Исключительно для очистки совести я передал свой черновой вариант сценария без каких-либо доработок и отказался от фильма, который, впрочем, так никогда и не был снят. Я думаю, что «Глушь» была не просто названием фильма, а местом, в котором я оказался. Моррисон пел именно об этом:

We are lost… in a Roman wilderness of pain

Мы заблудились… в католической глуши боли

…and all the children are insane.

…и дети все сошли с ума.

Элизабет к тому времени принимала столько же кокаина, сколько и я. Чудовищное время. Она просыпалась посреди ночи, не в силах заснуть и исчезала на пару часов, которые проводила наедине с наркотиками и мечтаниями, делая рисунки и записывая обрывки рассказов, которые она называла идеями для киносценариев. Утро было особенно удручающим. Я рыдал в глубине души. Куда бы я ни направлялся в Лос-Анджелесе, я неизменно обнаруживал значительную, пусть и остающуюся в меньшинстве группу актеров и творческих личностей, которые совместно с множеством агентов и молодых менеджеров принимали кокаин. Или во мне говорила паранойя? В 1980 году в Los Angeles Times опубликовали страшные цифры: где-то 40–75 % игроков НБА нюхали кокаин. На бульваре Сансет в Западном Голливуде был гламурный ресторан Roy's, где подавали последние изыски китайско-итальянской фьюжн-кулинарии и где прямо за столиками или в туалетных комнатах принимали кокаин. Было невероятно весело. Стодолларовые банкноты сворачивались в трубочки для вдыхания кокаина и давались официантам на чай.

Двое из моих друзей-европейцев оказались гораздо более вовлечены в наркобизнес, чем я мог предполагать. Их обоих неожиданно арестовали. Один был несправедливо приговорен к 10 годам тюремного заключения, второго посадили где-то на 3 года. От них у меня осталось, по всей видимости, уже на бессрочное хранение полкило героина в шкафу. Хотя я уже превратился в раба кокаина, я еще не подсел на другой наркотик, хотя и был полностью готов. Я несколько раз нюхал героин за последние два года, и он мне довольно сильно понравился. Героин отлично вставляет, плюс его можно заполировать кокаином, чтобы получить обратный эффект. Будто бы катаешься на лифте.

Так в моем шкафу поселился демон. Я его вспоминаю по сей день. Ящик Пандоры, который каждый день взирал на меня немым взглядом. Только не открывай меня. В фильмах эта коробочка обычно трансформируется в женщину, в змею, во что-то иное, меняющее форму. В таких мыслях я растрачивал свою жизнь. Я сам переживал метаморфозу как писатель и как наркоман. Две недели я глазел на эти полкило героина, красиво завернутого в коричневую пергаментную бумагу и перевязанного веревочкой, за которую нужно было только потянуть. Я так этого и не сделал, выдержав испытание. По моей просьбе другой друг забрал от меня навсегда коробочку, к моей большой печали.

Я нутром чувствовал, что единственной возможностью для меня и Элизабет разорвать этот порочный круг было уехать из этого города, где большинство людей, с которыми мне нравилось общаться, принимали кокаин, куаалюды и другие наркотики. Нельзя избавиться от пагубной привычки, не отказавшись от устоявшегося образа жизни, лиц знакомых и друзей, извечного напряжения индустрии, повернутой на зарабатывании денег. В долгосрочной перспективе я стремился отправиться в изгнание подальше от моего нового дома посреди райского сада, которым всего три года назад мне представлялся Лос-Анджелес. Теперь же это место пугало. Я действительно ненавидел его: солнце, море, все вокруг!

Некоторые специалисты видят корни дурной зависимости в стыде. Вполне возможно. В какой-то мере здесь сказывается и нелюбовь к себе, которая была очевидна в моих первых двух хоррорах: «Припадке» и «Руке». Я начал принимать наркотики во Вьетнаме: я курил марихуану, чтобы расслабиться, и полагал, что обстановка вокруг давала мне повод для этого. Сейчас я с тем же успехом мог бы утверждать, что в приеме кокаина было повинно напряжение жизни в Голливуде. Однако за всем этим скрывалась еще более мрачная тень. Стыд и ужас присутствовали, это да, но была и тоска по чему-то, чего я не мог достичь, лишь опираясь на свои духовные силы. Пройдут годы, прежде чем я свыкнусь с этим ощущением. Сейчас же я чувствовал себя как в аду.

Кульминацией этого разрушительного цикла стала, как ни странно, моя женитьба на Элизабет Кокс в Сан-Антонио в июне 1981 года, всего через два месяца после выхода «Руки». Я напялил демонстративно роскошный белый смокинг, который был не в моем стиле и в котором я выглядел как ресторанный певец из «Крестного отца». Но все же это была моя вторая свадьба, и после моего скромного первого вступления в брак мне хотелось чего-то большего. Я сближался с самым «сердцем» США: белыми богатыми завсегдатаями загородных клубов, в обществе которых я никогда не чувствовал себя комфортно. Это был день моего посвящения в их общество, напоминавший момент, когда иммигрант-грек Элиа Казан был принят в мир своей жены. По правде говоря, я не помню мгновение, когда мы обменялись брачными обетами под цветочной аркой в саду. Даже простое «Да» ускользнуло из моей памяти. Я заблаговременно до церемонии выкурил травки, принял куаалюд и нанюхался кокаина. Поэтому я ничего не помню. В любом случае, настоящий праздник начался той ночью в снятом пригородном особняке с вереницей машин, оркестром мариачи[85], прекрасной верандой, гирляндами фонариков и веселой молодежью. Хотя я веселился вовсю, я больше думал о том, как мы с Элизабет займемся любовью. В ночь после дня свадьбы нужно заниматься любовью — это была часть негласных правил. Однако после кокаина меня хватило бы лишь на полупарализованный оргазм, часто приходящий с трудом, если он вообще наступал. Удовольствия это не приносило. Элизабет настояла на том, чтобы провести вечер с ее друзьями, и я не помню, чтобы вообще ложился спать той ночью. Элизабет была так же разбита, как и я. В результате вся церемония потеряла смысл.

Я в равной мере мало что помню из нашего медового месяца на Бора-Бора в южной части Тихого океана, кроме того, что мы остановились в каком-то элитном курортном отеле. Меня каким-то образом угораздило захватить с собой, помимо прочего, «Воскресение» Льва Толстого. Я был страшно беспокойным и, как все наркоманы, ненавидел это ощущение. Я закрывался в нашем номере и писал, пока моя жена без сопровождения обследовала остров на велосипеде. Мы встречались ближе к концу дня, который мне нравилось называть временем «винного света», и долго плавали. Но даже тогда мои мысли неизбежно крутились вокруг того, что США в 1950-х неподалеку от Бора-Бора испытывали ядерное оружие, что вода вокруг нас отравлена, как и местная рыба, которую мы ели.

Вот так и подошел к концу этот довольно переменчивый трехлетний период. Он пролетел стремительно, но я как будто бы был в оцепенении. Впрочем, я впал в похожий ступор после Вьетнама. Может быть, я все еще не вернулся оттуда? Возможно, именно об этом и была «Рука»? Судя по всему, я еще не обрел себя и просто не осознавал это. В материальном плане я был удовлетворен собой, как и своим положением в мире и браком с прекрасной женщиной. Но в душе я был несчастен.

6. В ожидании чуда

But I was waiting

Но я ждал,

For the miracle, for the miracle to come

Ждал чуда, ждал, когда наступит чудо.

Леонард Коэн, «В ожидании чуда»

Неожиданно мне позвонил Марти Брегман. В течение разговора я постоянно представлял его широченную улыбку. У него было для меня новое «предложение». В умении добиваться своего он дал бы фору Элмеру Гантри[86]. Когда впервые зашла речь о «Рожденном четвертого июля», разговор начался так: «Оливер, купил я тут книгу. О Вьетнаме. Это сенсация! (Любимое словечко Марти.) Отличная рецензия на первой странице The New York Times. Слышал?» Это была та самая история Рона Ковика. Теперь его первыми словами были: «Оливер, когда-нибудь видел „Лицо со шрамом“ c Полом Муни? Аль вчера его посмотрел и считает, что это сенсация! Он думает, что справится с ролью. Ну, ты же знаешь, что иногда он бывает просто невыносим… Но этот фильм для него. Все, что нам нужно, — это сценарий…» И так далее в том же духе. Все то же самое он говорил о «Рожденном». По всей видимости, мистер Пачино только что увидел Муни в «Лице со шрамом» (1932 г.), снятом по сценарию Бена Хехта режиссером Говардом Хоуксом. Его захватила перспектива сыграть эту же роль, в основу которой легла жизнь Аль Капоне. Идея представлялась масштабной, притягательной и коммерчески выгодной, но надуманной. Особого интереса у меня не возникло. После провала с «Рожденным» я поостыл к Алю. К тому же не было желания писать для еще одного фильма об итальянских мафиози (попытки подражателей полностью отбили охоту) и пытаться конкурировать с двумя частями «Крестного отца».

Марти был разочарован, однако он никогда не принимал «нет» как окончательный ответ. Несколькими неделями позже он снова позвонил: «Привет, Оливер. У Сидни [Люмета] интересное предложение по поводу „Лица со шрамом“. Ты же знаешь, что они с Алем близки — сенсационная команда… Он хочет осовременить сюжет и использовать в нем кубинских Marielitos[87]». Это был неожиданный поворот. США все никак не могли успокоиться по поводу независимости Кубы. Мы перепробовали все: убийства, теракты, вторжение на остров, жесточайшее торговое эмбарго, мы незаконно предоставляли убежище похитителям, преступникам и даже террористам, которые сбегали с Кубы и прибывали на американский материк. Реагируя на наше давление под лозунгами свободы и прав человека, Кастро в условиях тяжелой экономической ситуации с радостью избавился от 125 тысяч диссидентов, которых переправили на лодках из порта Мариель в Майами. Среди них были и около 2,5 тысяч «преступников» и «извращенцев», присутствие которых на территории США сопровождалось огромной волной негатива со стороны общественности, считавшей, что Кастро удалось в очередной раз перехитрить США.

Проект начался в удачное время и давал мне повод уехать из Лос-Анджелеса. В Майами меня ждал иной мир. К тому же я кое-что понимал в кокаине (который в конечном счете будет для главного героя моей версии «Лица со шрамом» тем же, чем алкоголь являлся для Аль Капоне). Наконец, мне предлагали почти $250 тысяч при условии, что фильм будет снят. В то время это был один из самых высоких гонораров за адаптацию сюжета старого фильма. Я согласился, и мы вместе с Элизабет покинули Лос-Анджелес, отправившись в «изгнание», которое в конечном счете затянулось надолго.

В оригинальном фильме итальянец Тони Камонте (Пол Муни), амбициозный новичок («сделай свое дело первым, сделай его сам и продолжай его делать»), вступает в конфликт с ирландскими группировками в северных районах Чикаго. В развернувшейся преступной войне Тони зверски расправляется со всеми противниками. В то же время он пытается приударить за любовницей своего босса-итальянца, который в свою очередь пытается покончить с Тони. Все происходит с точностью до наоборот: Тони избавляется от своего начальника. Тем временем любимая сестра Тони (Энн Дворак) влюбляется в главного киллера на службе ее брата (первая заметная роль Джорджа Рафта). Чрезмерно властный в отношении сестры Тони убивает персонажа Рафта. Затем сестра пытается застрелить брата, но в итоге и Тони, и его сестра оказываются убиты, когда полицейские стараются захватить гангстера. Концовка фильма, навязанная кинематографистам по Кодексу Хейса[88], должна была изображать Тони жалким трусом, который стреляет из своего новехонького пистолета-пулемета Томпсона под огромной освещенной афишей со словами «Весь мир принадлежит тебе». Намеки на инцест, основанные, очевидно, на истории семьи Борджиа в Италии эпохи Ренессанса, стали одной из причин запрета проката «Лица со шрамом» в нескольких городах и штатах. Фильм, снятый с проката продюсером Говардом Хьюзом, так и оставался пылиться в архивах до самой его смерти в 1976 году. В свое время фильм поносили за крайности, однако это не помешало ему стать важной вехой — одним из первых фильмов о гангстерах.

Пребывавший в Нью-Йорке Люмет четко объяснил мне, что желает увидеть в фильме современность и реализм, проблемы иммиграции и войны против наркотиков, политический подтекст, затрагивающий высшие эшелоны власти в правительстве США. Колумбийцы, которые считались наиболее безжалостными среди преступников, перехватывали контроль за торговлей наркотиками у прежних кубинских группировок, которые промышляли этим еще до того, как Кастро пришел к власти. Ямайцы и доминиканцы, с их связями в Нью-Йорке и Джерси, тоже хотели урвать лакомый кусок бизнеса. Из-за этого было пролито много крови. Итальянские мафиози же оставались ни с чем. Это был «новый порядок» с новыми действующими лицами и новыми правилами.

Брегман все организовал, и я тусовался с полицейскими на уровне округа и города, коррумпированными и честными. Майами был настоящим калейдоскопом. Границы территориальных юрисдикций образовывали причудливый лабиринт: выделялись собственно Майами, Майами-Бич и Майами-Дейд Метро, причем эти три части пересекались с зоной ответственности отдела по борьбе с организованной преступностью при шерифской службе округа Броуард, который охватывал престижный Форт-Лодердейл. И это еще не все! Добавьте сюда федеральных прокуроров из Министерства юстиции США и ФБР, а также, будто бы всего этого было недостаточно, только что учрежденное Управление по борьбе с наркотиками. В каждой из этих организаций были свои бюрократические джунгли. Все эти структуры должны были контролировать обширную территорию мангровых болот и сотни бухточек, скрывающих бесчисленные причалы для прибывающих судов и гидропланов.

Я словно вернулся во Вьетнам: флот, армия, авиация, морпехи, которые практически не взаимодействовали друг с другом. Каждая структура была как бы сама по себе (это напоминает ситуацию в сфере безопасности США до и после 11 сентября 2001 года). Как Америка выяснила в 1920-е годы, пытаясь ввести запрет на алкоголь, невозможно остановить потоки товара, который пользуется спросом, а возникающий в результате прибыльный черный рынок порождает новый огромный преступный класс.

После продолжительного периода депрессии, жертвами которого пали такие старые мегагостиницы, принадлежавшие евреям, как Fontainebleau и Eden Roc, Майами захлестнула волна крупных инвестиций в недвижимость. Вдоль Брикелл-авеню и в окрестностях залива Бискейн высились небоскребы, огромные краны и зеркальные фасады, которые вздымались в голубое флоридское небо, усеянное идеально белыми облачками. Днем Южный Майами-Бич выглядел как штетл[89] с пальмами — район проживания сообщества небогатых пожилых евреев. Ночью же он представлял собой поистине поразительное зрелище: скопища оголенных загорелых молодых людей из Латинской Америки, элегантно разодетых и увешанных украшениями, толпились на широких улицах, где изо всех клубов гремели хиты диско «Celebration» или «Get Down Tonight» и где неистово гудели, желая привлечь к себе внимание, проезжавшие медленным парадом по Оушен-Драйв сверкающие Bugatti, Lamborghini и даже Rolls-Royce Corniche.

Конечно же, повсеместно происходило множество убийств, и все больше «лиц со шрамами» попадало в поле зрения полиции, однако приходилось повозиться, чтобы понять, кто есть кто в этой игре. За трудноотличимыми испанскими именами могли скрываться и отъявленные головорезы, и колумбийская шпана, прибывшая в Майами, чтобы, проезжая на мотоцикле, застрелить незнакомого им человека за несколько сотен долларов и в тот же день улететь обратно. Семьи наркодилеров теперь тоже находились под ударом: шесть-семь человек были убиты в одном из домов в Корал-Гейблс, четверо — средь бела дня в ожесточенной перестрелке в торговом центре.

Журнал Time в ноябре 1981 года вынес на обложку заголовок главной статьи номера «Потерянный рай?». Материал представлял собой наихудший образчик американской бульварной журналистики, гоняющейся за сенсацией. Впрочем, американцы обожают подобные статьи, описывающие насилие. США снова воюют — это их излюбленная тема. Полицейские и федеральные агенты были рады вниманию к себе и с изрядной долей преувеличения сравнивали своих противников с чикагскими гангстерами 1930-х. Все в США, казалось, хотели сняться в кино или по крайней мере в собственной версии реалити-шоу.

Тусуясь в Mutiny Hotel & Club в районе Коконат-Гроув и еще в полудюжине других ночных заведений, я за две-три недели узнал все, что было возможно, но не особо разобрался в криминальной подоплеке происходящего. Известный и очень состоятельный адвокат был недавно убит прямо в своем офисе после работы одним из его клиентов, вероятно, в отместку за подставу. Подобные подлянки не редкость в запутанных взаимоотношениях между наркоторговцами и их юристами. Адвокаты не могли поведать подробности, но посоветовали мне отправиться в Бимини, что в сотне километров от побережья Майами. Бимини был ближайшим к Майами портом, откуда быстроходные катера с характерными удлиненными обтекаемыми обводами, разгонявшиеся до 150–160 км/ч и способные уйти от любого судна береговой охраны, могли отправляться по ночам и, с выключенными моторами становясь тише воды, выгружать свой товар в одной из бухточек вокруг Майами. Адвокаты намекнули, что в Бимини их клиенты чувствуют себя более свободно и мне, возможно, удастся их разговорить. Ходили слухи, что правительство Багамских Островов куплено картелями и закрывает глаза на все происходящее.

Итак, в компании моей жены, присутствие которой служило мне прикрытием, я заехал в самый шикарный прибрежный отель в Бимини в качестве голливудского сценариста, работающего над сюжетом какого-то гламурного фильма. Этот район Багамских островов, кстати, был одним из любимых мест рыбалки Эрнеста Хемингуэя и послужил источником вдохновения для его меланхоличного романа «Иметь и не иметь». Мы все еще сидели на кокаине, так что легко вписались в общую атмосферу. Уже через час я вел оживленную беседу в переполненном баре с тремя колумбийцами, которых я бы назвал «менеджерами среднего звена», что-то между державшими дистанцию боссами и «мулами», которые как раз и таскали наркотики. Эти парни в сшитых на заказ костюмах контролировали процесс. К тому времени торговля кокаином достигла таких масштабов, что конфискация нескольких партий товара для них ничего не значила. В Бимини скрывали еще меньше, чем в Майами. Парни вели себя непринужденно, мы выпивали, аккуратно обходя занимавшую меня тему. Они заинтересовались как «голливудским проектом», так и мной. Мы отправились в один из их номеров — они остановились в той же гостинице.

К 23:00 мы все уже были под кайфом и потягивали ром с колой и кокаин. Рассказывая о своем пребывании в Майами, я невзначай обронил имя адвоката, с которым там общался. Одно его упоминание произвело эффект разорвавшейся бомбы. Главный из парней сразу же изменился в лице. Он поднялся и направился в ванную комнату, подав знак своему напарнику, чтобы тот следовал за ним. Мы с Элизабет остались наедине с третьим парнем, самым глупым из них. Мне это совершенно не нравилось. Я понял, что допустил промах. Еще во Вьетнаме мне довелось узнать, что неприятности обычно сваливаются на голову тихо, неуклюже, даже как-то бестолково, в самый неожиданный момент, когда ты становишься небрежен. Никакого драматизма в этом обычно нет. Просто приглушенный выстрел, пуля проникает в тебя, и прости-прощай. Все было просто: я облажался. Что они делали в ванной комнате? Говорили об адвокате, про которого я упомянул. Несмотря на то, что я обнюхался, я понял, в чем заключалась моя ошибка. Несомненно, юрист, с которым я контактировал, сначала служил в прокуратуре США и только потом стал адвокатом, чтобы зарабатывать побольше. Но эти парни-то этого не знали. В свою бытность прокурором мой знакомый, видимо, посадил того парня, который сейчас в ванной рассказывал своему братку, что я могу быть федеральным агентом под прикрытием.

Боже мой! Элизабет не понимала, что происходит. К тому моменту она была в отключке. Все выглядело очень серьезно. Они могли в любой момент выйти из ванной комнаты с наставленным на нас оружием, увести куда угодно и подвергнуть пыткам. Вытряся из меня всю имеющуюся информацию, им ничего не стоило спокойно пристрелить нас и бросить трупы в какое-нибудь болото на растерзание крабам и прочим гадам. «Оскароносный сценарист и его жена убиты в Бимини» — кричащий заголовок новостных сюжетов на один день.

Ничего нельзя было сделать. Третий парень оставался с нами, удивляясь моему странному поведению. Когда же дверь открылась и двое колумбийцев вышли, мои глаза вперились в них в ожидании вердикта. Но ситуация так и не прояснилась. По крайней мере оружия в их руках не было, что уже было облегчением. Но в тот момент я жил от мгновения к мгновению. Они вели себя заметно по-другому: прохладно, не проявляя дружелюбия, но и без неприязни, что-то типа «Хватит уже молоть чепуху». Им было пора идти. Я, конечно же, не стал возражать и, приветливо улыбаясь, вывел свою ничего не подозревающую жену из комнаты.

Это не означало, что мы избежали опасности. Я по-прежнему был как на иголках, ведя Лиз в наш номер со стороны причала. Парни знали, где мы остановились, и могли в любое время ночи навестить нас. Я объяснил ей ситуацию, и мы вместе пролежали всю ночь, прислушиваясь к грохоту моторов катеров, на полной скорости уносящихся в темноту, и разговорам на испанском, то приближавшимся, то затихавшим. Это была очень долгая, душная и напряженная ночь под кокаином, в которую совершенно не хотелось трахаться. Если бы я не был таким параноиком, то, скорее всего, понял бы, что правительство Багамских Островов попало бы в неприятную и неловкую ситуацию, если бы двое белых американцев на «туристическом острове» были бы убиты и брошены в болото. На кону был слишком большой куш, чтобы рисковать срывом своих финансовых операций.

Никогда так прекрасно не выглядели для меня «персты пурпурные» рассвета[90], о которых писал Гомер. Мы выехали поздним утром. Однако полностью овладевшие мною напряжение и страх при общении с этими людьми глубоко врезались мне в память. Эти ощущения вдохновят меня на печально известную сцену «Лица со шрамом» с бензопилой в номере мотеля, в которой героя Пачино чуть не расчленили.

Переезд в Париж, город моей матери, поздней осенью 1981 года и пребывание во Франции в течение зимы было лучшим решением, которое я мог принять с точки зрения отказа от наркотиков. Холодная погода, отличная еда, воспоминания о моей юности и семье, поддержка друзей — все сыграло свою важную роль. И что самое важное — никто из моих французских знакомых не принимал кокаин, который так никогда и не станет модным во Франции. Да я и сам устал от него и не хотел больше употреблять его. Я осознал, что кокаин был для меня в основном связан с определенным «ощущением», которое уже стало однообразным, как бывает и с алкоголем, сексом, азартными играми и любым другим постоянно повторяющимся чувственным впечатлением. Идеи живут дольше по сравнению с чувствами.

После отъезда из Майами, я почти на три месяца завязал с кокаином и всем остальным мощнее травки. Элизабет последовала моему примеру. Речь шла не о полном отказе от наркотиков, а, скорее, о том, чтобы покончить с зависимостью. Оглядываясь в прошлое, могу сказать, что я никогда не сидел на одном кокаине, а смешивал его с депрессантами и алкоголем, чтобы словить максимальный кайф. Мой врач позже отметит, что у меня не хватает в мозгу дофамина — природного гормона удовольствия, и я всеми силами пытался восполнить его недостаток. Но по сравнению со знакомыми мне кокаинистами мне можно было дать где-то 5–6 баллов по 10-балльной шкале. После Парижа я продолжал принимать кокаин в компании, но только по своему выбору, а не по нужде. Это принципиальная разница.

Мы остановились в элегантной трехкомнатной квартире недалеко от Булонского леса, где я без устали бегал 5–6 раз в неделю. Я превращал все то, что извлек из пребывания во Флориде, в киносценарий. В первой половине дня я работал примерно с 10 до 13 часов, после обеда совершал пробежку, затем следовала еще более интенсивная рабочая сессия с 14 до 20 или 21, когда я достигал пика своей работоспособности. Мне было бы стыдно, если бы я не выполнил свою норму, просидев целый день. Я был рад вернуться к такому упорядоченному образу жизни, напоминавшему навязанный мне на четыре года ненавистный распорядок дня в школе Хилл в Потстауне, штат Пенсильвания. Соревнующиеся между собой мальчишки, морозные зимы, долгие часы, проведенные за выполнением домашних заданий, интенсивные занятия спортом, отвратительная еда, будто сошедшая со страниц Диккенса — все это превратило меня в глубоко несчастного юношу, привив мне дисциплину, которая сейчас спасала меня от потакания моим слабостям.

Моя новая версия «Лица со шрамом» рассказывала о Тони Монтане (фамилия была отсылкой к Джо Монтане, в то время квотербеку чемпионской команды San Francisco 49ers[91]) — кубинце-marielito с тюремным прошлым, несдержанном и нахальном парне, который хочет получить от жизни все. Он немедленно начинает приставать прямо на танцполе Babylon Club к любовнице своего босса, Эльвире (Мишель Пфайффер), которая ведет себя с ним как с куском дерьма.

Тони: …Ну что ты все ноешь? У тебя милая мордашка, отличные ноги, модная одежда, а тебя, судя по взгляду, год, наверное, никто хорошенько не трахал. В чем проблема, малышка?

Эльвира (сердито смеется): Знаешь, ты даже глупее, чем кажется на первый взгляд. Слушай сюда, Хосе, или как там тебя, чтобы ты понимал, чем ты занимаешься здесь…

Тони: Вот это разговор, малышка!

Эльвира: Во-первых, тебя не касается, кого, где, почему и как я трахаю. Во-вторых, не называй меня «малышкой». Я тебе не малышка. Наконец, даже если бы я была слепой, отчаявшейся, голодной и с протянутой рукой на необитаемом острове, ты был бы последним, кого бы я трахнула. Теперь, если ты въехал в ситуацию, отвали.

Она покидает танцпол. Следующий кадр: Возвращение домой в машине с Мэнни, Тони курит сигару.

Тони: Та цыпочка, которая с ним… Она запала на меня.

Мэнни (за рулем): Шутишь? С чего ты взял?

Тони: Мэнни, по глазам вижу, глаза не врут.

Мэнни: Ты серьезно? Тони, это девушка Лопеса. Он нас убьет.

Тони: Это ты шутишь. Он слабак. По лицу заметно. Им движет бухло и «киска».

Как Тони и обещал, он забирает себе и наркобизнес, и любовницу своего босса в придачу. Он постоянно ссорится с осуждающей его матерью и становится ревнивым до сумасшествия в отношении своей любимой сестры (Мэри Элизабет Мастрантонио), которую искушает роскошная жизнь в США. Его друг и киллер Маноло/Мэнни (Стивен Бауэр) втюрился в сестру Тони, однако тот требует, чтобы Мэнни держался от нее подальше.

Чем богаче и успешнее становится Тони, тем больше он выходит за всяческие рамки и игнорирует главное правило, о котором ему говорит любовница босса: «Никогда не лови кайф на своем собственном товаре». Прислушивается ли он к ней? А слушаем ли мы кого-то, кроме самих себя? Конечно же, нет. Фраза из оригинального фильма «Весь мир принадлежит тебе»[92] появляется на рекламной растяжке на огромном дирижабле, зависшем в небе над Майами. Хотя Тони теперь окружают со всех сторон настоящие враги (в том числе конкурирующие преступные группировки, поставляющий ему наркотики наркобарон из Боливии, его собственные банкиры и адвокаты, полицейские), его настоящая проблема кроется в раздираемой противоречиями душе. Федералы ловят Тони на отмывании денег и возбуждают дело, от которого он надеется откупиться.

Давление нарастает, и, когда уже кажется, что Тони посадят за уклонение от уплаты налогов, наркобарон Алехандро Соса, который фактически заправляет Боливией и в политическом плане связан с ЦРУ, предлагает ему сделку: обвинения против Тони будут сняты, если он устранит дипломата в Нью-Йорке, который создает проблемы Сосе, изобличая его закулисные махинации в Боливии. Тони соглашается, однако в день покушения (этот сюжетный ход навеян убийством чилийского дипломата Орландо Летельера, чей автомобиль был взорван в Вашингтоне в 1976 г.) дипломат, который должен был ехать один, оказывается в сопровождении своей жены и детей. Тони дает слабину (у него есть причины на это: желание иметь семью, быть со своей любовницей, уберечь сестру — все это смешивается в его смятенном сознании). Он не может убить объект вместе с его семьей. Вместо этого он вышибает мозги главному киллеру.

Есть тонкая ирония в том, что крах Тони наступает именно тогда, когда он пытается поступить правильно, не убивая женщину с детьми. Он переступил черту с боливийцами и понимает это. Тони быстро опускается на дно, все больше злоупотребляя кокаином. По возвращении в Майами он обнаруживает сестру в компании Маноло, психует и убивает лучшего друга под вопли своей сестры о том, что они только что поженились. Она пытается убить Тони. В финале происходит кровавая перестрелка с киллерами, которых наркобарон отправил в Майами. Тони даже берется за гранатомет («Поприветствуйте моего маленького дружка!»), но в итоге его вместе с сестрой расстреливают. Кульминация, достойная оперы.

Да, сценарий получался раздутым, длинным и неряшливым, но я знал, что все это может сработать. Сюжет был актуальным и жизненным, как и оригинал 1930-х, выдержанный в духе Великой депрессии, с гангстерами, вышедшими из бедности и безнадеги. В свою очередь, моя версия «Лица со шрамом» начала 1980-х фокусировалась на действиях антигероя, с ненасытным упоением претворяющего в жизнь материалистическую американскую мечту. Если хотите, это была социальная сатира, карикатурная насмешка над стремлением американцев добиться достатка любой ценой. «Лицо со шрамом» было предвестником моих других работ — «Уолл-стрит» и позднее «Прирожденных убийц», в которых изображены уродливые порождения вышедшего из-под контроля капитализма. Я наполнил сценарий энергией, грубостью, шокирующей злостью и пошлыми остротами, пришедшими мне в голову:

«Этот городишко — как гигантская киска, которая только и ждет, чтобы ее кто-то трахнул».

«Все, что у меня есть, — мои яйца и мое честное слово. Ни то ни другое у меня никто не отнимет».

«Я убиваю коммунистов ради удовольствия, но за грин-карту разделаю их за милую душу».

«Знаешь, что такое капитализм? Когда тебя кто-то отымел».

«В этой стране в первую очередь надо заработать денег. Когда у тебя появятся деньги, то будет и власть. Получишь власть, получишь и женщин».

«Пожелайте доброй ночи негодяю. Вы никогда больше не увидите такого негодяя, как я».

Я намеревался превзойти версию 1930-х, демонстрируя свое «да пошли бы вы» мироощущение по отношению к власть имущим, потому что наконец-то мог себе позволить это. Кинематографические кодексы разваливались. Используемая мною лексика была намеренно провокационной. Один фанат «Лица со шрамом» заметил, что слово «фак» в различных вариациях встречается в фильме 183 раза. Известная своим остроумием актриса Джоан Коллинз шутила: «Я слышала, в этом фильме 183 раза говорят „фак“ — больше, чем некоторым людям перепадает за всю жизнь». В действительности я вписывал «факи» (точно не помню, сколько их получилось в итоге) очень осторожно, исходя из определенного ритма, однако позволяющий себе вольности Пачино заметно увеличил их общее количество, что меня не смущало, поскольку это соответствовало его ощущениям. В одной из моих любимых сцен я смог высказать свое полное и откровенное неприятие цивилизованного общества, которое начинал презирать за ханжество. В первоклассном ресторане на Майами-Бич (его прототипом послужил The Forge) в окружении богатой публики Тони озвучивает свои мысли Маноло и своей новой жене Эльвире, которая прилично под кайфом:

И это все? Вот это все и есть жизнь? Жрать, пить, нюхать, трахаться? А что потом? Тебе 50, и у тебя жирное пузо и волосатые сиськи, печень в пятнах, выглядишь как вон те чертовы богатые мумии? В этом все дело? (Разворачивается к Эльвире.) Наркоша??? Моя жена — гребаная наркоша? Никогда ничего не ест, просыпается, только приняв куаалюд, спит целыми днями, напялив черную повязку, не трахается со мной, потому что она в коме! Вот чем все это закончится? Я-то думал, что я победитель… Да к черту все, я даже не могу иметь от нее ребенка, настолько загажена у нее утроба! Даже гребаного малыша у меня не будет!

Обиженная Эльвира в гневе вываливает на Тони содержимое своей тарелки и покидает ресторан. Перепачканный едой Тони следует за Мэнни к выходу, но задерживается в дверях, чтобы обратиться к ошеломленным посетителям:

Вы все мудаки. Знаете почему? Потому что ни у одного из вас не хватает яиц, чтобы быть тем, кем вы хотите быть. Вам нужны такие люди, как я, чтобы вы могли тыкать в нас и говорить: «Вот же негодяй!» И кто же вы после этого? Хорошие люди? Не обманывайте самих себя. Вы ничем не лучше меня. Вы знаете, как прятаться и как лгать. А у меня нет этой проблемы. Я всегда говорю правду, даже когда вру. (Он идет к выходу, шатаясь) Пожелайте доброй ночи негодяю. Вы никогда больше не увидите такого негодяя, как я.

Эти слова во многом отражали мои ощущения после фиаско при вручении «Золотого глобуса» за «Полуночный экспресс» в 1978-м. Я ясно ощущал, что многие в этой аудитории были полнейшими лицемерами, когда речь заходила о войне с наркотиками или войне во Вьетнаме. Без разницы, какую, собственно, войну мы ведем в тот момент. Можем ли мы хоть раз сказать правду? Тони в другой сцене фильма говорит Мэнни: «Вот в чем проблема этой страны. Никто не говорит гребаную правду!» Мой отец, как я отмечал выше, наставлял меня: «Сынок, не говори правду, ты только сделаешь хуже самому себе». Моя мать предлагала мне собственную интерпретацию того же совета, постоянно повторяя: «Ложь во благо — не грех. Мы нуждаемся в такой лжи». Пускай это так, но куда такой образ мысли завел моих родителей? Счастливее они не стали, а только дошли до развода.

Есть еще одна сцена, которая дорога моему сердцу. Тони находится в Нью-Йорке, готовится убить дипломата. С ним — его коллега Чи Чи.

Чи Чи: Да что такого особенного в этом парне? Коммунист, что ли?

Тони: Не, никакой он не коммунист. Он типа символ, вот кто он.

Чи Чи: Что это за чертовщина? Син-вул?

Тони: Это если ты умираешь, а твоя жизнь значила что-то для кого-то, понимаешь? Ты жил не только для себя одного, а сделал что-то еще для всего человечества… (Тони вдыхает еще одну дорожку)

Чи Чи: (уныло кивает) Правда?

Тони: Лично я хочу сдохнуть как можно быстрее. И чтобы мое имя было выписано в небе ярким светом. Тони Монтана. Он умер на пике.

Чи Чи: Че ты несешь, Тони? Да не умрешь ты.

Тони (не слышит его): …Вот и окажусь я в гробу. Ну и что? И таракашки, расстрелявшие меня, окажутся рано или поздно в гробах, как и я. А вот я неплохо пожил, пока был на этом свете. И это главное.

Гнев, который я испытывал в то время, был полностью на подсознательном уровне и в основном проявлялся во время работы над сценарием. В целом мне было за что благодарить судьбу: мне 35, я вернулся в киноиндустрию и занимался делом, за которое хорошо платили. Нутром я чуял, что смогу снова поработать режиссером. Прошло 8–9 недель, и я отправил в Нью-Йорк первый черновик «Лица со шрамом». Без всяких сомнений — Марти и Алю текст понравился. Однако Сидни Люмет заявил Марти, что сценарий получился чересчур жестоким и манипулятивным. Брегман не был согласен, но, к моему огорчению, Сидни отказался от проекта. Полагаю, Марти предвидел такой исход, потому что ему было наплевать на те политические аспекты, которые обычно привлекали Сидни. Марти вскоре обратился к Брайану Де Пальме, который потерпел серьезный финансовый провал с «Проколом» и, как и Марти, воспринимал «Лицо» как масштабный коммерческий фильм-реванш. Мне стало также известно, что Де Пальма ранее пытался договориться с Марти, предложив другую редакцию той же истории (авторства Дэвида Рэйба), основанную на версии 1932 года, но в итоге отказался от своей затеи.

Вместе с Элизабет мы приехали в Нью-Йорк из Парижа в начале зимы 1982 года. Для меня это было воссоединение с городом, который я покинул еще в 1976 году. Всеми силами пытаясь избежать тех опасных соблазнов, с которыми мы столкнулись в Лос-Анджелесе, мы с Элизабет купили себе квартиру на верхнем этаже дома с видом на Мэдисон-авеню в районе Восточных 90-х улиц. Местоположение позволяло нам совершать пробежки вместе с нашими новыми питомцами — лабрадорами — вокруг водохранилища в Центральном парке. К счастью, Лиз также полностью отказалась от кокаина и вела здоровый образ жизни. Мы хотели ребенка и обратились к врачу, который никак не мог взять в толк, на каком основании его коллега-идиот десять лет назад диагностировал у меня бесплодие, тем самым зародив долгое время преследовавшие меня мысли о химической войне. Он сделал мне укол, прибегнув к новейшим методикам лечения, и выразил уверенность, что у нас с Элизабет все будет хорошо. Подобная перспектива значительно улучшила мое настроение.

Пока же Брегман тщательно прорабатывал со мной сценарий, который дополнялся колкими комментариями Пачино. Мы никогда не обсуждали фиаско «Рожденного четвертого июля». Чем ближе я узнавал Аля, тем больше меня поражало присущее ему чувство юмора. Он легко придумывал остроты, идеально подходящие Тони Монтане. Он все больше вживался в роль, работая над сильным кубинским акцентом, ну и над всем остальным. Меня также поразило, что Аль Пачино никогда не нюхал кокаин и вообще ничего не знал о наркотиках. По словам Марти, у Аля в молодости были проблемы с алкоголем, но теперь он был трезв как стеклышко. Тем не менее он без каких-либо проблем перевоплощался в конченного торчка-кокаиниста на экране. Аль Пачино определенно принадлежал к школе актерской игры «Метод»[93] и боготворил замкнутого Ли Страсберга, который вместе с супругой открыл отличный способ заработка — обучение нового поколения театральному мастерству. Аль также не отпускал от себя уважаемого преподавателя актерского мастерства Чарльза Лоутона. Это порядком раздражало Марти, который по-прежнему хотел «контролировать» Аля во всем аспектах, особенно это касалось его «искаженного» мышления. С моей точки зрения, у Аля была всегда только одна цель: играть. Все остальное для него не существовало.

Я продолжал улучшать сценарий. Нед Тэнен, руководитель Universal — дружественной Брегману киностудии, — без промедления согласился выделить на съемки картины $14–15 млн. Это был приличный бюджет для жестокого гангстерского фильма, который даже в бумажном виде уже обрел репутацию проекта «через край» — еще одна фантасмагория наподобие «Полуночного экспресса» от Оливера Стоуна, для претворения которой в жизнь был выбран не менее склонный к перебарщиванию по части сцен жестокости Брайан Де Пальма, снявший «Бритву»[94] и «Кэрри».

Брегман попросил меня съездить с Де Пальмой посмотреть локации и встретиться с теми людьми, которых я заочно узнал в ходе своей подготовительной работы. Брайан был таким же холодным, как Алан Паркер (видимо, это зависит от того, где ты родился), но он не видел во мне угрозу и, похоже, хотел, чтобы я оставался на проекте. Такое же ощущение у меня складывалось и в отношении Брегмана. Он постоянно контролировал работу над фильмом, высиживая с Брайаном все кастинги. На одной из подобных сессий, на которой я присутствовал, я отстаивал выбор Гленн Клоуз на роль любовницы персонажа Аля, потому что она отлично продемонстрировала себя на читке. Я списал первоначальный образ Эльвиры, девушки из нью-йоркского высшего общества, тусующейся на Саут-Бич с боссом-гангстером и затем встречающей Тони, со своей знакомой. Марти отверг мое предложение как бредовое: «Да у нее лицо как лошадиная морда!» Он был женат на красивой актрисе-блондинке Корнелии Шарп и вообще предпочитал блондинок. Марти и Брайан в конечном счете выбрали 24-летнюю начинающую актрису Мишель Пфайффер, для которой фильм стал триумфом и открыл путь к блестящей карьере. Но в то время я скрепя сердце был вынужден переписать роль Эльвиры в более традиционном ключе — как меркантильной пустышки с Саут-Бич.

Аль попросил Марти держать меня на съемочной площадке, чтобы я мог помогать ему, предположительно, в работе с режиссером, в котором Аль не был особо уверен. Сначала мне нравилась идея быть на передовой несмотря на то, что мне платили только суточные, покрывавшие мои расходы. Я воспринимал этот опыт как возможность научиться чему-то новому. Аль все еще был подвижным как ртуть, непредсказуемым и очень восприимчивым к своему окружению. Все в нем горело: глаза, уши и кожа. Он сразу же реагировал на нового человека на площадке. Я всеми силами старался избегать его взгляда, когда он играл роль, чтобы не сбить его сосредоточенность моим собственным повышенным вниманием, наподобие интерференции «волн». Билли Уайлдер приводит отличный пример этой чувствительности актеров, упоминая, как Грета Гарбо запретила ему попадаться ей на глаза на съемках «Ниночки»[95]. Было бы непросто направлять Аля, но Де Пальма относился к этому равнодушно, поскольку он не был актерским режиссером, как Люмет, которого Пачино хотел изначально. На мой взгляд, Де Пальма уделял больше внимания «картине в целом», где актеры были лишь частью декораций.

Когда в ноябре 1982 года наконец-то начались съемки на Саут-Бич, проблемы не заставили себя долго ждать. Каждый день пресловутый «шрам» Тони Монтаны в спешке рисовали по-разному, и он, как живой червячок, двигался по всему лицу Аля, постоянно меняя форму. Это вызвало большой переполох, и нам пришлось искать нового гримера, который мог изо дня в день рисовать единообразный шрам. Но если вы присмотритесь к начальным сценам фильма, то заметите, что шрам живет в них своей жизнью.

Мы недолго продержались на месте натурных съемок. Насколько я помню, не прошло и двух недель, как лидерам кубинских изгнанников удалось вышвырнуть нас из города. Сначала пошли нелепые слухи, что фильм финансирует Кастро. Когда они добрались до сценария, то потребовали, чтобы Тони Монтана превратился в коммунистического агента, которого Кастро внедряет в США под видом marielito. Что более принципиально, они настаивали на том, что мы искажаем их так называемый вклад в американское общество, который, с моей точки зрения, сводился к политизированному антикастровскому радикализму, допускавшему финансирование разнообразных террористических организаций (одна из них взорвала прямо в воздухе кубинский пассажирский самолет, в результате чего погибли 73 человека). Никакие фразы по поводу ненависти к режиму Кастро, которые мы писали для Пачино, не могли утихомирить эту мрачную и непреклонную группировку правого толка. Наше спешное выдворение из Майами только ухудшило имидж фильма, и без того прослывшего безрассудным. Однако Брегман и Universal настойчиво твердили, что наш отъезд и возвращение в безопасную студию были изначально запланированы.

На съемочной площадке в Бербанке фильм застопорился. Так бывает, когда вы приступаете к съемкам в интерьере. Обыденность, жара и ограниченное пространство замедлили работу, к тому же на людях сказывались привычный для них комфорт своих гримерок и возможность вернуться домой на ночь. Мы больше не были выездной рабочей группой, члены которой обычно становятся ближе друг к другу. Мы вернулись на «гражданку». Я уже сталкивался с похожей проблемой поддержания всеобщего энтузиазма на «Руке». Однако в этот раз ситуация была иной. Мы напоминали стремящуюся выбраться из России армию Наполеона, и это настроение начало сказываться на атмосфере продакшна. Исключением были освободившие нас от скованности краткие поездки на натурные съемки: «виллу в Боливии» мы снимали в Санта-Барбаре и «особняк Тони» в Корал-Гейблс. Наша огромная съемочная группа вместе с актерским составом в результате проработала 24 недели — с ноября 1982-го по май 1983-го — вместо изначально запланированных 12 недель.

Начнем с того, что Де Пальма был не особо энергичным человеком. Из-за лишнего веса ему была присуща медлительность, а одевался он в отутюженную униформу цвета хаки, которая отлично подошла бы какому-нибудь инженеру. Кроме того, насколько я мог судить, он как раз переживал развод со своей женой, актрисой Нэнси Аллен, что не могло не сказываться на его настрое. Вне всяких сомнений, Де Пальма был блестящим режиссером, у него было свое видение, и он выстраивал тщательно проработанные сцены, отвечающие его эстетике, однако на их освещение у оператора-постановщика Джона Алонсо уходила масса времени. Своевольный художник-постановщик Брайана, причудливый и изящный Фердинандо (Нандо) Скарфьотти, работавший с гениальными Бернардо Бертолуччи и Лукино Висконти и умерший от СПИДа в 1994-м, был неизменным консильери режиссера и помог придать фильму ставшую популярной экстравагантную стилистику Майами 1980-х. Композитор Джорджио Мородер создал крутой синтезаторный диско-саундтрек, тем самым придав фильму скрытое напряжение и остроту, как он уже ранее сделал это с «Полуночным экспрессом». Сцены насилия выглядели эффектно и были проработаны так же тщательно, как у Альфреда Хичкока. Брайан со своей зловещей ухмылкой получал наслаждение от съемок актов насилия, а сценарий как раз предусматривал огромное количество перестрелок и поножовщины, которые мы дополняли прочим беспределом в меру нашей фантазии, например, в сцене в ночном клубе с автоматными очередями, вдребезги разбиваемыми зеркалами и полного уничтожения особняка Тони в самом конце фильма. В то время нам не были доступны какие-либо сложные цифровые эффекты, а необходимость использования пиропатронов для аудиовизуальной имитации стрельбы заметно сказывалась на темпе работы. Если мы делали несколько дублей, что случалось частенько, то приходилось заменять каждый пиропатрон. Сцена насилия на 20–50 кадров требовала огромных усилий, что не лучшим образом сказывалось на съемочном графике. Актеры проводили бесчисленные часы в гримерках или трейлерах.

Была еще одна проблема, тяжело распознаваемая, но очень серьезная с точки зрения последствий. У Аля сложилась привычка «входить в ритм» на съемках примерно к седьмому дублю. Иногда на одну сцену уходило двенадцать, четырнадцать, а то и двадцать дублей. Но в целом меня больше всего поражали именно первые шесть бесполезных дублей. Независимо от скорости работы съемочной команды на них терялось по крайней мере час-два наиболее продуктивного времени. Если бы режиссером был Фрэнк Капра или Джон Форд, то на каждую сцену уходил бы один, ну два-три дубля, иногда побольше, но это не сбивало бы общий ритм съемок. На съемках же «Лица» воцарился дух апатии и запаздывания. Кроме того, поскольку к этому времени Аль был звездой, мы в принципе не могли двигаться дальше по графику, пока он не одобрил бы уже снятое с его участием. С учетом того, что Аль ставил под сомнение все и вся (иногда справедливо, иногда из неоправданного чувства неуверенности в себе), фильм просто не мог остаться в рамках своего и без того приличного бюджета.

Результатом методичности и медлительности Брайана было то, что мы успевали сделать лишь три-четыре, от силы пять из запланированных на день пунктов (для сравнения, на моих поздних фильмах мы успевали добавить «в коробочку» от семи до пятнадцати). Брегман требовал, чтобы Де Пальма ускорился, но безуспешно. На выходные Брайан просто исчезал бесследно на 48 часов и не был доступен по телефону даже для Марти. Прислуга в арендованном им особняке всегда отвечала: «Мистер Де Пальма спит и просил его не будить, что бы ни случилось». Брайан не отреагировал и на визит в свой трейлер второго по рангу руководителя Universal во время бесконечных перерывов в подготовке между сценами.

К Алю же просто никогда не стучались. Даже если бы мы попытались, он все равно бы не вышел раньше времени. Он придерживался собственного ритма. Даже Брегман ходил вокруг него на цыпочках. Противостоять Алю было рискованно. Его настрой изменился с возрастом, и у меня получилось успешно и в быстром темпе поработать с Алем на картине «Каждое воскресенье» (1999 г.). Однако до 1999 года еще было далеко. Я не понимал, отчего Аль себя так ведет. Ведь в театре, который он любил и в котором он часто работал, занавес поднимается, и у вас до конца спектакля один сплошной «дубль», без возможности переиграть.

Когда бюджет постепенно разбух с $15 млн до примерно $25 млн, пришлось пожертвовать первым помощником режиссера (так всегда бывает с помрежами). Однако его замена, которым хоть и стал отличный парень, не особо способствовала ускорению работы Брайана. Меня, и без того обеспокоенного необходимостью «защищать» написанные собственноручно сцены, заставили порезать сценарий — адская мука для меня, поскольку в этой истории все сюжетные линии тесно переплетались. Откровенно говоря, Брайана это не заботило. Ему хотелось создать гранд-оперу в стилистике Серджио Леоне. Ведь он снимал как раз «гангстерский фильм», и жанр сподвиг его на грандиозность. Должен признать, что сейчас я лучше понимаю эту точку зрения, чем тогда. Я предпочитал скрываться в своем небольшом кабинете в Universal или в моем гостиничном номере в Санта-Монике, где мы с Элизабет поселились, и либо вносил правки в сценарий, либо работал над моим новым русским сюжетом (об этом позже), либо проводил встречи для обсуждения иных проектов. Но меня влекло на съемочную площадку «Лица со шрамом». Лос-Анджелес затягивал меня обратно в свое гравитационное поле.

Казалось, наш фильм принес смысл в жертву эффектности. Несколько раз я спорил с Брайаном по постановочным вопросам, когда перестрелки начинали выглядеть неправдоподобными в глазах ветерана Вьетнама. Однако фильм был не о том. В принципе, кто сказал, что кинокартина должна быть выстроена по рациональным канонам? Так, в заключительной сцене Брайан заслал в особняк Тони где-то пятьдесят или более головорезов — нелепость с точки зрения реалий Майами. Я предположил, что для ликвидации Тони было бы достаточно самого минимального числа людей, однако Брайан вышел победителем в этом споре. Но поскольку «Лицо со шрамом» — гранд-опера, то этот безумный стиль оказался к месту.

С какими-то моими доводами Брайан соглашался, но мне было тяжело играть роль арбитра на площадке. На самом деле это довольно неприятное занятие для сценариста, который в душе является режиссером. Я чувствовал себя как нищий, который был приглашен на званый ужин, но он все равно вынужден одним глазом постоянно поглядывать на черный выход. Иными словами, я не был уверен, в каком статусе меня принимают за столом. Иногда Брайан, хотя и нечасто, настолько раздражался во время наших споров, что просил меня покинуть площадку. Нет проблем. «Кого мне нужно трахнуть, чтобы меня сняли с этого фильма?» — так приговаривают актеры, терпение которых уже лопнуло. Не было другого такого фильма, где я столь часто задавался бы этим вопросом.

Наконец настал последний день съемок, и нас ждала традиционная вечеринка по этому случаю. Я полагал, что это замечательная возможность повеселиться после шести месяцев изнурительной работы. Однако на вопрос о том, собирается ли он на вечеринку, Брайан со своей неизменной усмешкой неожиданно заявил: «Да ну нафиг? Думаешь, я хочу зависнуть с этими людьми еще на один день? Мне пора». Он в самом деле уже заблаговременно собрал вещи и был готов отправиться в аэропорт, как только мы закончим. Пройдет много месяцев, прежде чем мы увидимся снова. Он изначально был человеком-тайной. Таким и останется.

В 1982 году, до начала продакшна по «Лицу со шрамом», я написал оригинальный сценарий о вымышленном дирижере и композиторе из Советского Союза, образ которого был в определенной мере списан с Дмитрия Шостаковича. Герой, вовлеченный в тягостное противостояние коммунистической системе, которая, как позже выяснится, тогда доживала последние дни, отказывается от успешной карьеры. Вместе с Элизабет я за месяц с небольшим посетил десять различных городов в Советском Союзе, чтобы тайно встретиться с настоящими диссидентами, прошедшими через психушки и лагеря. Эта поездка заставила меня во многом пересмотреть собственные взгляды. Брегман, семья которого эмигрировала из России, был моим самым важным сподвижником. Он договорился, чтобы Universal оплатила и поездку, и сценарий, который я, возможно, мог и экранизировать под его крылом. Я вложил в работу все свои духовные и эмоциональные силы. Первую редакцию Марти признал «дерьмом». Я сел за вторую редакцию, пользуясь его замечаниями и советами. Получилось значительно лучше. Третью редакцию я писал уже сам, без Марти.

Летом 1983-го, когда я продолжал работать над киносценарием, Брегман пригласил меня на просмотр «Лица со шрамом» в «черновом варианте», но предупредил, чтобы я переговорил с ним сразу же после просмотра. Он, очевидно, беспокоился по поводу моего разговора с Пачино, с которым, как он знал, я был творчески близок. Он отметил, что, если я поделюсь своими сомнениями с Алем, «будет только хуже, ты же знаешь Аля, он психанет». Конечно же, я понимал все ухищрения Марти и осознавал, что он хочет заранее отцензурировать мою реакцию на первую версию фильма. Аль мне также позвонил. Он уже посмотрел «черновой вариант» и был обеспокоен. Аль также хотел переговорить со мной сразу же после просмотра. Что-то происходило между Марти и Алем, и я неожиданно для себя оказался между двух огней.

Утренний сеанс «чернового монтажа» фильма в типичном убогом нью-йоркском просмотровом зале вогнал меня в сильную депрессию. Вся наша работа оказалась псу под хвост. Да, у меня не было особого опыта просмотра черновых режиссерских версий фильмов, но увиденное мною зрелище на 2 часа и 49 минут никак не походило на «черновой вариант», который должен был продолжаться около 4 часов. Мне, очевидно, представили уже проработанную версию с наложенными спецэффектами, музыкой и прочим. Однако фильм в этой версии был просто лажей. Начало и конец еще были приличными, но остальное требовало масштабной и внимательной доработки. Я четко понимал это. Я осознавал, что как сценаристу мне не стоит эмоционально привязываться к судьбе фильма. Но мог ли я писать сценарий, не чувствуя ответственности за фильм? Общая вялость действия, отсутствие целостности и смысловой нагрузки произвели на меня гнетущее впечатление.

Марти неожиданно и подозрительно «заболел» на три дня. И я никак не мог с ним связаться. Думаю, он понимал, как я отреагирую на проблемы в фильме, равно как и то, что Аль будет меня донимать. Аль в самом деле сразу же позвонил мне и пригласил к себе в Верхний Ист-Сайд. Он был обеспокоен, и тот факт, что мне не показали настоящий «черновой вариант», лишь усилил его волнение. Он рассказал мне, что, по всей видимости, Марти и Брайан очерняли нас в глазах друг друга: «Оливер — профан в киносъемках» и «Аль — лунатик». На самом же деле Аль был умен и хорошо разбирался в том, что работает и не работает в драматическом материале. Прислушаться к нему было бы правильным решением. Как и любой человек, он расстраивался, когда ощущал, что собеседник сопротивляется его обдуманным предложениям. При этом он одновременно мог быть бестолковым и неуживчивым. Я решил исправить сложившуюся ситуацию, составив для всех нас замечания по «черновой версии» фильма.

Именно этого Марти и не хотел от меня. Я написал примерно 5–6 страниц замечаний, затронув почти каждую сцену. Я показал их Алю и в то же время — Марти и Брайану. Это, как выяснилось, было большой ошибкой. Марти, слишком уж быстро для больного покинувший постель, взорвался, обрушившись на меня c руганью сначала по телефону, а затем и при личной встрече. Я был «предателем», который затеял бунт против его авторитета, поставил под угрозу фильм и так далее. Брайан был на 100 % согласен с ним и очень зол на меня.

Марти было проще поссориться со мной, чем с Алем. Оглядываясь назад, я понимаю, что, если бы являлся режиссером фильма, был бы также взбешен сценаристом, который, подрывая мой авторитет, напрямую общается с исполнителем главной роли. Однако в нашей конкретной ситуации между участниками были несколько иные отношения. Я плотнее работал над сценарием с Марти и Алем, чем с Брайаном. К тому же именно Аль пригласил меня стать дополнительным арбитром в нашем споре. Однако Аль не смог встать на мою сторону, когда Марти начал меня обвинять в нелояльности, и я ошибался, рассчитывая на поддержку Аля в этом вопросе. Он был слаб и уклончив, да и, возможно, мне следовало обходить стороной эту почти семейную ссору. В итоге, как часто бывает в таких случаях, я оказался третьим лишним. Аль многие годы питал любовь/ненависть к своему наставнику/второму отцу Марти. Мои же доверительные отношения с Марти неожиданно резко оборвались. О фильме про русских диссидентов можно было забыть. Я не виделся и не разговаривал с Брегманом шесть лет — до тех пор, пока не пришел черед «Рожденного четвертого июля». К тому времени мы поменяемся ролями.

В конце концов, Аль все-таки проявил должную настойчивость, и некоторые из моих замечаний были учтены (некоторые — нет). В последующие месяцы до меня доносились слухи о фильме. Так, комиссия по рейтингам в октябре 1983-го присвоила «Лицу» рейтинг X, который уничтожил бы фильм с коммерческой точки зрения. Марти и Брайан неоднократно перемонтировали фильм, в особенности сцену с бензопилой. Говорили, что Брайан в конечном счете заявил о невозможности дальнейших правок, и комиссия согласилась на рейтинг R[96]. Далее были рекламные кампании, премьеры и тому подобное, но меня туда не звали, а Аль вообще не удосужился мне позвонить. Меня отстранили от фильма так же, как на «Полуночном экспрессе», — обычная судьба сценариста, который слишком печется о своем детище.

Фильм официально вышел в американский прокат 9 декабря 1983-го и, с точки зрения ожиданий киноиндустрии, скорее провалился. В конечном итоге он собрал кассу в $66 млн в мировом прокате. С течением времени, однако, благодаря доходам за рубежом, показам по кабельному телевидению и всевозможным сторонним сделкам из кинокартины удалось выжать гораздо больше доходов для Universal Pictures и для «процентополучателей» с валовой выручки — Брегмана, Пачино и Де Пальмы. Как получатель фиксированного процента с чистой прибыли я был удостоен лишь остаточных выплат — профсоюзного гонорара от телепоказов и продажи видео. В конечном счете вышла кругленькая сумма, но ни в коей мере не те большие деньги, которые в киноиндустрии называют «кушем». На премьерных показах, как я понимаю, мнения зрителей разделились. Для многих это был явный «перебор».

Такие критики, как пользующийся огромным влиянием на ТВ и в серединных штатах Роджер Эберт из Чикаго и чудаковатый Винсент Кэнби из The New York Times, откликнулись положительно, однако по большей части рецензии были негативными и иногда жестокими. Причем критики проводили грань между Де Пальмой, ставшим культовым режиссером для своих почитателей, воспринимавших его как второе пришествие Хичкока, и Пачино и мной, «тем сценаристом, обожающим живописать насилие». «Фильм от Де Пальмы для людей, которые не любят фильмы от Де Пальмы». Так озаглавила свою статью Полин Кейл из The New Yorker. «Он растерял все свои дарования. Его оригинальность не может проявить себя в этой грубой ритуализированной мелодраме. Он идет против своего таланта… Затянутое, наркотическое зрелище. Одновременно маниакальное и вымученное. Де Пальма вливается в это безумие и пытается состряпать что-то героическое из пустоты и распущенности Тони».

Эта рецензия олицетворяла новый вид критики, с ее склонностью к самокопанию, который омрачил мои воспоминания о походах в кино. Это своего рода фанатская кастовость, где критик ставит себя между фильмом и зрителем и упивается своим субъективным и специфичным знанием работ режиссера. Противоположность такого подхода — просмотр фильма без изучения творчества создателей. Мы все смотрели фильмы, когда были молоды. Большинство зрителей, скорее всего, ничего не знает о тех, кто делал фильм, да это и не имеет значения. Каждый фильм существует благодаря собственным достоинствам. Здесь нельзя жульничать: забудьте о рецензиях, денежных вливаниях, промоушне и так далее.

Я в первый раз увидел фильм в переполненном кинотеатре на Бродвее. Большинство зрителей составляли латино- и афроамериканцы, что работало на репутацию фильма. Прямо на сеансе я понял, что фильм был лучше, чем считалось в киношной тусовке, и что он выдержит испытание временем[97]. Я осознавал это, потому что ездил в нью-йоркской подземке, потому что слышал разговоры на улице, потому что видел, как люди, вторя героям с экрана, цитируют фильм и смеются над репликами из него на игровых площадках и в парках. Эти люди нутром чувствовали истинное положение дел. Война с наркотиками была сплошным очковтирательством с самого начала и до самого конца, аферой, отправившей за решетку огромное количество людей. Эти люди понимали, что у Тони Монтаны, несмотря на всю его испорченность, был собственный кодекс чести и что герой оставался верен себе до конца. Это был свободный человек. Многие годы спустя я услышал от семьи Пабло Эскобара, нового короля кокаина того времени, что тот многократно смотрел фильм, который ему страшно нравился. В течение пары лет с момента выхода фильма он нашел свою аудиторию среди белых людей, которые знали мир наркотиков. Майкл Манн сразу же приступил к работе над телесериалом «Полиция Майами: Отдел нравов»[98] (1984 г.). Он осознал потенциал нашего сюжета, подтвердив верность моего выбора, и заработал на нем гораздо больше, чем все мы, вместе взятые. К 1987 году, когда я снял «Уолл-стрит», молодые белые парни на просмотрах непринужденно цитировали фразы из «Лица».

Этот фильм поразительным образом продолжал оставаться частью моей жизни как некий секретный дворик, дверь, которая открывает мне доступ к шальным и склонным преступать грань дозволенного кругам нашего общества. Многие годы я буду слышать поздравления и цитаты из «Лица». Гангстеры и прочие подобные типы будут покупать мне выпивку и шампанское в таких отдаленных странах, как Египет, Россия и Камбоджа. Я мог бы хорошо заработать, согласившись на написание сиквела. Однако к тому времени я уже планировал «налет» на дельцов с Уолл-стрит.

«Лицо со шрамом» не стало новым «Крестным отцом». Фильму не хватало семейной истории и трагической возвышенности. «Лицо» представляет собой колоритную, пусть и грубоватую мелодраму из жизни наркоторговца, разворачивающуюся на фоне расцветшего на юге Флориды американского материализма, это притча о бешеном желании получить «больше… больше… еще больше». Жадность в самом деле была благом. Наступили 1980-е.

По правде говоря, я большую часть того года был убит горем из-за ситуации вокруг «Лица со шрамом» и того, как фильм приняли в Голливуде. В моей карьере наступило время простоя. На деньги от фильма мы с Элизабет приобрели скромный перестроенный картофельный амбар и сорок соток в Сагапонаке, Лонг-Айленд. Подобно потомственным нью-йоркским богачам, на выходные дни мы покидали нашу нью-йоркскую квартиру и отправлялись в компании пыхтящих на заднем сиденье нашего Volvo верных лабрадоров за город. Вместе с собаками мы шли к расположенному всего в паре кварталов от нашего домика североатлантическому побережью и окунались в холодные воды Атлантики. С наступлением осени там становилось пустынно. Я читал о том, что Джексон Поллок, Роберт Раушенберг, Ли Краснер и в принципе многие художники-абстракционисты и романисты 1950-х, вдохновленные уединенностью этих мест, предпочитали оставаться на всю зиму в восточной части Лонг-Айленда, где в это время года практически никого не было.

Это выглядело как идеальное место для написания очередной версии моего «русского» сценария, который как раз был посвящен темам мужества и изолированности. Все, что мне было нужно, — набраться храбрости и написать текст именно так, как я хотел его написать. Если бы задуманное удалось реализовать, то в конечном счете у меня был бы прекрасный материал для собственной реабилитации после «Руки». В то же время я осознавал сумасбродность моей мечты. Я хотел обрести надежду вновь стать режиссером. Однако меня уже покинул мой главный покровитель. Мартин Брегман, с его замашками уличного бойца, затаил на меня обиду и распространял злостные сплетни среди своих коллег о том, что я приношу с собой только проблемы. «Неповиновение», как я назвал свой русский сюжет, было обречено. Я понимал, что сценарий не будет экранизирован по крайней мере на данном этапе моей жизни. Тем не менее я продолжал работать над ним, полагая, что если смогу довести материал до совершенства, то в конечном счете мне удастся преодолеть сопротивление со стороны моих недоброжелателей. Я писал сценарий с теми целеустремленностью и упорством, читавшимися в глазах героев, с которыми познакомился в России. В них отражалось отчаяние жизни в больницах и тюрьмах, боль от самого факта существования, превозмогая которую они могли иногда даже смеяться. Они одарили меня новым ощущением внутренней силы, которого я никогда прежде не чувствовал.

Третья редакция «Неповиновения» стала такой же принципиально важной для меня, как и сценарии к фильмам «Взвод» и «Рожденный четвертого июля», а равно и моя работа с Робертом Болтом над так и неэкранизированным «Сокрытием преступления». Это было сильное и захватывающее заявление о несогласии с любой формой авторитаризма, однако момент был выбран неподходящий. Когда я закончил и сдал сценарий, никаких откликов не пришло, только чек с оплатой. Брегман даже не позвонил, чтобы я подтвердил его получение. Мой сценарий просто исчез в недрах архивов Universal. Несколькими годами позже Михаил Горбачев пришел к власти, и мой сценарий утратил свою злободневность. Диссидентское движение обрело новую форму, в том числе и в США. Во многом я сам стал одним из диссидентов. Я был готов из-за моих идей остаться один, в изоляции. В то же время, как и многие писатели в изгнании, я начал думать о себе самое худшее.

Стэнли Уайзер, который, как и я, окончил киношколу при Нью-Йоркском университете, а позже стал моим соавтором по «Уолл-стрит», как-то поведает мне, что для него, молодого сценариста в Голливуде, я был эталоном бунтарства и безнаказанного нарушения правил. Он наслушался преувеличенных историй о том, как я боролся против навязчивых менеджеров, отвергал предложения и так далее. В самом деле, я был в упоении от Голливуда, принимал наркотики открыто и публично, позволял себе глупое незрелое поведение. Я флиртовал и подкатывал к красивым женщинам, иногда прямо на виду у их ревнивых спутников. Иногда я был грубоват и заносчив, но одновременно я смотрелся колоритно, на мой взгляд. Я был парнем, от которого вы не знали, чего ожидать, и который постоянно выкидывал фокусы, зачастую возмутительные, но беззлобные и безобидные, чтобы было не так скучно. Драматурги склонны к тому, чтобы проигрывать в жизни сценки из своих фантазий или вставлять в беседы наиболее эффектные фразы, не думая о том, как их слова воспримут слушатели. Мне пересказывали отдельные истории о «том самом Оливере Стоуне», зачастую имевшие невероятные развязки. Но в них была и доля правды. Гор Видал как-то повернулся ко мне во время ужина и в своей бесподобной безжалостно элитарной манере колко заметил: «Да что с тобой такое, Стоун? Неужто опять металлическая пластина в голове?» Так он намекнул на предполагаемые последствия моих ранений во Вьетнаме. Только Гор умел быть таким едким и прямолинейным, но одновременно убедительным. Это была его сильная сторона: он ставил под сомнение все, включая действия нашего правительства.

Все это теперь вертелось вокруг меня в параноидальном грозовом облаке, сквозь которое пробивались громоподобные слова: «Перебор!» Я был виноват. Я был один, без друзей, в изгнании. Мой агент вел себя со мной холодно и бездушно. В моем воображении снег и деревья обступали меня со всех сторон где-то в придуманной мною России. Мне не с кем было поговорить по душам. В чреве моей жены так и не было ребенка. Проходил месяц за месяцем без результата. Каждая менструация Элизабет воспринималась как похоронный звон. Дорогостоящее лечение не помогало ни ей, ни мне. Неясность того, чья репродуктивная система ответственна за наше положение, лишь усиливала депрессию. Мир медицины выглядел очередной игрой в угадайку. Но мы продолжали любить друг друга и обходились без взаимных обвинений. Наше чувство вины было обоюдным, но не высказанным. «Сияние» Кубрика (1980 г.) с его главным героем, сумасшедшим писателем, поразительно напоминало нашу жизнь в то время.

По иронии судьбы единственный человек, который проявил интерес к написанию мною сценария, был печально известный «плохиш», продюсер Дональд Симпсон, голливудский генератор идей, выпустивший «Танец-вспышку» и работавший над «Полицейским из Беверли-Хиллз». Симпсона знали за его жадность до кокса, громкие идеи и манеры мачо. Он увидел во мне, с учетом моего вьетнамского опыта, родственную душу. Тогда он был охвачен идеей превращения в сценарий журнальной статьи о пилотах ВМС США, проходящих обучение близ Сан-Диего. Этот сюжет после многочисленных переработок превратится в «Лучшего стрелка». Симпсон предложил хорошие деньги, и мой агент намекал мне, чтобы я серьезно отнесся к этому проекту. Для меня проблема заключалась в его содержании. Зная Симпсона и его инстинкты, я чувствовал, что это будет грандиозный коммерческий фильм о крутых летчиках-истребителях. Молодой Том Круз отлично подходил на роль одного из них. Но после «Рожденного четвертого июля» у меня были большие сомнения по поводу воспевания военных подвигов. Я отказался от проекта. Симпсону и его партнеру Джерри Брукхаймеру он сулил огромные доходы и для них не имело значения, что фильм «Лучший стрелок», снятый на основе серии дорогостоящих сценариев Тони Скоттом, обрекал этих мускулистых пилотов, рвущихся в бой, на новую войну с русскими — фактически на Третью мировую войну, которая обещала положить конец нашей цивилизации, где Дона уже ждали бы не блокбастеры, деньги, секс и кокаин, а только малоприятная ядерная зима.

Интересная мысль: изменился ли хоть как-то характер американского «героя-бойскаута» в реалиях нашего 2020 года? «Это всего лишь кино, ведь так?» Когда я пишу эти строки, снимают «Лучшего стрелка 2». Я четко осознаю, как ослепляет успех. Патриотизм хорошо продается. Поражения, такие как, например, во Вьетнаме, — нет. Конечно же, «Лучший стрелок» стал самым кассовым фильмом 1986 года ($177 млн только в США). К сожалению, обрюзгший к 1996 году Дон Симпсон преждевременно скончается от сердечной недостаточности в возрасте 52 лет. Поговаривали, что он умер, сидя прямо на унитазе в одной из ванных своего особняка в полном одиночестве и читая вышедшую в 1995-м мою биографию, написанную Джеймсом Риорданом. Надеюсь, что в тот момент он по крайней мере получал удовольствие. Глядя ему в глаза, в которых танцевало бешеное пламя жизни, я всегда ощущал родственную душу.

Одним ясным холодным зимним днем я купил приготовленного барашка и, столь причудливым способом отдавая дань уважения Одиссею и другим персонажам древнегреческих мифов, разложил куски туши на своей лужайке, дополнив их огнем, благовониями и молитвами, в качестве жертвоприношения богам (не знаю уж, чем я их обидел), чтобы снять с себя проклятие, возможно, наложенное на меня за какое-то прегрешение. Я просил снисхождения, особенно у богини мудрости Афины Паллады. Это была странноватая отшельническая церемония, за которой наблюдали лишь мои две изголодавшиеся собаки. Я тщательно взвешивал каждое слово моего обращения к небесам, и мое сердце искренне просило освободить меня как писателя, драматурга, да кого угодно от этой причиняемой самому себе боли. Я позволил собакам сожрать подношение после окончания ритуала. Ведь и древним грекам нужно же было куда-то девать превосходное мясо быков и баранов, принесенных в жертву на погребальном костре Гомера?

Возможно, Афина Паллада прислушалась ко мне.

Вскоре после этого, как гром среди ясного неба, раздался звонок от Майкла Чимино с просьбой навестить его в Манхэттене. Мы с ним уже были шапочно знакомы. При встрече он выразил свой огромный энтузиазм по поводу положенного на полку «Взвода», который, как заявил он с полной уверенностью, только мне будет под силу снять. Я уже многократно проходил этот путь и усомнился в подобной перспективе, однако он настаивал: «Тема Вьетнама снова возвращается». Стэнли Кубрик как раз готовился к съемкам фильма, навеянного Вьетнамом, по мотивам романа «Старики»[99] Густава Хэсфорда, которая выйдет на экраны в 1987-м под названием «Цельнометаллическая оболочка». Слова Майкла звучали для меня как глас вопиющего в пустыне: слабый, но вселяющий надежду. У Майкла была договоренность с тем же Дино Де Лаурентисом, который укокошил «Конана». Майкл тем не менее подчеркнул, что именно он тут главный, а не тот прохвост, которого я видел в Дино, и что он лично будет продюсировать мой фильм. Даже после эпического провала «Врат рая» Чимино с бюджетом в $44 млн вместо заявленных $12 млн, который во многом негативно отразился на взаимоотношениях киностудий и таких независимых режиссеров 1970-х, как Уильям Фридкин, Фрэнсис Форд Коппола, Питер Богданович, Мартин Скорсезе и Дэвид Линч, Дино хотел, чтобы именно Майкл снял для него адаптацию книги «Год дракона» бывшего репортера The New York Times Роберта Дейли. Дино видел здесь перспективу для еще одного хита про нью-йоркских копов наподобие «Французского связного» или его собственного «Серпико», спродюсированного совместно с Брегманом. На этот раз компанию копам составили бы гангстеры из Чайнатауна и героин.

Майкл попросил меня стать его соавтором по сценарию. Ему понравилось «Лицо со шрамом», и он хотел привнести развязный настрой городских улиц в свой детально проработанный сюжет о триадах из Гонконга, которые потихоньку сколачивают себе состояние на торговле опиумом и героином. Книга Дейли была построена вокруг фигуры вымышленного детектива, который многие годы безуспешно пытается поймать китайского бандита. Сама идея мне нравилась. Да и желание такого человека, как Чимино, работать со мной льстило моему самолюбию.

Дино, как и всегда, умел очаровывать, чтобы получить то, что ему было нужно. Он пригласил Марту, свою будущую супругу, Майкла и его партнера-продюсера Джоан Карелли, меня с Элизабет, Фрэнка Ябланса, главу MGM в то время, и его подругу, писательницу Трейси Хотчнер, на празднество по случаю окончания года, которое устраивал на юге Франции. Он привез нас в свое любимое казино, где выиграл $50 тысяч в рулетку после первого же выпавшего номера и проиграл их сразу же при следующем броске шарика. Дино был заядлым азартным игроком. Со своим сильным гортанным акцентом он заявил мне: «Оливер, Warner Brothers убили в прокате твой последний фильм [„Руку“]. Я знаю, что ты можешь быть кинорежиссером. Но тебе нужен продюсер. Очень важно, чтобы на этот раз ты добился успеха». Он звучал очень убедительно. При этом, перечитав «Взвод», он предупредил меня, что нужно «вырезать все непристойные словечки. Я не хочу еще одно „Лицо со шрамом“». Его предложение заключалось в следующем: за сценарий «Года дракона» мне заплатят сумму, равную половине гонорара за «Лицо со шрамом»; Дино же совместно с Майклом спродюсирует «Взвод» со мной в качестве режиссера, без звездных актеров и с бюджетом не более $7 млн. Мы отметили заключение сделки в Le Pirate, известном французском ресторане на холмах на курорте Рокебрюн-Кап-Мартен, неподалеку от границы с Италией. Здесь мы, следуя примеру грека Зорбы из одноименного фильма, разбили три сотни тарелок и две сотни рюмок и поели чечевицы за счастье в новом году. Мы танцевали на столах, ходили «паровозиком», швырялись во все стороны бутылками и тарелками, мечами открывали полуторалитровые бутылки шампанского и, будто сумасшедшие дети, бегали по пляжу под полуночным фейерверком. 1984-й обещал быть отличным годом, вопреки пророчеству Джорджа Оруэлла. Я наконец-то смогу снять фильм, который мне хочется. Что могло быть хуже, чем 1983-й с его накалом страстей вокруг «Лица со шрамом» и «Неповиновения»? Я так ждал этот год! Битые тарелки сгрудились по углам, рядом с опустошенными бутылками из-под шампанского. Я осознавал: слишком все хорошо, чтобы быть правдой. Но очень уж хотелось верить в это, да и выбора у меня особо не было.

Мне предстояло работать над «Годом дракона». Майкл, уже имея в своем портфолио «Охотника на оленей», вцепился в тему Вьетнама и, идя вразрез с книгой Роберта Дейли, хотел сделать нашего героя-детектива ветераном войны во Вьетнаме. Предположительно, я мог помочь ему с предысторией персонажа. Чимино хотел создать что-то между «Грязным Гарри» и «Французским связным», рассказать историю своего рода линчевателя, который, как и Тони Монтана, нарушая все возможные правила, огнем и мечом наводит порядок в Чайнатауне. После долгих обсуждений и совместной работы над сценарием в его огромном продакшн-офисе на Юнион-сквер я приступил к самостоятельной проработке сюжетной схемы, уединяясь либо в своей квартире в Верхнем Манхэттене, либо в Сагапонаке. Майкл по природе был склонен к одержимости и гордился своим почти монашеским образом жизни, что отличало его от нашего героя-детектива, названного мною Стэнли Уайт в честь колоритного следователя польско-американского происхождения из отдела убийств, с которым я сдружился в Лос-Анджелесе. Майкл увлекся настоящим Стэнли — бывшим морпехом, ветераном Вьетнама, который, как и многие копы Лос-Анджелеса, был порой совершеннейшим брехуном, но в целом отличным парнем. Он работал под прикрытием, внедряясь в банды наркоторговцев. При этом прекрасно понимал, почему такие люди «по ту сторону баррикад», как я, употребляли дурь и, в общем-то, не доверяли полицейским, особенно из подразделений по борьбе с наркотиками. Нам доставляло удовольствие спорить по поводу наших взглядов на мир.

Майкл же демонстрировал такое сверхусердие, что становилось уже не смешно. Мне казалось, что он изрядно перебарщивал. Он мог позвонить нашему молодому китайскому продакшн-координатору Алексу Хэ в 3 часа ночи и сказать: «Встречаемся в таком-то месте на Статен-Айленде в 5 утра. Я хочу увидеть восход солнца», «Подготовь мне полное описание локации вот по этому, график вот по тому и еще подборку костюмов вот для этого» или что-то еще, что приходило ему в голову. Было много безумных запросов на получение информации, которую он в итоге вообще не использовал, но которую ему было совершенно необходимо знать. Ему требовалось подкрепить свою уверенность в том, что даже после «Врат рая» он все еще может командовать армиями людей, работавших на него. При росте 160 см или около того он силился казаться выше, для чего, похоже, не снимая, носил черные сапоги со стельками — просто карикатура на Наполеона!

И все же он был нашим руководителем и, по всей видимости, хозяином своей судьбы. Он смог бы, если мне все-таки довелось бы снимать «Взвод», послужить тем противовесом, в котором я нуждался для обуздания менталитета Дино. Я усердно работал, чтобы предоставить Майклу именно то, что он хотел. Как и многие сценаристы, работающие под руководством требовательного режиссера, я убеждал себя, что он прав. При содействии Алекса мы провели встречи со всеми криминальными авторитетами Чайнатауна, которые шли на разговор с нами. Китайцы были неизменно вежливы, но не позволили себе даже намека на признание в каких-либо преступлениях или даже неподобающем поведении. Здесь возникла еще одна проблема, которой не было при работе над «Лицом со шрамом»: полиция Майами и Форт-Лодердейла всегда охотно рассказывала о своих противниках. В данном случае ни полиция Нью-Йорка, ни прокуратура, ни Управление по борьбе с наркотиками, ни ФБР не знали ничего. Это было поразительно и досадно.

Надеясь хоть что-то разузнать, мы посетили несколько официальных и смертельно скучных банкетов по три часа каждый в пятиэтажных тунах — домах собраний различных ассоциаций Чайнатауна. На них представители общественных организаций обменивались бесконечными тостами. Я значительно прибавил в весе благодаря сытной китайской еде, но так и не узнал ничего полезного от этих лукавых боссов. Даже печально известные уличные группировки, которые брали на себя всевозможную мелкую грязную работу, избегали встречи с нами. Производства, использующие рабский труд, наемные рабочие, официанты — ничего. Мы даже съездили на знаменитых ночных автобусах в Атлантик-Сити, чтобы пообщаться с китайцами после работы. В местных казино они проматывали свои заработки и возвращались буквально с восходом солнца, чтобы к обеду приступить к обслуживанию посетителей их заведений. Было невероятно грустно видеть, как тяжело выживать в США очередному китайскому работнику без связей.

Но Майкл, настоящая собака-ищейка, предпринимал всё новые заходы, но со всё убывающей отдачей. При этом для него не существовало такой вещи, как мелкие детали. Он гордился своей привычкой почти постоянно бодрствовать, отсыпаясь, как кошка, лишь урывками. Правда, я не чувствовал необходимости пытаться (и не пытался) за ним угнаться. Тем не менее все члены нашей постоянно разрастающейся команды должны были быть доступны в режиме 24/7. Майкл занимался строительством огромной копии улицы нью-йоркского Чайнатауна, воспроизведенной в мельчайших деталях на новехонькой киностудии Дино в Уилмингтоне, штат Делавэр, построенной на средства налогоплательщиков. Затраты были запредельные, но Майкл все требовал «больше» и «лучше». Такой он был человек. Впрочем, не было сомнений, что скупой Дино урежет его расходы. Майкл мог запросить 1500 актеров массовки, когда умелый режиссер мог бы обойтись и 800 людьми. Временами он бесил команду своим высокомерием или, точнее, отсутствием такта. Эти черты, в принципе, были присущи многим режиссерам того времени. Майклу, например, так понравилась сцена с расстреливаемыми зеркалами в «Лице со шрамом» Де Пальмы, что он построил собственный ночной клуб для съемок «Года дракона» и побил в нем еще больше зеркал. Он потратил огромные средства на то, чтобы снять встречу наркобаронов на настоящем плоскогорье в Таиланде, и репетировал часами, как правильно курить из опиумной трубки. Многим вещам Де Пальма, следуя примеру Хичкока, не уделял внимания, если они не выступали орудием злого умысла. Майкл же демонстрировал прямолинейный подход режиссера-документалиста, стремящегося добиться реализма. Но обходилось это недешево.

В конечном счете нам все же удалось получить некоторое представление об образе жизни китайских заправил. Эдди Чэнь, когда-то служивший сержантом в полиции Гонконга — исходной точки поставок наркотиков — и отлично соответствующий профилю крупного импортера героина, был владельцем одного из крупнейших банков Чайнатауна. Он пригласил нас в свой роскошный офис. В то время новым символом престижа было нанимать в качестве охраны здоровенных черных, бритых налысо телохранителей с наплечными кобурами. Думается мне, это делалось под влиянием фильмов blaxploitation 1970-х годов[100]. В любом случае Эдди на улице неизменно сопровождали два охранника, один — в шести метрах перед ним, второй позади. Сам Эдди носил при себе пистолет в скрытой на щиколотке кобуре, что как-то не вязалось с образом успешного банкира с Манхэттена. При всем при этом он был исключительно любезен и знал, казалось, хотя бы одного человека в каждом магазине, ресторане и кинотеатре, мимо которых мы проходили. В свою очередь, все, казалось, знали «Эдди». В Чайнатауне все кому-то что-то были должны.

Мы больше всего узнали от одного кроткого парня по имени Герберт Лю, «диссидента» из Форт-Ли, Нью-Джерси. У него произошла размолвка с братками, его все достало, поэтому он готов был поделиться с нами отдельными моментами, которые подтвердили наши подозрения. Никаких реальных полицейских облав тогда не совершалось. Задерживали только периодически обозленных молодых головорезов, которые убивали людей тут и там. Больших денег они не получали, но опасность представляли. Все делалось втихую, как и в большей части Чайнатауна. Когда я спросил Герберта (фонетически или как-либо иначе имя не имело никакого отношения к Китаю), как он выбрал такое режущее ухо истинно британское имя (ох уж все эти Клайвы и Теренсы), он пожал плечами и ответил со своим сильнейшим китайским акцентом: «ис телефоный книга». Это рассмешило меня, поскольку я понял, чтó в первую очередь делают многие китайцы с труднопроизносимыми именами по прибытии в США. Они мгновенно усваивали законы улицы, подозревая, что ни в Новом, ни в Старом Свете правда не будет на их стороне.

Этот момент был ключом к кульминации фильма. В книге американский детектив получает шанс прижать к стенке своего китайского противника, обнаружив, что тот все еще женат на своей первой жене-китаянке, оставшейся в Гонконге, как это часто происходит у китайских семейных пар. Не особо парясь по поводу западных обычаев и законов, китаец находит себе еще одну китайскую жену уже на Западе. Для них это абсолютно нормально. Так сохраняешь и деньги, и, что более важно, «лицо» — социальный статус первой жены, из уважения к ней. Я полагал, что после всех бесчинств и игры в «кошки-мышки» развязка книги представляла собой блестящее решение конфликта. Наш детектив (Микки Рурк) в конечном счете ловит Джоyи Тая (Джон Лоун) на двоеженстве! В конце концов, Капоне же посадили не за убийства, а за уклонение от уплаты налогов. Майклу понравился такой вариант, в отличие от Дино.

«Что такое? Двоеженство? Это нехорошо! Американские зрители будут вне себя!»

Несмотря на свою видимую свирепость, Дино был настоящим итальянским католиком и формально оставался верен своим брачным обетам. Смысл его комментария заключался в том, что зрители пришли посмотреть на ожесточенное противостояние двух мужчин в финале, а темы секса и брака могут свести это удовольствие на «нет». Я вернулся к письменному столу вместе с Майклом, и мы вписали зубодробительную перестрелку ближе к концу фильма.

Что я могу, в сущности, сказать о «Драконе»? Я пытался, но делал проект через силу. Персонаж Стэнли Уайта позволяет себе напыщенные и довольно расистские тирады об азиатах, пусть и сдобренные положительной оценкой вклада китайцев в историю США в XIX веке. Эти фразы не звучали в устах Микки Рурка так, как они могли бы сработать у Аль Пачино. Почему? Потому что, на мой взгляд, Майкл как режиссер демонстрировал ту же любовь к крайностям, как и Де Пальма, но в нашем случае реплики вышли узколобыми и оскорбительными. Здесь не хватало столь нужной иронии. Была ли проблема в сценарии? Да, но лишь отчасти.

Снова, как уже было с Аланом Паркером, после того как мой сценарий удовлетворил Майкла, меня не пригласили в «круг приближенных». Чимино, вне всяких сомнений, был таким же помешанным на контроле диктатором, как и Брегман. При этом его требования добиться относительной аутентичности любой ценой, которыми он закидывал меня в любое время суток, было в конечном счете лишь скольжением по поверхности без погружения в какие-либо глубины. Ему следовало бы обеспечить присутствие сценариста во время читки сценария вместе с актерами. Там бы мы смогли разобраться с материалом в обычном порядке: прочитать текст, прочувствовать его, отрепетировать и при необходимости изменить. Такая система дает результаты. На мой взгляд, поразительная неосмотрительность — выделять огромные средства на продакшн фильма без хотя бы минимума репетиций и доработок. Я уверен, что я смог бы улучшить сценарий, если бы мне дали возможность побыть на площадке, услышать интонации актеров и пообщаться с актерским составом. Но Майкл не допускал этого. Впрочем, как и Микки Рурк, который в отличие от Аля вообще не признавал во мне участника проекта. Микки служил лишь одному божеству или, точнее, лидеру культа — Майклу. Я не думаю, что лицезрел когда-либо большую преданность, чем в отношениях между Микки и Майклом. К тому же мелочный Дино не согласился бы на выплату мне суточных за мою работу на площадке. Наконец, и я сам после утомительного опыта работы над «Лицом со шрамом» не особо напрашивался на лишнюю неоплачиваемую работу. Впрочем, даже если бы я и стал это делать, то сомневаюсь, что Майкл пошел бы мне навстречу. В конечном счете сценарий писал и он. Майкл посоветовал мне: «Вернись к „Взводу“, готовь его».

Я так и сделал. Наш линейный продюсер Алекс Хэ, которого я повысил с должности продакшн-координатора, к тому моменту уже был уволен Майклом, поскольку бюджет «Дракона» превысил планку в $20 млн — суммы, которая в то время вызывала тревогу. Дино предложил Алексу вместо этого поработать со мной и попросил внести коррективы во «Взвод». Я внес некоторые изменения, но отверг большую часть банальных идей Дино. Мы наняли кастинг-директора. Я отправился вместе с Алексом на Филиппины — моя первая поездка в Азию с 1968 года. Это было как возвращение на малую родину. Ласковый ветерок и зеленоватая морская вода вызывали ностальгические воспоминания. Моряк, солдат, учитель, путешественник — я здесь нашел себе новое пристанище, когда моя первая семья развалилась. И хотя я ни на что не претендовал, я чувствовал себя желанным гостем. Люди улыбались с искренней теплотой. В жизни присутствовала радость, которую можно было ощущать здесь и сейчас, не нужно было откладывать ее на потом. Я окунулся в тропические леса близ Манилы вместе с небольшой филиппинской командой под руководством местного продюсера Лопе «Джуна» Джубана. Мы понимали, что с нашим бюджетом у нас получится партизанская версия «Апокалипсиса сегодня», про проблемные съемки которого на Филиппинах было хорошо известно, в частности — фильм пытались снимать во время сезона тайфунов. И все же сами джунгли были настоящие. Я себе мог представить, как прорубаю тропы в самой глубине лесов и веду своих актеров вниз вдоль рек и вверх к долинам. Я влюбился в пейзаж и людей.

Мое настроение сильно улучшилось после возвращения в Нью-Йорк, где я провел кастинг и отобрал, пока без заключения договоров, около двадцати молодых парней. Спокойный интроверт Эмилио Эстевес, старший сын Мартина Шина, был моим первым выбором на главную роль. Наш офис посещали такие молодые актеры, как Брюс Уиллис, Уиллем Дефо, Вуди Харрельсон и Джон Туртурро. На редких встречах с Дино мы обсуждали сценарий и денежные вопросы, но его мысли витали где-то в другом месте (в основном на «Драконе»). Вел он себя довольно грубо.

В ожидании запуска «Взвода» я, руководствуясь усвоенным еще в Нью-Йоркском университете чувством независимости (никто не придет тебе на помощь, действуй самостоятельно), вложил собственные деньги и приобрел права на экранизацию книги «Восемь миллионов способов умереть» Лоренса Блока. Это была история о частном детективе Мэтте Скаддере, бывшем алкоголике, человеке, прекрасно осведомленном о темных уголках жизни в Нью-Йорке. Я почувствовал облегчение, когда начинал писать. Вместе с инсайдерами я навестил набирающие обороты наркобанды в Нижнем Ист-Сайде. Весь Бруклин кишел наркопритонами. Город был охвачен невиданной лихорадкой, которую я постарался отразить в сценарии и персонажах. Сценарий начинался закадровым монологом Скаддера, которого не было в книге:

Нью-Йорк летом походит на любой другой тропический порт — Сайгон, Рангун, Гонконг. Город изнемогает от жары и пребывает вечно в движении. Иногда мне кажется, что вдоль улиц должны расти пальмы, которые бы идеально гармонировали с толпами шлюх и дельцов. Бывают ночи, когда в городе возникает настоящая африканская атмосфера: аборигены Угладу в своих шортиках и маечках выстраиваются в ряды, выставляя свою плоть на продажу.

Продолжая серию моих важных жизненных решений, я решил расстаться, наконец-то, с Джеффом Бергом из ICM. Наши якобы выстроенные на доверии отношения были сплошной ложью. Без доверия ничто не может долго длиться. Я не встретился с Джеффом лично, но предпочел отправить ему длинное письмо, столь же безличное, как и наше сотрудничество. Он позвонил мне дважды на следующий день. Я ему не перезвонил. В разговоре не было нужды. Это был прохладный союз, который завершался холодным расставанием. Как и в политике, всем рулит корыстный интерес. Через несколько дней Джефф ответил мне немногословной запиской и напомнил об условиях нашего договора, действующих еще в течение года, по которым он должен был получать 10 % от моих гонораров. Ну и ладно.

Я подписал краткосрочный договор с моим третьим агентом из менее крупной компании. Это был доброжелательный человек, но контакт между нами так и не установился, и я его покинул через несколько месяцев, чтобы вернуться в берговское ICM (в любом случае я выплачивал им комиссию), но в этот раз выбрал себе более молодого и чуткого агента. Снова не сложилось. Я окончательно запутался.

Тем временем мой отец все так же каждое утро приходил в свой офис в Среднем Манхэттене. Клиентов у него оставалось все меньше. Он продолжал каждый день демонстративно курить и пить скотч, но теперь стал чаще обращаться к врачам из-за проблем с сердцем и за различными медицинскими процедурами. Не могло быть сомнений: он начал разваливаться. Вопрос только в том, как долго это будет продолжаться. Мама, которая, как и прежде, проводила полгода в Париже, поселилась в гостевой спальне квартиры моего отца, чтобы помогать ему в эти сложные месяцы. С собой она привнесла французскую веселость, а заодно множество друзей и гостей. Ее жизнь снова переплелась с его жизнью, как в 1950-х. В каком-то смысле это было возрождение их отношений. Было очевидно, что она все еще питала к нему любовь, несмотря на все то горе, которое он принес ей. Папа, со своей стороны, получал больше удовольствия от ее присутствия, хотя он и срывался на нее периодически, когда она вторгалась в его личное пространство. Мама даже поговаривала, что, может быть, они снова поженятся после всех этих лет, хотя бы для того, чтобы сохранить за собой его огромную квартиру с террасой, выходящей на Третью авеню, и фиксированной арендной платой. Мне казалось, что их сближение — правильный путь для нашей расколовшейся семьи. Мы условно были «вместе» с 1945 по 1984 год — тридцать девять лет.

1984-й представлялся именно тем самым особым годом, о котором я молился. Благодаря нашему новому жизнерадостному доктору, настрой которого был решающим обстоятельством, заставившим и Элизабет, и меня поверить, что все наконец-то получится. В апреле — о чудо! — мне позвонила ликующая Элизабет. Она забеременела. Это был великий момент, лучше новости нельзя было представить! Для меня он стал более ощутимой перспективой, чем «Взвод». Шли месяцы, и было очень интересно наблюдать, как растет ее живот. Мы не хотели знать пол ребенка, радуясь предстоящему сюрпризу. Когда я увидел сонограмму маленького головастика длиной чуть больше сантиметра и с пульсом 200 ударов в минуту, я ощутил себя на седьмом небе от счастья. Между тем Элизабет оставалась хрупкой во время беременности, и мы делали все возможное, чтобы исключить выкидыш. Получая уколы преднизона, способствующие сохранению беременности, Элизабет все больше превращалась в женщину-маму, непохожую на ту девушку-сорванца, которая сопровождала меня во всех моих путешествиях. Папа очень хотел увидеть малыша (не важно, будет это девочка или мальчик), и он обещал мне, что обязательно дождется рождения ребенка.

И вот именно тогда, когда жизнь стала налаживаться, — Элизабет беременна, «Взвод» стартует, «Восемь миллионов способов умереть» превращаются в сценарий еще одного фильма, мои родители практически воссоединились — все пошло наперекосяк.

Дино, по словам его компаньона Фреда Сайдуотера, столкнулся с бóльшим сопротивлением по «Взводу», чем он мог предположить. Я сначала и поверить не мог. У Дино имелась прекрасная «лазейка» в MGM, которая должна была заниматься дистрибуцией «Дракона». Он попросил нас урезать бюджет «Взвода». Для нас это было болезненно, но мы с Алексом согласились. Прошел месяц, и он снова потребовал сократить расходы. Да, что-то точно пошло не так. Мы снова отправились на Филиппины, чтобы оптимизировать наши планы, но каждый день я был как на иголках, когда Алекс посреди ночи отвечал на нервные звонки Сайдуотера из Нью-Йорка. Суть происходящего заключалась в том, что Дино предлагал полностью финансировать фильм самостоятельно (первоначальный бюджет в $7 млн был урезан до $4,5 млн и продолжал сокращаться), но только при условии, что MGM согласится выделить как минимум $3 млн на производство копий фильма и рекламу. К тому времени была выработана формула по выходу на растущий рынок видео, который предполагал минимальную гарантированную рекламу, чтобы исключить риск потери вложений. Эта формула в конечном счете потеряла смысл, как часто бывает, когда все больше людей начинают злоупотреблять чем-то. В любом случае ответ был «нет». Дино как человек, который никогда не сдается без битвы, насколько мне известно, еще немного снизил свои запросы, но ответ был все тот же: «нет». Я никогда не слышал слово «нет» так часто, как в те годы. Ненавижу это слово и по сей день.

«Друг» (эвфемизм для обозначения представителей киноиндустрии) Дино — Фрэнк Ябланс, человек, который, по общему мнению, руководил MGM и с которым мы разделили тот сумасшедший предновогодний ужин с битьем тарелок, намекал на проблему с политической составляющей, не называя вещи своими именами. Александр Хейг, занимавший пост госсекретаря при Рейгане, и уроженец Германии Генри Киссинджер, политический двойник Никсона в вопросах Вьетнама, оба состояли в совете директоров MGM и не хотели, чтобы их киностудия снимала такой фильм, как «Взвод». «Да это же ахинея!» — протестовал я. Я сомневаюсь, что они что-либо обсуждали на самом деле. Как часто бывает, самопровозглашенный поборник идеи — в данном случае Ябланс — просто завалил проект, чтобы его, не дай бог, не подвергли более пристальному контролю. Я полагаю, что такие люди, как он, не хотят даже думать о перспективе быть вызванными на ковер советом директоров. Они уверены, что заведомо знают окончательный ответ, и не считают целесообразным растрачивать свой политический капитал. Но когда такое бывало, чтобы мы обращались за одобрением к совету директоров по фильму, ограниченный бюджет которого ставил под удар лишь одного Дино? На моей памяти — никогда. Я был возмущен! Что еще я мог сделать? Урезать бюджет настолько, чтобы снимать все в Центральном парке?

Должен признать, и Дино был поражен. Он неожиданно осознал, что со «Взводом» оказался втянут в щекотливое политическое дело. Он не знал, что делать, поскольку никогда прежде не бывал в такой ситуации. Дино и без того уже рискнул, профинансировав откровенно эротический «Синий бархат» Дэвида Линча с бюджетом в $6 млн. На рынке было множество возможностей для заработка на продаже видео, что позволяло заизолировать «Синий бархат» в его отдельной нише и получить согласие MGM на дистрибуцию. А мой фильм? Нет. Он не имел значения. Ничто не имело значения. Все закончилось. Со «Взводом» происходило то же самое, что уже было с «Рожденным четвертого июля» и с первоначальным запуском «Взвода». Для реалистичных фильмов о Вьетнаме не было никаких перспектив, несмотря на то, что такие далекие от действительности картины, как «Рэмбо: Первая кровь» (1982 г.) и «Рэмбо: Первая кровь 2» (1985 г.) с пересказом Сильвестром Сталлоне истории вьетнамской войны, имели большой успех, как и «Без вести пропавшие» (1984 г.) со спасающим наших военнопленных Чаком Норрисом. США, возглавляемые президентом Рейганом с 1981 года, переживали новый виток гонки вооружений. Помимо возобновления холодной войны против СССР как «империи зла», Рейган заявил о войне во Вьетнаме: «Пора признать, что мы делали благородное дело».

Что же касается обещания Чимино лично продюсировать «Взвод», он был полностью поглощен «Драконом». В тот момент, когда я нуждался в нем, он погряз в подготовке к съемкам, скрывшись на киностудии Дино в Уилмингтоне. Вот и верь обещаниям киношников после этого. Мне было больно видеть, и как распадается мой актерский состав, и как наши тщательно разработанные планы съемок на Филиппинах с минимумом затрат пошли псу под хвост. Я уже зарекался после «Рожденного» браться за тему Вьетнама, но поддался чарам Чимино, который побудил меня достать старый сценарий «Взвода».

В конце концов, Чимино был прав по поводу темы Вьетнама, однако я был в ярости, просто вне себя. Я понимал, что Дино на самом деле пытался снять фильм. Здесь мне его не в чем было винить. Однако прошел месяц, еще один, другой, и я начал понимать, что на самом деле у меня есть другая огромная проблема: мой сценарий «Взвода» теперь принадлежал Дино. Когда я попросил его компанию вернуть обратно мои права, оказалось, что все не так просто. Юристы, конечно же, говорили: «Это же бизнес. Дино потратил деньги…» и тому подобное. Пускай Дино умел околдовывать, в конечном счете, он был также и самым обычным итальянским бандитом. «Держись за то, что получил. Никогда ничего не возвращай». Закон джунглей киноиндустрии.

Будто бы этого оскорбления было недостаточно, Дино еще придерживал последнюю выплату за написание «Дракона», гонорар за который и без того урезали вдвое. Несмотря на мои ограниченные финансы, мне пришлось пойти в атаку на Дино Де Лаурентиса, для которого судебный иск имел не больше значения, чем штраф за парковку в неположенном месте (напрашивается сравнение с Дональдом Трампом). Я не мог прибегнуть к услугам моего адвоката Томаса Поллока, который был также и юристом Дино. И разумеется, Дино был гораздо более крупным клиентом, чем я. Поэтому я отправился в юридическую фирму «Гринберг, Глускер», где работал Берт Филдс, считавшийся одним из лучших адвокатов в сфере киноиндустрии. Филдс отдал меня на попечение рослого красавчика с подобающим профессиональному стрелку с Дикого Запада именем Боб Маршалл. Он выглядел как человек, который на законных основаниях может надавать по яйцам; надеюсь, что это будут яйца Дино. Однако, как и в большинстве судебных дел, вся эта неприятная ситуация затянулась.

Мой папа же умирал. Он лежал в больнице с дыхательной трубкой в носу, утыканный, как игольница, капельницами, с катетером между ног. Было шоком видеть в таком состоянии этого когда-то красивого импозантного мужчину, который возвращался домой каждый день в 17:30. Его встречала у двери наша большая черная пуделиха Дженни, виляющая хвостом. Она предусмотрительно забирала у него из рук вечернюю газету, которая исчезала в ее пасти. Папу подключили к аппарату гемодиализа. Его почки отказывались работать. Он уже прекратил бороться, на лице его застыла маска скорби. Хотя чувство юмора он все же не утратил, выдавив из себя: «Боже мой, сынок, неужели тебе кажется, что это весело? Подожди, скоро сам все это ощутишь, когда окажешься здесь». Он потерял в весе: с 80 до 56 кг; просто кожа да кости, мышц совсем не осталось. Это был человек, которого я когда-то называл «папа» и который казался таким сильным. Сущий кошмар, как будто я видел самого себя в будущем.

Медсестры сняли с него дыхательную трубку, и мы смогли поговорить. Он был под дурманом лекарств, но старался говорить связно и вроде даже был рад видеть меня. Ну, или… Вот в том-то и проблема. На самом деле я не знал, был он рад моему присутствию или нет, ведь мне никогда не удавалось соответствовать его ожиданиям. Впрочем, во мне говорила и моя паранойя. Может быть, я наконец оправдал его надежды? Но даже после «Оскара» я не чувствовал себя успешным человеком. Меня затянуло в юридическую трясину, а моим противником был сам Дино Де Лаурентис. Я снова стал жертвой обстоятельств, был бессилен и так же несчастен, как отец, который, в отличие от меня, умирал.

Мне пришлось прервать нашу встречу, чтобы сделать «важный звонок» в назначенное время Бобу Маршаллу в Лос-Анджелес из телефонной будки посреди больничного коридора. Дино имел дурную привычку максимально затягивать с оплатой счетов, с запозданием на месяцы. Это была распространенная практика в киноиндустрии. Так можно было немного заработать, прокручивая деньги в банке. Но тут вышла осечка. Ошибка Дино заключалась в том, что он не заплатил мне полностью за работу над «Драконом». В результате мой адвокат, будто шериф с пограничной заставы, заявил мне, что мы получим судебный приказ о запрете «Дракона». Мой договор с Дино по «Дракону» был юридически связан со «Взводом». Если нам удастся напугать Дино, поставив под удар «Дракона», то мы, возможно, сможем вынудить его вернуть мне сценарий к «Взводу». Сильный шаг, который бы привлек внимание не только Дино, но, что более важно, и дистрибьютора, MGM. Терять было нечего (заставить Дино снять «Взвод» я никак не мог), поэтому я дал свое согласие. Дерьмо попало в вентилятор.

Я вернулся к папе. Боже мой, как же скверно обстояли мои дела. Все это отразилось на моем лице. У меня было все в 33 года — слава, будущее, деньги. И сейчас, в 38 лет, я практически лишился всего этого. Я взглянул на отца. Он был так беспомощен. Это означало конец, конец всему. Разве мои проблемы можно было сравнить с его ситуацией? Но, по крайней мере, он прожил свою жизнь и, насколько это возможно, приготовился к смерти. Мне было жалко его. Больше всего ему хотелось убраться отсюда и вернуться домой, чтобы выпить скотч, выкурить сигарету и пообщаться с другом, предпочтительно на шпильках и в нейлоновых чулках. Я продолжал убеждать его, что стоит довериться доктору и позаботиться о себе, чтобы увидеть ребенка через несколько месяцев. А может быть, ему было наплевать на это? Жить ему не хотелось. Он шел навстречу смерти. Может быть, придет день, и я его пойму. «Но ты не понимаешь, сынок, — мог бы сказать он. — Ты не понимаешь меня, потому что не прожил мою жизнь». Несмотря на тяжелую болезнь, старый бунтарский дух дал о себе знать, вдохнув в него оставшиеся силы. «У меня была хорошая жизнь, сынок. Я все потратил. Не жди от меня чего-либо… Матери скажи, что у нее есть страховка и все. Она спятила, если думает, что я снова на ней женюсь». Суровая отцовская отповедь. Незабываемо.

Я помню чувство обиды и даже ненависти к отцу, которое захлестнуло меня на выходе из больницы. Почему он все время был таким эгоистом? Мне и так нужно было разбираться с Дино, которого я считал худшим человеком на земле. И вот мой собственный отец борется за деньги, за завещание, за передачу квартиры и так далее с бывшей женой и со мной, со своим сыном, а также с внуком, который скоро должен прийти в этот мир. Впрочем, он же предупреждал меня. Это правда. Он опустошил большую часть семейного трастового фонда, жил на широкую ногу, ни о чем не сожалел и ни в чем себе не отказывал. Как и обещал, он оплатил мое образование. Теперь же я был предоставлен самому себе. К тому же мне было непонятно, на что собирается жить моя мать в ближайшие годы с учетом ограниченных сумм выплат по страховке. Только если снова выйдет замуж. А если нет? Она будет ждать поддержки от меня. Братьев и сестер у меня же не было.

Все планы и надежды, построенные на великолепной новогодней вечеринке Дино на юге Франции, просто развалились. Люди, которые тогда обнимались и обменивались поцелуями, больше не разговаривали друг с другом. Журнал Time со своей обложки провозглашал, что предсказания Оруэлла про 1984 год не сбылись, косвенно обвиняя писателя в лжепророчестве. Я же видел прямо противоположное: СМИ промыли мозги нации, и мы всё больше погружались в ящик, из которого никто не мог выбраться. В какой мир попадет мое дитя? «Взвод» был снят с повестки. Мой отец умирал, так и не увидев моего ребенка. Это был тяжелый и в конечном счете дрянной год.

Снедаемый нетерпением у постели Элизабет в Лос-Анджелесе, куда мы вернулись в преддверии родов, я сходил за пиццей, которую съел прямо в больничной палате. По телевизору показывали плей-офф декабря 1984 года. Играли мои любимые San Francisco 49ers во главе с Джо Монтаной с командой New York Giants со знаменитым лайнбекером Лоренсом Тейлором. От запаха пиццы Элизабет затошнило, и она закричала таким же устрашающим голосом, как у Линды Блэр в «Изгоняющем дьявола»: «Вон! Убирайся отсюда к черту! Сейчас же!» Я не посмел ослушаться.

Игра была упорной, и матч становился все более захватывающим, когда меня позвали обратно в палату. Одна из медсестер говорила спокойно и четко. «Шейка на десять сантиметров. Готовься тужиться, Элизабет. Давай, тужься». Вторая медсестра, добродушная женщина постарше, обратилась ко мне: «За час шейка раскрылась с четырех сантиметров до десяти. Обошлись без переходной фазы». Это прозвучало как нечто важное, будто земля сейчас разверзнется вследствие извержения вулкана. Мы втроем наблюдали за потугами. Элизабет тужилась, сидя на корточках. Она испытывала изнурительную боль и дышала через кислородную маску. Медсестры ласково приговаривали: «Тужься, тужься, Элизабет. Давай, Элизабет». Я был немного в стороне, пытался помогать и обнимал Элизабет изо всех сил. Никакое спортивное событие не может сравниться по ожесточенности с родами, когда женщина силится выдавить из себя «это» и не умереть от боли!

Неожиданно между распухшими половыми губами появилась приплюснутая голова. Человеческого в этом существе было мало — обман зрения. «Вот он! Давай, Элизабет!» — говорила медсестра помладше. Еще одно движение, и c последним усилием малыш с приподнятыми ручками выплыл наружу в огромном потоке крови и плаценты, ошметков и страха под громоподобный рев, напоминающий оползень в горах. Думаю, такие звуки сопровождали рождение Зевса (уверен, это впечатление лишь плод моей фантазии). У нас родился толстенький малыш, похожий на маленького Будду, весом почти 3,2 кг при росте около 50 см, здоровый как медвежонок и орущий во всю глотку. Я испугался, что он умирает, так сильно он кричал. Но нет! Он крутился на клеенке, будто мастер айкидо, демонстрируя нам пуповину и маленький пенис. Я крикнул Элизабет: «Мальчик!» Она неожиданно пришла в себя после продолжительной боли, снова стала собой, собранной и рассудительной. Обрезали пуповину. Наш розово-пунцовый малыш, красавчик, казался безглазым. Вскоре он стал нормального цвета. У него было так много темных волос на голове. Корона для короля!

Это самый важный момент в жизни любого человека: первый ребенок. Что это значило, ни неопытная мама, ни неопытный папа понятия не имели. Никто не знает. В этом состоянии восхитительной неизвестности и завершился 1984 год.

7. К югу от границы

Празднование наступления нового, 1985, года стало воплощением всех взлетов и падений в моей жизни. Мы валялись на застланном белым ковром полу гостиной с четырехдневным червячком и строили рожи моей маме. Малыша мы назвали Шоном в честь энергичного шотландского актера, известного по роли Джеймса Бонда. А почему бы и нет? Простое четкое имя, которое легко запомнить, но не такое скучное, как Джон. Имя как раз для парня, способного нравиться людям. Лабрадоры то выбегали на задний двор, то вбегали в гостиную через раздвижные двери нашего недавно арендованного дома, расположенного между каньонами на возвышенностях горного хребта Санта-Моника в Брентвуде. Элизабет, вымотанная и переживающая послеродовую депрессию, отдыхала в спальне. Именно из-за ее состояния мы сразу же наняли 19-летнюю няню-шведку без особого опыта, что гипотетически давало моей матери, прилетевшей повидать своего первого внука, возможность взять все под свой контроль. Так ей казалось, по крайней мере, но даже в 64 года мама в душе оставалась слишком неугомонной и молодой, чтобы полностью взвалить на себя обязанности материнства.

Когда я подполз поближе к малышу, он с удивлением взглянул прямо на меня широко открытыми глазами, пытаясь понять, кому же принадлежит это огромное лицо, прежде чем на его личике появилась большая улыбка. Он радостно гулил. «Да-да, — начал гулить я в ответ. — Я твой папа!» Червячок доверчиво тянулся своими маленькими пальчиками вверх, пока не дотронулся до моего лица, издав звуки восторга по поводу узнавания чего-то нового: «У…» Нельзя было бы придумать лучшее доказательство того, что все мы рождаемся лапочками. Лишь со временем люди утрачивают свою открытость. Шон казался мне таким сильным и крепким, будто младенец Геракл, который, как рассказывали одаренные богатым воображением древние греки, задушил страшных змей, проникших в его колыбель.

Я никогда прежде не был так счастлив, несмотря на то, что в это же время в Нью-Йорке умирал папа. Расстроенная мама делилась со мной историями о том, как его выписали из больницы, как он отказался от всех лекарств и, нарушая предписания врачей, снова начал курить и пить. Вдобавок он попросил «старого друга» — Лауру, сексапильную 30-летнюю латиноамериканку, преданную моему отцу, приходить к нему каждый день на несколько часов. Он, скорее всего, оплачивал ей эти визиты, но она была добросердечным человеком и умела рассмешить отца, скрашивая остаток его жизни. Естественно, мама, которая все еще жила в гостевой спальне у отца, чтобы заботиться о нем, чувствовала себя не в своей тарелке.

Мы позвонили папе на Новый год, но либо его сознание было затуманено, либо он уже изрядно нагрузился скотчем. Он даже не мог вспомнить, родился ли ребенок или нет. Мы напомнили ему — мальчику уже четыре дня. Затем оказалось, что он не помнит имя ребенка. А это точно не внучка? Мы пообещали вскоре приехать с малышом в Нью-Йорк. Тут по телевизору начался показ «Частного детектива Магнума» с Томом Селлеком в главной роли. Это было его любимое шоу после завершения телесериала «Все в семье», и мы быстро распрощались.

Вскоре к нам прибыл еще один гость, на этот раз из Лос-Анджелеса. Вечно спешащий и постоянно чешущийся от аллергии, он примчался откуда-то на своей ревущей и изрядно подержанной арендованной машине. Мои отношения с Ричардом Бойлом окрепли с тех пор, как я встретил его вместе с Рональдом Ковиком в Венисе в июле 1977-го, в пору моей увлеченности книгой Рона. Ричард принимал участие во многих акциях протеста против войны во Вьетнаме, которые организовывал Рон. В начале 1980-х они совершили безумное автомобильное путешествие по Вьетнаму и Камбодже, которое закончилось тем, что Рон сбежал от Ричарда в аэропорт, чтобы скорее вернуться домой. Хотя в целом его жизнь была катастрофой, Ричард был из той редкой породы людей, которые никогда не осознают свои пределы и которые вечно теряют все и заменяют его чем-то новым: собственностью, проектами, поддельными кредитными картами и водительскими правами, девушками, даже женой и ребенком. Деньги обходили Ричарда стороной, и, когда это было нужно, я лез в свой карман и помогал ему, веря тем не менее в его смекалистость.

За несколько недель до рождения Шона я, все еще переживая по поводу своей катящейся под откос карьеры, посетил Сан-Франциско, чтобы поддержать Ричарда в его стремлении занять место в городском Наблюдательном совете[101]. Выступая за реформы и социализм, он закончил 13-м в списке из 14 кандидатов на выборах. Однако перед этим мы с большим энтузиазмом поездили по холмистым улицам в его стареньком залатанном MG с бардачком, переполненным неоплаченными квитанциями за парковку в неположенном месте. Мы тусовались с его разношерстными сторонниками, обсуждали кучу планов на будущее и, конечно же, распивали пиво и пытались сагитировать избирателей. В 1969-м Ричарда выставило из Южного Вьетнама тамошнее правительство за его мирные акции, организованные от лица буддистского движения «Кокосового монаха»[102]. Однако он тайком снова пробрался обратно, освещал события вокруг бунта американских солдат на военно-воздушной базе «Файрбейс Пэйс» и написал отличную книгу об этой истории («Цветок дракона», 1972 г.). Ричард был одним из последних журналистов, передававших новости из Пномпеня до того, как «красные кхмеры» прервали связь города с миром. Он делал репортажи о сандинистской революции 1979 года в Никарагуа и совершал рискованные вылазки в Сальвадор, где в 1980-м шла гражданская война.

Ричард также умудрялся поддерживать контакты с Ирландской республиканской армией. Позже он перебрался в Бейрут, чтобы связаться с Организацией освобождения Палестины во время плохо продуманной кампании Рейгана в Ливане в 1982–1983 годах, кульминацией которой стал теракт, унесший жизни свыше 200 американских морпехов. Сейчас же Ричард, как и я, нуждался в подпитке энергией. Несколькими месяцами ранее его жена, устав от безденежья, сбежала обратно в Италию вместе с их новорожденным сыном из квартирки в районе Тендерлойн. Им предстоял развод. Большинство людей увидели бы в Ричарде смутьяна, пьяницу и халявщика и задались бы вопросом, зачем кому-то с ним тусоваться. Я же воспринимал его как сундук со всевозможными сокровенными сюрпризами, забавными, иногда эпатажными, нередко практичными. В нем была сильная политическая жилка, усиленная состраданием ирландца-аутсайдера. Он уже замутил роман с новой девушкой, которую мы навестили в ее полуразвалившемся трейлере близ Санта-Круз. Возможно, это и была сама жизнь. Эстер была совсем не такой, какой я себе ее представлял. У нее был постоянно включен телик, где крутили полуденные игровые шоу, за которыми безучастно наблюдал ее 6-летний скучающий ребенок. В таких условиях нечего было и думать об образовании, хотя, если честно, Эстер не хватало сообразительности для того, чтобы что-то изменить в своей жизни. Ричард же был от нее без ума. Особой взаимности с ее стороны я не наблюдал. Впрочем, это было в его духе. Он воображал себе то, во что ему хотелось верить.

Когда он вез меня в аэропорт в последний день моей поездки, я заметил на крошечном заднем сидении его MG под грудой грязной одежды заляпанную маслом рукопись. Я вскользь спросил, что он пишет. Это было бы свидетельством хоть какой-то его деятельности, помимо вечеринок и политиканства. «А, это мои истории о Сальвадоре, — радостно объявил он. — Тебе стоит почитать их, чувак. Отличный материал!» Это была серия очерков, которые он пытался продать различным изданиям, но Сальвадор не вызывал у них особого интереса. Из любопытства я забрал рукопись с собой в Лос-Анджелес. И прочитал ее. Я сразу же понял по охватившему меня восторгу, что это «то самое». Здесь таилась та энергия, которая позволила бы мне сбросить оковы и начать движение вперед.

По словам Бойла, в Сальвадоре вожаки профсоюзов, учителя, ирландские монахини и священники, придерживающиеся теологии освобождения[103], боролись против землевладельцев, церкви и «системы» в целом. Многие из этих борцов были замучены и убиты. В Сальвадоре царила беспощадная, поистине варварская жестокость. При этом рассказы Ричарда в лучших традициях Хантера Томпсона[104] представляли собой буффонаду, в центре которой находилась фигура гонзо-журналиста, изолгавшегося и помешанного на самопиаре эгоиста. Здесь было намешано много секса и наркотиков, но в конечном счете автор был на стороне реформ и справедливости. Гротескная энергия и ирландский юмор Ричарда создали произведение более крутое, чем такой фильм, как «Под огнем» (1983 г.) с Ником Нолти о храбрых американских журналистах, освещающих войны в Центральной Америке, и гораздо более смешное, чем все то, что я писал ранее. Бойл мог дополнить сюжет дополнительными анекдотическими ситуациями. Я не знал, как мне это экранизировать, но после моего разочарования в мейнстримовом кино я был готов и сам снять его за скромные деньги. Я мог заложить собственность на Лонг-Айленде и две квартиры в Нью-Йорке и Лос-Анджелесе, плюс получить банковский кредит с помощью Стивена Пайнса, моего бизнес-менеджера. В итоге — $300 тысяч, ну, может быть, $500 тысяч. Как человек, прошедший выучку в киношколе Нью-Йоркского университета, я как-нибудь справился бы, у меня ведь получилось во время съемок моего первого фильма ужасов «Припадок» в 1973-м уложиться в $160 тысяч. «Сделай или сдохни!» — такова была моя реальность.

Исходя из этого я немедленно оплатил приезд Бойла в Лос-Анджелес и поделился с ним своими планами. Конечно, он был в игре. Впрочем, чем еще он мог заняться? Мы как бешеные работали по несколько часов в день. Я писал и упорядочивал материал, который мне наговаривал и разъяснял Ричард. У нас получалось по две, иногда три сцены в день, примерно так же, как у меня было с Роном Ковиком, но с Ричардом мы работали быстрее, гораздо быстрее. У Рона была болезненно точная память, в то время как Ричард мог приврать, но всегда исходя из определенной правды, навеянной пребыванием в гуще событий. В моей голове формировалась история о журналисте, профукавшем свою жизнь. В первой же сцене от него уходит жена и забирает ребенка. Он наскребывает денег для возвращения в Сальвадор, который превращается в горячую точку, где он, благодаря своим связям, может подзаработать. Там ему удается воссоединиться со своей девушкой из местных, чувства к которой только крепнут, пока он выпутывается из многочисленных неприятностей, сталкиваясь со старыми врагами. Вскоре герой, которого я также назвал Бойлом, оказывается выжатым как лимон, дела приобретают скверный оборот. Смогут ли он, его любимая и ее ребенок выкрутиться? Что-то в этом роде.

В 1980 году Бойл делал репортажи об изнасиловании и убийстве трех монахинь-миссионерок американской католической организации «Мэрикнолл», которые подверглись угрозам и были убиты «эскадронами смерти» за их помощь нуждающимся в духе теологии освобождения. Он знал этих женщин и особенно скорбел по четвертой жертве, молодой служащей-мирянке Джинни Донован, которая была убита вместе с сестрами. Он общался с майором Роберто Д'Обюссоном, лидером фашистской партии ARENA[105], под командованием которого, как утверждали, находились многочисленные «эскадроны смерти». Он был лично знаком с пользовавшимся уважением послом США Робертом Уайтом, и рассказывал, что был свидетелем битвы при Санта-Ане, в которой повстанцам почти удалось переломить ход событий в свою пользу, пока в самый последний момент в боевые действия не вмешались США, поддержав правительство Хосе Наполеона Дуарте. Он также утверждал, что близко знал архиепископа Оскара Ромеро, который был убит в Сан-Сальвадоре прямо во время службы в 1980 году. Чем больше я читал, во многом подпав под влияние полемической книги журналиста The New York Times Реймонда Боннера «Слабость и обман: Политика США и Сальвадор» (1984 г.), чем больше я смотрел видеоматериалы, тем больше я понимал, насколько неприглядной и малоизвестной была гражданская война в Сальвадоре. У меня, слышавшего до этого только репортажи американских СМИ из Центральной Америки, проникнутые неприязнью к революционным силам, в голове царила путаница. Бойл предложил совершить двухнедельную поездку в регион. Я согласился, но только после того, как мы воплотим наши первые порывы на бумаге.

Ричард и я намеревались отправиться в Сальвадор через несколько дней. Элизабет и моя мать полагали, что я окончательно свихнулся, если решил куда-то поехать с этим ирландским лунатиком. Я же возлагал большие надежды на проект, убедив Алекса Хэ поехать с нами в Сальвадор и составить предварительный бюджет на сумму менее $1 млн. Все эти решения, конечно же, принимались мною с напускной бравадой. Мои финансовые возможности и карьерные перспективы были, мягко говоря, довольно шаткими и неопределенными. Дело было в декабре 1984 года. Итак, к чему я пришел? У меня были новорожденный ребенок, жена, мать и мысли, что мое время на исходе. Лишь немногих режиссеров ожидает успех после 40 лет. У меня в 27 лет был «Припадок», который просто канул в небытие. «Рука», преданная осмеянию, — в 33 года. Сейчас или никогда. Нью-Йоркский университет дал мне прочную основу: я должен сделать кинематограф «личным делом», снимать то, что важно для меня, что является моей страстью. Если ваши эмоции трогают вас за живое, то вы осознаете их власть, даже если они ведут вас к краю обрыва и в пропасть; вы должны быть достаточно безумными, чтобы пройти свой путь до конца. Это была та же сила, что забросила меня во Вьетнам, заставила покинуть Йельский университет и написать роман. Конечно же, вряд ли все это можно считать успехом, но мною всегда двигали страсть и инстинкт. Я был еще достаточно молод, чтобы снова довериться своей интуиции. Если меня ждет провал… Так тому и быть. Тогда я просто приспособлюсь к другому образу жизни. Но как долго я могу следовать избранному на тот момент пути?

Та первая январская ночь 1985 года приобрела неожиданно зловещий оборот, когда к нам на ранний ужин заявился Стэнли Уайт, детектив убойного отдела, характер которого во многом лег в основу образа главного героя «Дракона». Стэнли дал нам послушать жуткую 20-минутную кассетную запись из дела серийного убийцы, которое он тогда вел: это было самое настоящее убийство; два психопата записали мольбы о пощаде девушки, которую они истязали в своем фургоне; громким крикам будто бы не было конца; я никогда прежде не слышал ничего подобного. Элизабет стало дурно, и она покинула нас. Потом, когда мы распаковывали взятые на вынос блюда из китайского ресторанчика, из гостиной неожиданно раздался крик моей матери. По нашему белому ковру полз гигантский 10-сантиметровый черный скорпион, который пробрался к нам из сада и теперь приближался к малышу, который взирал на него без малейшего страха. Мы застыли при виде скорпиона таких размеров. Прямо фильм ужасов. Я крикнул матери, чтобы она не двигалась, пока Бойл, всегда проявлявший находчивость в чрезвычайных ситуациях, не выдворил скорпиона, не меньше нас напуганного, через двери патио обратно в ночь. Мама подхватила Шона на руки и выскочила с ним из комнаты.

Ужин обернулся средневековым разгулом, когда Стэнли, напившись и распаляясь от своих россказней о поимке преступников, раздразнил мятежный дух Бойла и, как я полагаю, его инстинктивное недоверие к полицейским (в тюрьмах он побывал не раз). Приняв на грудь обильное количество виски, пива и вина, Бойл, желавший покрасоваться перед няней-шведкой (должно быть, у нее к тому времени американские мужчины прочно ассоциировались с жестокими и одержимыми убийцами), вызвал Стэнли на «кулачки» — любимую забаву завсегдатаев баров, где выпивающий со всей силы ударяет костяшками пальцев по костяшкам оппонента. Проигрывает тот, кто первым сдается. Смысла в этом пережитке кельтской культуры никакого не было, но огромные костяшки Ричарда видали виды, Стэнли же был достаточно рассудителен, чтобы не пытаться соревноваться с человеком, играющим в свою игру. Тогда они завели беседу о ножах. Ричард тотчас же вытащил из голенища свой охотничий нож и полоснул себя по предплечью, желая продемонстрировать отсутствие страха перед болью. Вот тут Стэнли вступил в бой и с ухмылкой нанес себе еще более глубокий порез. Для вернувшейся за стол Элизабет этого было довольно, чтобы она снова нас оставила. За малышом ухаживала мама. Мы же с няней наблюдали за потоками крови. Я сам напился и не помню, чем все закончилось. Но, конечно, стороны ни к чему так и не пришли. Такие игры никогда ничем не заканчиваются.

В конце концов наклюкавшийся Стэнли отправился домой к жене-детективу, которая, вероятно, с ним особенно не церемонилась (вскоре она его оставила, поскольку считала совершеннейшим придурком). Ричард же продолжал напиваться, так что я оставил его в кресле-качалке с бутылкой пива в руке перед телевизором с включенным светом. Позже я узнал, что он предпринял вялую попытку охмурить няню, которая заявила, что он отвратителен и не возбуждает ее, и ушла спать.

Разгневанная Элизабет растолкала меня поутру. «Я хочу, чтобы он немедленно покинул наш дом! — донеслось до меня. — Сегодня же! Отвези его в мотель, куда угодно, мне пофиг. Я не хочу, чтобы он был рядом с Шоном!» Оказалось, что она проснулась около шести, чтобы покормить малыша, и обнаружила в кресле-качалке Ричарда. Он был в отключке, спал с открытым ртом, лицо его приняло зеленоватый оттенок. На полу валялась куча бутылок. Она заглянула в холодильник в поисках детского питания для Шона и не нашла его. Обнаружив на полу в гостиной пустую пластиковую бутылочку, она поняла, что Ричард опорожнил ее вместе с дюжиной пивных бутылок. Это была последняя капля. Когда в ней проснулся нрав техасской гремучей змеи, я сразу же сдался и выпроводил нетвердо стоящего на ногах Ричарда в местный мотель, где мы и продолжили нашу работу.

Теперь мою жизнь осложняла глубокая неприязнь Элизабет к Ричарду. К тому же я намеревался заложить все активы, которыми мы владели совместно, как семейная пара, чтобы профинансировать мою безрассудную затею с этим фильмом. Наконец, я собирался отправиться в «Сальволэнд» с ирландцем, который питался в основном напитками различной степени крепости. Через несколько дней мы закончили набросок нашего сценария, и Бойл уехал первым в качестве передовой группы. Я последовал за ним в Сан-Сальвадор на переполненном дешевом рейсе в 2 часа ночи. Элизабет вела себя так, будто бы она и Шон видели меня в последний раз.

Алекс Хэ присоединился ко мне во время этого ужасного перелета. Бойл встретил нас в аэропорту Сан-Сальвадора. Здесь он чувствовал себя в своей стихии: «Как же я обожаю эту гребаную страну! Никаких тебе яппи[106], проверок твоих данных по компьютеру, никаких водительских прав. Ненавижу эффективные страны!» И при этом Ричард уверял, что здесь мы найдем инфраструктуру для киносъемок! Мы заселились в недорогую, но чистенькую гостиницу Ramada Inn, которая не имела никакого отношения к сети отелей Ramada. Мы жили по соседству с делегацией военных из Чили. Все шестеро чилийских представителей были в форме и выглядели как высококвалифицированные палачи. Вне всяких сомнений, после работы на Аугусто Пиночета им было чем поделиться со своими сальвадорскими коллегами. Бойл, изображая из себя ирландского пьяницу-подхалима, завязал с ними беседу, как он это делал со всеми, кто был готов с ним общаться. Ему очень удавалась лесть, поэтому поначалу людям он, похоже, нравился. Бойл подготовил липовый пересказ на двух страницах нашего сценария на испанском, где сальвадорские военные изображались как силы добра, а повстанцы — как кровожадные коммунисты. Идея заключалось в том, чтобы заручиться поддержкой нашего продакшна со стороны сальвадорцев. Бойл представил нас своему старому другу, подполковнику Рикардо Сьенфуэгосу из Министерства обороны. Последний занимался связями с общественностью и был известен журналистскому пулу как «Рикки». «Сценарий» Рикки, кажется, понравился. Он прочел его прямо при нас и пообещал, что организует для нас встречу с генералом Бландоном, начальником штаба вооруженных сил, который должен дать нам быстрый ответ. Вау. Бойл все-таки нас удивил. Он пояснил, что, поскольку делами заправляют военные, гражданское правительство будет вынуждено прогнуться и согласиться с армейским решением. Конечно же, была очевидная ирония в том, что «негодяями» были именно военные, связанные с печально известными «эскадронами смерти», и антикоммунистическая администрация Рейгана в США. Мы планировали заполучить необходимое оборудование и отснять батальные сцены в Сальвадоре, а потом исправить наш подлог, досняв в Мексике эпизоды с повстанцами в роли подлинных носителей перемен. Это был смелый и довольно рискованный план, который мог стать просто гениальным, если бы сработал. Я, должно быть, так сильно хотел снять фильм, что поверил, что нам удастся претворить его в жизнь.

Мы встретились с Бландоном, у которого была репутация крепкого орешка. Он был очарован новым членом нашей команды — элегантной и привлекательной двуязычной секретаршей Глорией (Бойл предусмотрительно нанял ее на небольшую зарплату). Бландон сразу же ознакомился (или сделал вид, что знакомится) с синопсисом сценария и заявил, что ему сюжет понравился, однако мы должны заручиться поддержкой генерала Видеса Казановы, тогдашнего министра обороны. Видес как раз был главной шишкой здесь. Никто даже не упоминал имя президента Дуарте, которого мы на волне успеха попробовали навестить в его дворце, где нас остановили какие-то мелкие сошки, отправив в Министерство туризма и торговли. Бойл попросил Глорию помочь с обзвоном потенциальных контактов из нашей гостиницы. Она отлично справилась с заданием и организовала нам встречу с министром туризма — ключевым деятелем, близким к Дуарте. Ему также понравился синопсис сценария. «Все, что хотите, все, что вам нужно, — подчеркнул он. — Проект будет способствовать туризму». О каком туризме в грязном городе с плохо заасфальтированными дорогами можно было говорить? Не имелась же в виду сельская местность, где бушевала война? Он пояснил, что благодаря сильной армии жизнь в Сальвадоре становилась снова безопасной.

Затем мы отправились в ведущую страховую компанию Сальвадора. Получивший заранее инструкции от Министерства туризма председатель правления — невысокий мужчина с усиками в фиолетовом костюме с галстуком в тон — заверил нас, что они берутся обеспечить наше предприятие надлежащей страховкой, даже при отсутствии у них опыта содействия киносъемкам. Все происходящее мне стало казаться какой-то фантазией, когда мы вышли на улицу, где как раз проходила многолюдная демонстрация, организованная сельскохозяйственным кооперативом. Гневные и решительные лица протестующих будто бы были списаны с «Вива, Сапата!» Элиа Казана.

Разбрасываясь обещаниями гонораров за консультационные услуги и изображая из себя большую шишку, Бойл общался в основном с правыми журналистами, делившимися с нами своими инсайтами, и изредка с каким-нибудь обеспокоенным молодым корреспондентом левого толка, ходящим по лезвию бритвы в неугодной властям газете. Работавшие здесь в неправительственных организациях американцы подтвердили нам неутешительные перспективы Сальвадора, даже с учетом поддержки Рейгана. Бойл снова посетил Сьенфуэгоса, который в этот раз посоветовал нам согласовать с генералом из ВВС возможность позаимствовать у них несколько вертолетов. Бойл уверял нас, что это все выполнимо, он и сам в это верил. «Нам просто нужно поработать с местной киношной системой. Получим вертолетную атаку на повстанцев не хуже, чем в „Апокалипсисе сегодня“, к тому же меньше чем за $50 тысяч!» Все это вписывалось в наш запланированный бюджет в $500 тысяч в счет ссуды, которую я намеревался получить в американском банке. Почему бы и нет? Алекс Хэ отмалчивался с циничным скепсисом, но его кивки свидетельствовали, что это возможно. Я же нафантазировал себе съемочную группу документалистов, состоящую из 8 человек и 2 фургонов, разъезжающих по сельской местности. Сценарий, за создание которого мы сели чуть меньше месяца назад, в декабре, начал реализовываться! Иногда, когда вы действительно хотите снять фильм, достаточно просто начать, и в конечном счете вас будет ждать успех.

О нас начали говорить. Мы заскочили в клуб политиков от фашистской ARENA на территории хорошо укрепленной, обнесенной колючей проволокой казармы. Нас приветливо принял правая рука Д'Обюссона, Франсиско Мена Сандоваль, притягательный и сулящий смерть взгляд которого вызывал во мне жгучий интерес. Впрочем, и я, как автор «Лица со шрамом», его тоже заинтриговал. Наконец-то этот фильм сослужил службу мне, а не только Голливуду. Мена организовал нам на следующий день визит в Национальную ассамблею и пригласил в святилище — на партийное собрание ARENA в узком кругу через пять дней. Именно здесь я мог бы увидеться с «майором Бобом» — Робертo Д'Обюссоном, лидером партии. Мы удостоились высочайшей чести. В тот день мы приобрели себе всевозможную атрибутику ARENA — центральноамериканский аналог нацистских эмблем — и чокались текилой с суровыми на вид hombres («мужчинами») с пистолетными кобурами на боках. Они хлопали меня по спине и разыгрывали свои любимые сценки из «Лица» под тосты за здоровье Тони Монтаны. «Большие яйца!», «Ратта-тат-тат! Убивай чертовых коммуняк!» Я был настоящим мачо для них!

Мы посетили Пуэрта-дель-Дьябло («Дверь дьявола»), гряду скал на окраине города. Когда-то это было место встречи влюбленных парочек, теперь же здесь избавлялись от трупов своих жертв «эскадроны смерти». Это было отрезвляющее столкновение с правдой, которая скрывалась за улыбками. Я задавался вопросом, почему сальвадорцы были столь жестокими в средствах умерщвления людей. Путая разные мезоамериканские культуры, Бойл предположил, что «они, знаешь, как ацтеки, сначала рубят друг друга, а потом как ни в чем не бывало отправляются ужинать». В пользующемся дурной славой борделе Глории мы познакомились с рядом иностранцев — военными советниками, типами из ЦРУ, всевозможной швалью и журналистами. Любое наше расследование, естественно, сопровождалось возлияниями. Это было любимое место Бойла. Три ночи подряд он пропадал куда-то с той или иной дамой, работавшей там. Он умудрился просадить $300, которые мы ему выделили на сбор информации, притом что тариф за ночь с девушкой составлял $30. Плюс «попперс» (амилнитриты) и другие лекарства, которые он мог раздобыть. Эти три ночи сделали его лицо еще более багровым, а его характер — еще более взрывным. Мы поссорились. Он послал меня на хрен, пообещав, что сам выпустит фильм на видео. Это же его сюжет! Гордый ирландец не был готов подчиняться чужим приказам. Я же напомнил ему, что босс здесь я и что у нас два варианта: работать как единое целое или не работать вовсе. Он отступил. Алекс Хэ, который с самого начала считал Ричарда «жуликом», все больше сомневался в его способности не только сыграть самого себя в фильме, но и организовать что-либо. В свою очередь, меня раздражал скепсис Алекса, и я настаивал, что Сальвадор — это зазеркалье и что он должен довериться мне. Что касается Бойла, то никто не отменял презумпцию невиновности, так что его «преступления» еще предстояло доказать.

Я дал Бойлу еще денег, и мы поехали в арендованной машине на север, поближе к районам, где действовали повстанцы. В Пуэнте-де-Оро («Золотой мост») мы прошли мимо правительственных солдат на громадный мост, разорванный пополам. Скрученные натяжные тросы, теперь уже бесполезные, валялись на земле. Зловещую тишину нарушал лишь вой ветра. Отдаленные артиллерийские залпы правительственных сил служили напоминанием о войне. Мы переехали через железнодорожные пути и через шаткий мостик добрались до Сан-Висенте, где была расквартирована 5-я пехотная дивизия. «Старый друг» Бойла, некий капитан Нуньес, прошедший подготовку в воздушно-десантных войсках США, теперь командовал четырьмя сотнями бойцов элитных войск — отрядов убийц, известных под названием «cazadores»[107]. Нуньес сообщил нам, что 10 солдат регулярных войск были убиты днем ранее во время патрулирования. Во Вьетнаме это воспринималось бы как существенная потеря, однако здесь жизни ценились дешевле. Он также рассказал нам о подрыве поезда дальше к северу, в результате чего погибли 30 мирных жителей. В этом районе велись ожесточенные бои. Конца войне и не предвиделось в 1985 году. Мы отправились на военно-воздушную базу, где полковник Новоа не вспомнил Бойла, и он, в принципе, ненавидел журналистов. Тут Бойл сразу же перестроился на волну неприязни к СМИ и без промедления достал пожелтевшую газетную вырезку со статьей, которую он написал когда-то, тем самым напомнив Новоа о его героической роли в «великой футбольной войне 1969 года[108] против Гондураса!» Каким бы сумасбродным ни выглядел Бойл, в его безумии был свой метод: Новоа сразу же проникся симпатией к Бойлу и пригласил нас на ужин, во время которого он поделился с нами красочными и, вероятно, в значительной степени преувеличенными историями. Мы всё еще ждали отмашки от столичного военного командования, но пока, по словам Бойла, все складывалось отлично.

Мы съездили на побережье, к Ла-Либертад, давно известному в США месту для серфинга. Здесь Бойл познакомился с «женщиной его мечты» — Марией, которая позже получит убежище в Гватемале. Бедные сальвадорцы без «cedulas» (надлежащих удостоверений личности) имели проблемы с властями и, опасаясь стать жертвой правых военизированных формирований, бежали из страны при первой же возможности. Сам городок Ла-Либертад чем-то напоминал сновидение: прибой, маленькие хижины на пляже, арендованные гамаки, в которых мы валялись, дары моря и одурманенные местным дешевым пойлом под названием Tic Tack зомби, бродившие по улицам. Мы посетили также детский приют для 200 ребятишек, возглавляемый строгими ирландскими монахинями, которые рады были вновь встретиться с Ричардом, оставившим о себе самые нежные воспоминания.

Бойл к тому моменту уже пил и при свете дня. Один раз он притащил с собой неряшливую проститутку, с которой познакомился накануне вечером, представив ее в качестве своей «секретарши-переводчицы». Хэ снова предупреждал меня: «С ним будут проблемы, Олли!» Остекленевшие глаза Бойла постоянно слезились. Я снова устроил ему взбучку. Он заявил, что это все от укола кортизона, который он сделал, чтобы избавиться от зуда. Он и в самом деле был весь в пятнах, так что это могло быть правдой. К тому же он постоянно закупался в каждой аптеке на нашем пути всевозможными лекарствами. Бог знает, на чем он сидел. Меня поражало, что у него вообще еще работала печень.

Ричард разбил крыло машины, поскольку несся на скорости почти 160 км/ч по ухабистым улицам, резко переключая передачи и понося «эту сраную тачку». Он был раздражен исчезновением Марии. «Ни бабы, ничего в этой тьмутаракани!» Я испытывал беспокойство — никаких вестей от Глории из столицы, никаких реальных подвижек. В неопрятной комнате гостиницы меня всю ночь атаковали москиты, да и грязные простыни совершенно не прельщали. Я встал с зарей и пошел искать Бойла, которого нашел в компании «секретарши», еще одной проститутки за бутылкой дешевого рома. Слова здесь были излишни. Мой взгляд был достаточно красноречив. Пока мы пили терпкий кофе с видом на стервятников, терзающих что-то на замусоренной площади посреди этого захолустного городишка, я объявил, что даю Бойлу еще один шанс, это будет тест на самоконтроль. Три дня. Покажи мне, что ты можешь. Никакой выпивки. Или фильма не будет! Он пообещал исполнить мою просьбу, но слова значили для Ричарда не то же самое, что для меня. Он продержался относительно трезвым несколько дней, но, как говорил мой отец, человек может отклониться с пути вправо или влево, но в конце концов он все равно вернется к своей истинной природе, а по природе Ричард был пьяницей/наркошей/ирландцем с большим сердцем и добрыми намерениями… Готов ли я был смириться с этим во благо фильма?

Алекс Хэ, не желая иметь ничего общего с Бойлом и сомневаясь в перспективах фильма, ретировался в Нью-Йорк с обещанием обеспечить мне, по крайней мере, базовый бюджет. В ожидании новостей от сальвадорских военных Ричард и я решились съездить посмотреть Коста-Рику, Гондурас и Белиз в качестве запасного варианта, а заодно и Мексику. Сан-Хосе мне не приглянулся: никакого оружия, слишком цивилизованное место для того, чтобы сойти за Сальвадор, к тому же он кишел агентами американских спецслужб в штатском, которые приглядывали за левым правительством Оскара Ариаса, чтобы пресечь любые реформы. Гондурас представлял собой абсолютно другой мир. Президентский дворец в Тегусигальпе, смахивавший на конфетную коробку цвета фламинго, будто бы сошел со страниц романов Габриэля Гарсии Маркеса. Недалеко от него проходила демонстрация сельскохозяйственных рабочих, за вожаками которой внимательно следила подозрительная и грубая полиция. Последовав за ней, мы оказались у центрального собора, где за едой от организаторов протестов выстроились рабочие. Здесь нам поведали о жизни в этих местах. Митингующим приходилось вырывать для себя свободу сантиметр за сантиметром. В Гондурасе развернулось более открытое противостояние между богатыми и бедными, чем в Сальвадоре. В этой банановой республике установились атмосфера ожидания государственного переворота, которая была бы достойна романа Грэма Грина. В уродливом отеле Hilton иностранцы — торговцы, шпионы, мошенники — нарезали круги в поисках свежих новостей, как и Ричард. Кто был кем? Это была увлекательная игра, которой они забавлялись. Все это напоминало мне нараставшее скрытое напряжение в Сайгоне в начале войны, когда я еще работал во Вьетнаме учителем. Мне пришлось покрывать ложь Бойла в разговоре с двумя праздными парнями в кричащих гавайских рубашках, о которых пел Джимми Баффетт в песне «Margaritaville». Те заявили, что только вернулись после катания на каноэ по рекам в глубинке. «Чем промышляете?» — спросил Бойл.

«Ловим попугаев. Нравятся они нам. Продаем их в Штатах. А вы?»

«Ну… — протянул Бойл. — Мы снимаем документалку о дикой природе». Естественно, это вызвало множество дополнительных вопросов, на которые я отвечал за Бойла. В этих местах никогда не знаешь, кто есть кто.

Мы были недалеко от границы с Никарагуа, чье правительство США готовились свергнуть, возможно, даже путем военной интервенции. Это ощущалось в воздухе. На улицах Тегусигальпе постоянно мелькала американская военная форма. Повсюду встречались белые гражданские яппи, связанные с посольством США. Посреди смуглокожей ужасающей нищеты особенно выделялись длинноногие упитанные женщины с розовыми поросячьими щечками. Сидя в кофейне при гостинице, где предпочитали тусоваться американские военные, я спросил у сержанта, уроженки Оклахомы, которую Бойл пытался подцепить, что она думает о Вьетнаме. Она машинально ответила: «Сэр, у меня нет мнения по этому вопросу», как их и инструктировали. Очевидно, Пентагон извлек урок из Вьетнама, и солдаты моментально становились в стойку при виде СМИ или тех, кто мог быть связан со СМИ, вроде нас. Мне становилось все более понятно, почему я взялся за «Сальвадор». Это был фильм о таких, как я. О том 21-летнем парне, который мог по наивности отправиться во Вьетнам, чтобы удовлетворить свое любопытство и укрепить чувство собственной важности, вмешавшись в чужую гражданскую войну, что в итоге оказалось дрянной идеей.

Мы поехали в Белиз, где столкнулись с очередной причудливой ситуацией. Страну, в соответствии со старым договором, защищали британские военные, которые всерьез полагали, что они находятся здесь, чтобы исключить возможность вторжения Гватемалы с запада. Всем нужен враг. Мы посетили их ухоженный лагерь и тренировочный центр. Возможно, здесь можно было бы снять «Взвод», но ничего общего с Сальвадором здесь не было. Через Бойла мы познакомились с человеком, которого прочили в новые премьер-министры, что выглядело маловероятным, поскольку наша встреча состоялась в 9 часов утра в подсобке магазинчика. Темная комнатушка с одним источником света. Я себя убеждал, что кем бы он ни был, возможно, все же у него есть связи в правительстве, которые облегчат нам работу. Когда мы расселись, хитроватый на вид помощник ввел в комнату своего патрона. Это был громадный человек, черный как ночь, с властным лицом. «Чего вам?» — спросил он со своим мелодичным карибским акцентом. Я объяснил, но мои слова его обеспокоили. У Бойла вышло бы лучше.

«Вы же не собираетесь снимать фильм о какой-то центральноамериканской революции, который взбудоражит моих людей? Мы только что пришли к власти и хотим удержать ее какое-то время. Вы собираетесь внушить этим людям какие-то идеи?» В моей жизни я не встречал более откровенного политического деятеля. Мы заверили его: «Это фильм не о революции, а о гражданской войне в стране, которая очень сильно отличается от вашей родины».

«ОК, но тогда в чем наша выгода?» — последовал вопрос. Бойл тогда начал подхалимски распространяться о том, что мы хотели бы снять часть фильма в прекрасном Белизе, который предстал для нас глотком свежего воздуха посреди охваченного войнами региона. К тому же мы дадим возможность подзаработать местным жителям. Это понравилось нашему собеседнику. Мы не обсуждали денежные вопросы, но было вполне очевидно, что если мы серьезные люди, то он должен быть в доле. «Пишите письмо», — сказал он, удовлетворенный тем, что обозначил свои условия. Он записал наши имена и адреса (нужды в обмене визитками не было) и покинул нас. Много позже, когда у меня появилась возможность изучить вопрос, я обнаружил, что тот человек совсем не был похож на премьер-министра Белиза, который был смешанного расового происхождения.

На фоне всего этого Бойл еще и сражался с Госдепартаментом по поводу своего паспорта. Проблема заключалась в некоем «нарушении», которое он допустил в одной из отдаленных стран, куда ездил как «военный корреспондент». Он попытался оформить себе в консульстве США новый паспорт на пять лет, но ему пришлось удовлетвориться временным удостоверением, которое позволило ему въехать в Мексику — рай для яппи со всеми удобствами в американском духе после хаоса Центральной Америки.

Джеральд Грин, владелец компании по обслуживанию киносъемок, принял нас у себя в Мехико. Это был лощеный и очаровательный делец со слабовольным лицом и постоянно озабоченным взглядом. В нем было довольно много от Алека Гиннесса из фильма «Наш человек в Гаване». Удивительно, но он станет ключевой фигурой в моей жизни, но, в отличие от Бойла, Джеральд с его аскотскими галстуками и британским акцентом (он родился в ЮАР) принадлежал к лиге джентльменов. Он употреблял мартини и другие коктейли не менее резво, чем Бойл, но умел скрывать степень опьянения. После якобы успешной карьеры в мире британской рекламы он спродюсировал в Мексике несколько фильмов категории B[109]. Благодаря своей деловитой жене-мексиканке Патриции он пользовался правительственными субсидиями и благоприятными договоренностями с банками. Он работал координатором Де Лаурентиса на съемках «Дюны» в 1984 году и Carolco, новой популярной независимой кинокомпании Марио Кассара и Эндрю Вайны, на съемках «Рэмбо: Первая кровь 2», где Вьетнам была призвана изображать Мексика. Он был страстным поклонником моего «Взвода», который ему как-то довелось прочесть, и настойчиво просил от меня бесплатный опцион, обещая добиться съемок фильма. Грин также уважительно относился к моим идеям по ненаписанному «Сальвадору». Мексика бы идеально подошла для съемок, где к нашим услугам была бы его киностудия в Чурубуско, договоренности по оборудованию, работающие электрогенераторы, съемочные группы, кастинг-директора и опытные актеры, а также возможность набрать массовку из рядов открытой к сотрудничеству мексиканской армии, которая не была занята войной с какими-либо повстанцами. Иными словами, здесь была полноценная инфраструктура для съемок. Что касается финансов, то тут Джеральд испытывал некоторые сложности. Он нервно курил практически без остановки и, как любой инди-продюсер, был в состоянии постоянного поиска новых проектов. Ему в этом помогала вечно виноватая физиономия бассет-хаунда, которая заставляла его собеседников считать, будто бы они могут надавить на Джеральда, хотя все было как раз наоборот — это он был весьма умен и ловко добивался своего. Я проникся к нему глубокой симпатией после того, как он помог мне пройти через ад следующего года. Он уточнил, может ли дать почитать «Взвод» своему «другу» в Лос-Анджелесе, Арнольду Копельсону, успешному независимому юристу и закупщику иностранных фильмов. Почему бы и нет? Терять мне было нечего.

Воодушевленный открывающимися возможностями, я самолетом вернулся в Лос-Анджелес, чтобы дописать сценарий. Бойл же отправился в «Сальволэнд», чтобы попытаться пробить наш план с военными. Заряженный пьянящей атмосферой Центральной Америки, я взялся за наш сюжет с новым рвением. Бойл вскоре вернулся и начал помогать мне с первым черновиком. Жил я абсолютно не по средствам. Мне нужно было не только обеспечивать себя и свою семью, но и финансово поддерживать Бойла. Полученный мною судебный запрет от 1984 года в отношении «Дракона» Дино Де Лаурентиса сработал: Дино и MGM наконец-то выплатили мне полностью мой гонорар и вернули сценарий «Взвода», все долги и расходы были также полностью закрыты (поездки на Филиппины, поиск локаций, кастинг и т. д.).

Я смог подзаработать на продаже шестимесячного опциона на сценарий о нью-йоркском детективе «Восемь миллионов способов умереть» бойкому 40-летнему продюсеру и «звездному» агенту с Беверли-Хиллз. После нескольких фальстартов мы вроде бы начали переходить к продакшну с Хэлом Эшби в качестве режиссера («Гарольд и Мод», «Шампунь», «Возвращение домой»). К несчастью, и карьера, и жизнь Эшби близились к концу. Он не распространялся о своем раке, но я был поражен отсутствием у него энтузиазма истинного киношника при работе над проектом. Его хороший друг, наш художник-постановщик — специалист, который разрабатывает общую визуальную концепцию фильма, создает декорации, контролирует детали оформления и костюмы, обеспечивает выполнение множества мелких задач, — был, как и Хэл, калифорнийским битником 1950-х. Это удивительно, но он никогда не бывал, даже из любопытства, в Нью-Йорке и нисколько не обрадовался перспективе прогуляться со мной по улицам Нижнего Ист-Сайда, на которых и разворачивалось действие сюжета. Возражать я не мог, мне просто нужны были деньги.

Блистательный продюсер, втянувший меня в сделку сладкими речами, оказался одним из самых чокнутых людей, с которыми я сталкивался. Это был полнейший шизофреник, который отвечал на звонки несколькими днями позже, то вопя в трубку, то демонстрируя милое благодушие. В силу своей природы он всегда врал обо всем, иначе у него просто не получалось. Элизабет заметила, что у него было два голоса: один с естественным еврейским акцентом, а второй — напускной говор Беверли-Хиллз. В его распоряжении был безупречный дом, в котором будто никто не жил, запуганная статусная жена-блондинка, два прекрасных ребенка, постоянно меняющиеся няни и прислуга. Вопреки своему кичливому хвастовству связями и образу идеальной жизни, он был кокаиновым наркоманом, причем по уши погрязшим в долгах. Наконец настал день, и он покинул свой дом, развелся с женой и исчез в неизвестном направлении. К тому времени фильм с бюджетом в $2–3 млн, который я планировал лично режиссировать, финансировался компанией, продававшей фильмы зарубежным дистрибьюторам — Producers Sales Organization (PSO), которая предоставила умопомрачительные $18 млн и привлекла Джеффа Бриджеса на главную роль. Впоследствии эта история приняла еще более странный оборот.

Мой менеджер Стивен Пайнс, которому я отстегивал 5 % от моих заработков, столкнулся с целым ворохом собственных проблем. Удивительно, но он пристрастился к кокаину, как и я когда-то. Основной клиент Стивена, кинозвезда и к тому же заядлый наркоман, обвинял его в присвоении денег, что оказалось ложью, но со стороны все это выглядело ужасно. Мой адвокат Боб Маршалл и мой агент даже порекомендовали мне отказаться от услуг Пайнса. Однако Стивен продолжал сохранять острый ум, и я ему доверял. Хотя он вел себя исключительно профессионально во время телефонных переговоров и полностью держал себя в руках в офисе, временами он был просто не доступен. Это никогда сильно не вредило нашим отношениям, однако с учетом моих собственных проблем с кокаином в прошлом я переживал за него. Впрочем, ему не нужно было писать сценарии. В его задачи входили расчеты, управление денежными потоками и общее внимание к деталям. Все это, казалось, он мог бы делать даже во сне.

Когда я надавил на Стивена по поводу моей предполагаемой банковской ссуды для «Сальвадора», он пришел ко мне домой и без околичностей выложил все карты на стол. Он сомневался в том, что банк согласится на кредит в $500 тысяч, поскольку было бы довольно сложно заложить мои нью-йоркские активы за полную цену, находясь в Калифорнии. Я мог бы попытаться получить ссуду по моей кредитной линии в American Express, но мне же нужно было жить на что-то, пока мы снимали фильм. Возможно, он мог бы выжать из банка $300 тысяч, но этого было недостаточно. «К тому же, — заметил Стивен, — снимешь ты фильм, Оливер. Что дальше? Допустим, он провалится. Тогда ты будешь должен банку и сумму первоначального кредита, и проценты по ставке 14–15 %? Ты на 5–7 лет станешь рабом на проектах, которые тебе не понравятся. У тебя ребенок и жена. В этом нет смысла. Мы добудем деньги как-нибудь иначе». Он напомнил мне о том, что я трачу в месяц стабильно по $20 тысяч только на арендные платежи и ипотеку, то есть около $240 тысяч в год, к которым еще следовало приплюсовать текущие расходы на мотель и аренду машины для Бойла. Это были поразительно трезвые суждения от кокаиниста. Стивен умел разграничивать работу с клиентами и свои привычки, и я уважал его за это. Ему потребовалось несколько лет, чтобы избавиться от клиентов, которые снабжали его кокаином, но он умудрился это сделать и по сей день остается и моим менеджером, и моим другом в той степени, которая только возможна, когда у человека нет никакого интеллектуального интереса и критических суждений по поводу кино. Я только еще больше люблю его за это.

И все же мне нужно было осуществить свою мечту. Провала я себе позволить не мог. Я должен был снять «Сальвадор». Однако новости из этой страны были неутешительные. Глория сообщила нам, что армия хотела бы подписать контракт, дающий им право на утверждение законченного фильма. Бойл слетал в Сальвадор (отправляющиеся в 2 часа ночи рейсы бесподобных TACA Airlines были по средствам даже иммигрантам) и уговорил подполковника Сьенфуэгоса отказаться от этой идеи при условии, что мы получим одобрение от правительства Дуарте. Бойл был настроен очень оптимистично, я же начал всерьез задумываться о Мексике. Джеральд Грин полагал, что фильм там можно было снять за $750 тысяч — сумму, соответствующую нашим прикидкам, и которую, с его точки зрения, он мог бы собрать.

Мы с Ричардом продолжали биться над сценарием, наслаждаясь всем этим лихорадочным безумием. Без этой поглощенности работой я бы полностью погряз в своих сомнениях. Мой отец все больше слабел. По телефону его слова звучали путано. В конце концов он вновь попал в больницу. Речь о повторной женитьбе на маме больше не шла. Мы пообещали привезти ему Шона сразу же после завершения работы над сценарием. Не помогало делу и то, что Бойл привез в Лос-Анджелес безработную Эстер и ее дочь. Желая сэкономить, он попытался поселить ее в нашей гостевой спальне, однако Элизабет, ужаснувшись от одной только мысли об этом, была непреклонна. К тому же у нее закралось подозрение, что Бойл все же умудрился как-то вечером трахнуть нашу няню-шведку в одной из ванных комнат нашего дома. Когда я поговорил с Бойлом об этом с глазу на глаз, тот намекнул, что та сама напросилась. С Ричардом нельзя было быть уверенным в том, что правда, а что ложь. Ко всему прочему, его привлекали к даче показаний по заявлению о страховом случае на $15 тысяч: он якобы повредил себе спину во время автоаварии в Сан-Франциско.

Я отправил всю троицу в ближайший мотель за $200 в неделю. Там же мы и продолжали фанатично работать. «Сальвадор» был моим новорожденным ребенком, наравне, конечно же, с Шоном. Я просыпался часа в четыре утра от нервного возбуждения и читал написанное в течение двух часов. Шону нравилось ощущение прикосновения к моей коже, и он тихонько прижимался к моей груди. У меня раньше никогда не было такого тесного контакта с детьми. Потом я откладывал его в сторону, укутывал одеялом, поворачивался на другой бок, и мы с Элизабет нежно любили друг друга. Она была спокойной, прекрасной и доступной в эти часы. Она все еще пребывала в послеродовом периоде и временами становилась очень сварливой, нелюдимой и неприветливой к таким людям, как Бойл, которые были теперь частью моей жизни. Элизабет хотела, чтобы я занимался «Взводом», а не «Сальвадором», который она находила таким же аморальным и омерзительным, как и главного персонажа фильма. Я должен был вновь заручиться ее поддержкой. Снимать фильм в условиях междоусобицы в доме было невозможно. Я пригласил ее на ужин в ресторане, пытаясь разобраться со все более явственно обозначающимся разрывом между нами: ее стремление к «светской жизни» против моей амбициозности, агрессивности и нетерпеливости. Мы пришли к перемирию: я должен был быть более внимателен к ней во всех отношениях, она же должна была постараться понять, насколько для меня важна моя мечта о «Сальвадоре» и реально помогать мне, не только перепечатывая сценарий, но и морально становясь на мою сторону. Достижение этой гармонии было принципиально важно для меня.

Арнольд Копельсон, друг Джеральда Грина и специалист по международным продажам, навестил меня дома, чтобы рассказать, насколько ему понравился «Взвод». Он даже заявил, что тот способен претендовать на «Оскар» в категории «Лучший фильм». Я ненавидел подобную елейную голливудскую шумиху и посчитал, что мой собеседник перебарщивает. Естественно, он попросил бесплатный опцион. Я знал, что деньги у него были, и он мог заплатить хоть что-то, но предложения от него не поступило. Копельсон явно был практичным человеком и в дальнейшем мог оказаться мне полезен. Он сказал мне, что за мной закрепилась репутация несносного, своевольного человека, настаивающего на своем. Учитывая, как часто киноиндустрия подрезала крылья режиссерам, я не видел ничего дурного в том, чтобы отстаивать свои принципы. В конце концов, я дал Копельсону 90 дней, чтобы что-то сделать со сценарием. Напомню, что к этому моменту «Взвод» отвергло множество людей в 1976 году, Де Лаурентис в 1983-м, а теперь и независимые продюсеры-бессребреники фильмов категории B. Мне казалось, что Чимино ввел меня в заблуждение по поводу перспектив воскрешения «Взвода». Все эти телодвижения выглядели как способ подзаработать денег, и я не рассчитывал, что в этот раз что-то получится.

Тем временем нас представили еще одному парню из круга знакомых Джеральда. Встреча состоялась в двухэтажном таунхаусе близ Сансет-Стрип в Западном Голливуде, принадлежавшем компании Джеральда. Это был уроженец восточного Лондона с классическим именем Джон Дейли. Поговаривали, что он был одним из промоутеров «Грохота в джунглях»[110]. Джеральд не рассказал мне тогда, что после поединка власти Заира упекли Дейли в тюрьму за неуплату каких-то «налогов». Для меня же было очень важно, что у него была небольшая независимая компания Hemdale, которая тогда начала набирать обороты. Дейли был исполнительным продюсером на первой части «Терминатора» Джеймса Кэмерона и работал над фильмом «Агенты Сокол и Снеговик» с режиссером Джоном Шлезингером и актером Шоном Пенном. Он искал новые проекты для расширения своей деятельности в США. Свою карьеру он начал в качестве шофера актера Дэвида Хеммингса и, словно герой поучительной притчи Гарольда Пинтера, сначала стал партнером своего босса, а в итоге полноправным собственником компании.

В Дейли мне нравились незатейливые манеры кокни и его умение говорить без обиняков, приправляя свою речь жаргонизмами. Глаза у него горели, как у «долговязого Джона Сильвера». Он не относился к жизни слишком серьезно и, будучи пиратом по натуре, все же казался более цивилизованным, чем большинство грубых продюсеров, с которыми мне приходилось иметь дело. Я рассказал ему о моем страстном желании снять «Сальвадор». Джеральд уже передал Дейли для прочтения сценарий «Взвода». Со встречи я вышел в приподнятом настроении, чувствуя, что между нами пробежала искра.

В начале марта мы дописали наш 140-страничный киносценарий к «Сальвадору», до краев наполненный динамичным действием, взрывами, насилием, сексом и беспределом. Джеральд Грин и Джон Дейли прочли его. Когда я вновь встретился с ними в таунхаусе компании, Джон буквально произнес в своей сдержанной и несколько отстраненной манере: «Чертовски хорошо, Оливер, мне очень понравился материал…» (пауза) «Так что ты хочешь сначала снять: „Сальвадор“ или „Взвод“?». Я никогда не забуду его слова, потому что обычно режиссеру суждено услышать что-либо подобное только раз в жизни.

Мне не верилось, что я это слышу! Мне дают право выбора? Учитывая тот кромешный ад, через который я прошел, чтобы выбить себе еще один шанс быть режиссером, это предложение звучало для меня как фантастика. «Сальвадор!» Я ответил без колебаний. «Взвод» уже дважды хоронили, и я опасался, что на нем лежит проклятие. «Сальвадор» же был таким же свежим, как мой новорожденный сын. Я покинул офис Джона окрыленным, подобно Меркурию. Следующими по плану были кинопробы Бойла. Мы упражнялись в натуралистичной актерской игре с ним и его «другом» из Сан-Франциско, Доктором Роком — бойким и говорящим скороговоркой евреем-всезнайкой. По слухам, он был известным в андеграунде диджеем. Сам же Доктор Рок говорил, что он работает (или работал) профессором рок-н-ролла в Стэнфордском университете, где, опять-таки с его слов, ему довелось встречаться со множеством девушек. Доктор Рок никогда не бывал в Сальвадоре в отличие от персонажа, прописанного в нашем сценарии, но он определенно был именно тем трусом, создававшим комичный контраст, которого требовала драматическая структура нашей истории. Он был не менее обдолбанный, чем Бойл, и умудрялся постоянно выводить его из себя во время их всевозможных вылазок. Подумать только, кто-то мог доставать Бойла, который обычно сам выносил всем мозг, но у Рока это получалось отлично.

Я усадил двух балбесов в мой Mustang с открытым верхом и отправился разъезжать по кварталам Брентвуда. Молодой оператор-постановщик Джим Гленнон, который уже поработал на успешном независимом фильме «El Norte»[111], отснял их дурашливые беседы. Мне казалось, что проба сработала или по крайней мере текст начал «сходить с листа», как говорят. Гленнона поездка изрядно повеселила, а Бойл светился, гордясь достигнутым. Его девушка была с ним рядом и вновь была влюблена в него. Доктор Рок восторгался собственным талантом. Естественно, были и некоторые проблемы. Ричард накануне поссорился по какому-то поводу со своей девушкой, в результате чего на одной руке у него остались многочисленные следы укусов и пара царапин на лице. Плюс, как бы мы ни старались скорректировать цветопередачу пленки и сделать изображение более реалистичным и выигрышным, оттенок кожи Бойла постоянно менялся от квартала к кварталу во время нашей поездки, становясь то слишком красным, когда лучи солнца падали прямо на него, то слишком зеленым, когда те же солнечные лучи освещали его под косым углом. Скорее всего, он напился прошлой ночью, чтобы успокоить нервы. Но главная проблема, которую я еще не был готов признать, — оба парня предстали как плоские персонажи, неловко чувствующие себя перед камерой, и которым не хватало отточенности профессионального актера, умеющего превратить моменты обычной жизни в нечто драматичное. Впрочем, тогда казалось, что потенциал у них есть и что они справятся. По крайней мере мне хотелось в это верить.

Я пригласил на просмотр пробы к себе домой Джона и Джеральда. Дейли, неизменно добродушный, ухохатывался над игрой Бойла. Ему был знаком этот тип людей, и он был без ума от ирландской одержимости Ричарда играть ва-банк! Джеральда проба не впечатлила. «При бюджете в $750 тысяч тебе нужен настоящий актер». Таков был его вердикт. Джон окинул взглядом нашу няню, которая как раз проходила через комнату. Я их познакомил и повеселился, наблюдая за поистрепавшимся обаянием «долговязого Джона Сильвера» в действии. По завершении этой сценки Джон заметил: «Бойл еще тот тип, Оливер. Возможно… Возможно, с ним ничего не получится. Да и не обманывайся: тебе будет проще работать с актером, который по-настоящему сыграет Бойла». Больше он не комментировал пробу, но у меня осталось впечатление, что деньги он предоставил бы в любом случае. Он также ненароком отметил: «Мне кажется, что сценарий отличный, но слишком длинный, нужно бы его сократить. Кроме того, я думаю, что на съемки уйдет больше $750 тысяч». Эти две мысли сыграют огромную роль в последующих событиях, но тогда они меня не обеспокоили.

На выходе Джон, демонстрируя свое остроумие, подмигнул мне и сказал: «Надеюсь, ты оправдаешь свою репутацию». Под этим подразумевалось, что я должен быть тем, кто я есть, то есть «лунатиком», о котором он был наслышан во время моего пребывания в Лондоне для работы над «Полуночным экспрессом». Определенно, Алан Паркер и Дэвид Паттнэм оказали мне дурную услугу. При этом Джон уверенно добавил: «Я хочу именно того Оливера, а не их Оливера».

Элизабет и я ждали в лобби больницы. Шон, которому уже исполнилось два месяца, был с нами и дремал у меня на коленях. Детям не разрешалось подниматься наверх, в уютную маленькую больницу Doctors Hospital с его обстановкой и атмосферой Нью-Йорка 1930-х годов (сейчас это заведение на пересечении 87-й улицы и Ист-Энд-авеню является частью медицинского центра Бет-Изрейел). Я родился здесь, и именно здесь мой отец впервые увидел меня. Неожиданно папа появился в дверях и устремил взгляд на нас. Я был поражен. Мы будто бы взирали на воплощенную Смерть. Вся плоть исчезла с его лица. Он будто прошел через Дахау. На фоне его черепа выделялись только глаза навыкате и резко оттопыренные уши. Кажется, он был рад возможности увидеть Шона, которого я осторожно разбудил. У дедушки и внука были высунуты языки. Они обменивались звуками, но у папы не было сил поднять Шона, он мог его только потрогать. «А где второй?» — прошептал он, думая, вероятно, о своих младших братьях. Хотя в целом он был в здравом уме, он, скорее всего, не понимал, что перед ним моя жена.

На следующий день мы пришли с матерью в папину больничную палату. Рядом с ним неизменно лежала кислородная маска. Он был в лучшем расположении духа и даже называл свою бывшую жену на старый манер «глупой гусыней» (она действительно чем-то напоминала гусыню, когда приходила в возбуждение). Чем я мог ему помочь? Да уже ничем. Все, что я мог сделать, — оставить теплый поцелуй на его холодных старческих щеках, когда мы уходили. Мне казалось, что смерть была процессом, в который ты медленно погружаешься, постепенно растворяясь. Мы даже не осознаем, что умираем. К смерти идешь тихонечко, полушагами, временами ощущая сильную боль, которую ты заглушаешь. Все прошлые мысли о смерти сменяются безнадежностью. «Были мы уже здесь, проходили все это». Отчетливое чувство дежавю. В смерти ничего особого нет. По правде, я хотел, чтобы папа поскорее уже покончил с этим. Не было больше смысла зависать в этой жизни. Впрочем, отец таким же образом относился к своей кончине. Никаких сантиментов.

На следующее утро мама принимала нас в папиной квартире. Мое внимание привлекла первая страница The New York Times: суровая реальность в виде завернутого во флаг сальвадорских повстанцев трупа на теннисном корте в Сан-Сальвадоре. Я инстинктивно понял, что эта сцена как-то связана с нами. Так и было. Тело принадлежало нашему посреднику, подполковнику «Рикки» Сьенфуэгосу, расстрелянному в упор повстанцами, которые каким-то образом пробрались в его загородный клуб. Вот и конец нашим договоренностям. Бойл буквально на днях снова встречался с ним. Я попытался дозвониться до Ричарда, но тот уже выехал из мотеля. Когда я наконец-то отыскал Глорию, нашего оставшегося без оплаты координатора, она объяснила мне, что Ramada Inn не позволит Бойлу вернуться. Последний раз его видели накануне поздно вечером пьяного, в компании двух шлюх, постоянно чешущегося (снова его аллергия). Остальные постояльцы были настроены воинственно и жаловались как на его кожную болезнь, так и на его поведение в целом. К тому же он не оплатил свой счет за пребывание в гостинице. Полная катастрофа.

Я позвонил Джону домой и решил, что ошибся номером, когда мне ответил голос нашей няни-шведки. «Да, это резиденция Джона Дейли». Снова она! Какой же неловкий момент, но мы быстро перешли к делу. Комментарии были излишни. Когда Джон подошел к телефону, он ничего не сказал по этому поводу. Убийство подполковника Сьенфуэгоса отошло на второй план, когда он озвучил сумму, которую его люди были готовы выделить для съемок «Сальвадора» — $3,5 млн! Это было больше, чем он сам ожидал. Джеральд Грин, в свою очередь, пересмотрел бюджет и остановился на $2 млн для продакшна. Я же, исходя из оценок Алекса Хэ, по-прежнему рассчитывал на $800 тысяч. При всей нашей занятости, Джон, стоящий обеими ногами на земле человек, был обеспокоен ухудшающимся состоянием моего отца, и мы быстро свернули разговор.

Позже я вернулся в больницу один, думая, что, возможно, увижу его в последний раз. Отца перевели в отделение интенсивной терапии. «Где мистер Стоун?» — уточнил я у проходящей мимо медсестры.

«Он там». Его лицо сильно распухло под респиратором. Напряженные, беспокойные глаза на высохшем лице, скорее, едва узнавали меня. Я нашел себе стул и мягко поговорил с ним на личные темы. Я говорил о том, как всегда уважал его за принципиальность, трудолюбие и ум и, наконец, о том, что я искренне любил его, хотя он и был невыносимым сукиным сыном.

«Я знаю, что ты сейчас переживаешь страшную боль, папа. Мне хотелось бы помочь тебе. Скоро все закончится». Я поцеловал его в лоб. В расположенном неподалеку от больницы парке Карла Шурца на берегу Ист-Ривер, в котором часто играл в детстве, я заплакал. Я оплакивал его, прошлое, неумолимый ход времени.

Элизабет, Шон и я уехали в Сагапонак, где все еще было по-зимнему холодно. Я испытал такое острое чувство одиночества во время написания сценария про Россию в этом доме, что теперь он прочно ассоциировался с ощущением работы над безнадежным проектом, лишенным всяких перспектив. Теперь папа погружался в небытие, мама теряла любовь всей ее жизни, доставившую ей столько разочарований. Что можно сказать? Сладкая история с горьким концом. Проработавший со мной семь лет бизнес-менеджер, моя опора, все еще был на кокаине. «Восемь миллионов способов умереть» были на грани краха, даже не начавшись. Бойл пропал где-то в Сальвадоре, а из-за большого бюджета возрастали и риски. Нужно было как можно скорее возвращаться в Лос-Анджелес и спасать положение.

Я последний раз навестил папу, чтобы попрощаться. Точнее, чтобы взглянуть на него в последний раз. Это была встреча, лишенная каких-либо эмоций. Его полностью прочистили желудочным зондом, и выглядел он немного лучше, но практически не реагировал на мои слова. Я немного скучал. Услышал ли он хоть что-то из того, что я говорил во время нашей последней встречи? В моей голове уже вертелись фразы для некролога и мысли о поминках и всех последующих церемониях. Его тело было слишком изъедено болезнью, чтобы его можно было передать на нужды науки, как он хотел когда-то. Мы планировали предать его кремации. Возможно, мозг можно было бы отдать докторам-исследователям. Мозг-то был хороший. А вот сердце…

Мой отец всегда был жестким человеком, и несмотря на все восхищение им, я одновременно его ненавидел. Я любил его, но, черт побери, у него будто бы не было сердца, а если даже и было — он этого не показывал. Папа мог быть холодным, тяжелым человеком, скупым в денежных вопросах и эгоистичным по отношению ко мне и маме. И он отлично это понимал. Ко мне не было никакого снисхождения, он часто бросал мне в лицо: «Не нравится — иди на хрен!» В этом проявлялась мятежная сторона его натуры, которой он не изменял до самого конца, и я уважал его за это свободолюбие. Странный кодекс чести. Луис Стоун, 1910–1985. Конец целой эпохи в моей жизни.

В реальной жизни ничто не меняется так, как это происходит в фильмах. Нет никакого прощения, нет искупления, есть только конец. Хотя мой отец еще был жив, я все-таки улетел в Лос-Анджелес вместе с Элизабет и Шоном. Это был день, когда СССР возглавил Горбачев. Нас ожидали грандиозные перемены к лучшему, потрясшие весь мир. Прошло несколько дней, и настал день, когда в 6 часов утра раздался звонок. Мой «жаворонок» Элизабет ответила на звонок прямо в постели и передала мне трубку со словами: «Твой отец умер… в 7:45 по североамериканскому восточному времени. Его сердце остановилось». В трубке звучал ошеломленный голос мамы. Я не помню, о чем мы говорили. Уставший и благодарный папе за то, что все закончилось, я снова заснул и спал до 9 утра. Мне нужно было выспаться.

Несмотря на проблемы с бюджетом, работа над «Сальвадором» постепенно набирала обороты. Основанное в 1975 году Creative Artists Agency (CAA) тогда было достаточно новым агентством талантов. Двое их молодых агентов — энергичная, упорная и сексапильная Пола Вагнер и лысеющий, мягкий и ненавязчивый Майкл Менчел — хотели переманить меня из ICM. Они вербовали актеров в «Сальвадор», пока ICM было в спячке. На тот момент я уже понимал, что у меня не получится снять фильм с Бойлом в роли самого себя. Это было бы равносильно самоубийству. Я с радостью встретился с Мартином Шином, спокойным и довольно непритязательным героем «Апокалипсиса сегодня». Сценарий ему понравился, и он согласился.

Потом у меня был ужин с Джеймсом Вудсом по поводу второстепенной роли Доктора Рока, на которую он не подходил. Актер главных ролей, амбициозный и остроумный Джимми умел уболтать любого собеседника и очаровал Элизабет, окружив ее своим вниманием. У него была репутация актера, который играл с напряженным натурализмом, не идя ни на какие компромиссы («Луковое поле», 1979 г.; «Однажды в Америке», 1984 г.). В моей биографии 1995 года Джим Риордан приводит следующие слова Вудса:

Я считаю, что Марти — прекрасный актер, но, черт побери, я пытаюсь выбить себе роль и готов даже отрезать ему ноги, если потребуется, чтобы получить желаемое. Вот я и говорю: «Мартин Шин, да? О, он замечательный, прекрасный актер. Он вроде как довольно религиозен, не так ли?» Оливер отвечает: «Ну, есть немного». Я продолжаю: «Гм, я удивлен, что у него нет проблем с некоторыми фразами из сценария. Они довольно грубоватые». Оливер: «Ну да, были отдельные места, которые его беспокоят». Ну, я и говорю: «А… Понятно. Я-то думал, что ты собираешься снимать по-настоящему… Выложишься по полной. А так получается, что ты стряпаешь еще один паршивый голливудский фильмишко».

Вудс задел меня за живое. Я уже задавался вопросом, насколько я был прав в выборе Марти на роль Ричарда Бойла, которая, по сути, предполагала воплощение противоречивого и вульгарного персонажа, живущего на грани нервного срыва. Эти качества никак не вязались с Марти. Бойл на первый взгляд был клоуном, отправившимся в геенну огненную за легким заработком. Но именно такой благородной обезьяне предстояло выдержать все превратности судьбы и под давлением обстоятельств превратиться в настоящего человека, и даже героя. По крайней мере я так видел этого персонажа.

Сам Шин, истинный католик, начал увиливать от проекта. Сначала он сказал, что ему нужно обговорить все с женой, а потом он заявил, что хотел бы видеть в роли Доктора Рока Алана Аркина, по совместительству его «духовного гуру» на съемках. Марти признался, что он беспокоился о возможности «снова погрузиться во тьму», ссылаясь на тех внутренних демонов, с которыми он столкнулся на съемках «Апокалипсиса сегодня». Он был искренне благодарен мне, когда я мягко предложил ему отказаться от фильма. Никаких обид ни с моей, ни с его стороны.

Был обед с Гэри Бьюзи по поводу роли Рока. Это был обворожительный человек, настоящее море энергии, но он через каждые пару минут пропадал в туалете — тревожный сигнал для того времени. Майк Менчел предложил мне посмотреть скетч из программы Saturday Night Live с его клиентом Джимом Белуши, младшим братом рано покинувшего нас Джона Белуши. Джим привлек меня своим забавным исполнением белого рэпа. Он был таким же шустрым, пусть несколько грубоватым комедийным актером, как и его брат. Он не совсем попадал в образ Доктора Рока, который я рисовал в своем воображении. Он был потолще, полон животной энергии. Однако он прекрасно оттенил бы тощего и нервозного Вудса, который теперь представлялся идеальным кандидатом на роль Бойла. Идея с Белуши мне и Дейли понравилась.

Менчел представил нам прелестную Синтию Гибб, выглядевшую как яппи из Уэстпорта, штат Коннектикут. Ей предстояло сыграть роль гуманитарного работника, которую зверски убивает «эскадрон смерти». Ее тихий нрав позволил бы сцене стать еще более шокирующей. Вудс предложил своего друга Джона Сэвиджа из «Охотника на оленей» на роль умиротворенного военного фотографа Джона Хогланда, который погибнет в той войне.

«Сальвадор» теперь набирал темп. Я больше не один тащил на себе весь фильм, в его успехе были заинтересованы и другие люди. Мы приняли решение снимать в Мексике, где могли рассчитывать на поддержку профессиональной инфраструктуры Джеральда. Бюджет продолжал постоянно меняться. Сначала это были $2,2 млн, потом $2,5 млн, наконец почти $3 млн. Мне неоднократно приходилось выслушивать нотации от Ричарда Соумса, строгого и суховатого австралийца, главы Film Finances — одной из трех крупнейших компаний-гарантов. В те времена независимый фильм нельзя было снимать без предварительного получения поручительства на случай, если фильм не впишется в бюджет. Естественно, съемки предполагают самые различные непредвиденные обстоятельства, и Дейли в итоге обходил придирчивые требования со стороны компании-гаранта, добавляя свои деньги и не прося от них покрытия расходов, иными словами, без их поручительства. И все же Соумс со своей черной повязкой на глазу и взглядом Мрачного жнеца не привык шутить. Выглядел он как директор школы, к которому хотелось бы попасть на ковер в последнюю очередь.

Его вердикт был непреклонен. «Урезайте сценарий, или фильма не будет». По мнению Соумса, я представил ему 120-страничный сценарий, который якобы на деле насчитывал 141 страницу, что я скрыл посредством типографских уловок. Ого! Но мы еще не достигли дна. Грин, разумеется, попросил меня врать. «Ты же умный парень. Осчастливь его, и мы получим деньги от банка». Что делать? Я врал по мере своих возможностей и постепенно урезал сценарий, хотя я бы предпочел наснять побольше и понять, что сработает, а уже потом сокращать. Мы уже выкинули примерно 20 страниц, когда лгали с Бойлом для получения страховки профессиональной ответственности по поводу ошибок и упущений, что, по сути, означает, что «ничто в этом фильме не отражает действительность, поэтому реальные люди не могут подать на нас в суд». Быть уверенными в этом мы не могли, поскольку Бойл был абсолютно ненадежен, и я не имел никакого представления, сколько скелетов может обнаружиться в его шкафу. «Просто ври», — посоветовал я Бойлу, вторя Грину. С этим у Ричарда проблем не было.

Встреча Бойла и Вудса у меня дома обернулась катастрофой, столкновением двух агрессивных людей типа А[112]. Прежде всего, Джимми вытеснил Ричарда с его территории, а во-вторых — Джимми в то время был сексуальным магнитом и привлекал женщин своим остроумием и прямолинейной мужественностью. Когда он начал бросать взгляды в сторону нашей няни-шведки, с видимым удовольствием принимавшей знаки его внимания (неудивительно), Бойл, который, несмотря на присутствие своей девушки, тоже заигрывавший с ней, взорвался ирландской ревностью.

Еще более усложняя ситуацию, Джимми заявил, что ему как актеру нечего взять у такого «ничтожества», как Бойл: «Оливер, все будут ненавидеть этого парня. Персонажу нужно немного благородства, хоть какая-то положительная черта. Допустим, он отправляется в поездку, чтобы быстренько заработать, но на месте докапывается до правды». Я волновался, что Джимми, парень, который критиковал меня за то, что я собираюсь снять «голливудское кино» с Мартином Шином, теперь подвергал санобработке все «неприемлемое» в Бойле. Настоящий Бойл полностью разделял мои опасения. Нам нужно было додавить Вудса, который как ни в чем не бывало заявил мне через несколько недель после начала съемок, что он отлично провел время, оттрахав нашу няню на нашем же диване, когда нас не было в городе. Я избавил Элизабет от этих подробностей, но поделился ими с Ричардом, когда мне захотелось помучить его после очередной выходки. Он удивился ее неожиданной перемене во вкусах. Как писал Шекспир, «с такой горы пойти в таком болоте искать свой корм!»[113] Ричард выразился, конечно, по-иному: «Как же она могла трахнуть его!» Позже я отомстил Вудсу, сказав ему (сам не зная, правда это или нет), что с няней до него был Бойл. Я думаю, что это его задело, чего я и добивался. Боже, этот фильм позволил мне узнать так много о человеческой натуре. Я больше не мог быть тем простодушным парнем, который приносил клятвы кинобогам.

В «Сальвадоре» были прописаны 93 говорящие роли на двух языках и тысячи актеров массовки (все это было до того, как стали доступны технологии цифровой обработки). Нам были нужны кавалерийская атака, танки, самолеты, вертолеты и семь недель на съемки всего этого. Джеральд Грин руководил мексиканским продакшном необычно завуалированным способом. Он постоянно сидел с калькулятором и пытался понять, как превратить девять в семь. С другой стороны, мне досаждали Соумс и Film Finances: представители компании дышали мне в затылок, постоянно посещали площадку, следили за моими действиями, пересчитывали моих актеров массовки и дубли, пытались определить мое психологическое состояние. Полицейское государство, да и только! Третьим фактором стресса был Дейли в Лос-Анджелесе с его международным финансированием, которое поступало от Crédit Lyonnais — французского банка, у которого был независимо действовавший филиал в Нидерландах под руководством искушенного в денежных делах банкира Франса Афмана, немного плута и близкого друга Джона. Афман многие годы поддерживал нескольких независимых деятелей Голливуда, пока его не подставил жадный итальянский магнат, и он был вынужден отправиться на некоторое время в тюрьму. Выйдя на свободу, он вновь зажил на полную катушку, а тот магнат обанкротил MGM. Впоследствии мы сдружились с Франсом, который помог сделать реальностью и «Взвод», и «The Doors».

Торги между мексиканским контингентом Грина, группы по обеспечению завершения проектов Соумса и международным коллективом финансистов Дейли были поразительно запутанными и отняли много времени и энергии. Оглядываясь назад, я задаюсь вопросом, не был ли весь этот театр кабуки устроен лишь для того, чтобы приструнить меня и заставить ужать сценарий до 115–120 страниц. Я тешил себя мыслью, что, как режиссер, держал фильм на плаву, выступая медиатором между противостоящими друг другу сторонами, однако по факту я узнавал обо всем последним. Это касалось, в частности, бюджета, размер которого прыгал из недели в неделю то вверх, то вниз, будто мы измеряли больному температуру градусником. Резкие скачки цифр вызывали во мне страх перед перспективой закрытия и смерти проекта. «Убираем три дня. У нас превышение на $220 тысяч»… Потом «превышение на $800 тысяч»… Потом «превышение на $1,2 млн… Нужно резать!» Я ждал с ужасом таких заявлений каждый день в течение многих месяцев. Несомненно, я заметно постарел на «Сальвадоре». У меня и без того поредели волосы на макушке, и этот процесс ускорялся по мере того, как я приближался к претворению моей мечты в реальность по прошествии всех этих лет. Я осознал, что мне придется заплатить за это большую цену.

Мы планировали сначала снимать в Мексике, где, несмотря на наличие несговорчивых профсоюзов, ставки были ниже, чем в США, а потом — на локациях в Сан-Франциско и Лас-Вегасе по обычным американским ставкам для актеров и рабочих. Мы обнаружили десятки замечательных локаций в штате Герреро, в окрестностях Акапулько и в штате Морелос, неподалеку от его столицы Куэрнаваки, а также в Мехико с его грандиозным собором (где мы и тысячи актеров массовки сняли сцену убийства архиепископа Ромеро). Благодаря поддержке уполномоченного по вопросам киноиндустрии штата Морелос очаровательной Кэти Хурадо, экзотичной звезды 1950-х, которая снялась в таких американских вестернах, как «Ровно в полдень» и «Одноглазые валеты», мы получили доступ к таким эксклюзивным золотым локациям, как традиционный старый городок Тепостлан и каменные дороги, которые все еще помнили приключения, описанные в «Учении Дона Хуана» Карлоса Кастанеды. Это была дикая мексиканская глушь. Однажды нам пришлось объезжать только что сбитую машиной корову, вокруг которой уже собрались мужчины, вооруженные мачете для разделки туши. На следующий день мы, следуя через то же место, обнаружили лишь череп и кости, внутренности же достались диким псам. Дороги были устланы трупами собак. Мы отыскали, чувствуя себя восторженными первооткрывателями, локацию для нашего повстанческого лагеря — деревню Сан-Доминго, скрытую в джунглях у подножия отдаленной горы. Как и в мистическом крае Шангри-Ла из «Потерянного горизонта», сюда был закрыт доступ федеральным властям, да и местной полиции тоже. Это не шутка: все были при оружии, и входы в деревню охранялись. В мексиканцах заключена глубокая мятежная жилка, которая восходит ко временам революции 1910–1920 годов. Это была одна из причин, которая не позволяла нам снимать там. Деревня официально не была зарегистрирована где-либо. Дальнейшая бумажная волокита не позволила бы нам получить разрешение на вывоз нашей пленки.

Мы запланировали две недели съемок в Акапулько, четыре — в Куэрнаваке, одну — в Мехико, итого семь в Мексике, плюс одну завершающую неделю в США. Однако Джеральд, извечный предвестник конца света, предсказал, что нам потребуется лишняя неделя в Мексике, которая не укладывалась в наш бюджет. Он был прав. У него накопилось уже несколько вопросов. Так, для нашей большой кульминации — битвы при Санта-Ане — я хотел 200 солдат, а он мне указывал, что с учетом стоимости униформы мы себе могли позволить максимум 75. Мексиканская армия тем временем взвинтила оплату за каждого человека, задействованного в логистике, с $65 до $115 в день. К тому же они теперь не хотели сдавать нам в аренду самолеты и вертолеты по льготной цене. Позже мы обнаружили, что администрация президента Дуарте в Сальвадоре попросила правительство Мексики не оказывать содействие съемкам нашего фильма, который бросал тень на их имидж. Очевидно, нас кто-то предал по ту сторону границы.

Джеральд попросил меня съездить в Санто-Доминго, столицу Доминиканской Республики, рассматривая ее как более дешевую альтернативу Мексике. Мы с ним молниеносно слетали туда, и я все посмотрел, но исключил этот вариант. Ничего не складывалось. США вторглись на остров в 1965 году при президенте Джонсоне, похерив любые возможности для реформ и демократизации и превратив Доминиканскую Республику в захолустье, где роскошь соседствовала с нищетой. Тем временем в Лос-Анджелесе Orion Pictures решительно отвергло наш сценарий к «Сальвадору», назвав его «перебором». Такой же была реакция всех крупных дистрибьюторов. Мы не были уверены в том, чем она была вызвана — политикой или сценами насилия. Мою паранойю лишь усиливали новости от Арнольда Копельсона по поводу продаж за рубеж. Он честно сказал: «Слишком много насилия, слишком много секса». Арнольд больше не мог гарантировать $2,5 млн от продаж за пределами США. Хотя Дейли и увяз в нашем проекте, мы полностью оставались во власти Film Finances, которые фактически стали нашими надсмотрщиками. Меня вызвали на очередную мучительную трехчасовую встречу с мрачным Ричардом Соумсом. Тот выбил из меня обещания подрезать фильм и показать больше раскадровок финальной батальной сцены, стоимость которой их беспокоила. Я обещал им съемки в «документальном стиле», что в то время означало менее технологичную ручную съемку, которая исключала возможность многократных затратных по времени дублей, а уже тем более какие-либо изыски. Грин встал на мою сторону и забросал их уверениями, изрядно преувеличенными, по поводу скидок, которые мы получим от мексиканской армии. Мы шли по тонкому льду.

Дела продолжали ухудшаться. Майк Медавой из Orion будто бы заявил Дейли, что киностудия готова к «партнерству» по «Взводу», пока еще не закончился цикл популярности фильмов про Вьетнам, при условии, что я откажусь от «Сальвадора». Это была сделка с дьяволом без каких-либо гарантий, что наши контрагенты сдержат свое слово. Да пошли они, подумал я. Потом мне позвонили из компании музыкального магната Дэвида Геффена с заявлением, что «Сальвадор» — «лучший сценарий, который Дэвид читал за последние годы». Со временем я уяснил, что это типичная бессодержательная вступительная фраза, с которой начинают люди, которые страдают забывчивостью или отсутствием совести. Позже Дейли мне рассказал, что Геффен хотел избавиться от меня и пригласить в качестве режиссера Коста-Гавраса. В каком же замечательном мире мы живем!

Но Дейли был не робкого десятка. Не зря же он когда-то, как и я, плавал на торговом судне. Он оставался на моей стороне и не поддавался нажиму во время этой двойной игры. Думаю, он искренне верил, что мы делаем потенциальный хит по аналогии с номинированными на «Оскары» «Полями смерти» (1985 г.) о геноциде в Камбодже. Только наш фильм должен был получиться гораздо более чокнутым. Тем не менее он все же постоянно просил меня «пересмотреть сцены насилия и продолжительность фильма». Я неизменно отвечал на это: «Реалистичность… реалистичность… реалистичность». Ну хотя бы измени концовку, предлагал он, ведь это могло сказаться на судьбе фильма. Спасение Бойла из ада и возвращение в США, откуда его любимую Марию депортируют обратно в Сальвадор, выглядело как «большой облом». В этом Элизабет была с ним полностью согласна. Я сказал, что подумаю об этом, предполагая, что мы всегда можем снять две концовки.

Я тем временем собирал нашу команду. В Нью-Йорке я смог заручиться поддержкой уважаемого рекламного агента Мэрион Биллингс, которая работала с Мартином Скорсезе, Робертом Бентоном и другими нью-йоркскими режиссерами. Она влюбилась в наш сценарий и присоединилась к проекту вместе со своим новым партнером на Западном побережье, Андреа Джаффе. Это подтверждение внимания ко мне и моему фильму со стороны известных представителей киноиндустрии послужило моральной поддержкой. Благодаря Мэрион я приобрел определенный кредит доверия со стороны СМИ, которые высказывали серьезные сомнения по поводу моих сценариев, содержащих сцены насилия.

После того, как от проекта отказались перспективные операторы-постановщики — Джим Гленнон, Барри Зонненфельд и Хуан Руис Анчиа, я обратился к молодому красивому оператору-документалисту с серебристыми волосами Бобу Ричардсону, уроженцу Кейп-Кода. Он участвовал в съемках в Сальвадоре для передачи «На передовой»[114] для PBS и знал местность. Мне нравилась его уверенность и готовность открывать этот мир совместными усилиями: это все равно, что иметь младшего брата. Проявляя взаимную лояльность, мы либо вместе достигли бы триумфа, либо вместе потерпели бы крах. Мой художник-постановщик был таким же человеком. Живущего в Мексике итальянского арт-директора Бруно Рубео Грин представил мне как талантливого человека, который не запросит много денег. Как и Ричардсон, он никогда прежде не работал в кино, но я проникся к нему безотчетной симпатией во время совместного изучения локации. С обоими я сильно сблизился и по мере того, как съемки входили в самую безумную фазу, чувствовал, что нашел настоящих партнеров. Мы втроем вступили на этот путь и, что удивительно, шли нога в ногу еще продолжительное время.

Киноиндустрия Мексики была богата на прекрасные типажи. Лучшие актеры на роли «негодяев» из «эскадронов смерти» были только у Хьюстона и Пекинпы. Они давно научились приковывать к себе внимание, но тут их стремление перетягивать на себя одеяло меня не смущало. Мы же снимали фильм, не ограниченный рамками жизнеописания такого персонажа, как Бойл. Лишь изредка я просил их умерить естественную склонность к переигрыванию. Десятки состоявшихся профессиональных актеров играли самые незначительные роли, отчасти из-за спада в местной киноиндустрии в последние годы.

Эльпидия Каррильо, румяная девушка из штата Мичоакан, стала нашей Марией. Она выросла в нищете, и в том, как она реагировала на отношение к ней со стороны уделявших особое внимание расовым вопросам мексиканцев, явственно читалось презрение к классовой системе. Элиа Казан когда-то высказался в том духе, что для режиссера не должно быть личных границ в отношениях с актрисами. Мне очень хотелось познакомиться с ней поближе. Эльпидия ничего не имела против. Она подавала мне соответствующие сигналы, когда мы были наедине, иногда во время прощания заключала меня в долгие объятия, которые ставили под сомнение необходимость расставания. Однако я все же убедил себя, что фильм только выиграет от моей сдержанности. К тому же, Бойл — официально наш главный консультант — ходил вокруг Эльпидии как собака вокруг приглянувшейся косточки. Меня это вполне устраивало, в компании Эльпидии ему было чем заняться, и это отвлекало его от занятий, грозивших неприятностями. Впрочем, был момент, когда Ричард появился с ужасающими порезами на лице — как он объяснил, от «падения», и мы страшно разругались. Я ему задал жару, а он в запале раздражения и переполняющей гордыни наорал на меня за то, что я не заплатил ему даже как соавтору, не говоря уже о гонораре в качестве консультанта. Вудс работал за $150 тысяч, а бюджет кинокартины был гораздо большим, чем мы могли ожидать в самом начале. Тут он был прав. Проблема заключалась в том, что реальных денег у нас не было. Ни я, ни Вудс не получили еще оплаты, тогда как Ричарду, по крайней мере, выдали деньги на его текущие расходы. Мы нуждались в каждом центе, чтобы продолжать работать. После завершения проекта, по словам Джеральда, Бойлу бы заплатили. В раздражении Ричард на неделю уехал в Сальвадор, не предупредив меня. Мы помирились по его возвращении, и он продолжал помогать мне всем, чем мог.

Вскоре дела будто бы снова пошли прахом, когда неожиданно разнервничавшийся Дейли позвонил мне с сообщением, что Вудс собирается уйти из проекта (это был лишь первый из серии шоков, которые нас ожидали впереди). После всего пережитого это известие казалось чем-то нереальным, однако так оно и было. До старта оставались считаные недели. Я прилетел в Лос-Анджелес, чтобы уговорить Джимми вернуться в проект. Тот только что бросил курить, и, как сказал мне его агент, неважно себя чувствовал. Большинство актеров начинают нервничать как раз в тот момент, когда вживаются в роль. Это был именно тот случай. Я переживал подобные ситуации с актерами еще несколько раз в течение моей карьеры. Я успокаивал Вудса за дипломатическим обедом, во время которого я чувствовал себя как слон, силящийся ничего не разбить в посудной лавке. Я умолял Джимми, и тому нравилось смотреть, как я пресмыкаюсь перед ним. Он просто хотел, по его выражению, чтобы его больше «ценили». В ходе нашего диалога я узнал, что Джимми — мизофоб, которого перспектива поездки в Мексику вгоняла в ужас. Именно поэтому-то он и отказался съездить со мной и Бойлом на разведку в Сальвадор. Я пояснил ему, что пребывание в Мексике будет легкой прогулкой по сравнению с Сальвадором. Но это был неправильный подход к Джимми, который, к тому же, был уверен, что ему особо (или вообще) не нужны репетиции, ведь он «профессионал, а не какой-то бестолковый актер из школы „Метод“, которому нужно прочувствовать свои ощущения». Все это поставило меня в тупик: как я буду справляться с Вудсом?

Я вернулся в Мексику для последних приготовлений без моего ведущего актера, который согласился приехать в последнюю секунду до начала съемок. Неожиданным даром небес стал приезд Элизабет вместе с шестимесячным Шоном и няней. Это событие сильно подняло мне настроение в момент наибольшего кризиса. Во время предыдущей поездки в Мексику Элизабет слегла с амебной дизентерией, не отпускавшей ее неделями, и от которой она излечилась только в Лос-Анджелесе (эту информацию мы, конечно же, скрывали от Джимми всеми силами). Элизабет вскоре заметила, как мексиканки носят своих детей на спине, завернутыми в шарфы ребозо, и у нас скоро появилась тихая мексиканка, помогавшая с Шоном, который к этому времени превращался в сущее наказание. Наша незабываемая няня-шведка, кажется, испытала облегчение, услышав, что она может вернуться в цивилизованный Лос-Анджелес с нашей рекомендацией, чтобы продолжить искать счастья в Америке. Больше о ней мы ничего не слышали.

В этот период я каждое утро, будь то в Лос-Анджелесе или Мексике, просыпался, мучаясь тошнотой от страха. Без всякого сомнения, предсъемочный период — самый худший этап создания фильма: ничего еще не снято, все еще только намечается. Это был момент, когда я должен был вновь ощутить себя пехотинцем, опустить голову и сконцентрироваться на том, что здесь и сейчас прямо перед моими глазами. Никаких больше мыслей! Не думай об общей картине, иди вперед шаг за шагом, действуй по мере развития ситуации…

Я неожиданно начал скучать по своему отцу как никогда прежде, не по его злости и мелочности, но по его интеллекту, по его манере говорить, по его тонкому сочетанию юмора и мудрости. Я ощущал, что мне все еще хотелось добиться успеха ради него, заставить в его честь заработать всю эту огромную мешанину людей и техники. У мамы были сложности: ей нужно было платить налоги, а деньги по страховке еще не поступили. Я не мог полагаться на какие-либо финансовые поступления в ближайшие шесть месяцев. Я дал ей все, что мог, а мама, используя свои чары, возобновила связь с бывшим любовником, богатым парижским бизнесменом, который помог ей с деньгами. Хотя бизнесмен был женат и ему было за семьдесят, мама уверяла, что он все еще был хоть куда. Ох уже эти французы!

Конечно же, нас впереди ждала еще одна катастрофа, совершенно непредвиденная. За две недели до начала съемок в Акапулько мексиканский песо без всякого предупреждения был девальвирован по отношению к доллару. Джеральд был раздавлен. Все его местные банковские контакты стали абсолютно бесполезными. Одним махом мы лишились 20 % нашего бюджета, развеявшимся подобно золотому песку в «Сокровищах Сьерра-Мадре». Дейли пришел в апоплексическую ярость из-за действий Грина, который преждевременно перевел все наши деньги в Мексику. Нам требовались средства, чтобы спасти ситуацию. Дейли был теперь нашей единственной надеждой. Уже позже, после того как Дейли высказал соответствующее предположение, я стал подозревать, что Джеральд вместе с женой полюбовно договорились с мексиканским банком об использовании нашего первоначального наличного резерва для финансирования ссуды для съемок мексиканского фильма с меньшим бюджетом. Такой трюк был бы вполне в стиле Джеральда. Однако доказать что-либо было невозможно. Я так никогда и не узнал, что же именно произошло. Когда Джон наведывался к нам в Мексику, на его губах при любом вопросе о Джеральде проступала обычная ухмылка «долговязого Джона Сильвера», и он вслух задавался вопросом: «Этот мерзавец в этот раз подорвался на собственной петарде, не так ли?» В конечном счете Джон все-таки раздобыл средства где-то в Европе, вероятно, в нидерландском банке Франса. Его собственная компания же обещала подкинуть (но не наличными) еще где-то миллион для компенсации последствий девальвации. Это означало, что нам все равно еще предстояло где-то изыскивать деньги.

Чувствовал я себя паршиво. У меня была высокая температура, почти 39°, и жар только усиливался. Однако я не мог себе позволить отлежаться, максимум — лишь попытаться отоспаться. Ко мне пришел мексиканский врач и заодно сделал мне обычный медосмотр по страховке. Однако он объявил, что страховка не покрывает мой случай, когда у меня обнаружилось давление 160/120. Чертов везунчик, ничего не скажешь! Я никогда не предполагал, что у меня может быть сердечный приступ. Никто не ожидает такого заранее. Приступ в 39 лет? Я слишком много ел, набирая вес на нервной почве, и мало занимался спортом. Мне вспомнилось, как Марти Шин заработал себе сердечный приступ во время съемок «Апокалипсиса сегодня» на Филиппинах. Приступ меня скорее всего не убил бы, но точно бы замедлил работу или оставил меня калекой. Я был полностью истощен.

У Джона хватило и здравомыслия, и доброты позвонить и успокоить меня. Он пообещал: «Если у тебя закончатся деньги — мы придем на помощь». Это было очень любезно с его стороны. В своей жизни он несколько раз оказывался в беспомощном состоянии и понимал, как я себя чувствовал. Я всегда любил его за это. Я думаю, что мои отношения с этим человеком преподали мне урок: немного искренней доброты и сочувствия дают больше, чем рациональные упреки.

Без лишнего шума Джеральд вмешался и устранил проблему с доктором, зафиксировавшим повышенное давление. В этом не было ничего удивительного. Еще одно препятствие просто исчезло с моего пути, как и многие другие. Постепенно я восстановился полностью. Это мне напоминает историю о Франклине Рузвельте, которую я всегда обожал. Накануне последнего дня своей жизни он отправил телеграмму обеспокоенному Уинстону Черчиллю по поводу союзника США и Великобритании в военные годы — СССР: «Я по возможности максимально минимизировал бы беспокойство по поводу советской проблемы. Такие проблемы возникают изо дня в день в той или иной форме и в большинстве своем разрешаются сами по себе». Этот подход во многом схож с доверительным отношением Джона Дейли к жизни. С моей точки зрения, он создавал вокруг себя атмосферу, позволявшую ему самому и остальным добиваться успеха. В сущности, я с годами выработал в себе способность не беспокоиться так сильно, как прежде. Тем самым я и не создавал себе «проблемы», которые в любом случае разрешались естественным образом. Хотелось бы, чтобы лидеры США и наши СМИ, зацикленные на выискивании проблем, признали мудрость подобной стратегии.

Настал день икс — репетиции в полном составе. К нам даже присоединился специально приехавший Вудс. Все прошло хорошо, за исключением разочарования Белуши при встрече с настоящим Доктором Роком, которого я пригласил из Сан-Франциско для обеспечения аутентичности. После сумбурного ужина в шумной и отвратительной забегаловке для туристов посреди Акапулько, где Белуши и Рок сидели напротив Вудса и Бойла, Белуши подошел ко мне, весь кипя от негодования, и буркнул:

— Ты всерьез ожидаешь, что я буду играть этого конченого подонка?

— Нет, Джим, — ответил я. — Не ожидаю. Я имел в виду, что ты мог бы воспользоваться…

— Тогда я не хочу его вообще видеть на площадке!

— Хорошо, Джим.

С другой стороны, Доктор Рок увидел в Белуши исключительно приятного человека, с которым, по его мнению, они отлично поладили. Я успокоил Белуши и любезно отправил Доктора Рока обратно в Сан-Франциско, снабдив небольшой суммой денег.

И наконец-то мы с вами вернулись к моменту, с которого начали эту книгу. Понедельник, 24 июня 1985 года, удар хлопушки. «Сцена 1, дубль 1». Даже с хлопушкой у нас были проблемы: на ней было указано название «Форпост».

«Да не вопрос, — успокоил меня Джеральд. — Я должен был тебе сказать, но…» Он пожал плечами, имея в виду, что были еще сотни вещей, о которых следовало беспокоиться. Позже он пояснил мне, что речь шла «просто о части нашей налоговой договоренности с банком в Нидерландах». Ну ладно. К тому моменту ложь во спасение уже стала нашим неизменным спутником, главное — чтобы она была именно во спасение. Позже я узнал, что Джеральд работал над боевиком с Арнольдом Шварценеггером в главной роли. Фильм уже получил частичное финансирование, но тогда оказалось, что Арнольд не может в полной мере принять участие в съемках, Джеральд, без сомнения, незаконно, перевел свои финансовые обязательства на нас. Отсюда и название на хлопушке. Мы оставались «Форпостом» во всех документах и информационных сообщениях. Лишь несколько месяцев спустя, уже во время монтажа, мы наконец-то переименуемся в «Сальвадор». Оливер, не задавай вопросы. Двигайся дальше.

Многие годы спустя, когда меня в интервью попросили рассказать о «Сальвадоре», я с той ясностью мысли, которую определенно не ощущал в момент съемок, заявил: «Я воспринимал проект как свой последний шанс, единственный шанс… Я намеревался снять этот фильм и, подобно камню, бросить изо всех сил как можно дальше». В таком духе противостояния Давида и Голиафа мы и стартовали.

8. «Сальвадор»: путь в преисподнюю и обратно

В первый день моего первого за последние пять лет режиссерского проекта я, будто заяц, улепетывающий от псов, быстро отснял 33 плана первой камерой и 16 планов второй камерой только по одной сцене в пляжном ресторанчике, в которой были задействованы несколько главных героев и головорезы из «эскадронов смерти». Я провел на ногах 12 часов. Боб Ричардсон и его команда были в шоке и носились как угорелые: никто из них раньше не работал в таком темпе. Я хотел что-то доказать всем, но в результате поспешил с отдельными кадрами, которые не особо получились и их пришлось вырезать. Мексиканская часть съемочной группы задавалась вопросом, будет ли так продолжаться каждый день. Съемки «по-американски» им были непривычны. Впрочем, об остальных можно было сказать то же самое.

Мы вернулись к реальности во время съемок во второй день. Персонаж Вудса неожиданно навещает Марию (Эльпидию Каррильо) в захолустном городке. Та вместе с другими женщинами стирает белье у реки — извечный ритуал. Ее ребенок, завернутый в одеяло, лежит рядом, без присмотра. После приветственных нежностей Мария уходит с Бойлом. «Снято!» — крикнул я, очень довольный.

Мой мексиканский скрипт-супервайзер, приятный малый, подбежал ко мне, взволнованный, не понимая, чего добивается режиссер-гринго[115]. «Сеньор Стоун, простите, разве Эльпидия не забыла своего ребенка?» Вот черт. Он был прав. Ребенка оставили лежать на прежнем месте. Какая мать?.. Конечно, в одеяло была завернута просто кукла. Может быть, поэтому она и забылась? Мы посмеялись, но этот эпизод предвосхитил мои мучения в течение всех съемок, вызванные склонностью Эльпидии полностью отрешаться от деталей во время игры. Она привыкла к нравам мексиканской киноиндустрии, где ей объясняли все, что она должна делать в каждом кадре, а самостоятельное мышление не приветствовалось.

Мы с головокружительной скоростью снимали по две-три сцены в день на различных локациях, но все равно выбивались из графика. Однажды внезапное наводнение размыло грунтовые дороги, сделав их непригодными для проезда наших машин и грузовиков. Да и отношения внутри съемочной группы оставляли желать лучшего. Мой второй помощник режиссера, Рамон Менендес (вскоре он стал уже первым помощником после увольнения первоначально нанятого коллеги) был билингвом с головой на плечах, окончившим Американский институт киноискусства в США. Проблема заключалось в том, что он был уроженцем Кубы, и его указания воспринимались в штыки мексиканскими членами съемочной группы, не желавшими подчиняться какому-то кубинцу. Менендес к тому же был чересчур самоуверенным идеалистом, который еще на этапе подготовки к съемкам не раз раздражал меня громогласными заявлениями по поводу своего желания стать когда-нибудь режиссером. Однако я слишком нуждался в его мозгах, чтобы расстаться с ним. Вскоре Рамон и в самом деле снимет отличный фильм «Выстоять и сделать» (1988 г.), и на наших съемках ему не было замены.

На третий день, когда мы заканчивали съемки в пляжной лачужке Эльпидии, наш художник-постановщик Бруно Рубео по обыкновению отправился заранее проверить последнюю намеченную на сегодня локацию, которая находилась далеко от нас. Там мы должны были снимать ночью. Съемки у нас занимали половину светлого времени суток и половину темного, поскольку я понял, столкнувшись со съемками с 18 часов до 6 часов утра, что после полуночи работа по большей части протекает медленно и с большими затратами. Старт днем (по возможности) в 13 часов и завершение съемок по прошествии 12 часов в 1 час ночи лучше согласуется с человеческими биоритмами. Потом уж, проработав в таком режиме два-три дня, можно было перестроиться на работу в ночном ритме: с 18 часов до 6 часов утра и сон в первой половине дня. В данном случае Бруно, чья способность концентрировать свое внимание всегда была под большим вопросом, уехал один, не сказав никому, где же именно будут проходить ночные съемки. Спутниковые телефоны не работали в этой холмистой местности. Когда мы наконец-то нашли Бруно и закончили орать друг на друга, съемочная группа отказалась ехать на ночную локацию, сочтя, что выдвигаться туда уже слишком поздно. Это была не забастовка, а недвусмысленное предостережение для гринго: «Эй, мы в Мексике. Здесь все по нашим правилам». Штормовое предупреждение было принято к сведению.

В другой вечер наш правительственный цензор, грузная дама, пришла в крайнее расстройство, когда мы выставили в городской мэрии муляж отрубленной головы мальчика — в фильме это было предупреждение от «эскадронов смерти». Ей, и без того обеспокоенной количеством мусора, который оставался после нас на улицах, казалось, что мы перешли черту со съемками этого кошмара. Я заметил, что это реалии Сальвадора, а не Мексики, но она тут видела более серьезную проблему: унижение чести латиноамериканцев. Вудс не особо помог, когда он посреди сцены секса в пляжной лачужке Марии без всякой нужды начал дразнить цензора: «А вам непременно нужно быть на съемочной площадке именно сейчас?» Далее последовали примерно такие комментарии: «Как вам ваша работа? Доставляет удовольствие?» Это слышали все.

Джеральд заранее предупредил меня о том, что с цензором нужно быть крайне обходительными. Если она не одобрит фильм, то мы не получим экспортную лицензию на вывоз нашего пленочного негатива в США. Я обратился к нашему испано-американскому кастинг-директору, Бобу Моронесу, считавшему себя дамским угодником, с предложением на некоторое время составить компанию цензору. Вдруг из этого что-нибудь получится? Он счел эту идею отталкивающей, но все же постарался сбить гончую со следа. А мы немного прибрались на улицах. Тем не менее цензор все-таки подала по поводу нас несколько недоброжелательных отчетов. Правда, худший момент съемок наступит лишь через несколько недель.

Другой проблемой, просто кошмаром, стал Джимми Вудс. Почти сразу же он начал перебивать на съемках Белуши, отводил его в сторонку, чтобы объяснить, как произносить фразы, убеждал его отказаться ото всех «шуточек». Сначала Белуши уступал Джимми как более опытному актеру, но вскоре разобрался со всем, и стал более жестким. Вскоре они начали орать друг на друга прямо на площадке.

Вудс: «Ты че это? Я тебя умоляю, да я просто хочу тебе помочь».

Белуши: «Да пошел ты, знаю я, что ты делаешь! Ты даже свой затылок пытаешься впихнуть в мой крупный план» (речь шла о кадре с Джимом, снимаемом через плечо Джимми). Я думал, пусть уж они собачатся, подобный накал страстей будет только во благо картине. В конце концов, Бойл же затащил Рока в Сальвадор лживыми посулами, так что у Белуши был резон расстраиваться из-за этого бардака. Я получал желаемый результат, пусть и не самым приятным образом.

И все же я чувствовал, что за всем этим крылась более серьезная проблема: Джимми и я. В первую очередь, было показательно, что он прибыл в Мексику в компании своей новой девушки Сары из Сан-Франциско, которую он самодовольно расхваливал нам как породистую «наездницу». Джимми в глубине души был неуверен в себе, даже при том, что он был «звездой» фильма и самым опытным человеком на площадке. Он давал нам понять, что все мы просто дилетанты по сравнению с ним, профессионалом. Мне требовалось его приструнить. Если бы он почуял в ком-то слабину, то с радостью перешагнул бы через него. В Джимми крылся парадокс: он был псом, который лает, когда можно, и поджимает хвост, когда нельзя. Я должен был быть с ним достаточно мягким и подкармливать его печеньками, чтобы сделать его счастливым. Он, как и подобает «гению», был уверен, что лучше всех разбирается в кино. Так что, когда я спускал его с небес на землю, доводя до белого каления, у него возникала неуверенность («Да чего же хочет Стоун? Из-за него я чувствую себя последним дерьмом!»), и он слетал с катушек и становился поразительно уязвимым. Слава богу, иногда нам получалось поймать это на камеру. Но не всегда.

Дела пошли наперекосяк во время пятничной ночной съемки в конце первой недели. Джим Белуши в своей первой сольной сцене без Вудса, сидит пьяный в занюханной забегаловке. Выйдя на улицу, он умудряется ввязаться в драку с пятью свирепыми парнями из «эскадрона смерти». Готовясь к этой сцене, Белуши, раздраженный тем, как Вудс оттеснял его в их совместных сценах, наклюкался до злобного отупения — назовем это «напиться в лучших традициях школы „Метод“». Потный и босой, он заорал на своих противников, срывая с себя рубашку. В его гипертрофированном исполнении сцена утратила юмор. Рок из жертвы превратился в обидчика. Озадаченные мексиканские громилы, которые не знали ни слова на английском, отступили перед надвигающимся на них Джимом, вопившим на здоровяков, которые могли легко его вырубить. Я поднял голову и, видя, как восходит солнце, в отчаянии осознал, что из этих съемок мы ничего не сможем использовать. Мы отстали еще на полдня. Площадку оккупировала огромная саранча и громко квакающие жабы, которые устроили пир, пожирая насекомых. Сильные поедают слабых в любое время дня и ночи.

На следующий день Джим весь в слезах пришел извиняться, жалуясь на оскорбления со стороны Вудса и поведав, что ему хотелось бы настоящей мужской дружбы между нами. Тягостно вести такие беседы с актером, который путается в словах. Я постарался помочь ему всем, чем мог, но понимал, что он должен был осознавать ужас своего положения. Мне на руку было его подавленное состояние. Я лишь хотел, чтобы он больше не напивался.

К концу второй недели съемок мы сбавили темп. Все переживали по поводу сцены изнасилования и убийства монахинь «Мэрикнолл». Однако Синтия Гибб и актрисы постарше хорошо вошли в образ, убеждая зрителя, что они напуганы, но остаются верны Всевышнему, уповая на лучшее. Та ночь была короткой и холодной, и нам нужно было снимать быстро. Я был недоволен отдельными топорно отснятыми кадрами крупным планом членов «эскадрона смерти», пускающих слюни при виде ангельского лица Синди. После сцены изнасилования наступает тишина, нарушаемая лишь стрекотанием насекомых в джунглях. Монахини начинают одеваться, и на краткое мгновение нам кажется, что их отпустят. По крайней мере им даруют хотя бы эту милость. Однако судьба уготовила им печальный конец. Как и в реальной жизни, монахинь убивают выстрелами в упор и бросают в общую могилу. Хотя я был не удовлетворен поспешно проведенными съемками, сцена получилась мощной.

После двух недель, проведенных в районе Акапулько, нам нужно было срочно вернуться в Мехико, чтобы проверить камеры и поменять оборудование. До нас доходили сообщения о проблемах с фокусировкой, которые отмечали в нашей лаборатории обработки пленки в Чурубуско. Вудс, естественно, пришел в бешенство от отрывков смазанных кадров, которые выглядели хуже, чем они были объективно (мы отсмотрели их прямо на локации на импровизированных экранах из простыней). Впрочем, качество работы самой лаборатории было сомнительным. При печати позитива они перебарщивали с зелеными или голубыми фильтрами, а «хронометражисту», отвечавшему за печать, было сложно общаться с Ричардсоном, который в силу своей молодости легко слетал с катушек. Когда мы перепроверили киноматериал на нормальных экранах на киностудии в Мехико, то с огромным облегчением увидели, что у нас было достаточно фокусировки, чтобы избежать пересъемок. Мы уволили нашего мексиканского фокус-пуллера и наняли за большие деньги ассистента оператора из Лос-Анджелеса. У меня были отдельные проблемы и с моим монтажером. Она была новичком, которую, как и большую часть ключевых лиц в моей команде, я нанял чисто по наитию. К сожалению, мы не могли сойтись во мнениях практически во всем. Поэтому я четко проинструктировал монтажера монтировать по моим указаниям, пока мне все не понравится. За этим последовали многочисленные препирательства, однако я отказывался демонстрировать пробные кадры, пока не считал их готовыми. Я оставался в монтажной сверхурочно, пытаясь навести порядок в хаосе, — мне важно было добиться желаемого результата. После опыта на «Руке» я был непреклонен, стремясь удержать контроль над фильмом. Конечно, по мере того, как денежная удавка затягивалась все туже, это удавалось все сложнее.

Из Мехико мы в воскресенье отправились на следующие четыре недели съемок на нашу следующую базу в прекрасный город Куэрнавака. Проблема заключалась в том, что тогда по воскресеньям в Мексике никто не работал, поэтому все обернулось логистической катастрофой. На регистрацию в отеле ушло много часов, пока мы искали сотрудников гостиницы, расселяли актеров по комнатам и так далее. Я растратил всю энергию на раздражение и злость. Я сорвался на Джеральда по поводу организации, вдобавок ко всему тот неожиданно заявил мне, что он без моего ведома уволил пятнадцать человек из съемочной группы, включая дублеров. Насчет последних он объяснил свои действия тем, что незадействованные члены съемочной группы могут выступать дублерами при надлежащем освещении. Зачем? Дело в деньгах, конечно же. К тому же Вудс вызвал своего агента из CAA, жалуясь, что Белуши и его «выкрутасам в стиле Джеки Глисона» уделялось все внимание, несмотря на то, что 75 % кадров должны были быть сфокусированы на Вудсе.

Теперь еще прибывает этот агент, чтобы контролировать нас, помимо Film Finances: отслеживать число дублей, количество статистов и продолжительность репетиций, давать оценку хронометража, который после чернового монтажа может превысить четыре часа, и так далее. Я сократил сценарий насколько было возможно и отказался от съемок некоторых сцен, которые хотел снять, однако с учетом обстоятельств уже не воспринимал как необходимые. Затем посмотреть на нас приехала одна американская компания по продаже видео; потом — наш зарубежный дистрибьютор Арнольд Копельсон с женой Энн, а заодно и наша публицистка Мэрион Биллингс; наконец, на площадке показался и Джон Дейли (с новой девушкой). Я был под микроскопом, но к тому моменту мои мысли занимало только желание любой ценой добиться осуществления следующего этапа наших съемок. Меня уже ничем нельзя было усовестить. Я вспылил, когда наш звукорежиссер-мексиканец, который, со слов Грина, сделал «четыреста мексиканских фильмов», заявил, что я не даю ему достаточно времени на репетиции. Он уволился. За ним последовал и истеричный «гениальный художник-постановщик», также из Мексики, у которого за плечами было «две сотни» фильмов. В обоих случаях мне было совершенно наплевать на все это: тогдашнее мексиканское кино не отличалось качеством звука или иными техническими изысками. Позже звукорежиссер-ветеран все же вернулся, и мы помирились. Он сказал мне: «Ты будешь отличным режиссером, я это знаю». Потом добавил ту же фразу, с которой покидал меня первый раз: «Я проработал в этом бизнесе сорок лет. Я знаю, о чем говорю».

Джону я представил фильм как «приключения Хантера Томпсона и его друга в Сальвадоре», которые по мере развития событий становятся все более мрачными. В этом анархичном духе ключевым эпизодом должна была стать встреча Бойла с «полковником Фигероа» в военной казарме на окраине подконтрольной повстанцам территории. Бойла и Рока, задержанных как «periodistas» (журналисты) и чудом не убитых, приводят к Фигероа грязными и полураздетыми. Но, по поразительному стечению обстоятельств, ох уж эта ирландская удача, Бойлу когда-то довелось в газетной статье воспевать подвиги полковника, и Фигероа его запомнил! Так герои оказываются на пирушке в апартаментах Фигероа в компании нескольких пышногрудых размалеванных проституток. Позже я опишу это Риордану для его книги: «Доктору Року под столом делают минет. Бойл трахает девушку, пытаясь одновременно вытянуть информацию из полковника, который настолько пьян, что достает откуда-то мешок с отрубленными ушами [(отсылка к военным трофеям во время войны во Вьетнаме)] и кидает уши на стол, крича „левые уши, правые уши, да какая разница!“. Он кидает ухо в бокал с шампанским и предлагает тост во славу Сальвадора, опустошая содержимое бокала прямо вместе с ухом!»

Импровизируя, актер, игравший Фигероа, даже положил другое ухо в открытый ротик одной из шлюх!

Для правительственного цензора это было уже чересчур. Она, ужаснувшись, побежала к Грину, который перепугался не меньше, ведь мы могли лишиться нашей лицензии на экспорт кинопленки! Следующие два дня мы заговаривали цензору зубы, пытаясь ее успокоить. Полагаю, Джеральд сделал все от него зависящее, чтобы мы удержались на плаву. Позже эти сцены были вырезаны при монтаже по требованию американской стороны, обеспокоенной сексуальным содержанием. Таким образом, эпизод был выхолощен. Полагаю, латиноамериканские и европейские зрители смогли бы оценить безумство оригинальной сцены, однако американский зритель отреагировал бы абсолютно по-другому на этот эпизод во время пробных показов. Почему? Потому что тогда в кино мыслили категориями и жанрами (возможно, сейчас это уже происходит иначе). Если фильм преподносился зрителю как комедия, то он смеялся, как приключенческое кино — охал, драма — плакал. «Сальвадор» же, как и «Рука», оказался ни рыбой ни мясом. На протяжении трудоемкого процесса тестовых показов фильма я обнаружил, что любые новые или неожиданные элементы воспринимались зрителями как «расстраивающие», «хаотичные», «шокирующие» и так далее. Именно как новые, а не плохие или хорошие. А новому доверять сразу нельзя. Оглядываясь назад, я понимаю, что «Сальвадор» никогда бы не смог стать «приемлемым» фильмом, а тем более — студийным. Но тогда я это не осознавал и ожидал, что новизна пробьется через барьеры восприятия.

К тому времени Джимми так часто позволял себе кричать при мексиканской съемочной группе, что ему неожиданно поступило официальное предупреждение от правительства Мексики о «недопустимости» подобного его поведения в качестве «гостя страны». Если бы он продолжил в том же духе, то ему бы предложили покинуть Мексику, что означало бы конец всему. Джеральд был мрачен. Правительственные чиновники не шутили, а фильм балансировал на грани хаоса.

В один страшно знойный день мы снимали сто с чем-то актеров массовки на обрывистом откосе, среди мусора и стервятников. Они изображали жертв «эскадронов смерти», которых Вудс, все время жалующийся на все вокруг, и Джон Сэвидж должны были сфотографировать. Черный дым от горящих шин (в Мексике это разрешалось) пропитал воздух, мешая дышать. Воды у нас было крайне мало, а день был очень долгий. Мне следовало бы быть более настойчивым по поводу поставок воды, но я сам еле-еле держался на ногах. Было утомительно целый день простоять на крутом склоне. В конечной редакции этой сцены в фильме можно заметить, что на заднем плане некоторые «мертвые» статисты стонут и корчатся от неудобства; одна дама, почти на грани помутнения сознания от обезвоживания, приподнялась и села прямо посреди дубля. Я оставил этот момент, успокаивая себя тем, что не все жертвы обязательно должны были умереть.

Мы приехали в Мехико для съемок с тысячей актеров массовки снаружи и внутри гигантского собора. Эта сцена была поворотным моментом для Бойла как персонажа. К тому моменту он пережил уже несколько критических ситуаций и, кажется, хочет искупить свое сомнительное прошлое женитьбой на Марии (Эльпидии), которая неожиданно заявляет ему, что она не заинтересована связать свою жизнь с «авантюристом и обманщиком». Он умоляет ее и просит просто зайти с ним вместе в церковь, чтобы он мог продемонстрировать ей пробуждающуюся в нем нравственность. Он причащается из рук самого архиепископа Ромеро. За день до съемок этой сложной и масштабной сцены, я, утомленный поведением Джимми, предложил ему, помимо прописанного в сценарии эпизода, снять еще один эпизод с исповедью Бойла — первой за 30 лет. Тем самым я хотел дать Джимми шанс покаяться в собственных прегрешениях. Однако Джимми воспитывался в католической вере и так пересказал наш диалог Риордану:

«В самом деле? Оливер, в первую очередь, хочу заметить, что никто не ходит на исповедь в утро перед мессой».

[Оливер] заявил: «Ну, публика этого не заметит».

«Конечно же, в США каких-то 80 млн католиков, и ни один из них не заметит это! Само собой!» Ирония заключается в том, что они на самом деле не заметили. Он оказался прав. Это как раз и раздражает в нем больше всего! Итак, я прошу его придумать фразы, а он говорит: «Я не хочу давать тебе какие-то реплики. Просто вглядись в темные глубины своей гаденькой душонки и придумай что угодно…» То, что вы видите, — чистой воды импровизация, первое, что пришло мне в голову. Я использовал весь этот эпизод, чтобы отомстить Оливеру за то, что происходило в фильме. Я уверен, что он меня не раз называл «хорьком» и «крысой», посему все это и многое другое я упомянул в исповеди.

Эта сцена-экспромт вызывала наибольший восторг у зрителей и была самым ярким эпизодом в актерской игре Вудса, за которую он был удостоен номинации на «Оскар».

В ходе мессы, после того как Мария и Бойл, стоя на коленях, принимают облатки от архиепископа Ромеро, в него стреляет убийца, и в церкви начинается паника. Похоже, Бойлу ничто не дается легко.

Подошло время съемок самых сложных сцен «Сальвадора» — битвы за Санта-Ану. Их мы снимали в Тлаякапане — живописном городке XVI века, который мы усеяли рядами подожженных шин, от которых шел черный дым, бомбами и пиропатронами. Повсюду носились актеры, некоторые из них «умирали». За ними со стороны наблюдали сотни местных жителей, зачарованных происходящим. Для меня это был день исполнения мечты. Я мог, как генерал или заигравшийся в солдатики мальчишка, полновластно распоряжаться камерой и актерами. Рядом со мной стоял прямолинейный и полностью поддерживающий наш проект мэр Гомес, который пытался изображать из себя Аль Капоне и был в восхищении от «Лица со шрамом». Он разрешил нам застроить главные улицы бутафорскими фасадами и надстройками, которым предстояло быть уничтоженными взрывами во время битвы. Он также позволил нам переделать его офис в городской мэрии в бордель с пышными красными плюшевыми декорациями, которые ему так понравились, что он все у себя оставил без изменений и после окончания съемок.

К тому времени мы уже явно превысили бюджет и выбились из графика. Компания-гарант требовала от Грина «урезайте… урезайте… еще режьте». Их самый жесткий представитель должен был приехать именно в тот день на замену их предыдущему сотруднику, которого сочли слишком уступчивым по отношению к Грину. Грин, безусловно, умел скрывать правду и мухлевать с цифрами, в чем, я думаю, он ничуть не уступал компании Enron[116] конца XX века. Как будто предвещая недоброе, наша первая серьезная ссора с Дейли произошла как раз накануне приезда нового представителя. Понимая, что мы не сможем завершить съемки в рамках бюджета, Дейли хотел заставить компанию-гарант оплатить перерасход по нашему фильму. Тем самым мы фактически передавали контроль над фильмом компании-гаранту. Я был потрясен этим предложением и заявил по телефону ровным голосом (насколько это только было возможно): «Джон, если Film Finances подомнут нас и каким-либо образом нанесут ущерб целостности того, что мы (я намеренно подчеркнул „мы“) хотим сделать, то мы с тобой расходимся и по этому фильму, и по всем другим проектам. Я покину фильм». Джон, обычно спокойный, заорал мне в ответ: «Я не позволю так угрожать мне!» Прочной позиции (за исключением собственно выполняемой мною работы) для подобных демаршей у меня на самом деле не было, но по крайней мере я дал ему понять, насколько для меня важен этот момент, если я готов отказаться и от «Сальвадора», и от «Взвода». Конечно же, если бы Дейли решился порвать со мной, то я бы лишился всех шансов начать все снова. Такое решение ставило бы под вопрос и «Сальвадор», и инвестиции Джона. Наши договоренности были типичным образчиком «гарантированного взаимного уничтожения».

В тот момент, когда новые представители компании-гаранта были уже в пути, Джеральд сообщил мне по телефону, что изыскивает возможность получить деньги от мексиканского консорциума, дружественного его тестю. Я крикнул «Начали!», и атака кавалерии началось. Семьдесят лошадей со всадниками, которых мы с трудом сдерживали, понеслись галопом по уложенным брусчаткой улицам. Всадники были потомками Сапаты из штата Морелос, хотя стоит отметить, что сапатисты никогда не использовали лошадей. Да и повстанцы в Сальвадоре никогда не предпринимали конных атак. Но пошли все на хрен! Если уж мне суждено было пойти ко дну — а это, вероятно, был мой последний фильм — к черту компанию-гарант. Я хотел кавалерийскую атаку.

Чтобы гарантированно отснять эту сцену, я предложил оплатить ее за счет моего гонорара, из которого пока не увидел ни цента, но натолкнулся на отказ, поскольку на мой гонорар к тому моменту не выделили каких-либо денег. Но если уж умирать, так с музыкой! Мы отсняли кавалерийскую атаку еще четыре раза. Великолепно! Я был так воодушевлен. Сложная работа выполнена, пусть даже и перед лицом надвигающейся катастрофы. Пока мы готовились к следующей сцене, ко мне подошел Грин, наши глаза встретились. «Надеюсь, я не слишком хмурый? — заметил он с лукавой улыбкой. — Я заключил сделку». Миллион долларов от мексиканского консорциума. Мы избежали поглощения. Поживем еще денек!

Мы двинулись дальше маленькими шажками. На следующий день арендованные нами армейские танки опоздали на несколько часов. На одной из защищенных мешками с песком позиций взорвались пары бензина, и двоих каскадеров пришлось эвакуировать с ожогами. К счастью, с ними потом все будет в порядке (Вудс, естественно, разыграл очередную мелодраму, услышав об этом происшествии). Потом у нас произошла незадача с базукой на крыше. Затем вышла из строя одна из камер, хотя нанятые нами 50 мексиканских солдат продолжали улыбаться в ее сторону, и лишь к третьему дублю я вернул их к реальности своими криками. Мы арендовали маленький самолет и нанесли на него армейскую опознавательную раскраску. Он должен был изображать атаку с бреющего полета прямо над улицей, где Вудс и Джон Сэвидж фотографируют сцены боя. Джимми, обвешанный пиропатронами, которые, взрываясь, должны были имитировать ранение в ногу, изрядно волновался. Мексиканский пилот, не знавший ни слова по-английски, должен был пролететь на своем одномоторном самолете прямо над Джимми, который пытался успокоить свои изрядно потрепанные нервы, болтая без умолку.

Неожиданно я услышал поток брани от Сэвиджа, который никогда не терял самообладания. Он повысил свой обычно мягкий голос на Вудса, который, похоже, давал Джону какие-то советы или указания. «Да заткнись ты! Усек? Не хочу тебя слышать!» — прокричал Джон. Тут Вудс взорвался, швырнул наземь свою бутафорскую фотосумку, и выкрикнул: «Хватит с меня этого дерьма!» Самолет продолжал кружиться над нашими головами, растрачивая горючее. Тут Рамон, мой помощник режиссера, крикнул по радио: «Вудс покидает площадку!»

«Не давайте ему машину!» — заорал я, угадывая шальные мысли Вудса. Спустя минут пятнадцать мне сообщили, что Вудс «уже в трех километрах от нас!». Рамон шел рядом с ним с мольбой на устах: «Джимми, Джимми, не уходи! Ну, давай же, ты нужен нам. Не надо так. Это хороший фильм. Мы со всем справимся. Ты в безопасности». Ничто не действовало. Я приказал всей продакшн-команде и Рамону опередить Джимми и предупредить всех на дороге в этой глухомани ни при каких обстоятельствах не останавливаться и не подвозить этого человека. У Джимми в кобуре на поясе лежал бутафорский пистолет. «Скажите всем, что это сумасшедший гринго с 45-м калибром в поисках попутки».

В конце концов Рамону удалось успокоить Джимми. Самолету пришлось отправиться на дозаправку. Еще один час светового дня был потерян. Мы вернули Вудса на площадку, где Джон Сэвидж любезно извинился перед Джимми, который принял эти извинения и начал изливать свое раздражение на меня. Мне хотелось убить его, а если более конкретно — придушить. Во мне редко какой-либо человек вызывал такое желание. Я сдержался. Самолет вернулся, и по ходу съемок все обошлось без травм. Десять мексиканских бизнесменов, привезенных на площадку Джеральдом, наблюдали за всей этой сценой. Могу только представить, какое впечатление произвели на них наши методы работы.

К 18 часам, когда солнце опустилось еще ниже, мы отсняли последние кадры воздушной съемки с нашего частного вертолета, оснащенного пулеметом M60 и ракетами. Он умудрился вписаться в узкие рамки нашего кадрирования и подстрелить Джимми в пределах одного кадра. Это было чудо. Хотя вертолет пролетел примерно в 10 метрах над ним, Джимми позже утверждал, что он задел его шевелюру.

Мы сделали это! Или нет?

Ранним утром следующего дня наша мексиканская съемочная группа официально объявила забастовку. Джеральд намекнул нам, что с его консорциумом что-то не клеится. Я пожал плечами. Мне уже было наплевать на все, и я просто пошел к разбомбленной бутафорской машине посреди кладбища и с удовольствием заснул на заднем сидении. Часа через два меня разбудил Рамон. «Мы вернулись». В самом деле? Мне уже не нужно было разбираться с причинами. Я был готов принять все что угодно. Я не мог винить съемочную команду. Мы продолжили работать на автомате и завершили план на день.

Однако, вне всяких сомнений, нашу продюсерскую группу преследовали фурии. Это витало в воздухе. В офисе и на съемочной площадке ходили слухи: «Мы закрываемся». Мексика превращалась в осадившую нашу «миссию в Аламо» армию обозленных кредиторов и людей, не получивших того, что им причиталось. К тому же мы лишились четырех катушек кинопленки со сценами сражения: второй ассистент оператора, скорее всего, из-за усталости случайно загрузил в камеры две катушки с отснятым материалом.

Следующий день — наш 42-й день в Мексике — был последним. Атмосфера была накалена до предела. Мы снимали сцену казни Бойла членами «эскадрона смерти», которые ловят его на границе с Гватемалой, когда герой попытается пересечь ее с Эльпидией, но в самый последний момент ему на выручку приходит «американский орел»: звонит посол США. Естественно, Вудс до начала съемок вынес мне мозг, заявляя, что он обнаружил настоящую пулю в патроннике бутафорской винтовки (уверен, многие члены нашей команды сочли бы это неплохой идей). Конечно же, все это был сущий бред, а для Джимми еще одна история о том, как он выручил окружающих его некомпетентных идиотов. День закончился в придорожном ресторанчике. Мы пытались угнаться за заходящим солнцем до 19:30 и у нас даже осталось в запасе 30 секунд до начала сумерек. Мы все сделали, мексиканская эпопея завершилась! И я был вынужден признать свое поражение. Конец всей этой истории был бесславным, но я чувствовал, что нужно проваливать, пока есть время. Мы попрощались со всеми. Не было ощущения, что мы чего-то добились с этим фильмом. Все выглядели подавленными и смирившимися с роком.

Нам все еще нужно было отснять пять дней вводных сцен в Сан-Франциско и три дня концовки в Лас-Вегасе и окружающей его пустыне. Дейли сообщил нам, что он в первую очередь хотел получить негатив, рабочую копию и звук из мексиканской лаборатории. Хотя, по всей видимости, Film Finances оплатили работу лаборатории, компании было «плевать на начало и конец». Представители Film Finances свирепствовали в отношении Грина: «Вы постоянно лгали нам!.. Теперь предоставьте нам картину во исполнение договора!» Когда я позвонил Джону по поводу окончания съемок, я напомнил ему, что еще не снял начало и конец фильма. Основа фильма у нас, разумеется, есть, а вот… На своем диалекте кокни он прервал меня и отстраненно спросил: «Черт, а ты не можешь просто обойтись без начала?» Взволнованный, я взмолился: «Ты с ума сошел? Тебе же понравилось начало, помнишь?» Он был вынужден нехотя признать мою правоту.

На следующий день мы собрались в нашей монтажной в Мехико, готовясь к отъезду. Джеральд рассказывал мне с миной висельника, что он «конченый человек» и что я единственный человек в мире, помимо его жены, который, возможно, еще верит в него. «Я снял последнюю рубашку, Оливер». Выражение шока застыло на его лице. «Я задолжал много денег многим людям. Мой тесть считает меня мошенником… Мне грозит смерть. Я — банкрот». Я искренне сожалел, что стал одной из причин его отчаяния, но при этом с трудом сдерживал усмешку при виде карикатурно унылой физиономии Джеральда, гадая, не припасена ли у него еще одна козырная карта в рукаве.

Я так и не понял, как же был профинансирован наш фильм. Для меня все выглядело как партия в покер на троих за закрытыми дверями. Это было выше моего понимания. Годами позже я спрошу у Дейли, что именно случилось. Я помню его улыбку чеширского кота и восхищенный кивок головой: «О боже, какой же он шельмец, этот Джеральд!» Загадка эта так и осталась неразгаданной.

Мы быстро убрались из Мексики и были рады пересечь границу США, после чего отдохнули и начали готовиться к финальным съемкам в Сан-Франциско и Лас-Вегасе. Боб Ричардсон слег в больницу с тяжелым сальмонеллезом. Это выбило ипохондрика Вудса из колеи. Он начал разглагольствовать об огромной бактерии, которая поселилась в его кишечнике, как Чужой. Бойл, который слишком много пил и снова начал походить на разбухшую красную жабу, хотел продолжить наше сотрудничество и начать работу над новым фильмом под предварительным названием «Бейрут» или «Бойл едет в Бейрут» о его приключениях на Ближнем Востоке. Конечно же, это была бы история о том, как он колесит между арабскими странами и Израилем, влюбляется в местную красотку и в конце концов оказывается в эпицентре теракта, в результате которого погибает 241 американский военнослужащий. Узнав о наших планах, Джон определенно поддержал бы нас. Да, Ричард, конечно же, был еще той занозой в заднице, но результат говорил сам за себя. Ну вот, я снова начал мечтать еще об одном фильме с Бойлом. Однако надо было по крайней мере закончить этот чертов «Сальвадор», и потом внимательно проследить за монтажом киноленты. На тот момент у меня не было других планов. Дейли еще раз подтвердил свое желание заняться «Взводом» в начале следующего года. Он даже был готов применить ту же стратегию, что и в случае с «Сальвадором», независимо от наличия дистрибьютора. Более того, Дейли рассматривал возможность вернуться к «русскому» сценарию, «Неповиновению», который Марти Брегман отложил в долгий ящик. Дейли был готов выкупить сценарий у Universal. Я сомневался в том, что из этого что-то получится. Кроме того, я оставался с $30 тысячами так и невозмещенных мне расходов на продакшн, в том числе на обеспечение Бойла, которые я оплатил из собственного кармана.

«Год дракона» официально вышел в прокат в августе 1985 года и при бюджете примерно в $24 млн собрал в США кассу в $19 млн — не та сумма, на которую рассчитывали создатели фильма. Я дважды смотрел «Дракона» в кино и одновременно испытывал как энтузиазм, так и несколько смешанные эмоции от фильма, который провоцировал прямо противоположные реакции у зрителей. Главный герой выглядел как трепло. Микки Рурк при всем своем магнетизме не обладал достаточным шармом. Проскальзывали ли в фильме расистские нотки? Да, некоторые места в картине воспринимались как оскорбления на расовой почве. Мэрион Биллингс из Нью-Йорка отметила негативную реакцию своего киношного окружения на этот фильм. На мой 39-й день рождения Полин Кейл, склонная постоянно меня критиковать, в статье для The New Yorker заклеймила нас с Чимино, как «все еще живущих в пещере… Один — вопиюще вульгарный тип, оба — ксенофобы, которые выявляют друг в друге все самое худшее… Ни тот ни другой не имеют представления о том, что становятся публичным посмешищем». Еще одно «достижение» в моей карьере. В рецензии для New York Magazine Дэвид Денби разделил наш дуэт, избавив Майкла от критики, всю мощь которой он обрушил на «ужасающего Оливера Стоуна».

В любом случае «Дракон» не стал, как мы надеялись, фильмом-реваншем для Майкла. Он продолжал вращаться в киношных кругах многие годы, постоянно предъявляя повышенные требования, отбивая всякое желание работать с ним и оставаясь для инвесторов чересчур дорогостоящим режиссером. Для меня же он по-прежнему был загадкой. Те же чувства он вызывал и у своих приятелей-мачо, вроде Микки Рурка и моего друга-детектива Стэнли Уайта, с которыми Майкл любил тусоваться. Даже они затруднялись сказать, кем, собственно, был Майкл, которому нравилось окутывать себя загадочной пеленой, претерпевая трансформации, сопровождаемые слухами о его трансвестизме. В любом случае с художественной точки зрения он так и не смог превзойти себя самого, снявшего «Охотника на оленей». Полагаю, его терзали внутренние демоны — высокомерие и гордыня. Классические пороки древнегреческих героев. Съемками «Врат рая», обошедшимися столь дорого, Майкл сам себе поставил шах и мат и нанес смертельный удар своей карьере. Меня ожидала схожая расплата через несколько лет.

Мы наконец-то добрались до съемок начала фильма в Сан-Франциско. Идеально ясный день. Бойл и Рок стремительно несутся по мосту «Золотые ворота» на своем потрепанном кабриолете Mustang и треплются о том, как тяжело им приходится с женщинами. Мой сын Шон сыграл орущего ребенка Бойла в первых кадрах киноленты, где нам демонстрируют обшарпанную квартиру в Тендерлойне. Элизабет ворвалась прямо во время съемок и, заметив дым на площадке, который напустил куривший Боб Ричардсон, начала орать на меня как истинная мать в гневе: «Никакого табачного дыма! Ты мне соврал! Все! Это его последний дубль!» Казалось, что все кричали на съемках этой классической вводной сцены. Как и Ричарда, меня ждала вечная спешка и окрики со всех сторон. Впрочем, черт возьми, ничего страшного, ради дела мой сын мог немного и подышать дымом.

Для съемок нашего грандиозного финала мы заселились в гостиницу The Dunes в Лас-Вегасе. Последний из трех дней съемок начался в субботу, 31 августа, когда температура в пустыне достигала 46 °C. Было что-то глубоко символичное в том, как я, сам не понимая, куда направляюсь, вел за собой караван из ста с лишним людей в 15–20 машинах в последний день съемок этого чокнутого фильма. Одноглазый генерал и его Голоштанное войско. Предыдущие два дня были изнурительными и долгими. Оставалась последняя ключевая сцена: Джимми, Эльпидия и ее дети на автобусе Greyhound пересекают границу Аризоны и оказываются в безопасности на территории США. Точнее, они ощущают себя в безопасности, но лишь до того момента, когда полицейские неожиданно останавливают автобус для иммиграционной проверки, которая оборачивается кошмаром. Я не проводил никаких предварительных проверок локаций на лас-вегасском участке автомагистрали US 95. Впрочем, здесь была сплошная знойная пустыня, где не отыщется ни малейшей тени.

После 20 минут езды в сопровождении охранявших нас полицейских машин, с маячками на крышах, но без включенных сирен, я приказал каравану остановиться в тот момент и в том месте, которые показались мне удачными. Ведь я уже и так далеко зашел, руководствуясь исключительно своей интуицией. Мне нужно было отснять три с половиной страницы сценария, по большей части сцены в автобусе, внутри этой переполненной сауны на колесах. Репетиция. Свет. Снимаем. Переделываем. Блокинг[117]. Снова блокинг. Переставили пару фраз местами. Поднимаемся. Двигаемся. Разворачиваемся. Говорим. Молчим… И так далее в том же духе, по 20–50 действий на каждую сцену. В автобусе было так жарко, что всем актерам, в том числе массовке, постоянно требовалась вода. Создавалось впечатление, что мы не успеем, однако между 15 и 19 часами мы «поймали ветер», как сказали бы яхтсмены. Попутный ветер, и — полный вперед, но в любой момент ветер может сменить направление. Киносъемки во многом схожи с мореплаванием: каждое мгновение чревато резкими переменами.

Крис Ломбарди, наш стойкий ассистент оператора (фокус-пуллер) из Лос-Анджелеса, неожиданно грохнулся от теплового удара. Дело обстояло более чем серьезно. Его бледность напомнила мне оказавшихся в опасности посреди вьетнамских джунглей солдат. Никто, кроме него, не мог держать фокус, пока Боб снимал на ручную камеру в укромных уголках автобуса. Вот теперь мы были в полной заднице. Я умолял Криса попробовать встать: «У тебя получится! Знаю, ты сможешь. Такое часто случалось со многими парнями во Вьетнаме, но мы всегда выкарабкивались… И вот что, подумай о парнях из Иностранного легиона. Представляешь, через что они прошли! Ты сможешь, Крис, знаю, что тебе хватит духу!» Как позже мне расскажет Ричардсон, ему показалось, что он ослышался, когда я понес околесицу о Французском Иностранном легионе. Но для меня это был вопрос жизни и смерти: у нас не будет следующего дня! Огромный Крис с глазами оленя в свете фар, благослови его душу, простонал, видимо желая, чтобы я отстал от него, заставил себя подняться и завершил свое дело в этот чудовищный последний день.

Два сотрудника иммиграционной службы быстро понимают, что Эльпидия и ее дети — нелегалы, и вытаскивают ее из автобуса под страстные, но безуспешные мольбы Джимми. Нет более худшей разлуки, чем та, когда граница отделяет тебя от твоих близких и любимых. Участь этих трех бедных людей печальна: им предстоит вернуться в Сальвадор, где идет война и где ее связь с Бойлом может поставить под угрозу их жизни. Еще минута, и солнце бы скрылось за отдаленными горами. Мы едва успели отснять последний кадр с помощью установленного над автобусом крана: Эльпидию и двух детей уводят к полицейской машине и отвозят в центр временного содержания нелегальных иммигрантов. Крупный план Джимми, который в отчаянии наблюдает за этим.

Элизабет и Джон хотели, чтобы я изменил концовку на что-то более обнадеживающее. Но разве жизнь реального Бойла не сводилась к катастрофам и поражениям? В глубине души я чувствовал, что было правильно оставить мой финал, даже если мне придется дорого заплатить за это. Заменить его на любую другую концовку означало бы погрешить против истины в отношении того, чем наше правительство на самом деле занималось в Центральной Америке.

Съемки наконец-то подошли к концу. Мне даже не верилось. Я присел на обочине дороги в пустыне, одеревенев от усталости. Джимми подошел и сел рядом со мной. У меня в дневнике записана следующая его фраза: «Знаешь, возможно, это моя лучшая роль. Ты меня вывел из равновесия и сбил с толку, чтобы я позволил себе делать то, чего обычно не делаю. Ты сделал меня уязвимым. Я привык полностью контролировать ситуацию… Ты мне не поверишь, но я на самом деле люблю тебя и считаю, что ты снял отличный фильм. Я хочу, чтобы на наших надгробиях высекли надписи в память о „Сальвадоре“ как о фильме, которым мы больше всего гордимся». Хотя мне потребовалось некоторое время, чтобы вновь начать доверять ему, эти слова Джимми прозвучали великодушно, отражая двойственную природу его личности. Вне всяких сомнений, это в нем говорил доктор Джекил. Все же мне думается, что мы действительно начали испытывать симпатию друг к другу из-за пережитых нами невзгод. Жизнь дарует нам такие невероятные повороты сюжета, если дать ей взять свое и не пытаться держать все под «полным контролем».

В последующие годы наши отношения переросли в зрелую дружбу. Каждый из нас хорошо знал характер другого, поскольку видели и лучшие, и худшие проявления наших натур. Позже я буду продюсировать удостоенный премии «Эмми» телефильм «Обвинительный акт: Суд над МакМартинами» и фильм «Убийца: дневник убийств» (1995 г.) с Джимми в главных ролях. Через десять лет после «Сальвадора» я приглашу его на роль внушающего страх Гарри Холдемана, главы аппарата Белого дома, в фильме «Никсон» (1995 г.), а затем и на роль коррумпированного врача команды американского футбола в картине «Каждое воскресенье» (1999 г.). Джимми и по сей день остается холостяком и, кажется, самое большое удовольствие получает от игры в покер с высокими ставками; по его словам, он «один из пяти лучших игроков в покер в США». Естественно, Джимми никогда не изменяет самому себе. Ну как с таким человеком отличить правду ото лжи?

Не стоит приравнивать выигрыш битв в ходе кинопроизводства к завершению работы над фильмом и победе в войне. Два самых коварных этапа кинематографического процесса — (1) монтаж и (2) маркетинг/дистрибуция. Я постепенно начинал понимать, что вся эта игра достигает своего апогея на этапе маркетинга и дистрибуции. Именно здесь делаются деньги. Режиссеры, актеры, сценаристы и продюсеры, существующие вне контроля студийной системы, могут смахивать на колоритных пиратов былых времен, командующих кораблями и прибирающих к рукам добычу. Однако моря и торговые пути по-прежнему контролируют империи и заодно банки. И они решают судьбу фильма.

Монтаж картины растянулся на четыре месяца и оказался утомительным и внушающим ужас. Казалось, будто я постоянно на грани потери контроля над моим детищем либо в пользу дистрибьюторских потребностей Дейли, либо в угоду еще более коварным требованиям придерживаться каких-то условностей. Отличным примером тому была концовка, где я сопротивлялся настойчивому давлению сделать финал более оптимистичным. Я мог бы закончить фильм на том моменте, когда автобус увозит Джимми и его новую семью навстречу закату без каких-либо неприятных сюрпризов в виде пограничного патруля США. Даже не потребовалось бы что-либо переснимать. Еще одним наглядным примером была вызывавшая споры пятиминутная беседа, снятая в саду эксклюзивного загородного клуба в Куэрнаваке. Эта сцена представляет собой диалог: Бойл дает волю своему гневу в разговоре с агентом ЦРУ, работающим под личиной сотрудника Госдепартамента США, и полковником из Пентагона, которые пытаются нанять его, журналиста, чтобы шпионить за повстанцами. Бойл настроен против вмешательства, в то время как технократы уверены, что они ведут борьбу против коммунизма. «Парни, вы врете по поводу этого с самого начала, черт побери, — заявляет Бойл. — Вы не предоставили американской общественности ни единого доказательства, что это что-то большее, чем праведная крестьянская революция. Даже не говорите мне о непогрешимости военной разведки, особенно после Чили и Вьетнама». Они спорят с ним, но Бойл замечает: «Что есть „эскадроны смерти“, как не детище ЦРУ… Но вы будете носиться с ними, поскольку они выступают против Москвы. Вы позволите им позакрывать университеты, стереть с лица земли католическую церковь, убивать кого угодно, уничтожать лучшие умы страны. И все это нормально, лишь бы они не были коммуняками. Это бред собачий, полковник. Вы создали огромное чудовище Франкенштейна, вот и все».

Сцена закрывалась мощно: «Именно поэтому вы здесь, разве нет? Ищете себе что-то после Вьетнама, будто вам нужен перезапуск, или что? Превратили эту страну в зону боевых действий. Вбухаете в них очередные $120 млн, чтобы они устраивали побольше вертолетных парадов в небе?.. Вы приносите только страдания этим людям. Боже мой, Джек, вы же должны в первую очередь позаботиться о людях во имя человеческой порядочности, в которую мы как американцы должны верить. По меньшей мере нужно хотя бы попытаться создать здесь хоть в какой-то степени справедливое общество!» Весь этот монолог Джимми выпалил слово за слово пулеметной очередью. Здесь прослеживается аналогия с 16-минутным монологом Дональда Сазерленда, который я позже включу в «Джон Ф. Кеннеди. Выстрелы в Далласе»[118]. Сцена в саду была многословной и чересчур «лобовой», и поэтому ее включению в фильм многие противились. Однако я боролся за то, чтобы она полностью вошла в окончательную версию, полагая, что это, возможно, мой последний шанс заявить свою позицию в отношении действий нашего правительства, Вьетнама и Центральной Америки. Это была своего рода надгробная речь, которая должна была выделяться на фоне моих прошлых работ. Трактовка моих сценариев другими режиссерами уничтожала на корню скрытые в них смутные либеральные мотивы. Если уж этому фильму было суждено стать моим последним, а я предполагал тогда, что так оно и будет, то мне не хотелось бы, чтобы его снова неверно истолковали.

В том же духе отстаивания своей твердой позиции я решил покинуть агентство ICM после четырех разочаровывающих лет и попробовать поработать с новым агентством CAA. Мне предстояло оплачивать услуги ICM в течение еще одного года. Однако Пола Вагнер и Майкл Менчел, принявшие такой финансовый расклад, уже побывали на съемках в Мексике; из ICM никто даже не предложил приехать. Я посетил CAA для финального раунда переговоров и встретился с небезызвестным Майклом Овицем, который уже успел завоевать репутацию новейшего «стрелка» Голливуда. В нем я увидел мастера своего дела, по крайней мере в области человеческой психологии. Он был уверен в себе и немедленно захватил инициативу. Ход его мыслей был неочевиден, и я сосредоточенно ловил каждое его слово. Секрет Овица заключался в том, что в ходе встречи именно он, а не собеседник, нагнетал напряжение. «Ты загадка для меня, Оливер, твоя карьера… Твой талант — вот здесь (его рука в воздухе фиксирует высокую планку), высочайшего уровня, наравне с Робертом Тауном и Элейн Мэй, а вот фильмы твои — вот здесь… (еще один жест устанавливает планку пониже) с людьми другого уровня. Знаешь, мы же встречались много лет назад (я не смог припомнить подобной встречи). Я нахожу, что ты сильно изменился, стал спокойнее». Это, конечно, поставило меня в щекотливое положение. Боже мой, интересно, что же я вытворял тогда? Когда я упомянул свое сотрудничество с Джоном Дейли, Овиц четко дал мне понять, что нормально относится к этому партнерству, но верит в Дейли «лишь наполовину» (поскольку он был вне экосистемы CAA, то вряд ли мог считаться птицей высокого полета). «Думаю, мы можем предложить тебе альтернативы». Майкл с его уверенным тоном и выразительным языком тела покинул комнату, излучая ту же ауру таинственности, с которой заходил в нее. У меня создалось впечатление, что он мог бы стать лидером в любой сфере, которую бы избрал. Я пришел к выводу, что единственное, что ему мешало, — то, что он вызывал зависть у слишком большого числа людей. В этом проявляется природа безжалостного зверя — бизнеса. Нельзя вызывать зависть у других. Это, возможно, одно из самых сложных и коварных препятствий не только в киноиндустрии, но и в любой сфере. Мы недооцениваем значение зависти — невидимой мины или, иными словами, энергетического барьера, на который я натыкался неоднократно.

Я предвкушал поездку в Малибу на съемочную площадку фильма «Восемь миллионов способов умереть», который наконец-то начали снимать. Полностью погруженный в свои мексиканские проблемы, я не отслеживал, как продвигались дела с этой второй картиной, которая не сулила мне дополнительных денег: в титрах моим соавтором значился еще один сценарист, Лэнс Хилл. Третий сценарист Роберт Таун, который оставался анонимным участником фильма, позвонил мне и как истый джентльмен сообщил, что он переписал сценарий за четыре недели «чисто из соображений экономии»: по просьбе Эшби и команды он перенес место действия из Нью-Йорка в Лос-Анджелес. Он выразил мне сочувствие, понимая, что я ощущаю себя «обворованным». Таун действовал по правилам Гильдии сценаристов США, и с его стороны было любезно сообщить мне о том, что мой сценарий переписывают. Ни Эшби, ни продюсеры не удосужились поставить меня в известность. Когда я добрался до сценария, то практически не узнал текст. Хотелось вычеркнуть свое имя из числа авторов. Однако мне посулили гонорар и возможный процент от доходов. Пока «Сальвадор» висел на мне тяжким грузом, я не мог взбунтоваться.

Мой визит на локацию в Малибу был крайне странным, резко контрастирующим с сальвадорским опытом. По замысловатой системе фуникулеров я добрался до фантастического стеклянного дома на краю скалы. Здание, походившее на коробочку из-под конфет, было подсвечено огромными арками светильников. На одно только ночное освещение угробили целое состояние. Выйдя из фуникулера, я попал на парковку, уставленную Porsche, Maserati, мотоциклами и прочими модными средствами передвижения, приличествующими членам высокооплачиваемой лос-анджелесской съемочной группы. Старт был запланирован на 17:30, но к этому времени никто не появился, не было никакой суеты. Ужин (условно обозначавшийся как «обед») по размаху ничем не уступал древнеримским пирам: накрытые белыми скатертями столы под открытым небом ломились от креветок, пасты, стейков и всего, чего только душа пожелает.

«Где Хэл?» — спросил я.

«В трейлере с Джеффом». Когда я попытался уточнить, чем именно они там занимаются, я получил в ответ лишь отрывистые «репетируют» и/или «разговаривают». «Он там уже час как».

Я не хотел им мешать. Мне также сообщили, что линейный продюсер был зол на Эшби и покинул площадку. По всей видимости, «репетиций» было многовато, и Эшби не выражал уверенности относительно своего плана съемок.

В любом случае я насладился ужином и беседой с умной и очаровательной Розанной Аркетт и обходительным Энди Гарсией, для которого это была первая роль в кино. От них я узнал, что в фильме больше не оставалось ни шлюх, ни Нью-Йорка, ни плотной городской застройки, ни характера. Это был совершенно не тот фильм, для которого я писал сценарий. В нем даже появлялась не совсем реалистичная кульминация с перестрелкой между Гарсией и Бриджесом в том самом фуникулере, на котором я приехал. 60-дневный график съемок растянулся уже до 70 дней. Бюджет, насколько я понимаю, составлявший $12,5 млн, продолжал расти. На такие деньги я мог бы снять три «Сальвадора». Никто не спешил. Эшби вместе с Бриджесом, вежливым и смущенным, вышли снимать первый дубль в 23 часа. Они едва ли понимали, кто я такой. Заскучавший и обессиленный, я отправился домой. «Восемь миллионов», прощайте!

Где-то через девять месяцев я забежал в Criterion Theatre на нью-йоркском Бродвее и покинул его с чувством отвращения, не в силах поверить в то, что они сделали с моим сценарием и моим персонажем. Насколько фильм был плох? Отзывы были паршивые и бесстрастные. «Восемь миллионов способов умереть» не повредили моей карьере, но и не помогли ей. Он стал еще одним фильмом, канувшим в небытие. Кинематографисты выкинули из сценария все, что в нем было ценного. Как могли Эшби и Таун, два профессионала, сотворить такое? Это было оскорбительно, все равно что присутствовать при аборте собственного ребенка. Меня не было в стране, когда картина вышла на экраны, но если бы мне ее показали заранее (хотя никто не предлагал), то я бы настоял на использовании псевдонима в титрах. «Гекльберри Твист» или что-то в этом роде.

Потом я снова увидел этот фильм на видео и нашел его просто бессмысленным и скучным. Я подумал о 16 или 18 миллионах долларах, которые будто бы материализовались из воздуха для съемок этой картины. Такой результат при таком бюджете? Компания PSO, отвечавшая за продюсирование фильма, вскоре всплывет вверх брюхом. Бесследно растворились все мои страхи, переживания, сумасшедший продюсер-психопат с двумя акцентами, статусной семьей и грандиозными кокаиновыми сновидениями. Все пошло прахом. Впрочем, я не был в обиде. Если точнее, я вообще ничего не чувствовал. Мне хорошо заплатили. Думаю, многие обитатели Голливуда утешают себя этой мыслью на пути к своим могилам на кладбище Форест-Лаун.

Хотя мы закончили снимать «Сальвадор» в Лас-Вегасе в последний день августа, Джон Дейли хотел, чтобы к Рождеству фильм был готов к прокату, которым была должна заниматься созданная Hemdale новая дистрибьюторская компания. Питер Майерс, ее руководитель, договорился о дистрибуции с MGM, которая пообещала потратить где-то $4 млн в виде печатных изданий и рекламы. MGM, финансовое положение которой пошатнулось в середине 1970-х годов, де факто превратилась в агентство по предоставлению услуг дистрибуции. Но лучше уж с ними, чем вообще без дистрибьютора. Оставалась еще какая-то надежда.

Мне нужно было работать быстро, слишком быстро. В первой сырой редакции фильм длился 3 часа и 45 минут. Но я видел, что он получился. Персонаж Вудса был интригующим и притягивающим, пусть даже порой отвратительным. Джимми изрядно зажег. После напряженных усилий мы смогли урезать фильм до 2,5 часов, потом, еще усерднее потрудившись, — до 2 часов и 19 минут, затем, превозмогая глубокую боль, резали буквально по живому — до 2 часов и 11 минут и, наконец, — до 2 часов и 5 минут. Чтобы работа поспевала за моей мыслью, я ввел систему с участием нескольких монтажеров на различных рабочих местах. Нашего второго монтажера, который работал с нами в течение всего продакшна, мы привезли из Мексики. Третий монтажер был, скорее, помощником монтажера в США, но он следовал моим интуитивным указаниям точнее, чем мой первый монтажер, с которым у меня так и не наладилось взаимопонимание (у нас будто бы была аллергия друг на друга, как у собаки и кошки). Это был болезненный процесс самоистязания, словно я отрезал свою плоть по кускам. Но я был вынужден это делать.

Дейли наведывался в монтажную каждую неделю и сидел у меня над душой. У нас было несколько стычек из-за сцены изнасилования монахинь, секса, насилия и концовки. Вскоре я понял, что у Джона сложилась репутация продюсера, активно вовлеченного в процесс монтажа в своих проектах. Эта его черта стала причиной некоторых публичных баталий, в частности с Джимом Кэмероном на «Терминаторе», а также с другими режиссерами на «В упоре» и «Команде из штата Индиана»[119]. У меня были определенные рычаги давления на него, поскольку я вернул себе права на «Взвод»: срок бесплатного опциона Арнольда Копельсона уже истек. Копельсону так и не удалось обеспечить финансирование для фильма. Конечно же, Дейли, строго говоря, не обязан был заниматься «Взводом», несмотря на все его желание. К тому же мне до сих пор еще не выплатили гонорар за «Сальвадор», что теоретически делало меня владельцем прав на киноленту. По большому счету мы спорили по поводу моего права монтировать поставленный мной фильм на мое усмотрение. Говоря о моей неуступчивости в монтаже, Джон в шутку заявил моему адвокату Бобу Маршаллу: «У Оливера где-то в башке затерялась пуля. Где — никто не знает. Это видно по его бешеным глазам». Вспоминается Гор Видал с его намеками на «металлическую пластину в голове». Я думаю, что Джон в глубине души уважал меня за мою упорную борьбу с ним, даже понимая, что «Сальвадор» не будет хитом. Он как-то рассказал мне о своем отце-боксере в Англии. Тот постоянно подбирал бездомных собак, кошек и других животных. Это произвело глубокое впечатление на Джона. Возможно, в некотором смысле я был для него «подобранной дворняжкой».

В начале ноября мы провели открытый показ в Лос-Анджелесе для аудитории из 160 человек. Смеялись мало, оценки — ниже среднего. Фильм сочли слишком вульгарным и грубым, средний сегмент рынка от него просто воротило. Одна женщина из фокус-группы начала бурно демонстрировать свою ненависть к фильму. Это меня задело. Джо Фаррелл, многие годы работавший со студиями в качестве профессионального организатора просмотров и исследователя, описал реакцию зрителей словами «колеблющаяся аудитория… неохотная симпатия». Я увидел в этой оценке основания на надежду. Во мне также сохранялась вера, что зрителям «Сальвадор» понравится. Моя задача состояла в том, чтобы помочь им в этом. Я продолжал урезать, сжимать, передвигать фрагменты, совершенствуя картину.

Но к середине ноября наша лихорадочная деятельность пошла на спад, когда Майкл Медавой и группа из 20 специально приглашенных Orion гостей, включая некоторых режиссеров, посмотрели фильм. Меня на просмотр не позвали. Дейли же сходил, и все сложилось хуже, чем я мог себе представить. По-видимому, Медавой прервал показ где-то на середине, и все собравшиеся просто покинули зал! По словам Дейли, они «испытали отвращение к фильму» с его «несимпатичными персонажами и выходящими за рамки сценами насилия и кровопролития». Мало того, что Orion не хотела фильм, студия также расторгла расплывчатое соглашение о дистрибуции «Взвода». Я был поражен, сильно уязвлен и все более подвержен паранойе, полагая, что меня повсюду окружают враги, и видя основную причину недовольства Медавоя в его неолиберальном мировоззрении. Такому человеку мой фильм представлялся бы «коммунистическим и революционным» и слишком критичным по отношению к политике США в Южной и Центральной Америке. Как раз в то время администрация Рейгана настойчиво добивалась легитимизации варварских «контрас», воюющих с левым правительством Никарагуа. И уж точно нам не помогло письмо от сестер «Мэрикнолл», которые, даже не посмотрев фильм, выражали свое беспокойство по поводу изображения сцен изнасилования и убийств монахинь из их ордена. Они угрожали судебным иском, если мы ясно не укажем, что жертвы «не занимались политической деятельностью в стране… [их цели] были исключительно религиозными, и они должны быть соответствующим образом представлены». Для справки: именно Александр Хейг, вспыльчивый госсекретарь Рейгана, утверждал, что монахини были «вооружены пистолетами», тем самым оправдывая действия убийц. Все же я из осторожности удалил конкретную отсылку к «Мэрикнолл», которая звучала из уст Синтии Гибб.

Мой адвокат получил от Дейли целую серию резких писем, в которых указывалось на право последнего в таких обстоятельствах перемонтировать фильм. Он выделил 12 возможных купюр и отметил, что зрителям «хочется, чтобы фильм им нравился, но ты заставляешь их тормозить и ненавидеть его». Некоторые из его предложений казались мне вполне разумными. Далее последовали переговоры между Джоном и моим адвокатом Бобом Маршаллом с участием Арнольда Копельсона, отвечающего за экспортные продажи «Сальвадора». Они помогли достичь договоренностей, следуя которым я соглашался на определенные купюры, причем в роли стороннего арбитра выступал Джимми Вудс. Стоит признать, что мои взгляды на изображение насилия в то время были иногда экстремальными. Копельсон рассказал мне о протестах со стороны его зарубежных покупателей во время показа эпизода из фильма, где виден солдат, которому оторвало часть лица. В моих же глазах это была необходимая часть общего сюжета — хладнокровной казни противника.

На фоне описанных событий в мою жизнь вернулся Алекс Хэ. Мы вместе вновь отправились на Филиппины, чтобы спланировать съемки в начале следующего года. Все это финансировалось Джоном, которому, как я уже отмечал, «Взвод» нравился сам по себе, вне зависимости от «Сальвадора». Мой старый «друг» Дино даже обсуждал проект с Джоном, вопрошая на своем гортанном английском: «Зачем ты хочешь сделать „Взвод“?» Этот вопрос будто был призван заставить Джона одуматься. Я же не понимал, отчего все эти люди продолжали преследовать меня? Значительная часть тревог в моей жизни была связана со стремлением убежать от своих призраков. В мою пользу говорило то, что Стэнли Кубрик начинал снимать свой эпический фильм о Вьетнаме «Цельнометаллическая оболочка» (съемки заняли в конечном счете целый год). Готовился к продакшну и ультрапатриотический фильм о Вьетнаме Джона Ирвина «Высота „Гамбургер“»[120]. Наличие конкуренции в данном случае подбросило дров в костер.

После того, как Алекс представил бюджет в $5,6 млн при графике, рассчитанном на 9 недель, Film Finances, оговорив, что отказываются от дальнейшего поручительства для Джеральда Грина, однако доверяя Алексу, как-то слишком быстро одобрили запуск проекта, наметив старт на 23 февраля 1986 года. Подумать только! В отличие от «Сальвадора» здесь все шло как-то слишком гладко, чтобы поверить в реальность происходящего. Последующие недели я отсчитывал каждый день, сохраняя в душе определенное недоверие. Хотя я и хотел снова поработать с Джеральдом, у меня не было ни малейшего интереса снимать «Взвод» в Мексике, где я мог бы рассчитывать на его деньги. Джон, проявляя поразительное великодушие, спросил меня, готов ли я допустить Копельсона к продюсированию фильма. Без сомнений, Копельсона одобрили Film Finances, к тому же его опыт продаж фильмов за рубежом мог сыграть важную роль в дальнейшей судьбе «Взвода». Я согласился, хотя в итоге это решение обернется для Джона тягостной судебной тяжбой с Арнольдом. Арнольд же немедленно обозначил свой особый статус, отказавшись воспринимать Алекса Хэ как равного и добившись того, чтобы Алекс согласился на должность «coпродюсера». Это привело в дальнейшем ко множеству непредвиденных проблем.

Джон четко заявил мне, что будет отстаивать «Взвод» на все 100 %, независимо от того, будет ли участвовать в дистрибуции компания Orion, которая уже отвергла «Сальвадор». Он уверял также, что у меня будет право на «финальный монтаж» фильма: если бы я не согласился с купюрами Hemdale, то у меня было бы право, с учетом предполагаемого отказа Hemdale от дистрибуции фильма, самому продавать фильм. Я был готов пойти на такой риск, чтобы сохранить мое видение картины. К черту последствия. Полный вперед! Я все еще не был уверен, что сниму «Взвод», но доверие Джона обнадеживало меня и позволило мне на протяжении четырех месяцев пережить муки неопределенности с «Сальвадором». На самом деле это был момент, когда я поверил в свою мечту. Почему? А почему даже с учетом всех огорчений, которые доставил «Сальвадор», Джон все еще верил в меня? Он заявит Риордану в 1995 году: «Оливер вкладывает 100 % себя в каждый фильм. Все это видно на экране. Ради „Сальвадора“ он отказался от гонорара и от возмещения расходов. Думаю, он мог бы даже заложить собственный дом. Для него самое важное — фильм. Именно поэтому, независимо от того, получается у него или нет, на экране ощущается напряжение, которое может исходить лишь от человека со всепоглощающей страстью к творчеству». Боже, благослови Джона, в нем всегда жил дух его отца-боксера. Как бы критически ни отзывались о нем отдельные люди, я всегда видел в Джоне человека с великодушным сердцем, который относился с глубоким трепетом ко всему, что мы делали вместе.

К сожалению, Джеральду Грину в дальнейшем уже не удастся заручиться гарантиями от Film Finances, и он больше не будет работать с ними. «Взвод», который он первым открыл и привлек к нему внимание и Копельсона, и Дейли, мог бы изменить его жизнь, однако ему пришлось выйти из игры. Он продолжил заниматься фильмами, не привлекавшими к себе особого внимания, и многие годы спустя неизменно говорил мне, что «Сальвадор», стоивший ему репутации и финансовой опоры в Мексике, был фильмом, которым он больше всего гордится. Позже он был осужден: американское правосудие с присущей ему идиосинкразией наказало его за подкуп чиновников правительства Таиланда. После истечения тюремного срока он в компании жены оказался под домашним арестом с электронным браслетом на лодыжке. Я тогда навестил его, и, несмотря на свое хмурое выражение лица, достойное Грэма Грина, он оставался все тем же классным британцем в стиле Джеймса Бонда, не поступавшимся ни одной каплей сухого мартини. После всех треволнений что еще могло пойти не так? Он мог позволить себе немного расслабиться. Скорее всего, это ему удалось. Я надеюсь на это. Он покинул этот бренный мир в 2015 году в возрасте 83 лет, за год до кончины великолепного Ричарда Бойла, заметно потрепанного жизнью к своим 74 годам. Без этих двух плутов «Сальвадора» никогда бы не было.

Я продолжал работать над монтажом «Сальвадора», пытаясь сделать фильм более насыщенным и смешным. Я погрузился в обычный для режиссера, склонного сомневаться и ставящего под вопрос даже собственное здравомыслие, процесс доведения фильма до кондиции, который повторялся раз за разом. Я приучил себя к переписыванию. Этот навык в меня вложили такие люди, как Роберт Болт, Марти Брегман и мой отец. Фильм — крайне гибкий носитель информации, так что монтаж представляет собой своеобразную форму переписывания. Сначала ты пишешь сценарий сам по себе, вся история у тебя в голове. Когда ты снимаешь фильм, история выходит наружу, ты делишься ею с окружающими, разыгрываешь ее наяву. При монтаже ты остаешься наедине с собой. Это твой последний шанс все переосмыслить и переписать. Практически каждый диалог можно убрать из фильма, можно добавить новые фразы, которые прозвучат за кадром или будут вложены в уста актеров. Можно сократить важные эпизоды или же сделать связки между эпизодами, о которых даже не думал, когда снимал фильм. Вещи, которые казались ключевыми для сценария, оказываются ненужными или избыточными. Монтаж становится столь же нескончаемым, как и ваше воображение. Но все же наступает момент, когда нужно вынести все на обозрение публике. Твои коллеги оценивают то, как ты пробуешь различные приемы, некоторые из которых не срабатывают вовсе, и ты истекаешь кровью у всех на виду. Монтаж — это мука, ведь так сложно закрыть и отложить книгу.

Вместе с Джоном мы медленно и мучительно просмотрели весь фильм, катушка за катушкой. Сначала Джимми был третьим в нашей компании, но потом остались только мы с Джоном. Честно говоря, чем больше он всматривался в фильм, тем сложнее ему давались купюры. Все мы горазды судить о поведении других людей, но чем больше мы находим что-то друг в друге, тем больше мы проникаемся взаимопониманием. И чем меньше мы уделяем друг другу внимания, тем безжалостнее режем по живому. Эмпатию порождает понимание. Однако та же эмпатия иногда сбивает нас с пути. Я предположу, что все же лучше ошибиться, но сохранить то, что любишь, чем просто уничтожить его. Невзирая на собственные оправдания, если избавиться от того, что любишь, — пройдут годы, и обнаружишь, что все еще скучаешь по утраченному. Нужно найти способ, чтобы все сделать правильно. Должен сказать, что, к чести Джона, мы вырезали меньше, чем он изначально планировал.

Жорж Делерю, французский композитор, многие годы работавший с Франсуа Трюффо, переехал в США. Нас познакомил Бадд Карр, умудренный опытом и обладающий прекрасным вкусом деятель музыкальной индустрии, который стал музыкальным директором на всех моих фильмах. Нас объединял французский язык и присущий ему юмор. Тем же ноябрем Жорж за скромные деньги создал грандиозную, невероятно романтическую музыку для фильма, которая повысила ценность «Сальвадора» по крайней мере на 25 %. Однако было слишком поздно, чтобы вернуть уже отказавшихся от проекта людей, среди которых, к сожалению, были и представители MGM. Киностудия вышла из своего изначально расплывчатого дистрибьюторского соглашения с Hemdale и Дейли. Там мы потеряли $4 млн на промоушн и рекламу.

Мы успели довести наш фильм до развязки как раз к Рождеству, чтобы Дейли смог воспользоваться своим налоговым убежищем в 1985 финансовом году, что предполагало показ «Сальвадора» в американском кинопрокате до конца года. В любом случае, я больше не мог «дотрагиваться» до фильма — деньги закончились. Hemdale неожиданно остановил свой выбор на родном городе Элизабет — Сан-Антонио. Фильм демонстрировался при минимальной рекламе, чисто из юридических соображений. Что касается реального выхода на экраны, то скромный выпуск в прокат в шести городах был запланирован Hemdale на март 1986 года и должен был начаться с показа фильма в трех кинотеатрах Нью-Йорка, затем в других городах в зависимости от наличия заказов на прокат, а потом в Лос-Анджелесе — в середине апреля. Это был не тот широкомасштабный прокат, который у меня был с «Рукой».

Элизабет, Шон и я отправились на Рождество в Сан-Антонио, но сказочного финала не получилось. Киносеанс «Сальвадора» в 10 часов выходного дня в престижном кинотеатре привлек примерно дюжину зрителей, тогда как по соседству «Цветы лиловые полей» Спилберга и «Из Африки» Сидни Поллака собрали полные залы. Тяжело описать тот тугой узел, который возникает в животе (или в горле?), когда ты входишь в зал и видишь лишь несколько зрителей посреди огромного пустого пространства. Мне приходилось напоминать себе, что это не полноценная премьера и все же этот киносеанс был сильным разочарованием под Рождество. К тому же становилось все очевиднее, что особой кассы мы не соберем и после официального открытия в наступающем году.

Мне не особо нравились отдельные эпизоды собственного фильма. Кинокартина получилась грубоватой и временами даже рубленой. Однако в ней была сила, живость, оригинальность и то, что мы редко видим в американском кино — и это отметили некоторые критики — радикальная и драматическая политическая подоплека, которая напоминала работы какого-нибудь юного драматурга 1930-х или 1940-х годов. Подобно Клиффорду Одетсу или Артуру Миллеру я ворвался на экран с тем, чтобы сказать правду в максимально резкой и энергичной манере.

Я также осознал для себя две вещи, обе — болезненные: 1) несмотря на мое сильное погружение в течение года в сальвадорские дела, мало кого в моей собственной стране волновала эта небольшая страна — «клоповник», который мы помогали ввергнуть в еще больший хаос; и 2) я переоценил мой фильм, который, будучи захватывающим, свежим и сделанным вопреки огромным препятствиям, не был все же сделан на отлично. Эти мысли тяжелым грузом легли на мои плечи. И все же я был горд моей работой. У меня получилось то, чему нас учил Марти Скорсезе в киношколе: я «сделал фильм своим». Я сделал «Сальвадор» моей личной историей. Я знал, какие огромные усилия мы приложили для съемок фильма, и то, что в нашей картине была ценность классической драмы, которую нельзя было отрицать.

В своем представлении я уже не был «просто писателем». Пройдя крещение огнем, я стал режиссером. Майкл Чимино заявлял журналистам: «Не думаю, что Оливер хочет быть режиссером. Он предпочитает писать». Возможно, Майкл упустил из виду, что во мне объединялись два противоположных начала от двух родителей: отца-писателя и матери-режиссера, которая устраивала вечеринки и приводила к единому целому множество разношерстных элементов. Почему бы и нет? Актеры да и режиссеры также облекают в конкретную форму наши сценарии. Изнутри наружу. Скорее всего, именно потому, что мои мама и папа, олицетворяющие Францию и Америку, были такими разными людьми, во мне глубоко укоренилось эта противоречивость. Я напоминал чем-то Одиссея, который был столь одержим самопознанием, что Гомер называл своего героя «многоумным».

Я посвятил «Сальвадор» отцу. Как бы я хотел, чтобы он пожил чуть подольше, чтобы увидеть фильм. Его рассмешило бы безумие Ричарда Бойла. Возможно, он бы даже поверил, что его «сын-идиот» все же не превратился в «бездельника».

9. Назад в джунгли

Моим подарком на Рождество 1985 года стало сообщение от Стивена Пайнса, что я на мели. Предполагая, что он, возможно, до сих пор является жертвой своего пристрастия к кокаину, я сначала пришел в ярость, а затем впал в уныние. Как же могли так быстро иссякнуть мои средства, пока я снимал один единственный фильм, который мне так хотелось сделать? Это было несправедливо.

В начале 1970-х годов, когда я был женат и «совсем-совсем без денег», я все же умудрился занять $5 тысяч, если мне не изменяет память, по ставке 23 % у финансовой компании Beneficial Finance. Этими деньгами я погасил свои долги букмекерской конторе, в которой делал ставки на матчи профессионального американского футбола. Расставшись с Найвой, я оказался «совсем без денег» — максимум $20 в хороший день, а иногда мне даже не хватало на проезд на автобусе и приходилось тащиться до койки по ночным обледенелым улицам, по пути предаваясь фантазиям.

Теперь я владел недвижимостью, но, по словам Стивена, у меня не было наличных средств, только обязательства. А это большая разница, как известно многим американцам, живущим в кредит. Стивен умудрился получить небольшой аванс от банка, чтобы у меня было немного наличных. К счастью, в январе 1986 года начали поступать деньги на продакшн «Взвода», которым занимался Алекс Хэ. Без этих средств мы просто не успели бы построить на Филиппинах к концу февраля декорации для фильма, который инвесторы вдруг захотели снять как можно быстрее. Каждый фильм подчиняется определенной логике, и на этот раз он вел меня за собой, а не я его тащил. Это было странное чувство. На трех предыдущих режиссерских проектах я привык постоянно находиться в состоянии страха и неуверенности.

Orion все еще определялась, участвовать ей или нет в съемках «Взвода». Майкл Медавой позвонил мне и пригласил в свой офис, желая «развеять туман» вокруг «Сальвадора». Поскольку я чувствовал себя задетым из-за прерванного на середине просмотра фильма, он принес извинения, переложив вину на Джона Дейли, который будто бы заявил ему, что предоставил для просмотра законченный фильм (это, конечно же, была чушь, призванная оправдать его поведение). Возможно, нам сыграло на руку изменение отношения общественности к вьетнамской войне. Не знаю, что сподвигло его на эти слова, но Майк предупредил меня, что «Взвод» нужно снять «лучше, чем „Сальвадор“… без эксцессов… не надо пихать нам в лицо акты насилия; придайте каждому персонажу жизненности, чтобы зрители прониклись чувствами к ним». Он привел в пример классический антивоенный фильм Кубрика «Тропы славы» (1957 г.). У Майка был особый шарм прирожденного политикана. Он походил на Билла Клинтона. Майк был статным «либералом», хотя это не отменяло тот факт, что он был скользким типом, у которого глаза на затылке. Было особенно очаровательно, что сам он никогда не воспринимал себя таким образом. С его точки зрения, он, вооруженный смекалкой и ловкостью, просто участвовал в «политике повседневной жизни», где для выживания нужны и хитрость, и уклончивость. Выживать ему, в самом деле, удавалось успешно. И если я хотел продолжить карьеру в киноиндустрии, то должен был понимать, что в мире кино Майк был на стороне «добра», а я, будучи по их стандартам «радикалом», мог на него работать до тех пор, пока отвечал нуждам Медавоя и Orion. Предполагаю, этот разговор был своеобразной проверкой, чтобы убедиться, насколько готов был к сотрудничеству «своевольный и неуправляемый Стоун», снявший печально известную кровожадную «Руку», на которой они потеряли деньги (крайнее унижение в Голливуде). Но в данном случае, если я пойду им навстречу, то Orion готова была стать дистрибьютором «Взвода» за рубежом, а возможно, и в США. Партнерство с Orion меня устраивало.

Тремя годами ранее Чарли Шин, младший брат изначально выбранного мною на главную роль Эмилио Эстевеса, напомнил мне своими черными бровями молодого Монтгомери Клифта из «Места под солнцем» (1951 г.). В его взгляде читалось то же недоумение, которое я ощущал, будучи молодым солдатом во Вьетнаме. Чарли создал интересный образ в «Соседских мальчишках» Пенелопы Сфирис, и, хотя я всерьез обдумывал кандидатуру Джона Кьюсака как более опытного актера, умевшего изобразить двусмысленность, чувствовалось, что Джон слишком взрослый. Мне же нужна была аура наивности, которая исходила от Чарли, хотя невинность и не была ему присуща. Дейли одобрил мое решение, однако в самый последний момент, как раз перед подписанием документов, Арнольд Копельсон и наводящий ужас Ричард Соумс из Film Finances попросили меня встретиться еще с одной восходящей звездой, Киану Ривзом, поскольку ходили слухи о пристрастии Чарли к «вечеринкам» и его несерьезном подходе к жизни. Сексапильный Ривз был потрясающим и выглядел идеально, но уж как-то слишком идеально. Мы сделали ему предложение, но он отказался, заявив своему агенту, что ему «ненавистны сцены насилия в сценарии». Учитывая его дальнейшую кинокарьеру, не совсем понятно, что стояло за этим решением. Впрочем, казалось, что Киану еще ищет себя. Некоторые поговаривают, что эти поиски продолжаются и по сей день.

Я предложил сыграть роль предельно приземленного сержанта Барнса Джимми Вудсу, к кандидатуре которого я обратился, несмотря на свои разочарования и опасения. Но Джимми отказался от этой роли. Я мог представить себе его реакцию: «В филиппинские джунгли с Оливером? Ой! Опять дизентерия, букашки. И заново пережить тот кошмар? Нет уж, спасибо!» Агент Джимми так объяснил решение своего клиента: «Джимми не хочет больше играть антагонистов». Это предполагало, что «он хочет сыграть героя», иными словами — главную роль и предпочтительно положительного персонажа. Барнс определенно не подходил под это описание. Отказы пришли и от молодого Кевина Костнера, Брюса Уиллиса, Джеффа Фэйи (в будущем — звезды «Белого охотника, черного сердца» Клинта Иствуда) и Скотта Гленна. Да что же было не так с этой ролью? Крис Пенн, младший брат Шона, был воодушевлен персонажем Барнса и демонстрировал необузданный энтузиазм по поводу роли. Он даже предлагал сбросить килограммов десять и угрожал, что будет «терроризировать остальных актеров». Мне импонировала его дерзость, однако ему пришлось неожиданно отказаться от съемок из-за грыжи, которая требовала покоя. И здесь вмешались Мойры. Том Беренджер всегда находился в поле моего зрения, просто в силу своей непритязательности и вежливости он не вызывал во мне такого же воодушевления, как настоящий Барнс. Том заявлял мне: «Я рожден для этой роли». По голливудским канонам он все еще был «красавчиком», который мог претендовать на главную роль в мелодраме. На самом деле это было не его. Я ощущал в нем скрытую грубую и дикую энергетику, способную внушать тревогу. По настоянию нашего общего агента, Полы Вагнер, я взял на роль Тома, хотя и не без колебаний. Но благодаря умелой работе гримера Гордона Смита, пустившего в ход невероятно реалистичные протезы и детально прорисованные шрамы, он постепенно принимал облик прототипа своего персонажа. Меня всегда заботила мысль: видел ли настоящий сержант Барнс, если он пережил войну во Вьетнаме, мой фильм и понял ли он, кого изображает Беренджер?

Мы провели кастинги среди актеров из числа коренных американцев, но все никак не могли найти испаноговорящего апача на роль сержанта Элайаса, который должен был напоминать молодого Джима Моррисона (я направил Моррисону самую раннюю версию «Взвода» — тогда он назывался «Прорыв» — еще в 1969 году, но ответа не получил). Глубоко разочарованный, я отошел от моего изначального видения персонажа. При просмотре фильма Билли Фридкина «Жить и умереть в Лос-Анджелесе» (1985 г.) меня заинтриговал игравший роль злодея Уиллем Дефо с его выступающими скулами и необычным вкрадчивым голосом. Он был смешанного европейского происхождения; тональность его голоса звучала ровно, что выдавало в нем уроженца штата Висконсин. В нем чувствовалась одухотворенность, а глаза лучились добротой. Конечно, он, как и Беренджер, был интуитивным выбором. В обоих случаях я чувствовал, что в актерах было «что-то». В каком-то смысле я не сделал выбор, а был поставлен перед фактом, но по ходу съемок моя уверенность в обоих актерах только крепла.

Пэт Голден, независимый кастинг-агент из Нью-Йорка, подобрала для нас несколько новых лиц: Кевин Диллон, Пол Санчез, Ричард Эдсон и Марк Мозес, а также таких актеров-афроамериканцев, как Кит Дэвид, Форест Уитакер, Тони Тодд, Реджи Джонсон, Кори Гловер и Корки Форд. Три боевых взвода, в которых я служил, состояли примерно на 15 % из афроамериканцев, и мы набрали в качестве актеров массовки для заднего плана несколько нигерийских студентов, обучавшихся на Филиппинах. В Лос-Анджелесе мы взяли на маленькую роль красивого новичка. Он был начинающим актером, но у него на лбу было написано «кинозвезда». Это был Джонни Депп из штата Кентукки. В общем, я хотел в моем актерском составе воссоздать атмосферу юга США и сельской Америки и добавить несколько испаноговорящих американцев. Актерские ряды пополнили еще несколько ярких новых лиц с обоих побережий США: Франческо Куинн (сын Энтони Куинна); Крис Пидерсен, по виду типичный серфингист из Калифорнии; Дэвид Найдорф, крутой парень с характером; плюс еще с дюжину актеров. В итоге у нас набралось где-то 25–30 актеров, готовых впервые в жизни поработать за пределами своей страны. Это было захватывающее занятие. Мы словно собирали команду пиратов, чтобы отплыть, но куда? Никто не знал, куда мы направляемся.

Я был полон опасений. Смогу ли я по прошествии столь длительного времени вспомнить бесчисленное множество деталей и собрать их все воедино? Может, я слишком часто прокручивал фильм в своей голове и написал слишком много версий сценария? Чимино как-то посоветовал мне: «Не растрачивай игровой азарт вне поля». Иными словами, режиссер может перегореть в ходе подготовки к фильму и лишить фильм жизненности еще до начала съемок. А еще я очень устал. У меня было всего несколько выходных дней в течение съемок и монтажа «Сальвадора». По правде говоря, после всех перепадов моего настроения во время предыдущих съемок, я приступал к новому проекту с ощущением отстраненности и эмоциональной бесчувственности, как и подобает режиссеру-профессионалу, стремящемуся не дать судну сбиться с курса. Возможно, здесь сказывался драматичный опыт съемок «Сальвадора».

Заместитель директора по развлекательным медиа из Пентагона отказал нам в поддержке, назвав сценарий «совершенно недопустимым» в части речи персонажей, обращения военных с вьетнамскими гражданскими лицами и «фрэггинга» (убийств сослуживцев[121]). Всякое сотрудничество с нами было исключено. Более того, Пентагон выпустил рекомендации американским военнослужащим на базах Кларк и Субик-Бей на Филиппинах не принимать участия в какой-либо съемочной деятельности. Хотя я и отличился на службе, я никогда не тешил себя мыслью, что Пентагон будет на моей стороне. Я насмотрелся псевдопатриотических военных фильмов, на которые армия выделяла миллионы долларов и оборудование. Вместо этого я нанял Дейла Дая, расчетливого бывшего морпеха с двадцатью годами службы за плечами. Он сам вышел на меня, прочитав сообщение о фильме в отраслевых изданиях, и настоял на нашей встрече. Он заявился ко мне в монтажную, где я заканчивал «Сальвадор». Насколько помню, на нем была камуфляжная форма, а на поясе висели нож и пистолет. Меня поразила его напористость мула из Миссури, пробивающегося через грозу, как и его стремление «хотя бы раз отдать Вьетнаму должное!». Это был сильный седовласый человек, привыкший брать на себя ответственность. Его правые убеждения расходились с моими взглядами, но я понимал, чего хочу добиться. Теоретические рассуждения Дейла о том, как снимать сцены боевых действий, не были бы мне помехой. Важно то, что он был помешан на деталях, в этом я как раз и нуждался. Он муштровал актеров до беспамятства, поддерживал военную дисциплину на площадке и экономил каждый доллар. Дейл взял себе в помощники трех молодых ветеранов. К нашей команде я еще добавил моего друга-копа по Лос-Анджелесу и «Году дракона» Стэнли Уайта, который тоже был отслужившим во Вьетнаме морпехом.

В начале февраля, после бурных и сфальсифицированных выборов на Филиппинах, ситуация в стране резко изменилась. Наши планы неожиданно оказались под угрозой. К середине февраля Филиппины были на грани гражданской войны. Правивший более 20 лет диктатор Фердинанд Маркос и резкая в высказываниях его жена Имельда проиграли Корасон Акино, вдове убитого политического реформатора, однако супружеская пара не собиралась уступать власть. Сообщалось, что армия раскололась надвое. Было очевидно, что Маркосу пора сойти с политической сцены, тем более что он, по слухам, страдал тяжелейшим заболеванием — почечной инфекцией. Пойдет ли он на это? Копельсон и Соумс из Film Finances были обеспокоены. Нам названивали агенты актеров, некоторые из них уже восстали против условий контрактов, не соответствующих требованиям гильдии киноактеров США и обязывающих их клиентов пройти двухнедельную подготовку в режиме 24/7 с капитаном Даем. На территории США актерам в соответствии с положениями гильдии гарантировались 12-часовой рабочий день и 12-часовое время «оборачиваемости», включая поездки (интервал между выходом и возвращением на рабочее место). Эти условия невозможно было соблюсти, если уж мы собирались снять реалистичный военный фильм всего за 50 дней. Вдобавок ко всему нам звонили и родители, волнующиеся, что их «малыши» покидают родину и отправляются в гущу черт знает какой революции на какой-то злополучный остров. Мы оказались загнанными в угол. Ни наш бюджет, ни фильм не пережили бы переезд. Лучшей тактикой было тянуть время и не паниковать. В условиях политической неразберихи мы сдвинули старт почти на месяц, на 20 марта, что стоило нам солидных денег, хотя на этот раз у нас был настоящий резервный фонд в размере 10 % бюджета, позволяющий продержаться еще какое-то время.

Тем не менее несколько актеров покинули нас, и я подобрал им замену из списка контактов, составлявшегося мной на протяжении многих лет. Мы напряженно следили за ежедневно меняющейся ситуацией. Некоторые из участников съемок, в том числе Боб Ричардсон и Уиллем Дефо, уже были на локации и сообщали нам, что на улицах периодически воцаряется хаос. Ходили слухи, что Маркос уже скрылся бегством (что было неправдой), также говорили, что он готовит контрпереворот. Я вновь чувствовал себя беспомощным, все выходило из-под контроля. Я занимался раскруткой «Сальвадора» в Нью-Йорке, премьера должна была состояться 7 марта. Все шло совсем не так, как я надеялся. Теперь и «Взвод» трещал по швам. Два фильма, которые так много значили для меня, дышали на ладан. Мойры будто бы насмехались над моими надеждами, насылая все эти разрушительные события.

К 22 февраля под давлением американских СМИ, выступавших за уход Маркоса, президент Рейган втихаря лишил филиппинского диктатора поддержки США. Наконец 25 февраля Маркос сбежал на безопасную базу на Гавайях, прихватив драгоценности, золото и наличные на общую сумму $15 млн. На Филиппины он уже никогда не вернется. Позже выяснилось, что многие годы коррупции стоили казне Филиппин нескольких миллиардов долларов. В президентском дворце, который был захвачен участниками Революции народной власти[122], были обнаружены, как утверждалось, 3000 пар обуви Имельды. Новость облетела весь мир, а туфли стали основой музейной экспозиции.

Напряженное ожидание стало для меня тяжким испытанием. Хотя тротуары были завалены 20 сантиметрами утрамбованного снега, февральская погода в Нью-Йорке выдалась бодрящая и ясная. Очередным сокрушительным ударом стал отказ Каннского кинофестиваля включить «Сальвадор» в программу. Причина отказа: фильм «остросюжетный» — эвфемизм для обозначения коммерческого и, соответственно, популярного кино, хотя «Сальвадор», очевидно, не относился к этой категории. Это был первый из серии отказов со стороны Каннского кинофестиваля, возглавляемого французским «мандарином» Жилем Жакобом, педантичным бюрократом, руководившим фестивалем много лет. Жакоб, похоже, относился к моим фильмам свысока, считая их слишком грубыми. В свою очередь, я охарактеризовал его как одного из «первосвященников», пытающихся держать культуру под контролем, устраивая гонения на нас, смутьянов. Как мог фестиваль отвернуться от фильма, который привлекал внимание к реальным нарушениям прав человека в ходе ожесточенной гражданской войны? Фильмы, критикующие истеблишмент, в прошлом находили признание в Каннах, в частности «Дзета» и «Битва за Алжир», однако в середине 1980-х французская интеллигенция переживала незаметные на первый взгляд изменения, постепенно вливаясь в ряды этого самого истеблишмента. Странный поворот событий. Французский дистрибьютор «Сальвадора», маленькая компания, де-факто возглавляемая Анни Франсуа, продолжала всеми фибрами души верить в фильм. При этом одна из самых известных леворадикальных газет Франции, Libération, обрушилась с критикой на «Сальвадор» (фильм они даже не видели) еще в декабре. Меня заклеймили как «сумасшедшего правого», а «Полуночный экспресс» (собравший в Париже рекордную кассу) обозвали «merde» («дерьмом»). «Сальвадор», с точки зрения авторов Libération, был, вне всякого сомнения, «удачной возможностью для Стоуна поубивать монахинь»! Иногда бывает отвратительно оказаться на первых полосах международной прессы.

При этом западные СМИ были охвачены более масштабным процессом, первые признаки которого были отмечены еще в 1970-х и который резко усилился при Рейгане в США и Маргарет Тэтчер в Великобритании. Это был сфабрикованный интеллектуалами «неолиберализм», боготворивший капитализм, непременными атрибутами которого были имперский дух, НАТО и военный альянс Запада, подкрепленный экономическим диктатом Всемирного банка и МВФ. Неолиберализм был направлен не только против увядающей советской империи, но и против любых революционных движений в Латинской Америке и во всем мире. По моему убеждению, «неолиберализм» был «нео» в том смысле, что в нем не было ничего от истинного либерализма.

Отступник во мне накидывался на этих идеологов: «Да пошли вы! Люди посмотрят этот фильм вопреки вам!» Кстати, Арнольд Копельсон добился коммерческого успеха в продажах «Сальвадора» за рубеж: $250 тысяч в Италии, $200 тысяч в Испании, $55 тысяч в Индонезии — все это свидетельствовало о том, что я не был одинок, другие тоже верили в фильм. При этом два крупнейших закупщика кино в мире — Германия и Япония — все еще увиливали от решения по «Сальвадору». В итоге мои интервью СМИ становились все более злобными, настороженными и политизированными:

Центральная Америка имеет право быть тем, чем она хочет быть. Если русские ядерные подлодки могут находиться на расстоянии 25 км от гавани Нью-Йорка, то какая нам разница, что русские делают в Никарагуа [это была очередная утка, распространяемая в то время]… [Э]то не вопрос выбора между капитализмом и коммунизмом, когда ваш ребенок умирает от дизентерии или диареи. Представители правительства США, по всей видимости, не осознают, что революция — это реакция на социально-экономические условия, а не результат игрищ холодной войны. Мы должны говорить о конфликте Севера и Юга, а не Востока и Запада.

Даже мой покойный отец согласился бы здесь со мной.

Джинджер Варни из LA Weekly, уважаемой альтернативной еженедельной газеты, собравшей вокруг себя большое киносообщество, опубликовала положительную заглавную статью о «Сальвадоре» («Оливер Стоун: Кинематографический Лорд Джим[123] для бедных»). Варни проявила живейший интерес к моей предполагаемой эволюции от консерватора в 1960-х до «либерала» 1980-х («Голливуд до сих пор не знает, что делать с Оливером Стоуном»). Журнал American Film, пользовавшийся популярностью в серьезных кинематографических кругах, заявил, что «Вудс был великолепен», а Стоун — «мастер по созданию сценариев, которые бьют под дых». Произошла поляризация мнений, зрители раскололись на два лагеря. Некоторые американские либералы испытывали отвращение к Бойлу как персонажу; другие отмечали неправдоподобность хладнокровной расправы повстанцев из Фронта национального освобождения с пленными солдатами Национальной гвардии в битве за Санта-Ану, а также крайнюю сомнительность кавалерийской атаки в тех условиях. В этих упреках был резон (в отношении кавалерии — абсолютно точно), но я хотел сбалансировать свой фильм, продемонстрировав казнь гвардейцев, подозревая, что в противном случае картину обвинят в симпатиях идеям коммунизма и революции. Бойл подтвердил мне наличие документальных свидетельств о казни пленных, особенно офицеров, связанных с «эскадронами смерти», отдельными повстанческими подразделениями. Однако по большей части захваченные правительственные солдаты оставались целыми и невредимыми, а иногда их отпускали. Это был сильный пропагандистский ход, поскольку правительственные солдаты гораздо охотнее сдавались в плен, зная, что им не причинят вреда. Попытка за счет этой вставки добиться баланса в фильме сейчас представляется ошибкой с моей стороны.

Джек Кролл, уважаемый ветеран кинокритики из Newsweek, серьезно отнесся к «Сальвадору», посмотрев его два раза, долго со мной обсуждал его и написал вдумчивый обзор, который никак не отразился на прокатной судьбе фильма. Джанет Мэслин, новый второй критик The New York Times, заявила в беседе с Мэрион Биллингс, что фильм ей очень понравился, однако, к нашему сожалению, она ушла в декрет как раз в неделю выхода картины на экраны. Мэслин предупредила нас, что The New York Times под руководством Артура Гельба и Абрахама Розенталя начала сдвигаться в сторону «неоконов[124]».

Не было никаких трейлеров, постеров, билбордов и телерекламы для освещения премьеры «Сальвадора» 7 марта в Нью-Йорке — катастрофическая ситуация, на взгляд Мэрион и по-джентльменски вежливого Артура Мэнсона, который присоединился к нашей команде в последний момент в качестве независимого советника по вопросам маркетинга. Артур работал в индустрии с 1950-х годов и был знаком со всеми кинопрокатчиками, однако он слишком поздно пришел в проект. Все свидетельствовало о предстоящем коммерческом крахе фильма в марте-апреле. «Рука» вышла на экраны примерно в то же время в 1981 году. Эта параллель постоянно приходила мне на ум. Я сначала сдерживал ярость внутри себя, но взорвался во время интервью с известным левым журналистом Александром Кокберном, который любил провоцировать своих собеседников. Я заявил ему:

Я впадаю в депрессию, когда думаю о наделенной властью кучке невежественных засранцев, определяющих ход политической дискуссии по Центральной Америке. Джесси Хелмс, Роберт Доул, Рейган, Буш — вся эта мафия рыцарей холодной войны существовала еще до моего рождения. Мне начинает казаться, что единственный выход — война с участием американцев. Только так наша страна сможет продрать глаза и понять, что происходит там в реальности. Я думаю, Америке нужно небольшое кровопускание. Я думаю, мы должны завалить себя трупами. Я думаю, американские парни должны снова начать погибать. Пусть матери оплакивают их и скорбят по ним. Пусть матери, черт бы их побрал, проснутся и взглянут в лицо реальности. Им же наплевать на 100 тысяч гватемальцев, которые были убиты при помощи нашей техники. Они расстраиваются, только когда в Гондурасе погибает американец. Заявляю здесь и сейчас, я не отпущу своего сына на войну. Я преступлю закон, я уеду в Канаду, я вывезу его из США. Единственная проблема — а вдруг он сам захочет отправиться воевать?

Это были сильные слова, и я уверен, что перешел грань допустимого в глазах многих людей, которые ни за что не пошли бы на фильм, снятый сторонником такого бунта, немыслимого для обычного обладателя американского менталитета. Впрочем, моя битва за пробуждение сонной американской общественности была проиграна еще до начала телевизионных интервью и бесед о политике и истории Центральной Америки. У древних греков было замечательное слово «идиот», которым они обозначали частных лиц, не проявляющих интереса к общественным делам, в противовес публичным лицам, заслуживающим всяческого уважения. Мне страшно не повезло со временем: Рейган начал вторую мощную кампанию за возобновление помощи терпящему провал мятежу «контрас» против левого правительства Никарагуа.

Элизабет, за которой в период ее радикальных увлечений следило ФБР, была в бешенстве. «Ты не можешь продолжать эту войну! Тебе нельзя принимать участие в политических дебатах на ТВ. Этим ты не перетянешь людей на свою сторону. Ты уже снял фильм! Достаточно. Этим все сказано… Сними „Взвод“, и этим привлечешь внимание к „Сальвадору“, поскольку фильмы схожи по тематике». Она была права, тогда как я был слишком эмоционально вовлечен в процесс, чтобы оставаться эффективным и рассудительным. Здесь я дал выход своему природному духу неповиновения и начал растрачивать энергию на борьбу, надежду, отчаяние и дальнейшую борьбу. Моя душа переживала бесконечные муки, ведь сражаться приходилось с собственными демонами, отчего ситуация еще больше усугубляется. Впрочем, боец иногда просто не может действовать логично и должен выворачиваться наизнанку. Мне припомнился старый черно-белый телевизор, по которому я в 1950-х смотрел, как во время матча в Мэдисон-сквер-гарден великий Шугар Рэй Робинсон безжалостно избивал Кармена Базилио. Посмотрите этот матч и обратите внимание на глаза Кармена, безропотно сносящего удары. Глубоко в сердце я осознавал бессмысленность моего противостояния.

Когда моя мать сообщила мне, что собирается в Лос-Анджелес, «но я знаю, ты занят, я не буду тебя отвлекать», я осознал, что она на самом деле хотела повидать Шона и Элизабет. «В кого я превратился? — записано в моем дневнике. — В Макбета трудоголиков. Я работаю уже 17 лет без остановки, по два сценария в год и т. д. И что мне это дало? Я никогда не мог расслабиться, хотя это и необходимо. Все несусь как безумный кролик из „Алисы в Стране чудес“ вниз по норе, которая то увеличивается, то уменьшается, и никогда не знаешь, что будет дальше».

До премьеры «Сальвадора» в Нью-Йорке оставалось две недели, до старта съемок «Взвода» — три недели. Я вылетел в Манилу на самолете, переполненном возвращающимися изгнанниками, некоторые из которых провели за пределами своей родины десятилетия. В каком-то смысле мы следовали по одной траектории. Я покинул Вьетнам в 1968 году и теперь возвращался в Азию, чтобы воссоздать ту войну в моем фильме. Изгнанников на выходе встречала ликующая и шумная толпа журналистов. Я радовался за своих соседей по самолету, но был слишком погружен в многочисленные проблемы, связанные с фильмом, с которыми требовалось разобраться. После смены правительства армия Филиппин расторгла все наши договоренности. Наш координатор на локации, «леди-дракон» Нгуен Вин, которая была замужем за бывшим руководителем местной резидентуры ЦРУ, умудрилась за три недели наладить новые контакты с военными, что, вне всяких сомнений, потребовало дополнительных затрат. Пока Дейл Дай обустраивал свой тренировочный лагерь на территории местной военной базы посреди джунглей, нашему актерскому составу из 30 парней только и оставалось, что сидеть по гостиничным номерам в чужой стране, развлекаясь интрижками с местными женщинами.

У нас также возникла проблема c Бруно Рубео, нашим художником-постановщиком. Он сильно отставал от графика. У нас оставалось три недели до старта, а бульдозеры все еще продолжали зачищать трехкилометровый участок дороги, ведущий в холмистые джунгли. Нам предстояло построить деревню, старинную французскую церковь, базовый лагерь на равнине и комплекс тоннелей (мы сооружали его над землей). До моего приезда в тоннеле произошло обрушение, и погиб рабочий — молодой филиппинец. Это было ужасно — безутешная скорбь его семьи, формальная церемония принесения извинений, выплата компенсации родственникам. И, что самое неприятное, Бруно попытался переложить ответственность на местного координатора строительных работ. Алекс Хэ гневно опровергал обвинения Бруно по ряду пунктов, и я был склонен встать на сторону Алекса с учетом того, что Бруно не хотел брать на себя вину. Как бы я ни любил Бруно за его благодушие и выдержку во время крайне сложных съемок на «Сальвадоре», на «Взводе» ему не удалось заслужить уважения коллег по съемочной группе.

Я испытал облегчение от того, что снова могу заняться чем-то, требующим физических усилий, и отправился в джунгли на рекогносцировку. В поисках удачных экзотичных локаций я спускался в глубокие ущелья и забирался высоко в горы. Снимать там было практически невозможно и потребовалось бы изрядно потрудиться, чтобы перенести камеры и осветительную аппаратуру на большие расстояния из «безопасных» базовых лагерей, где обычно и предпочитают находиться съемочные группы. Особый восторг у меня вызывала надутая физиономия Алекса. Я не хотел быть обычным кинорежиссером, который довольствуется тем, что под рукой. Я хотел сделать что-то особенное, как «Апокалипсис сегодня», но с небольшим бюджетом, и был уверен, что у нас получится, поскольку мы уже прошли огонь и воду на «Сальвадоре». Боб Ричардсон, наш оператор-постановщик и на «Взводе», был готов ко всему. Что могло быть хуже «Сальвадора»?

По ту сторону Тихого океана я пытался философски подходить к предстоящей нью-йоркской премьере «Сальвадора» 7 марта. Но у нас не было шансов. Помимо мизерной рекламы, первые рецензии по большей части были отстраненными и бесполезными. Очередной критик из The New York Times Уолтер Гудман, по политическим взглядам «неокон», написал рецензию, сочетающую осуждение с вялой похвалой. Он описал фильм как пропагандистскую картину в духе подражания Коста-Гаврасу, заявив, что я, похоже, не отличал факты от вымысла. The Daily News и New York Post просто пренебрегли картиной. Когда я позвонил Элизабет, чтобы узнать ее мнение о реакции СМИ, она сказала: «Насчет рецензий — есть хорошая, плохая и ужасная». Она зачитала мне отзыв Дэвида Эдельштейна из The Village Voice, который заявлял Мэрион, что фильм ему понравился, но теперь писал: «Я влюбился в фильм после первого просмотра, но потом задумался и понял, что меня оставили в дураках»; картина, по его мнению, представляла собой «напыщенный эпатаж». Элизабет назвала это худшей рецензией, которую она когда-либо читала. Впрочем, были и положительные отклики. Роджер Эберт, синдицированный[125] критик из Чикаго, дал фильму 3,5 из 4 звезд, хотя соведущий его телепрограммы Джин Сискел показал «большой палец вниз». Лонг-айлендская газета Newsday, издания медиахолдинга Gannett и Китти Келли в ее телепрограмме («ошеломительно!») — все высказались в пользу «Сальвадора». Критик из The Hollywood Reporter заметил: «Еще рановато подводить итоги, но это потенциально лучший фильм года». Еженедельник Variety представил фильм как «настораживающе оригинальный, столь же настоящий, как и его герой». Однако без поддержки The New York Times (ну почему Джанет Мэслин ушла в декрет именно на той неделе!) и минимальной рекламы «Сальвадор» в Нью-Йорке оказался обреченным на провал. Все наши усилия пошли прахом за одни выходные. У меня перехватило дыхание. Мое состояние хорошо передает приписываемая Оскару Уайльду фраза: «Пьеса имела большой успех, но публика провалилась с треском».

Я должен был продолжать двигаться вперед. Я вспомнил знакомых мне диссидентов в России и отчеты о военнопленных во Вьетнаме, которые мне приходилось читать. Не стоило жалеть себя. Нужно быть сильнее, чем твои мучители или твои критики. Мои опасения по поводу «Взвода» росли как грибы после дождя. С таким грузом фильм мог сразу же пойти ко дну. Можно ли было вообще говорить об интересе женской аудитории к «Взводу»? Дейли наверняка начал думать о том же. Для большинства американцев мое изображение актов насилия было слишком реалистичным и суровым. Возможно, Вьетнам сделал меня слишком отличающимся от них и «упоротым». Я сам по себе был неприемлем для мира грез, в который хотели окунуться кинозрители.

Съемочной группе я ничего обо всем этом не рассказывал. Я отправился в актерский тренировочный лагерь и поспал на земле в джунглях, вдали от всего этого. Когда-то такая же постель ждала меня и во Вьетнаме. Только я и звезды. Однако в моих мыслях продолжало полыхать пламя. Годы усилий и что в итоге? К счастью, ко мне скоро присоединился Бойл. Мы, выглядевшие как два старых золотоискателя, до колик посмеялись над нашими приключениями, Бойл — над своим «позором для профессии», я — над восприятием меня критиками как «карикатуриста». Золотой песок просочился сквозь наши пальцы. Мы же начали с нуля всего 14 месяцев назад и за плечами у нас было адское путешествие по горам Мексики. Но в конце концов мы же выбрались из преисподней живыми, разве нет?

Пусть я и не ощущал умиротворения под тем звездным небосклоном, начало для воссоединения с реальным миром было положено. Я уже не был прежним молодым чувствительным солдатом, чья жизнь (да и смерть) была прямо перед ним и для которого ничто не имеет значения, кроме выживания на следующем задании и возвращения в лагерь, чтобы помыться и поесть горячей пищи. Теперь я был измученным и раздраженным писателем, режиссером, мужем, отцом и бизнесменом, пытавшимся выжить в странном мире джунглей, как и десятилетия назад. Мне казалось, что с «Сальвадором» я застрял среди зарослей и обратной дороги нет. Единственный вариант — вырваться отсюда со «Взводом».

Проходившие подготовку актеры постепенно сплачивались в самый настоящий взвод. Они измывались над Чарли Шином, который получил посылку со всякими вкусностями от мамы из Малибу, отобрав ее и разделив содержимое между собой. Дейл Дай при каждом заявлении «черт, надо бы позвонить моему агенту» орал: «Знаешь что, говнюк? Sin loi» (по-вьетнамски «А мне пофиг!»[126]) и «Чертова телефона не сыщешь на 30 км вокруг вас, бестолочи!». Вскоре начались тяжелые марш-броски по джунглям, после которых актеры мучались от волдырей на руках и ногах, порезов от мачете, укусов насекомых, ожогов на шеях, вывихов конечностей, лихорадки и даже сломанных зубов. Во время моего второго визита в лагерь я принял участие в «ночном нападении из засады», организованном Дейлом где-то в 3 часа ночи. Мы, изображая из себя солдат ВНА, устроили взрывы по периметру лагеря, изрядно перепугав актеров. Вновь «военные игры». Ни актеры, ни съемочная группа не были осведомлены о другой войне — той отчаянной борьбе, которая шла внутри меня. Я пытался выжить на гражданке. Для меня наступил переломный момент. Все теперь зависело от исхода «Взвода». Я пытался взбодриться, но у меня не получалось. Каждый день я сталкивался с удручающими новостями.

Кассовые сборы в Нью-Йорке были так себе. Скромный, но претендующий на художественность фильм из Англии «Моя прекрасная прачечная» отбросил нас в сторону и собрал отличные деньги. Как только мы начали крутить фильм в Вашингтоне, округ Колумбия, Рейган одержал победу над Конгрессом по вопросу Никарагуа. Все было против нас. Комедия Джона Хьюза «Девушка в розовом» с Молли Рингуолд в главной роли неожиданно оказалась у всех на слуху. «Сальвадор» пресса больше не комментировала. Поделать с этим я ничего не мог. При этом, к моему удивлению, Hemdale не подавала мне никаких сигналов о закрытии «Взвода».

Арнольд Копельсон прибыл на площадку с мрачным Ричардом Соумсом из Film Finances. Они скрупулезно изучили наши операции и, к нашему удивлению, остались удовлетворены эффективной работой Алекса Хэ, который разительно отличался от якобы нечестного и неизменно поносимого Джеральда Грина в Мексике. Родители Алекса были родом из Гуанчжоу[127], и их сын полностью оправдывал репутацию кантонцев как дисциплинированных, жестких и практичных людей, которые серьезно относились к деньгам, — Алекс знал, что значит потом и кровью добиваться чего-то ценного. При этом он не особо интересовался культурой. Меня часто смешило, когда он в эмоциональные и острые моменты начинал быстро сыпать жаргонными словечками своим прерывистым американским говором с акцентом нью-йоркского района Куинс. Ни один диалог в кино не может должным образом передать такое. С ним на Филиппины приехала его девушка, красивая белокурая американка, присутствие которой придавало статуса Алексу. Одевался он довольно стильно, закупаясь в нью-йоркской сети магазинов Barneys, не выпускал сигару-чируту изо рта, похожего на остренький клювик. На его маленьком лице резко выделялись темные очки. Я относился к Алексу с особой заботой и постоянно защищал его в ответ на критику. Я его «открыл», и мы еще больше сблизились на съемках фильма. При этом в нем накопились скрытые обиды после работы с Чимино, когда он был мальчиком на побегушках, посыльным — такое обращение он глубоко ненавидел.

Алекс и Бруно частенько бодались друг с другом: локации не были полностью готовы к съемкам, а расходы, похоже, все росли. Мы проверили нашу взрывчатку, фальшфейеры и осветительные приборы для съемок ночных сцен в джунглях, которых у нас было запланировано много, а также красную пыль для дневных сцен, которую по моему настоянию импортировали мешками из Вьетнама для большей аутентичности (ветеранов поразит, насколько эта пыль придавала картине достоверности). Мы обратили внимание, что в глубине джунглей освещенность начинает заметно снижаться с 16 часов, что могло стать проблемой. К счастью, Боб Ричардсон здесь предстал животворящей силой и надежной опорой, на которую можно было положиться, когда все остальные сдавались. Боб с его смешливостью и задорными шутками показал себя отличным другом. Имея навыки иллюстратора после обучения в престижной род-айлендской Школе дизайна, он здорово помог мне с раскадровкой, позволявшей заранее определиться, какие именно кадры нам действительно нужны. Режиссер и оператор-постановщик могут часами сидеть и проговаривать каждую сцену, убирать лишнее и оттачивать свое видение материала, однако в итоге все решается непосредственно в «тот самый день» — день съемки. Будь то День 23 или День 54 — все решается именно в тот день. После многих лет подготовки и множества вариантов сценария все сводится в конечном счете именно ко дню съемки, на котором воцаряется будоражащая аура решающей схватки: наш замысел либо выстрелит, либо погибнет. Вы фиксируете это на пленку, а потом… Потом следует еще один День съемок, и так до конца, без отдыха, без времени на раздумья и зачастую без возможности что-то переделать.

Я привел с собой на проект все того же монтажера-ирландку, с которой работал на «Сальвадоре», Клэр Симпсон, которая к этому моменту, кажется, научилась лучше угадывать мои мысли, и ее первого помощника, Дэвида Бреннера, который позже станет моим главным монтажером. Звукооператора, оружейников, второго помощника режиссера и команду по спецэффектам мы набрали в Великобритании за меньшие деньги, чем запросили бы их голливудские коллеги. Все они были первоклассными профессионалами, особенно в сравнении с полулюбительской командой, которая была у нас на «Сальвадоре». Для примера — Гордон Смит, наш молодой художник-гример из Канады, занимавшийся спецэффектами, успешно решил проблему с огромным шрамом, который должен был быть у сержанта Барнса. Нанесение его на лицо каждое утро обычно занимало два-три часа, что ломало наш график. Гордон умудрился благодаря разработанному им составу на основе коллодия, который был стоек к влажности в джунглях, не раздражал кожу и не оставлял никаких следов на лице Беренджера, сократить время нанесения грима примерно до 20 минут. Шрам выглядел впечатляюще. Тем не менее через несколько недель состав все-таки начал вызывать аллергическую реакцию на коже, но Беренджер, несмотря на боль, практически никогда не жаловался. Он произвел на меня сильное впечатление. Благодаря тренировкам с Дейлом Даем он стал скалой, на которой держался весь взвод. Именно этого мы и хотели добиться.

Я внимательно следил за прогрессом Чарли Шина. Как и у любого начинающего солдата, попавшего в боевое подразделение, вначале у него мало что получалось. Он таскал на себе слишком много снаряжения с тем же потерянным видом, который, скорее всего, в прошлом был и у меня. Однако по ходу съемок, неделя за неделей, он, ни на что не жалуясь, постепенно адаптировался и стал походить на антилопу посреди джунглей. Легкость и изящество движений Чарли выдавали его умение играть в бейсбол. Он безропотно переносил переходы на большие расстояния. Но при этом он стал вести себя более ожесточенно и злобно. Наблюдая за этой переменой, я задавался вопросом: не произошла ли точно такая же метаморфоза и со мной во Вьетнаме? Не стал ли я более черствым, злым и мрачным? На что я был готов? Сама жизнь должна была показать, осталось ли во мне чувство добра, порядочности, умение отличать белое от черного, или жар и боль полностью разъели меня изнутри. В лице Чарли Вьетнам становился зеркалом моей души.

Все актеры возмужали, проникнувшись уважением к тому, что, собственно, представляет собой военная служба. Казалось, чем больше от них требовал Дейл, тем с большим энтузиазмом они реагировали. Подобное они никогда не испытывали (и вряд ли когда-то в дальнейшем испытают). Дейл неизменно выступал в роли отличного наставника и всеобщей опоры. Он первым вставал, последним ложился, никогда не жаловался, был лидером — просто идеальный солдат. Исключение составляли его режиссерские экзерсисы и попытки поделиться субъективными переживаниями с актерами. «Что происходит, когда смотришь вниз и видишь мертвого приятеля? Что чувствуешь? Сейчас объясню, что чувствуешь…» Далее следовала длинная тирада. Кроме того, у него определенно были предубеждения в отношении вьетнамцев, которые проявлялись каждый раз, когда на площадке были «гуки», в том числе наша «леди-дракон» Нгуен и вьетнамцы, которых она приводила на площадку. Впрочем, с течением времени Дейл, кажется, смог это преодолеть.

В четверг, 20 марта, к 8 утра Дейл повел свое подразделение в составе 30 «солдат» из нашего ночного походного лагеря на первую точку: реку с ущельем на фоне влажных джунглей, подсвеченных солнцем на заднем плане. Это был впечатляющий первый кадр. Мы продолжили движение вдоль реки. Наш актерский состав вел себя как солдаты, немедленно реагируя на рыки Дая за камерой. Он хорошо их обучил. Он встроился в их нервную систему, несмотря на то, что каждую ночь они отправлялись отсыпаться в местную гостиницу и периодически выбирались на выходные в Манилу, находящуюся в полутора часах езды. Элизабет и Шон, которому исполнилось 15 месяцев, составили мне компанию на этих съемках и подняли мне настроение ничуть ни меньше, чем на «Сальвадоре». Элизабет была в шоке, увидев выходящих из джунглей актеров. Она даже не сразу узнала их. Они были мрачными, грязными и измученными недосыпом. Именно этого состояния мы и добивались. Эта реальная усталость должна была помочь им понять невольную жестокость наших «джи-ай», их стоическое отношение к смерти.

Наконец-то все закрутилось. В первый день нам удалось отснять сцены в джунглях с 24 съемочных позиций. В течение следующих двух недель мы успешно поддерживали такой же интенсивный темп работы. Ничто не давалось легко. Я работал с камерой более рационально, чем на «Сальвадоре», перестав пытаться наснимать как можно больше кадров и стремясь получить лишь то, что мне было нужно. Мы шли вперед. Температура обычно колебалась где-то на уровне 32 °C, иногда достигая 37–38 °C, влажность зашкаливала. У нас плавились мозги, если мы не проявляли осмотрительность. В какой-то момент у меня сильно поднялась температура, но я оставался на ногах, поедая зубчики чеснока. Нельзя было упускать ни дня. В свои 40 лет я был более уязвимым и прилично прибавил в весе, мои суставы и усталость давали о себе знать чаще, чем в мою бытность пехотинцем. Я старался не ныть, но мои 22 года остались далеко в прошлом.

Ночи в джунглях просто убийственные. Мы выжидали по три часа, пока сдвигали кран или осветительную аппаратуру, настраивали дождевые пушки или привозили из местной пожарной части цистерны с водой. Зачастую ожидание затягивалось. Мы работали до 5 часов утра, пока нам проедали лодыжки и шеи красные муравьи и москиты. Дело шло медленно, да и время как будто замирало. Люди все более озлоблялись. К третьей неделе обострились конфликты внутри съемочной группы. Опытный старший рабочий-механик, ирландец из Куинса, рано покинул площадку, что, конечно же, расстроило Ричардсона, который к тому же тогда страдал от ушной инфекции. Однажды посреди ночи раздались выстрелы: двое филиппинцев что-то не поделили друг с другом. А обожавшая собак Элизабет очень расстроилась при виде зажаренной на огне собачьей головы — местного деликатеса. Она представила себе, что такая судьба могла постичь и кого-то из наших любимых лабрадоров.

Опыт подсказывает мне, что кошмаром оборачиваются обычно именно непредвиденные обстоятельства. Антагонизм между Арнольдом Копельсоном и Алексом Хэ, о котором я не подозревал, нарастал с того момента, пока мы еще были в Лос-Анджелесе. Арнольд начал копаться в нашей бухгалтерии и придираться к каждому продюсерскому решению Алекса. Он заручился поддержкой Соумса, который прислал нам телеграмму из Лос-Анджелеса о том, что он «в бешенстве от незапланированного перерасхода». Я тогда не видел в этом особой проблемы, полагая, что, во-первых, мы не выходим за рамки бюджета, а во-вторых, Соумс просто снова превратился в того гада, который нас доставал на съемках «Сальвадора». Да, поначалу мы немного запаздывали, но потом мы двигались по плану, и все было под контролем. Откровенно говоря, с учетом нашего резервного фонда мы могли позволить себе 54 дня съемок вместо 50 дней. Тем не менее Копельсон и Соумс были повенчаны у денежного алтаря, и в результате я начал не доверять Арнольду. Со слов Соумса, который мыслил как капитан Уильям Блай[128], я «тратил слишком много пленки», и было «принципиально важно оставаться в пределах 50-дневного графика». Как первый помощник капитана на нашем судне, я время от времени взвивался, сопротивляясь его власти, готовый стать очередным Флетчером Кристианом. Я проявлял все большую решимость в отстаивании своих режиссерских прав. «Денежные мешки» терроризировали меня на всех моих фильмах. Но теперь я хотел сам распоряжаться своей судьбой.

Алекс, с присущей ему гордыней, не выносил Копельсона, считая его «занозой в заднице», которая дорого обходится нашему продакшну. Алекс и наша «леди-дракон» Нгуен к тому моменту перезаключили договоры с военными в нашу пользу после недавней революции. Копельсон же ставил под сомнение все эти сделки.

«На Филиппинах нельзя остаться чистеньким. Что, черт побери, он задумал? Он все рушит, возвращаясь к этим армейским типам. И все для чего? Чтобы расстроить все наши планы! О чем он будет с ними говорить? „Мы хотим пересмотреть условия!“», — Алекс яростно бормотал ломаные китайские версии американского мата, которые было крайне забавно слушать.

Даже если Алексу и было что скрывать в финансовом плане, все равно это были пустяки по сравнению с тем, чего мы достигли. Я находил Арнольда мелочным в его стремлении приструнить чрезмерно самонадеянного молодого сопродюсера. Они даже спорили, кто лучше — евреи или китайцы, пытаясь выяснить, чья цивилизация древнее и круче. Будто бы желая поставить точку в этом вопросе, Алекс сказал мне: «Не волнуйся, Арнольд — кретин и выскочка. У нас все козыри на руках. Снимай фильм так, как ты хочешь». Мне был симпатичен его дух неповиновения, но одновременно я чувствовал, что впереди нас ожидают неприятности.

По иронии судьбы, пока для «Взвода» возникали новые препятствия на горизонте, «Сальвадор» чудесным образом восставал из пепла. Мне рассказали об овации, устроенной толпой членов Киноакадемии в Лос-Анджелесе. Теперь зрители были в восхищении от Вудса в главной роли. Он вызывал у них смех, а не отвращение. «Сальвадор» показывали в 14 кинотеатрах Нью-Йорка, он получил отличные рецензии в Бостоне, демонстрировал неплохие результаты в Сан-Франциско и Вашингтоне, где картина была встречена доброжелательными отзывами, и собирал полные залы в пяти лос-анджелесских кинотеатрах! Вудс в экстазе направил мне факс: «Ты должен быть здесь, публика на просмотре фильма в кинотеатре в лос-анджелесском районе Вествуд вне себя от восторга!» Вудс, по всей видимости, был искренне рад и горд за фильм. Критик из Los Angeles Times написал: «Фильм, в котором перемешаны музыка и вопли… Это живое существо, которое бурлит энергией». Я был и поражен, и обескуражен одновременно. После пережитых судорожных метаний, связанных с «Сальвадором», моей нормой поведения стала отрешенность азартного игрока.

Западное побережье США, более восприимчивое к печальной судьбе Сальвадора, откуда прибывало много беженцев, оказалось для нас наиболее благоприятным рынком. За три дня мы заработали $21 тысячу в Вествуде. В течение недели мы открылись еще в 7–10 других городах. На июнь был запланирован старт в Торонто. И тут Дэвид Денби из журнала New York разразился дифирамбами в наш адрес, назвав фильм «наэлектризованным путешествием сквозь ад в Центральной Америке». «[Фильм] сочетает в себе талант Стоуна, которому присущ требовательный и порой низкопробный пафос, с новой моральной и драматической серьезностью». Это писал тот же критик, который назвал меня когда-то «ужасающим Оливером Стоуном». Теперь он определял меня как «альфа-самца левых кругов», который снял «культовый фильм года — по ту сторону добра и зла, но впечатляющий и шокирующий». Поразительная перемена. Элизабет говорила мне, что «Сальвадор», несмотря на скромную кассу, стал успешным фильмом в силу положительного приема, но я все же был настроен скептически. Признание скупых на похвалу критиков вызвало во мне эмоциональный подъем и помогло пройти через самую изматывающую часть «Взвода» — бесконечные ночные съемки. Если бы «Сальвадор» сдох бы и в Лос-Анджелесе, не думаю, что мне хватило бы духу продолжать.

По правде говоря, я был настолько занят решением логистических проблем, что руководство актерами свелось исключительно к решению чисто практических вопросов, а не к каким-то находкам, к которым мы могли бы прийти в течение продолжительных репетиций. Что остается в фильме? Что убираем? Кто напуган? Кто разозлен? Кто хочет накуриться и потанцевать? Кто хочет напиться и поболтать о всякой ерунде? Актеры прекрасно понимают, как все это работает. Более того, актеры помоложе, скорее всего, могли меня поучить чему-то новому. Мяч был на их стороне. Для каждого актера эта игра в войну стала незабываемым опытом. Что касается собственно актерской игры, она была достаточно элементарной и по большей части прописанной в сценарии. Актеры, наученные Дейлом мыслить как солдаты, приняли это за точку отсчета. Моя цель заключалась в максимальной натуралистичности. Позже в работе я изменю свой подход, но в то время я мыслил именно так.

Мы приступили к работе с вертолетами филиппинской армии. Нескончаемый шум, ежедневный вой, воздушные потоки, постоянно создаваемые лопастями, сводили меня с ума. В удачные дни нам удавалось за день отснять 4–5 сцен. Денег и времени на аренду вертолетов у нас было в обрез, поэтому мы шли ва-банк, летая через каньоны в джунглях, несмотря на сложные погодные условия, и стремясь отснять все как можно быстрее. Для меня это была самая преисполненная ужаса неделя после Вьетнама, но я чувствовал себя бодро, годы притупили чувство страха. Однажды мы снимали эвакуацию несколькими вертолетами убитых и раненых солдат. Ближе к вечеру порывы ветра усилились. Шин, Беренджер, Форест Уитакер, Кит Дэвид, Боб Ричардсон со своим помощником оператора, Дейл Дай, я, трое «мертвых» солдат и два пилота в вертолете «Хьюи»[129] взлетали со дна каньона. Слишком много людей, пытающихся сделать слишком многое, слишком большой вес. Вертолет, уже совершивший несколько рейсов в тот день, поднялся и едва не задел макушки деревьев. Неожиданно на нас начали надвигаться крупным планом стены каньона. Слишком близко! Поучаствовав в более чем тридцати высадках во Вьетнаме, я понимал, что это может быть конец. Я также знал, что Дейл, сидевший у противоположного выхода, тоже это осознавал. Краска сошла с его лица. Поразительно, как легко можно принять смерть, когда она прямо перед твоими глазами. Становишься совершенно спокойным. Просто прощаешься с жизнью. Без сантиментов. Не думаю, что остальные члены съемочной группы в вертолете поняли, что произошло. От стены каньона нас отделяли считаные сантиметры.

Когда мы вернулись в долину, меня встретил машущий на руках своей мамы Шон, обрадовавшийся встрече с отцом. Если бы он мог понимать, что произошло. В тот момент я осознал, насколько благодарен судьбе за то, что она позволила мне вернуться к ним обоим. Люди нуждаются в этом настрое, в этом дополнительном рывке, в этом напоминании о том, зачем мы живем и с какой целью. Живем ли мы, чтобы быть с другими людьми? Или, пожертвовать собой, что я был готов сделать? Я осознавал, что был готов снова сесть в вертолет и снова пролететь мимо тех же стен каньона. Без этого риска фильм бы много потерял. Разумным решением было бы, конечно, потратить больше денег на эти кадры, но денег и так не хватало, а пилоты, несмотря на свой профессионализм, пытались ловчить и рисковали там, где рисковать нельзя. Все мы (за исключением Пентагона) загнаны в жесткие рамки в том, что касается денег, а деньги — это божество, требующее от нас идти на жертвы. Так и случилось. Примерно через год произойдет неизбежное: один из тех самых вертолетов с филиппинской съемочной группой, работающей на фильме Чака Норриса «Брэддок: Пропавшие без вести 3», потерпит крушение, несколько человек погибнут. Хорош ли был фильм? Стоил ли он всего этого? Нам казалось, что для нашего фильма это было оправданно. Гладиатор на арене делает то, что должен, и принимает смерть, если это требуется. Нам дается жизнь, если это предначертано судьбой. Оглядываясь назад, я не согласен с самим собой в прошлом, однако понимаю, что этот радикализм был продиктован бедностью и отчаянием.

Из-за трудностей со съемками мы потеряли еще один день. К тому же у меня были проблемы с монтажом: я регулярно продлевал себе рабочие часы, просматривая отснятый за прошедший день материал и совместно с моим монтажером собирая черновой вариант результатов нашей работы за несколько дней; это требовало от меня принятия решений и отбора лишь нескольких дублей из множества затянутых и скучных пробных кадров. Иными словами, мы каждую неделю создавали «шоурилы» (демонстрационные версии отдельных частей фильма) для актерского состава, съемочной группы и Hemdale в Лос-Анджелесе. Обычно на киносъемках того времени пробные кадры просматривались совместно режиссером и съемочной группой. Иногда обрабатывался весь материал за несколько дней — многократные дубли одних и тех же эпизодов. Создавая «шоурил», я трансформировал результаты работы в течение нескольких дней — допустим, два часа материала — в 24-минутный ролик с гладкими переходами и меньшим количеством повторов. Эта методика предполагала работу над черновым вариантом фильма в те часы, когда я должен был отдыхать, и гораздо большую нагрузку как на меня, так и на моего монтажера. На всех моих следующих фильмах я также откажусь от ежедневного просмотра всего отснятого материала, обнаружив, что съемочная группа на локации обычно утомлена, а срочно обработанные текущие материалы — убийственно монотонны. При необходимости я прошу нескольких человек из съемочной группы зайти ко мне в монтажную для решения тех проблем, которые требуют немедленного внимания, скажем, с точки зрения костюмов, операторской работы, звука или чего-то иного. Такой подход на самом деле гораздо лучше и позволяет сберечь творческую энергию всех участников изматывающих съемок. Я буду следовать этой логике на всех фильмах после «Взвода», поскольку понял, что просмотр текущего материала — просто пустая трата времени.

По прошествии 32 дней съемок я сорвался на нашего филиппинского продакшн-менеджера, которому уже не доверял из-за постоянных оправданий по поводу прибытия цистерн с водой на локации с большим опозданием. Поводом для моего срыва было его решение сдвинуть нашу огромную автовышку, которую мы использовали для освещения сцен в джунглях после того, как накануне вечером я потребовал от него оставить подъемник на месте. Теперь же нам предстояло потерять целых два часа на возвращение автовышки на ее первоначальное место. Два часа съемок — бесценное время, которое, и я это понимал, мне придется наверстывать за счет моего сценария. Кровь ударила мне в голову, и, натолкнувшись на его пустой, ни на что не реагирующий взгляд, я сорвался и отвесил ему пенделя, когда он собрался уйти. Двумя минутами позже он вернулся и ударил меня в грудь своей борсеткой и выкрикнул: «Я солдат. Не пинать меня!» Позже мне кто-то сказал, что в сумочке у него был пистолет. Съемочная группа встала на сторону продакшн-менеджера и заявила, что я уже не в первый раз оскорбляю их. Я уже тыкал пальцем в грудь другого парня, наезжая на него, а теперь еще и вот это. До меня доносился угрожающий ропот «со Стоуном покончено!». Поговаривали, что был нанят киллер, чтобы убить меня. Ситуация становилась все более напряженной из-за усталости и большого объема сверхурочной работы. В любом случае нам нужна была передышка, поэтому, когда съемочная группа объявила забастовку в поддержку продакшн-менеджера, я не возражал против паузы в работе.

День 33 из нашего 51-дневного графика мы потеряли. Лопе «Джун» Джубан, наш терпеливый и опытный филиппинский координатор, прибыл из Манилы, чтобы утрясти ситуацию. Я в самом деле слишком часто срывался в связи с переутомлением. Элизабет накричала на меня. По ее словам, я терял уважение и нашей международной команды. Я стал столь же жестким, как Хамфри Богарт в роли золотоискателя Фреда Доббса в «Сокровищах Сьерра-Мадре». Джубан полностью уладил конфликт. Копельсон так перескажет эту историю Джеймсу Риордану, несколько сгустив краски:

Насколько понимаю, у него [продакшн-менеджера] был с собой пистолет, и он всерьез подумывал о том, чтобы пристрелить Оливера. Никто не собирался работать, пока ситуация не будет разрешена. Наконец Оливер согласился, что в качестве извинения он позволит обиженному дать ему пощечину в присутствии съемочной группы. Так и случилось. Это как из какого-нибудь старого фильма про Тарзана… Все для того, чтобы заручиться поддержкой племени.

Люди из мира кино, и продюсеры не исключение, предпочитают хороший вымысел обыденной реальности: я устно извинился перед продакшн-менеджером, тот принял мои извинения, и ничего особо не поменялось. Уже на следующий день у нас был очередной облом с цистерной с водой, кроме того, чуть не произошла авария с участием большого фургона, перевозившего 14–15 человек из съемочной группы. Еще больше времени мы потеряли, когда гадюка укусила в ногу нашего водителя операторского фургона, который носил шлепанцы. Укус мог стать смертельным. Водителя пришлось отправить в больницу на два дня. Актеры и съемочная группа температурили. Наш главный механик-постановщик снова пропал на целый день в своем непрекращающемся противостоянии с Ричардсоном. Предполагаю, что он отправился куда-то выпить.

А потом плотину прорвало. Когда у нас оставалось примерно две недели до конца съемок, Копельсон решил уволить женщину, которая работала продакшн-координатором с Алексом. Это была демонстрация силы со стороны Арнольда, желавшего показать, кто тут главный, но тут он совершил ошибку. Многие члены международной команды были преданы Алексу и пригрозили уйти, если координатора не восстановят. Алекс добавил к этому условие, что Копельсон должен покинуть съемочную площадку, а в идеале — и страну. Это было дерзкое требование, но Алекс был в бешенстве и выражался примерно так: «Нельзя с китайцами перегибать палку, а я китаец… Я люблю этот фильм, но мне уже все по барабану. Я сворачиваюсь!» Это означало, что Алекс покидает нас с частью команды. Это был огромный риск, к тому же мы потеряли часть еще одного дня. Мы столкнулись с бунтом, но расклад сил был неочевиден. Оказалось, что Копельсон, покопавшись в бухгалтерии, пришел к выводу, что Алекс злоупотреблял своим положением, раздавая непомерно высокие взятки филиппинцам и так далее. Почему Арнольда так это заботило? Какая разница, если все уже выплачено? Был разгар съемок, нам нужно было идти дальше, а не затевать драку друг с другом. Арнольд сказал мне «не лезь в это дело», когда я попытался призвать всех остыть. К счастью, следующий день у нас был выходным, поэтому мы потеряли не так много времени, как могли бы. Но хаос нарастал.

С моей точки зрения, резкие выходки Алекса, ставящие под сомнение авторитет Арнольда, были неверным шагом. Однако Арнольд совершил еще большую ошибку, обращаясь с Алексом, будто бы тот был продакшн-менеджером, а не сопродюсером. Копельсон в присутствии других заявил, что он «постоит на страже, пока не приедет новый продакшн-менеджер». Относиться подобным образом к такому гордому человеку, как Алекс, было нельзя. «Сохранение лица» — ключевое понятие азиатской культуры, которое американцы зачастую недооценивают (иначе я бы не стал пинать и унижать нашего филиппинского продакшн-менеджера). И Алекс, и Арнольд перегнули палку, демонстрируя свое высокомерие. В них говорило, как я уже отмечал ранее, противостояние между двумя древними культурами: китайской и еврейской.

Я позвонил в США Джону Дейли, чтобы он помог разрешить этот кризис, и предупредил, что не буду продолжать съемки, пока Алекса и его продакшн-координатора не восстановят на работе. На это ушло еще несколько часов. Арнольд переговорил с Дейли и заявил, будто Hemdale полностью поддерживает его, но было очевидно, что это просто блеф нервничающего игрока в покер, о чем свидетельствовал пот над его верхней губой. Полагаю, Дейли ему сказал что-то вроде: «Делай что хочешь, Арнольд, но если ты на день потеряешь съемочную группу, то будешь ли ты готов возместить нам ущерб?» Соумс из Film Finances громко фыркал и старался изо всех сил заявить о своей поддержке Арнольда, но у него не было реальных рычагов воздействия на ситуацию, кроме как в сотрудничестве с Дейли. Ричардсон сообщил мне, что продолжит работу со мной. Он был верен, прежде всего, самому фильму. Однако его нелояльный механик-постановщик из Нью-Йорка заявил, что уйдет с Алексом. При этом большая часть филиппинского контингента нашей команды во главе с «Джуном» Джубаном намеревалась остаться. Некоторые в съемочной группе чувствовали, что Алекс шантажировал весь продакшн. Было очевидно, что он был готов пожертвовать и фильмом, и мною во имя своей гордыни. Ранее Алекс выразил сомнение по поводу моей лояльности ему во всей этой ситуации с продакшн-координатором, полагая, что я был согласен с решением Копельсона уволить продакшн-координатора. Он ошибался — я бы воспротивился этому увольнению, если бы кто-то решил со мной посоветоваться (скорее всего, это ничего не исправило бы). Когда Алекс ушел, все перевернулось вверх дном.

Арнольд, чувствуя мою преданность Алексу, понимал, что ситуация складывается скверная, и фильм может пострадать от этого. Поэтому он мне позвонил поздно ночью и сообщил, что уезжает до конца съемок во Францию на Каннский кинофестиваль, что координатор Алекса может вернуться к работе, что он принял это решение как зрелый человек и что в любом случае он уволит Алекса, как только через две недели закончится продакшн. Желая поскорее вернуться к работе, я поблагодарил его за «мудрое решение». Арнольд из Канн продолжал контролировать зарубежные продажи. Алекс довел до конца съемки, после чего с ним было официально «покончено», хотя он продолжал втихую работать со мной и на этапе постпродакшна. Все это — из желания «сохранить лицо».

По ночам шли проливные дожди, и нам уже было не до бунтов. На утро на свет появлялись самые ужасные насекомые из тех, которых мне доводилось видеть. Я чуть не наступил на еще одну змею, которая была в считаных сантиметрах от моей ноги. К счастью, Боб Ричардсон вовремя крикнул, чтобы предостеречь меня. Это был последний круг безумной поездки в дилижансе. Работа по 72 часа в неделю начала давать о себе знать. И команда, и я еле волочили ноги. Боба лихорадило. У Чарли Шина ото всех взрывов пострадали барабанные перепонки. По прошествии 40 дней я обнаружил, что 40 % нашей команды болеет. Близился сезон муссонов, что сулило нам неприятности в виде бесконечных дождей. Нас ожидали еще восемь дней работы без перерывов и со сверхурочными. Усталость сказывалась на эффективности работы. Нам нужно было поскорее убираться оттуда, если мы не желали столкнуться с катастрофой, схожей с бедствиями Копполы на «Апокалипсисе сегодня», когда весь продакшн был стерт с лица земли тропической непогодой.

Иногда приходится признать свое поражение и обойтись минимальным количеством кадров. Мы выставили на ночь в джунглях большие осветительные приборы, но обнаружился неприятный факт: мошкара так сильно билась об их стекла, что наши микрофоны ничего другого не могли записать. Что еще хуже — освещение постоянно мерцало из-за полчищ насекомых, и это портило экспозицию. Боб в конечном счете отказался от больших ламп и решил снимать все практически полностью при помощи отражателей, точечных светильников и магниевых вспышек, что создавало обтекающий, рассеянный свет. Он также в полной мере задействовал множество бензиновых бомб, которые мы взрывали в сцене финальной битвы. Мы начали работать быстрее и сумели наверстать часть упущенного времени. В большей части сцены финальной битвы эффектно, пусть и несколько грубовато, используется как раз свет магниевых вспышек. Креатив поневоле.

У меня и Ричардсона были разногласия по поводу правильного ведения дел. Боб считал, что я проявил безрассудство, закладывая бензиновые бомбы для битвы. Однако директору по спецэффектам и его команде не хватало рук. Они были порядком измучены из-за перегруженности работой. Поскольку я лично руководил действиями актеров, я сам и подрывал бомбы. В общей сложности за несколько ночей я взорвал несколько дюжин бомб. К счастью, никто не пострадал, однако в современной киноиндустрии, где повсюду расплодились контролеры и специалисты по безопасности (имя им легион), такое было бы недопустимо. Но то был 1986 год, Филиппины и малобюджетный фильм. Никого не волновало, какими скудными средствами вы обошлись. Ведь в джунглях где-то совсем недалеко от нас за еще меньшие деньги снимали филиппинские фильмы. При свете дня мы могли наблюдать, как взмывают над верхушками деревьев ниндзя, прыгающие на батуте. Джунгли, что поделаешь? Как и с вертолетами, чего только не сделаешь от отчаяния.

Некоторые из последних кадров мы снимали незадолго до восхода солнца. Чарли стрелял в Беренджера в отместку за убийство Дефо. Беренджер полз по земле, контуженный 225-килограммовой бомбой, сброшенной близ периметра и ослепившей всех. Чарли проследовал за Беренджером и в сомнении остановился перед ним. Здесь в сценарии у меня была прописана альтернативная концовка: Чарли не убивает персонажа Беренджера — правильный «киношный» поступок. «Герои» же никогда хладнокровно не убивают «злодеев». Однако к тому моменту я бунтовал уже против всех и вся. Изначально я написал десять с лишним лет назад в сценарии про то, как доведенный жестоким обращением молодой человек убивает своего сержанта. Это был тот финал, которого требовало мое естество. И в ту ночь я послушался своего инстинкта. Чарли/Крис нажимает на спусковой крючок. Беренджер/Барнс заслуживает такой кончины за расправу над Дефо/Элайасом. Люди способны столь истово ненавидеть друг друга. Мы можем убивать, называя убийство «очередной стрельбой». Война заставляет кого угодно выходить из себя, временно терять рассудок, становиться сумасшедшим. Это мы и показали в фильме.

Последний кадр пришелся на 4:30. Новый день только начинался, а мы, 20–30 человек, так и стояли в остолбенении. Закончилось что ли? Ага. Я обессиленно выдавил из себя пару слов. «Вот и все… Спасибо каждому из вас, что продержались… Не думаю, что мы когда-нибудь забудем все это. Спасибо». Мне ответили слегка утомленными одобрительными восклицаниями. Было ли кому-нибудь в мире вообще дело до нашего фильма? Нам — определенно. Мы обменялись улыбками и объятиями. Боб и Бруно, Дейл Дай, Ив де Боно, Саймон Кэй, Сьюзан Малерштейн[130], мой неутомимый первый помощник режиссера Гордон Бус и остальные — все мы чувствовали себя к тому моменту как члены одной семьи. Джубан, руководитель нашего филиппинского контингента, и его команда трудолюбивых смуглых парней, которые выдержали аскетичные условия без единой жалобы, теперь светились улыбками радости, счастливые, что все наконец-то закончилось. Я пожал каждому руку в знак благодарности. Я помню лишь некоторые имена, но это было не так важно, как выражение их глаз.

Позже я так опишу итоги съемок в журнале American Film:

Я пошел на компромисс по некоторым кадрам, и мы закончили в 54-й день… Алекс Хэ, продакшн-менеджер китайского происхождения, с которым я работаю со времен сотрудничества с Дино Де Лаурентисом, изрядно помятый обрушившимися на него с объятиями актерами и членами съемочной группы, подходит ко мне и говорит не без иронии: «Поздравляю, Олли, это были долгие два года». «Нет, долгие двадцать лет», — бормочу я, расстроенный, поскольку я знаю: хотя фильм закончен, в нем не будет всего того, что могло бы быть. Важные детали растворились в прошлом, как и лица неуклюжих мальчишек, которых мы оставили за собой в пыли. Как бы мы ни сблизились с Чарли Шином, он не мог стать мною, а «Взвод» никогда не воспроизведет того, что было в моем сознании, когда я писал сценарий. Фильм лишь фрагмент того, что произошло многие годы назад, того, что уже свершилось и ушло в прошлое. И мы идем дальше. Я не хочу праздновать вместе с актерским составом и съемочной группой. Им слишком хорошо сейчас, и я не хочу своим режиссерским замыслом давить на них и портить им настроение. Поэтому я уезжаю с водителем домой. Солнечный свет заливает рисовые поля и буйволов на них. Крестьяне приступают к работе на полях, как обычно, с первыми лучами розового азиатского восхода. В «Мире» (как мы называли все вне Вьетнама) наступил очередной весенний день, и никого не волнует, что мы закончили в джунглях нашу маленькую драму. Впрочем, почему должно быть иначе? И все же я прижимаюсь лицом к окну бесшумно едущей машины и ощущаю в душе момент, который, я знаю, останется со мной навсегда. Это мгновение наивысшего счастья, которое я только пережил с момента отъезда из Вьетнама.

10. На вершине мира

Я сразу же ощутил перемену по возвращении в Лос-Анджелес в начале июня 1986 года. Молва о двух моих фильмах распространялась стремительнее, чем я мог себе представить, подобно пламени, перепрыгивающему даже через океаны. Ей не потребовалось много времени, чтобы обежать весь мир. И, как я понял позже, мало что способно ее остановить. Знал я это тогда или нет, но мое время наступило.

«Сальвадор» шел уже четвертую неделю сразу в шести кинотеатрах. В это особо не верилось, поэтому я лично съездил посмотреть на очереди людей, которые выстроились на выходных перед модным кинотеатром Los Feliz на Вермонт-авеню. И что самое невероятное — мое имя значится на самом верху афиши кинотеатра: Оливер Стоун, «Сальвадор»! Вау! А почему же не Джеймс Вудс? Кто вообще меня знал? Подобные чувства для меня были в новинку. Разве я не мог хоть ненадолго остановиться и насладиться этим моментом? В Вашингтоне, округ Колумбия, наш фильм шел уже десятую неделю в престижном кинотеатре MacArthur. В Чикаго, Детройте, Далласе, Остине у нас были умеренные сборы, но отличные отзывы. Зрители, хоть и замечая шероховатости в «Сальвадоре», проникались духом фильма. Дастин Хоффман, Роберт Редфорд, Барбра Стрейзанд, Джек Николсон, Сидни Поллак и другие звезды Голливуда устраивали у себя частные просмотры «Сальвадора» — что было хорошим знаком. Мне звонили с поздравлениями и направляли письма такие люди, как Фрэнсис Форд Коппола. Мне говорили, что фильм «единственный в своем роде», «оригинальный» и «неистово независимый». Ожидания окружающих представляются огромной пропастью, сдерживающей человека. Когда ты известен в киносообществе, инсайдеры, полагая, что от тебя следует ожидать лишь очередное дежавю, настроены индифферентно. Я же преподнес сюрприз.

В течение этого стремительно пролетевшего года я в каком-то смысле воспринимался как незнакомая фигура, возникшая из ниоткуда. Впрочем, критик Полин Кейл, разумеется, знала обо мне. Своей запоздалой рецензией, опубликованной в середине июля, она не только реабилитировала меня за все мои прошлые «прегрешения», но и обеспечила новую волну популярности фильму в нью-йоркских кинотеатрах, которые теперь собирали полные залы по выходным. Мэрион Биллингс была поражена, поскольку она намеренно не показывала фильм Кейл из-за антипатии, которую та испытывала в прошлом к моей работе. И вот Кейл, с ее тщательно культивируемым капризным вкусом и огромным влиянием, написала в The New Yorker: «Стоун пишет и снимает так, словно кто-то приставил пистолет к его затылку и крикнул „Поехали!“, и не отводил дуло, пока фильм не был закончен». Если бы она только знала, насколько ее слова были близки к истине.

Непостижимым образом она распознала дихотомию в моем политическом мировоззрении: «Нет ничего более впечатляющего, чем раскрытые в „Сальвадоре“ двойственные чувства одаренного режиссера… Правый мачизм сочетается с левой полемикой… У „Сальвадора“ репутация сомнительного, одиозного и брутального фильма, которого и следует ожидать от Оливера Стоуна, но в нем находится место и для сентиментальности… Снявший этот фильм Оливер Стоун, по существу, ничем не отличается от пускающего пыль в глаза автора, написавшего „Полуночный экспресс“ и „Лицо со шрамом“… Он работает вне киноиндустрии, на воле, но в душе сохраняет всю мерзость Голливуда».

Кейл четко отождествила меня с главным героем фильма: «[Стоун] поручил главную роль Джеймсу Вудсу, возможно, самому отталкивающему из всех американских актеров. Хотя персонажа зовут „Ричард Бойл“, он отражает убеждения Стоуна». С этим в рецензии я не мог согласиться. Да, я сопереживал своему герою, но это не означало, что я был согласен с ним. Настоящий Ричард был достаточно искушен в политике, в какой-то степени мог считаться моим другом, но я никогда полностью не доверял ему и не одобрял его поведение в состоянии опьянения. С женщинами он демонстрировал робость и неопытность, но Джимми превратил Бойла в гораздо более жесткого персонажа. Ричард часто смешил меня, но уж точно не был для меня примером. Согласиться с теоретической основой критики Кейл было бы равносильно признанию, что во мне есть частица Бойла, а равно и других моих героев — Джима Моррисона, Ричарда Никсона, Джима Гаррисона и всех остальных. Но разве Джим Моррисон имеет хоть что-то общее с Ричардом Никсоном?

Или, если уж на то пошло, как соотносится этот список персоналий со склонными к саморазрушению героями моих ранних фильмов — «Припадка» и «Руки»? Я никогда не находился в плену своих персонажей и до сих пор получаю творческое наслаждение при написании драмы именно потому, что не стремлюсь зафиксировать свою идентичность, предпочитая оставаться в качестве драматурга свободным, ускользающим от понимания и не подпадающим под какое-либо определение. Но с годами, пока при помощи разных произведений формируется авторская индивидуальность, все чаще возникает ощущение, что такая свобода обходится дорого и дается все тяжелее. Мое стремление оставаться свободным в конечном счете истощило меня. Из-за скороспелых попыток критиков отнести меня к какой-либо определенной категории «Оливер Стоун» стал для некоторых эдаким брутальным ветераном войны, готовым нарушать табу и не демонстрирующим особого интереса к женщинам. Вскоре «Оливеру Стоуну» предстоит стать «конспирологом».

В любом случае рецензия Кейл положила начало удивительному процессу, смягчив отношение к «Сальвадору» в кинематографических кругах, что сказалось и на кассовых сборах, и на реакции публики. Фильм теперь странным образом оказывался в многочисленных списках «10 лучших» и, к нашему большому удивлению, рассматривался в качестве претендента на «Оскары». Муж Полы Вагнер, агент и один из основателей CAA Рик Нисита, в нашей беседе так резюмировал мое возвращение и признание в Лос-Анджелесе: «„Сальвадор“ — отличный фильм, но аудитория не желает пока иметь с ним дело». Он дал мне совет, прямо противоположный тому, что сказали бы большинство прожженных агентов: «Продолжай снимать фильмы без компромиссов. Однажды по какой-либо причине это совпадет с коммерческими трендами, и у тебя будет полноценный хит. Единственный путь — продолжать снимать фильмы в том же духе. Не разменивайся на что-то другое и не отказывайся от них». Серьезный совет, которому сложно следовать, однако именно в 1986 году я, сам того не осознавая, приблизился к цели. Я впервые ощутил более глубокую связь с самим Лос-Анджелесом — наконец-то я, так сказать, вкусил от плодов его. Ведь Голливуд по своей сути — это город мечты и сюжетов, которые хочется поведать миру. Собственно, как такового города на деле не существует. Есть киноиндустрия, есть пригороды, есть богатая культура, созданная творческими людьми. Но, в отличие от Нью-Йорка и Парижа, он разбросан и разрознен, его трудно обнаружить. Без сомнения, Голливуд обеспечивает определенный комфорт, чем-то напоминающий расслабленный образ жизни поместий-асьенд, но я не нахожу во всем этом ни особого смысла, ни удовлетворения без историй, которые я уже рассказал или собираюсь рассказать.

Теперь же мне предлагали проекты не только как сценаристу, но и как режиссеру. Я неожиданно для себя перешел в совершенно новую лигу. Один из флагманов Голливуда, уважаемая продюсерская компания Zanuck/Brown Company, которая сняла «Аферу» с Джорджем Роем Хиллом, неожиданно предложила мне поработать над фильмом «Нарушенное молчание», вроде бы основанном на фактах из увлекательной биографии казненного израильского разведчика Эли Коэна, выполнявшего опасное задание в Сирии. Эбби Манн, сценарист «Нюрнбергского процесса» (1961 г.), за несколько лет до этого написал хорошую первую версию сценария, которая, в обычной для студий манере, прошла через множество рук и стала только хуже. Руководители компании Ричард Занук и Дэвид Браун влюбились в «реалистичный» «Сальвадор» с его «живыми актерами». Это были расчетливые продюсеры, которые, как прирожденные патриции, все делали со вкусом и избегали «уродства». Мои сценарии попадали к ним на стол несколько раз и каждый раз оставались без внимания. Теперь же они сами обратились ко мне.

На этом этапе карьеры я пытался быть вежливым со всеми и стремился ублажить всех, отвечая на каждый звонок и читая каждый предложенный мне сценарий. Если я выражал энтузиазм, то стремился подкрепить мои слова действием. Я не хотел походить на тех продюсеров, которые с пренебрежением относились ко мне последние пятнадцать лет. Доработка сценария была для меня священным обязательством, предполагающим готовность приложить серьезные усилия, чтобы довести текст до экранизации и не растрачивать деньги попусту. Это означало, что если я сам не был автором сценария, то должен был плотно поработать со сценаристом, зачастую не получая за это денег. Благодаря отцовскому воспитанию идея брать деньги без предоставления взамен определенной услуги мне претила. Очевидно, с таким настроем я был в меньшинстве в Голливуде. Немного погодя я сообщил Zanuck/Brown, что не хочу, чтобы их фильм был моим следующим проектом. Продюсеры, разочарованные, отступили, но, к моему удивлению, уже через неделю вернулись с заявлением, что согласны подождать. Я испытывал неловкость по поводу этой ситуации и чувствовал себя виноватым, что ввел их в заблуждение, заставив поверить в то, что я действительно хочу снять их фильм, хотя такого желания у меня не было. Я пришел к выводу, что материал был не настолько хорош, как мне показалось при первом прочтении. Со временем я обнаружил, что «реальные события» при близком рассмотрении оказываются не столь уж правдивыми или просто не дают достаточных оснований для траты времени и усилий на создание фильма. Чувствуя себя ужасно, я вновь отказался. Пройдет еще несколько лет, прежде чем Zanuck/Brown снова свяжутся со мной. Кстати, история Эли Коэна через 30 с лишним лет в итоге была превращена в телесериал в 6 частях[131], который, по всей видимости, еще дальше ушел от истины.

Вернулся маниакальный Питер Губер, знакомый мне еще по «Полуночному экспрессу». Он предложил мне сюжет про военного фотографа Роберта Капу, охватывавший период от Второй мировой войны до Вьетнама 1950-х. «Как же я рад за тебя, Оливер! Теперь ты должен заняться чем-то действительно большим… чем-то грандиозным! Фильмом наподобие „Лоуренса Аравийского“». Но разве я мог работать с партнером Губера Джоном Питерсом после «Руки»? Я отказался. Питер вновь обратился ко мне с «Гориллами в тумане», историей о зоологе Дайан Фосси, которую позже в 1988 году экранизируют с Сигурни Уивер в образе умной и привлекательной героини. На мой взгляд, сценарий выглядел идеальным и безупречным, однако он оказался бы для меня ловушкой, поскольку материал просто не находил во мне отклика. Элизабет заметила: «Не попадайся на такие женские проекты». Мне нужен был сюжет столь же шероховатый, сумбурный и несовершенный, как и я сам.

Нед Тэнен, бывший президент Universal, который руководил студией во время бурной эпопеи с «Лицом со шрамом», о чем я предпочел умолчать, не желая будить лихо, пригласил меня и моего агента Полу на обед. Забывая, что он несколько раз отвергал «Взвод» еще со времен опциона Марти Брегмана в 1976 году, Нед выступил с открытым предложением работать с ним в качестве независимого продюсера в Paramount. Я не стал поднимать тему «Неповиновения», сценарий к которому он отложил в долгий ящик, не удосужившись даже полистать, так как был уверен, что подобная экзотика его не заинтересует. Хотя это довольно захватывающе, когда тебя обхаживает такая крупная шишка, как Тэнен, все же Марти Брегман был его близким другом, и, помня о его мстительности, я не хотел двигаться в этом направлении. Я достаточно долго проработал сценаристом, чтобы понимать, что непосредственное сотрудничество с крупной киностудией имеет свои недостатки. Чего только стоит так называемый ад разработки, когда сценаристы без конца переделывают тексты, которые затем буквально теряются в системе, где никто ни за что не отвечает, а кроме этого возникают проблемы «производственного цикла», когда приходится отстаивать свой собственный сценарий, а между тем все это время затраты растут на глазах. И так далее в том же духе. Воспоминания о моих проблемах со «Взводом» и Дино Де Лаурентисом были еще свежи в памяти. При этом реальность была такова, что я находился в финансовой яме. Я владел недвижимостью в Нью-Йорке (дом в Сагапонаке и квартира на Манхэттене) и в Лос-Анджелесе (арендуемый дом и моя первая квартира), а за «Взвод», да и за «Сальвадор», мне еще никто не выплатил в полном объеме мои гонорары. Я тратил $35 тысяч в месяц на аренду, ипотеку, мою мать, еду, машины, жену и ребенка, новую няню (к счастью, на этот раз набожную и замужнюю). Пайнс сообщил мне, что я еще должен уплатить федеральные налоги и налоги штата Нью-Йорк. Иногда по ночам, лежа в постели, я ощущал, как меня обволакивает и начинает душить в смертельных объятиях гигантский питон долгов. Передо мной возникала тень моего отца.

В моем представлении Джон Дейли все еще оставался моей опорой. До сих пор я был обязан ему своей карьерой. Он очень хотел реализовать мой следующий проект и периодически испытывал приступы паранойи, когда у меня возникали варианты сотрудничества с другими компаниями. Как в боксерском матче, он ожидал, что я буду стоять с ним до конца. Он полагал, что мы можем вместе с ним снять «Неповиновение» по моему сценарию о русских диссидентах, который ему искренне нравился. Роль композитора был готов сыграть великолепный актер Кевин Клайн. Но к тому моменту я уже сомневался в собственном сценарии. «Неповиновение» не опиралось на американскую действительность, а представляло довольно экзотический опыт. После съемок одного за другим двух сложных фильмов я понимал, как трудно будет заставить работать историю, содержащую отсылки к чужой культурной традиции.

Дейли также импонировала мысль проследить за персонажем Чарли Шина из «Взвода» после его возвращения в США и увидеть, как он адаптируется к жизни на гражданке. Я представлял себе такой сюжет под названием «Вторая жизнь». Много лет назад я написал нечто подобное: «И одного раза слишком много» — мрачную и мелодраматическую версию собственного возвращения, включая мой тюремный опыт на обратном пути из Мексики в конце 1968 года. Но эта история больше не работала. Сейчас я жил в современной реальности, а не в фильме Пекинпы. К тому же здесь были и сложности, связанные с контрактом: если бы Шин вновь играл роль Криса, то наш фильм был бы признан сиквелом, что повлекло бы солидные выплаты Арнольду Копельсону, который и так уже не давал Джону прохода по поводу гонорара за «Взвод». Арнольд, всегда знавший, где можно заработать, пытался всеми силами продать телесетям «Взвод» как потенциальный телесериал. Эта перспектива меня беспокоила: «Взвод» ни в коей мере не был чем-то вроде «Чайна-Бич», сериала про войну во Вьетнаме, который впоследствии принес своим создателям немало денег благодаря их умению практически никого не задеть.

Джон казался озабоченным трудностями расширения своей компании, которая подумывала о том, чтобы стать публичной. Он заговаривал со мной о продаже мне акций Hemdale по опционной цене. Джон уже чувствовал себя перегруженным, имея дело с чрезмерным количеством проектов в работе и новыми продюсерами, толпящимися в комнате ожидания его двухэтажного таунхауса. В его понимании «Сальвадор» уже был в прошлом. Он успокоил меня по поводу отсутствия у фильма финансового успеха: «Да прекрати, Оливер, это воспринимается как успех, пока ты не откроешь рот и не назовешь всем цифры. Мысли позитивно. Фильм принес много пользы Hemdale в Бель-Эйре[132]», — где кинозвезды и руководители студий только и говорили о фильме, который они смотрели в своих частных кинозалах. «„Сальвадору“, — со слов Джона, — лишь повредило восприятие его как политического фильма. Именно поэтому мы должны осторожно подойти ко „Взводу“ и не сужать фокус, чтобы не дать ему стать просто военным фильмом».

Пока же у нас были более приземленные темы для обсуждения, в частности, «Где мои деньги, Джон?». Бойл устроил некрасивую сцену нашему публицисту на Западном побережье Андреа Джаффе, пообещав, что заявит в Гильдию сценаристов США на Hemdale, которая не выполнила свои минимальные обязательства. Джон умел обнадеживать меня очаровательно беспечным образом: «Конечно же, и Бойлу, и тебе заплатим. Просто подпишите чертовы документы, подготовленные Бобом Маршаллом». Когда мой адвокат Боб наконец-таки прислал мне несколько страниц из договора со внесенными правками, Джон с ухмылкой заметил: «Боже, твой парень, должно быть, был в чертовой маске, когда писал это, чтобы не намочить бумагу, так сильно он смеялся!» Его акцент кокни действовал на меня совершенно обезоруживающим образом.

Прошли недели, даже месяцы, прежде чем удалось чего-то достичь в наших переговорах с Джоном и его партнером Дереком Гибсоном, которые управляли своей маленькой кинофабрикой так, словно это был паб. Очевидно, у них уже был подобный опыт! Об этом мне сообщил британский продюсер, который еще с 1960-х годов знал их как партнеров в лондонском Ист-Энде, где они держали паб под названием «Пятнистая утка» или что-то подобное, где собирались боксеры, гангстеры и их дружки. Как заправские трактирщики Джон и Дерек старались сэкономить по максимуму, «разливая пиво из бочонков». Они умудрились как-то продать права на выпуск «Взвода» на видео сразу двум разным компаниям, что привело к изрядной путанице. Все же кинобизнес не паб, и Джону и Дереку не удалось удержаться на плаву. У них вскоре, как у пьяницы в баре — долгов, накопилось множество судебных исков, и они все глубже и глубже втягивались в разбирательства. В конечном счете Hemdale обанкротилась в 1995 году. Но даже посреди хаоса Джон умудрялся продюсировать такие жемчужины, как «Команда из штата Индиана» с Джином Хэкменом в одной из его лучших ролей (баскетбольного тренера из маленького городка в Индиане), а также «Сальвадор» со «Взводом». Среди множества проектов, над которыми он работал, был и экзотичный, трудный для финансирования китайский фильм Бернардо Бертолуччи «Последний император», получивший «Оскар» за «Лучший фильм» в 1987 году — второй подряд «Оскар» Джона. Огромный успех для маленькой компании с небольшим бюджетом, работающей из двухэтажного таунхауса с видом на бульвар Сансет.

По правде, я не думаю, что чувствовал себя когда-либо более счастливым. Я снял два хороших фильма. У меня была любимая семья, которая побывала со мной на съемках обеих картин. Я оставил у себя в дневнике такое беззастенчивое воспоминание об одном субботнем дне: «Отличный день дома, мирно провожу его в своем саду, в окружении книг, писем и Шона. Элизабет никогда не выглядела так прекрасно. Фильм в процессе монтажа, собираюсь в Германию и Стокгольм для продвижения „Сальвадора“, мне предлагают еще одну картину — отличное время. Оливер, будь благодарен судьбе. С тобой друзья и любимые люди. С CAA все вернулись в нужную колею. Ухаживай потихоньку за садом, побегай и прыгай в бассейн».

Одновременно я представлял себе, как проживаю другую жизнь. Мне уже исполнилось 40 лет, но мальчишеская идея приключений и прожитой на полную катушку жизни все еще не покидала меня. Именно она заставила меня бросить университет и пойти работать учителем на Дальнем Востоке, потом — поступить на торговое судно, затем — написать роман, наконец — пойти служить в пехоту. Эта мысль побуждала меня исследовать сначала внешний, а потом и внутренний мир. Я представлял себе романтическую жизнь пирата, подобного Берту Ланкастеру в «Красном корсаре», одном из моих любимых фильмов 1950-х. Вот он я, капитан сумбурной эскадры — «Припадок», «Сальвадор», «Взвод» — странствую по Карибскому морю в XVIII веке. По пути из Порт-Ройала на Ямайке к Картахене и Гаване я выслеживаю очередное судно с сюжетными идеями, беру его на абордаж и набиваю свои трюмы добычей, а затем удираю со всей прытью, прежде чем по мне откроют огонь огромные пушки кораблей империи (будь то Британия, Испания или Fox и Warner Bros). Я, смеясь, проскальзываю у них под носом — скорость, маневрирование и маленькие бюджеты. В то же время мне нужно опасаться таких коварных флибустьеров, как Дино, Брегман и Джон Питерс, которые готовы продать вас с потрохами, если будут уверены, что это им сулит выгоду. Опасные люди, с которыми лучше не пересекаться. Жил бы я свободной жизнью, где домашний очаг мне заменяли бы ласки портовых красоток. В этом я бы походил на героя Рафаэля Сабатини, который в одном из романов так охарактеризовал своего персонажа: «он появился на свет с обостренным чувством смешного и врожденным ощущением того, что мир безумен»[133]. Так и живу я с душой, раздираемой мыслями о домашнем очаге и о ветре, надувающем паруса твоего корабля в мире, где бы подобно Одиссею «стал именем я славным»[134]. Можно ли прожить две разные жизни? Суровые парни с того торгового судна, на котором я ходил 20 лет назад, жили полгода на суше и полгода проводили в море. Неустроенные и чудаковатые, они сохраняли духовную свободу ценой терзаний. В последующие годы я в полной мере прочувствую эту двойственность моей натуры.

Монтаж «Взвода» шел относительно спокойно (в кои-то веки!), никто не вмешивался в мою работу, как это было на «Сальвадоре». По прошествии месяца я собрал черновой вариант продолжительностью в 2 часа и 40 минут, но его увидели только мои монтажеры. Как и с каждым черновым вариантом любого фильма, над которым работал, я погрузился в отчаяние, разочарованный собой. Казалось, что ничего, кроме боевых эпизодов, не работает. Кем были мои персонажи? Крис Тейлор/Шин был пассивен, его характер не раскрыт до конца; Барнс/Беренджер смотрелся нормально, а вот Элайас/Дефо был излишне многословен в своем единственном политическом монологе. У меня в голове вертелись сотни изменений, которые я хотел сразу же внести. Однако именно в такие моменты следует сбавить обороты, прежде чем избавляться от лишнего. Пройдя через творческие муки, я обнаружил, что радикальные сокращения — большая ошибка, все равно, что отказаться от того, что вы написали, из-за сиюминутной досады. Немногим режиссерам нравятся черновые версии их фильмов, которые своей бесформенностью наводят на мысли о беспомощности их создателей. Мне в самом деле предстояло вырезать лишнее, снять жирок, возможно даже — с собственного тела, бичевать себя, но делать это нужно было неспешно. Мы потихоньку начали обрабатывать материал. Через три недели я представил новую редакцию продолжительностью 2 часа 20 минут моему ближнему кругу: Джон, его партнер Дерек Гибсон, Чарли Шин, Боб Ричардсон, Элизабет и еще несколько человек. В качестве «временного» саундтрека мы использовали «Адажио для струнного оркестра» Сэмюэла Барбера, чтобы вдохновить Жоржа Делерю, нашего композитора, написавшего музыку к «Сальвадору». Музыка с трагическим ощущением потери сработала наповал с самого начала. Джон расчувствовался, Элизабет плакала — это были мои ориентиры. Даже партнер Джона с вечно кислой физиономией, Дерек, который обычно вообще не улыбался, сиял. Фильм для них оказался очень «реальным» переживанием. Все еще предстояло поработать над отдельными, слишком затянутыми эпизодами, но мы обрели уверенность. Затем мы внесли еще некоторые изменения и подготовились к показу фильма на Orion West.

Через неделю нас позвали в тот самый просмотровый зал Orion, где Майкл Медавой когда-то прервал показ «Сальвадора», недовольный «кровожадным мистером Стоуном». Там уже находились Медавой, ветеран Сол Ломита, который был специалистом по постпродакшну в United Artists с начала 1960-х годов, и еще кто-то из руководителей. Я сидел в сторонке как на иголках. Фильм все еще казался слишком медленным, и я отметил ряд вещей, которые хотел бы поправить. Картина подошла к концу, и Сол, который прошел через множество битв во время обсуждений фильмов на киностудиях, благослови его душу, первым заявил: «Величайший военный фильм, который я когда-либо видел!» Никаких колебаний. «Это то, чем должен был быть „Апокалипсис“». Они отвечали за дистрибуцию «Апокалипсиса», и мне не казалось, что это справедливое сравнение, поскольку режиссерский замысел в каждом случае был разный. Невозмутимый Медавой, которого никогда не захлестывали эмоции, тихо сказал мне: «Ты и в самом деле отличный режиссер… Единственный в своем роде». Это прозвучало так, будто бы он был удивлен, что тот же парень снял «Руку». Джон Дейли и Майкл Медавой теперь были моими самыми сильными союзниками. Они запланировали на следующую неделю показ в Нью-Йорке для своих партнеров с Восточного побережья. В отличие от обычных, иерархически выстроенных киностудий, Orion представляла собой команду из пяти полноправных партнеров, которые инвестировали деньги в собственную компанию. Помимо Артура Крима, на показе должны были присутствовать учтивый и благородный главный директор по производству Эрик Плескоу, директор по деловым операциям Билл Бернстайн, старый партнер Артура, юрист Боб Бенджамин и, наконец, безучастный директор по зарубежным продажам Эрнст Гольдшмидт, а также, возможно, все специалисты по внутренним и зарубежным продажам, которые находились на тот момент в Нью-Йорке. «Лучше вам не облажаться», — предупредил Сола Плескоу.

Это был критический момент. Мы порезали и поправили фильм и прибыли в Нью-Йорк влажным августовским днем. Около 16 часов мы вошли в малюсенький просмотровый зал в западной части Среднего Манхэттена. К нам присоединились Крим и его приближенные. Сколько раз Крим таким же образом заходил в просмотровые залы с того момента, как он возглавил United Artists в 1951 году, да и с момента учреждения Orion в 1978-м? Он видел замечательные фильмы United Artists с Бертом Ланкастером и Кирком Дугласом («Сладкий запах успеха», «Тропы славы»), независимые проекты — «Африканская королева», «Ровно в полдень», «Марти», «Полуночная жара», «Пролетая над гнездом кукушки», «Рокки», «Энни Холл», «Полуночный ковбой», плюс, как раз в то же самое время, — «Ханна и ее сестры». Удивить его было невозможно. Крим олицетворял то, что я люблю в кино: независимость и интеллектуальность. Если бы я не оказался достойным его уважения, то никогда бы не стал тем, кем я хотел быть.

Киномеханик Orion оказался упрямым и ершистым индивидом, склонным к проявлению антагонизма, который сразу же заставил меня нервничать. У нас все еще было двенадцать бобин кинопленки, которые мы еще не соединили в стандартные катушки длиной 450–600 м. Естественно, «опытный» киномеханик умудрился пропустить каждую из одиннадцати смен кинопленки, из-за чего картинка и звук резко прерывались перед следующей сценой. Я был жалок и зол. Любой режиссер на моем месте попросил бы принять меры, но в тот момент я был во власти фатализма. Фильм закончился. В зале не было человека вроде Сола Ломиты, который бы сразу принял его. Артур Крим пожал мне руку и с улыбкой заявил: «Сильная картина». После чего он и остальные отправились обратно в офисы. Все вежливо благодарили меня. Казалось, что они тронуты, но было сложно сказать наверняка. Меня попросили вернуться на следующий день.

Оставшийся в Лос-Анджелесе Джон был непривычно возбужден. Он говорил мне, чтобы я не волновался: если что — он «выдернет фильм» у Orion и пойдет с ним к Paramount, чтобы выбить условия получше. Мы с ним уже переживали схожую ситуацию с Orion по «Сальвадору» и были реалистами, полагая, что, возможно, нам снова придется самим пробивать себе дорогу. На следующий день я показал фильм Мэрион, Артуру, Алексу Хэ и еще нескольким людям. Они казались потрясенными. Картина, безусловно, «действовала» на зрителей.

Я отправился на встречу в Orion с Эриком Плескоу и руководителями отделов продаж, маркетинга и промоушна. Крима на встрече не было. Завуалированный сигнал? Австриец Эрик был приятным и умеренно сочувствующим человеком с красивыми подернутыми сединой волосами и изящным акцентом. В то же время он умел отпугнуть своей холодностью, если ему это требовалось. Когда он, говоря о «Взводе», начал вспоминать «На Западном фронте без перемен», я понял, что он чувствителен в отношении темы ужасов войны и тех перемен, которые претерпевает молодежь на поле боя. Для него мой фильм был «крупнокалиберным снарядом», «важным». Он полагал, что надо выпустить картину на экраны в «промежуток» с 18 по 21 декабря и дать ей «отстояться за январь-февраль; в противном случае, если мы запустимся в ноябре, многие прокатчики отмахнутся от нас». Специалисты по маркетингу Чарли Гленн и Боб Кайзер считали, что все ведущие телепрограммы — «60 minutes», «Nightline»[135] с Тедом Коппелом и другие заинтересуются фильмом. Эрнст Гольдшмидт, специалист по зарубежным продажам, по большей части помалкивал, возможно, из-за неуверенности в перспективах фильма за рубежом. Я предполагал, что Крима здесь не было, потому что для него фильм был не так уж важен. Он занял выжидательную позицию. Впрочем, он же сказал мне, что картина «сильная». Поживем — увидим.

Со встречи я вышел окрыленный и воодушевленный, по наивности не задаваясь вопросами, которые должен был бы поставить любой опытный режиссер: насколько широкий прокат будет обеспечен Orion под Рождество и сколько компания планирует потратить на рекламу и промоушн. Большие цифры указывают обычно на твердую уверенность в том, что шансы фильма на успех высоки. Я же был просто рад, что фильм им понравился, и доверился им. Я узнаю позже от продюсера, который в ту же неделю был на одном из показов в Лос-Анджелесе и спускался на лифте вместе с Медавоем и другими руководителями Orion, которые громко рассуждали между собой: «Не знаю. Такой фильм тяжело продать. Что будем с ним делать?»

Иными словами, Orion нравился фильм, но они не собирались вкладывать много денег для повышения кассовых сборов. В итоге был запланирован ограниченный прокат в трех городах и шести кинотеатрах со стартом 18 декабря… А там уж посмотрим. В те дни ограниченный прокат свидетельствовал о качестве фильма и не обязательно означал черную метку «фильм тяжелый, кассу не соберет». К тому же реакция на предпоказы последовала быстро. Учащенный пульс ощущался в следовавших один за другим звонках в мою монтажную, которая служила мне одновременно и кабинетом. На это уходило много времени, ведь ассистента для ответа на записки, письма и запросы у меня не было.

Моя жизнь становилась все безумнее, и меня одного на все не хватало. Вопреки здравому смыслу, я дал себе влюбиться в еще один проект от Дейли, «Том Микс и Панчо Вилья», основанный на приключенческом романе печально известного[136] Клиффорда Ирвинга, который Джону представили два независимых продюсера из Германии. Именно влюбился, поскольку в этой фантазии на тему жизни молодого Тома Микса, который позже стал звездой вестернов немого кино, было что-то глубоко романтическое. Микс присоединяется к Панчо Вилье для участия в мексиканской революции. Здесь в самом деле были параллели с моей молодостью, в том числе с моим отъездом во Вьетнам в возрасте 19 лет. Микс проходит через ад войны, влюбляется сразу в двух красоток (одну из Техаса, другую из Мексики) и мужает в своем тернистом мексиканском странствии к жизненной мудрости. Возможно, я был помешан на проигрышных ситуациях, причем это относилось не только к истории мексиканской революции. Разве не был Вьетнам провалом неправедного дела?

Я написал свой черновой вариант «Тома Микса» примерно за восемь недель, во время всего этого «блицкрига», когда мне приходилось читать сценарии, встречаться с многочисленными продюсерами и обдумывать кандидатуры актеров на роли Тома и Панчо на фоне, конечно же, продолжающегося монтажа «Взвода». На каждый снятый мною фильм приходится еще примерно пять проектов, которые я делал с нуля или же находил, а затем осмысливал и разрабатывал. Написание произведения всегда было и должно быть — пусть даже сейчас это не так — процессом исследований и разработок, которые допускают и размышления, и провалы, очень много провалов. Киностудии тогда, как правило, были готовы компенсировать расходы на такие «исследования и разработки». Сейчас об этом не приходится говорить, за исключением случаев, когда речь идет об уже известных франшизах.

Мне нравился мой сценарий для «Тома Микса», но в восторге от него я не был. На этом этапе фильм представляет собой захватывающую фантазию на тему того, что ты можешь сделать с материалом. Можно дать волю воображению, не утруждая себя суровыми повседневными реалиями съемок. В какой-то мере это современная версия лотофагов из «Одиссеи» — опасно соблазнительное времяпровождение, где каждый плод находится на расстоянии вытянутой руки. «Том Микс», «Вторая жизнь» (продолжение «Взвода») и, возможно, «Неповиновение» — у меня было уже три проекта с Джоном Дейли. Довольно.

Кроме того, я еще раздумывал над идеей фильма для Майкла Медавоя под названием «Человек компании[137]» про тех бойцов невидимого фронта, на которых я натыкался во время подготовки к съемкам «Сальвадора» в таких местах, как Гондурас и Коста-Рика. Это были бывшие военные, некоторые из них работали с ЦРУ, все они пытались подзаработать на купле-продаже всего чего угодно. Вся команда Orion была согласна, с одной оговоркой: «Только не делай его антиамериканским. Не заставляй нас копаться в грязи, Оливер». И вот у меня на руках еще один проект. Все это было увлекательно, но сложившаяся ситуация бесила Джона Дейли, который постоянно соперничал с Orion. Еще одно взятое на себя обязательство, когда я и так был перегружен. О чем я только думал? Меня увлекали идеи. За все эти годы написания сценарных заявок и сценариев у меня накопилось их столько, что я теперь подобно фонтану расплескивал их во все стороны. Однако каждая идея требовала времени, воображения и разработки. Я передал написание некоторых черновых вариантов другим людям и тратил порядочное количество времени на встречи с другими авторами, чтобы донести до них мои идеи. Я начал представлять себе Голливуд как огромную реку, в которую вливается множество ручейков. Финальный продукт может быть результатом работы нескольких создателей — некоего коллективного разума, если так можно выразиться. Однако в реальности это удавалось не всегда, точнее, редко удавалось. Проекты, переданные на аутсорсинг, не отвечали моим ожиданиям. Однако фонтанирующую нефтяную скважину моих идей не так-то просто было заглушить. Продолжай, создавай фильмы, Оливер. Настал твой шанс.

Даже Дино Де Лаурентис, владелец 300–400 негативов к фильмам, снятых еще в 1940-е, хотел, чтобы я вернулся к нему. Он недавно привлек средства инвесторов, выведя свою компанию на биржу, вдобавок имел собственную компанию по дистрибуции. C присущей ему «хуцпой» он пригласил меня в свой новый офис посреди бульвара Уилшир[138], размером с поле для американского футбола. А вот и он! За огромным письменным столом сидел диктатор ростом около 165 см в очках в темно-зеленой оправе. Из-за стола раздался скрипучий голос с сильным итальянским акцентом: «Ты делал отличный фильм, этот „Взвод“. Я ошибаться». Он пожал плечами — судьба, что поделать? Сожалел он лишь о своей упущенной выгоде, а не о боли, которую мне причинил. «Но знаешь, Оливерре, приглашаю тебя обратно в семья». Прямо настоящий дон — слова, достойные мафиози. У него были права на римейк «Двадцати тысяч лье под водой» (1954 г.): «Мотор! Осьминог — море — приключения. Жюль Верн. Гений!» Это был один из моих любимых фильмов из детства, однако казалось нонсенсом переделывать замечательную экранизацию. Истинный восторг заключался в исследовании неизведанных земель.

«Дино, — начал я, найдя в себе твердость, которой был лишен во время наших предыдущих встреч, — что сделано, то сделано. Но ты же должен понимать, что я уже снял два фильма с Джоном». Во время работы над обоими фильмами Дино звонил Джону, чтобы убедиться в его душевном здоровье. «Мы верные друзья. У нас с ним сейчас общая семья». Это не совсем соответствовало действительности, но звучало так, что даже такой гангстер, как Дино, мог бы понять. Впрочем, ему было без разницы: «Нет проблемы! Я делай фильм с Джон — этот „Том Микс“!» Меня не особо волновало, как он вообще узнал об этом проекте. Поражала его самонадеянность, будто бы он мог заполучить все что угодно.

Посмотрим. Наши с Дино пути еще пересекутся. Это был персонаж на все времена. Он так и не удовлетворил свое желание сделать что-то крупное, типа «Кинг Конга». Выйдя из его офиса, я вдруг понял, что в нашем разговоре так и не всплыло имя Майкла Чимино. Дино, должно быть, уже выбросил из головы неутешительные кассовые сборы «Года дракона». Если уж на то пошло — Майкл вообще не связывался со мной по поводу «Взвода». В титрах и прессе я должным образом поблагодарил его, упомянув, что именно он стал вдохновителем моего возвращения в режиссерское кресло. Спустя годы я попытаюсь помочь Чимино снять поэтичный фильм про дикого белого жеребца, который тот очень хотел поставить. Мне удалось обеспечить ему бюджет в $14 млн от независимого продюсера Марио Кассара, который к тому времени уже сделает со мной «The Doors». Это были приличные деньги, и Майклу после провальных «Сицилийца» и «Часов отчаяния» нужен был шанс вернуться в седло. Но он оставался собой и хотел больше $14 млн, и через какое-то время я сдался.

Звоночек из прошлого последовал и от Эда Прессмана, с которым я работал на «Руке» и «Конане». Он пришел ко мне с щедрым предложением написать и снять фильм о нашем родном Нью-Йорке. Я всегда имел слабость к джентльмену Эду, несмотря на его абсолютную неэффективность как продюсера на «Руке». Как друг, впрочем, он меня вполне устраивал. А скандалы вокруг телевизионных викторин 1950-х, которые потом лягут в основу отличного фильма Роберта Редфорда «Телевикторина» (1994 г.) меня всегда интриговали. Как могли продюсеры и участники этих викторин так врать обычным людям, таким как я в моей детской пижаме, наблюдавшим, как выигрываются огромные деньги путем мошенничества? Бесстыдный обман, которым мы были загипнотизированы. Я был занят написанием «Тома Микса», поэтому мы с Прессманом наняли моего сокурсника по Нью-Йоркскому университету Стэнли Уайзера («От побережья к побережью», 1980 г.) в качестве сценариста.

Однако я отказался от темы скандальных викторин в пользу другого сюжета, когда понял, что Уолл-стрит и денежные тузы стали новыми героями моего родного города. Джентльменский мир моего отца со старомодными инвесторами все еще существовал, но быстро сдавал свои позиции. Я представил себе фильм, выстроенный вокруг столкновения старого и нового. СМИ все чаще муссировали сенсационные истории пойманных на инсайдерских сделках молодых предпринимателей. У меня был один друг лет тридцати, который сколотил миллионное состояние — тогда это считалось невозможным для такого молодого человека. Тот рассказывал о своей карьере как сплошном оргазме. Это звучало вульгарно, но увлекательно. Стэнли и я посмотрели классический фильм 1957 года. по сценарию Клиффорда Одетса — «Сладкий запах успеха». Мы рука об руку трудились над разработкой наших идей. Мужчина постарше и поопытнее (Берт Ланкастер в оригинальном фильме) из сюжета Одетса превратился в нашем фильме в «акулу» Гордона Гекко, а парень помладше (Тони Кертис) — в «мальчишку», который заодно со своим наставником, но до поры до времени. Стэнли, «умник», взращенный улицами Нью-Йорка, приступил к работе над первой редакцией сценария в августе.

Ранее я уже отклонил предложение Эда Прессмана адаптировать книгу «Изнанка судьбы» Алана Дершовица, основанную на покрытой тайной «реальной» истории подозрительной смерти нью-йоркской светской львицы Санни фон Бюлов. Однако Эд убедил меня спродюсировать вместе фильм, чтобы заработать немного денег, в которых я нуждался. После встречи с агентом Паулем Конером, преисполненным шарма Старого Света, мы решили попросить стать нашим режиссером его клиента, Билли Уайлдера, который уже давно отошел от дел, но в свои 80 лет мог дать фору многим 50-летним в том, что касается умственных способностей. При встрече Уайлдер оказался язвительной и саркастической личностью. «Сальвадор» он не смотрел и посоветовал мне: «Вместо всего этого мазохизма иди в актеры на главные роли». Затем он полностью разбил в пух и прах наш сюжет про чету фон Бюлов, заявив, что ему не хватает ключевых элементов драм прошлого, в том числе «поворотов сюжета, конфликтов, эмоциональной вовлеченности… Каждая история, которую мне приносят, — красивая женщина, но если у меня на нее не встает, то я не в силах что-либо сделать». Он и Конер болтали о своей жизни в Европе в 1920-х годах. Потом Билли объяснил нам, что нам нужно сделать, если бы мы искренне верили в его способность снять отличный фильм. Конечно же, мы верили! С полки он вытащил нам большую книгу-альбом про Ле Петомана, француза-флатулиста, прославившегося в 1890-х годах музыкальным пердежом на сцене. К счастью, Уайлдеру не было суждено снять этот фильм.

Эд и я все-таки спродюсировали «Изнанку» в 1990 году с Гленн Клоуз и Джереми Айронсом в главных ролях (Айронс был удостоен «Оскара» за свою роль), но гораздо больше удовольствия я получил от дальнейших бесед с работавшим на берлинской киностудии UFA Уайлдером за обедами и ужинами, проходившими с шутками и смехом. «Сальвадор» и «Взвод», если он вообще их когда-нибудь видел, скорее всего, были слишком реалистичны для него. Каждый раз, когда он мне задавал вопрос «Чем ты сейчас занимаешься?» и выслушивал мой ответ, можно было рассчитывать на его реакцию в духе: «Ой, нет! Снова разлетевшиеся повсюду мозги Кеннеди! Три часа! С ума сошел? Ни цента не заработаешь». Как бы мне хотелось запечатлеть его выражение лица в тот момент, когда я ему сказал, что снимаю «Никсона» (3 часа и 15 минут). «Ой вэй! Вот и пришел конец твоей карьере!» Не знаю, что именно думал обо мне Билли, но предполагаю, что ему нравилось, как я стремлюсь потрясти мир не меньше, чем Ле Петоман в XIX веке. Как он приговаривал, «Épater la bourgeoisie!» — «Ошеломи буржуев!»

Музыка для «Взвода» рождалась в муках. Мы довольно широко использовали песни 1960-х, которые пользовались популярностью у солдат: «Tracks of My Tears», «White Rabbit» «(Sit-tin' On) The Dock of the Bay», «When a Man Loves a Woman», «Groovin'». Тогда стоимость включения коммерческих хитов в кинофильмы еще была умеренной. Но чем больше успеха имели фильмы с такими саундтреками, тем несоразмерно выше становилась плата за их использование. Оригинальная музыка Жоржа Делерю, вдохновленного кинокартиной «Ран» Акиры Куросавы, получалась именно такой, как я хотел: восточной, атональной, временами жутковатой. Однако тема для фортепиано, которая должна была прийти на замену временно выбранному нами «Адажио для струнного оркестра», была вполне обычной и не трогала так, как классический шедевр Сэмюэла Барбера. Произведение Барбера на самом деле построено на очень простой мелодии. Версия Делерю была слишком навороченной и звучала чересчур выверенно. Именно в такие моменты в киноиндустрии рвутся дружеские отношения. Несмотря на то, что Жоржа ранила моя реакция, он продолжал работать вплоть до сеанса звукозаписи, которую мы из соображений экономии провели в Ванкувере. Здесь я отверг его заключительную попытку и попросил его выступить дирижером исполнения «Адажио» Барбера. Он принял мое предложение, выложился по полной и представил прекрасную интерпретацию оригинала, но заявил, что будет вынужден снять свое имя из титров фильма. Я настоятельно просил его не делать этого, поскольку считал, что несколько музыкальных композиций, написанных им, украсили финальную версию нашего фильма. Тем не менее это ознаменовало конец наших теплых отношений, всего после двух фильмов.

Поскольку у нас оставалось примерно столько же денег на постпродакшн, как и на «Сальвадоре», монтаж «Взвода» осуществлялся в одной из самых дешевых кинолабораторий Голливуда — Consolidated Film Industries (CFI). Работали мы в уродливых производственных помещениях. Не понимаю, почему пространства для монтажа фильмов всегда такие мрачные, ведь кинематографисты проводят в них так много времени. Ридли Скотту, моему первому кандидату в режиссеры для съемок «Конана», понравились и «Взвод», и «Сальвадор». Он посоветовал мне: «Не делай слишком гладкое микширование». Под этим он подразумевал голливудское стремление сделать звукоряд слишком плавным и приятным на слух. Такой эффект несет с собой и благословение, и проклятие. В итоге у многих фильмов звукоряд, который просто не может по-настоящему, в хорошем смысле «зацепить» зрителя (читай: «пробудить») или порождает в нем лишь обычные сфабрикованные эмоции. Вопрос микширования был критичным, поскольку на окончательную работу по звуку у нас были выделены только две недели. Представьте, что вы работаете с тремя микшировщиками, все они эксперты в вопросах звукорежиссуры. Вы следите за их манипуляциями на огромном электронном пульте, и если у вашего главного микшировщика хрупкое эго, то за две недели работы под давлением в замкнутом темном пространстве все может легко полететь в тартарары. Особенно, когда режиссер меняет свои решения, хотя, честно говоря, именно в таких коррективах по ходу дела и заключается работа режиссера. Для каждого режиссера важно осознать необходимость сохранять свою независимость, не поддаваться давлению, уметь просто говорить «нет». В моем случае, например, я настаивал на включении в финальный микс для сравнения «временной озвучки», которую мы записали на лету неделями ранее с использованием понравившейся музыки и подборки посторонних звуков со съемочной площадки и всего, что нам пришлось по вкусу. Это был наш ориентир, призванный облегчить монтаж, но обычно вызывавший у микшировщиков раздражение.

Наша окончательная версия, к которой мы пришли после многих часов работы, представляла собой настолько плотно сбитый и сглаженный материал, что мне он показался скучным, он превратился практически в нейтральную фоновую музыку в духе Muzak[139], лишенную той необузданной резкости, которую я слышал в нашей рабочей версии. Либо наши уши устали от бесконечных бомб, гранат и винтовочных выстрелов, либо я на самом деле предпочитал плохо различимые оригинальные диалоги, которые были заменены на приглаженные, но менее правдоподобные треки из звукозаписывающей студии. Сотни подобных моментов были на каждой катушке кинопленки продолжительностью 12–20 минут. Каждый день приходилось принимать десятки принципиальных решений, каждое из которых требовало гораздо большего напряжения, чем можно было бы предположить. Это давление можно сравнить, на мой взгляд, со сложностями собственно производства фильма. Для режиссера создание фильма — крайне субъективный процесс. Хорошие режиссеры, игнорируя возражения своих специалистов, доверяют своей субъективной стороне и позволяют ей взять вверх, даже если это дорого обходится или выглядит «безумным», так как выходит за рамки традиционного подхода. Возможно, режиссер не сможет конкретно объяснить специалисту, чего он добивается, но он сможет распознать то, чего он не хочет. Задача режиссера — суметь сказать «нет» звукооператорам, продюсерам, монтажерам или даже композиторам. Я еще раз повторю важную мысль: не оставляйте в вашем фильме то, что вам не нравится. Если вам это не нравится сейчас, то не понравится и через десять лет, когда будете пересматривать фильм. Это будет преследовать вас до конца жизни. Просто скажите: «Нет».

Когда ваша двухнедельная каторжная малобюджетная работа близится к концу, вы должны выкроить как минимум два дня, чтобы наконец увидеть и послушать качественную версию фильма со сведенным звуком. Вот тут становятся видимыми всевозможные недостатки и дефекты, и вам немедленно захочется внести еще 50–100 изменений. Мне приходилось слышать истории, как некоторые влиятельные режиссеры увольняли своих звукорежиссеров и начинали заново! Сведение звука — мерзкая работа, с какой стороны на нее ни посмотри. Звук и картинка, как «инь» и «ян», составляют равноправное единство. Картинка начинает жить собственной жизнью и либо выживает, либо гибнет в вашей лаборатории при хронометраже и цветокоррекции на пути к первой приемлемой «контрольной копии» фильма. Процесс создания копий фильма может занять неделю, месяц и даже больше времени в зависимости от глазомера режиссера. Наконец-то наступает день, когда звук и картинка сливаются в счастливом союзе под названием «контрольный позитив» — лучшей версии снятого вами фильма. Теперь вы готовы к изготовлению дополнительных копий фильма и их распространению среди 1500–2000 кинотеатров.

После всего этого вы узнаете, что дистрибьютор собирается произвести только 5–15 мастер-позитивов (первое поколение) для своих лучших площадок, где ожидаются наибольшие доходы. Тем временем, если вы позволите себе ослабить внимание, ваша лаборатория будет клепать для мультиплексных кинотеатров более дешевые и менее качественные фильмокопии второго поколения с дубль-негатива. После завершения всех этих битв за качество для одержимого режиссера настает момент, когда нужно набраться храбрости и сходить посмотреть свой фильм в настоящем кинотеатре, где вас могут ожидать проблемы, с которыми вы уже не можете справиться: либо владельцы кинотеатра уменьшают уровень яркости проектора и тем самым затемняют картинку вашего фильма, чтобы сэкономить на лампах; либо ленивый киномеханик, одновременно следящий за 6–10 киносеансами сразу, не исправляет расфокусированную копию фильма; либо просто из-за трех зануд в зрительном зале, которые любят жаловаться на слишком громкий звук, руководство и киномеханик понизят громкость вашего потом и кровью сведенного звука до едва слышимого рокота, убив на 30–40 % звуковое сопровождение! Я пережил подобный ад во многих кинотеатрах, писал десятки инструкций, наводил дисциплину, мониторил и умолял, чтобы мой фильм показали таким, каким мы его изначально создавали. Результат — сплошные разочарования.

Все это изменилось с приходом эры видео, стриминг-сервисов и цифровых проекторов, вытеснивших кинопленку, на фоне ухода в прошлое прокатных копий фильмов. Технологии, упростившие контроль, облегчили нашу жизнь. Как бы мне хотелось вернуть всю бессмысленно растраченную в злобе энергию, которую я направлял на отстаивание копий моих фильмов. Но даже сейчас, когда я оказываюсь в доме у незнакомого человека, меня немного передергивает при виде огромного умного телеэкрана с диагональю 70–100 дюймов (предназначенного больше для просмотра новостей и спортивных мероприятий), на котором показывают фильм с частотой 30 кадров в секунду, созданный для скорости в 24 кадра в секунду. Это можно было бы легко поправить с помощью настроек телевизора, но никто никогда не парится по этому поводу. Если фильмы выживут в какой-либо форме, то лишь благодаря усилиям коллекционеров, людям, которые будут относиться к кинокартинам с тем же пиететом, что и к полотнам вековой давности.

Прошло десять лет с момента моего протрезвления перед лицом статуи Свободы на том грандиозном праздновании 4 июля в гавани Нью-Йорка. Я помнил данные мною клятвы некоей родовой силе, которая вела меня по жизни. С тех пор многое изменилось. Насколько я счастлив теперь: сижу субботним днем с засыпающим у меня на руках малышом, в комнату тихонько входит моя прекрасная жена, мы обмениваемся улыбками — какое сокровище нам подарила судьба!

Мы нашли себе новый дом на двух участках с задним двором, бассейном и гостевым домиком в Санта-Монике. Здесь был даже настоящий трехкомнатный подвал, как в домах на Восточном побережье. Вдыхая влажный воздух океана в полутора километрах от нас, я неспешно прогуливался по ночам с собаками по нашему району, напоминавшему деревеньку из пряничных домиков. Похоже, что к 10 вечера все наши соседи уже были в постели. Разница с Нью-Йорком была разительная, что и говорить. Возможно, я впадал в мирное забытье обитателя пригорода средних лет, о котором часто слышал, но которое впервые переживал лично. Кто знает? Времена менялись. В 1980-х годах денежно-кредитная политика стала смягчаться. Мы купили этот дом за головокружительные $1,2 млн. Теперь нам нужно было каждый месяц выплачивать $10 тысяч по ипотеке. Это означало, что Лиз и я снова жили не по средствам. Для написания киносценария требуется время, при этом затраченные на это силы несоразмерны финансовому вознаграждению. Как по заказу, именно в это время мне во сне явился отец. Присев ко мне на постель, он заявил со своей бесовской улыбкой, полусерьезно и полушутя: «Я считал тебя последним человеком, который сможет пробиться… капризный засранец». Сон вызвал у меня мурашки по коже и чувство вины, которое до сих пор порождал во мне образ отца. Чувство вины двигало мною большую часть жизни. Я вечно пытался угодить внешним силам. Казалось, я все это уже перерос. По крайней мере я надеялся на это.

Мне думалось, что я хочу жить, как персонаж Роберта Янга в «Отцу виднее» или герой Фреда Макмюррея в «Трех моих сыновьях», но до конца я не был уверен. Демон во мне ждал возвращения на море и ненавидел суету сует, всю эту шумиху встреч с людьми, приемчики по продаже им моих идей и необходимость оправдывать сам факт моего существования. Конечно же, не все в нашей жизни тогда напоминало телесериалы 1950–1960-х. Внешне здоровая, Элизабет сильно пострадала во время поездок на Филиппины, у нее обнаружили паразитарное заболевание. Стресс от переезда в новый дом и предстоящего выхода моего фильма спровоцировал у нее язву. Терапевт сказал, что на лечение уйдет не менее года.

Моя мать навестила нас и во время одного вечернего похода в ресторан повздорила с Элизабет. Сильное влияние республиканских взглядов моего отца давало о себе знать, мама в конечном счете так и не смогла принять «Сальвадор», не соглашаясь с заложенными в него революционными идеями. Хотя по природе она была любящим и доброжелательным человеком, иногда, как было в ту ночь, она становилась блаженной пожилой ретроградкой, которая заявила, восхищаясь «Взводом», что война укрепляет человеческий род в результате выживания сильнейших по Дарвину: «Война сделала Оливера сильнее». Элизабет холодно отрезала: «А моего отца убили в Корее». Она покинула стол без лишних слов. Мама останется парадоксом для меня до дня своей кончины. Ей нравились рейганисты за их элегантность и социальный статус, притом что ее французское крестьянское воспитание вступало в конфликт с ее собственным снобизмом, также приобретенным, вероятно, во Франции с ее сословностью. Мама верила, что во главе должен стоять «высший класс». Элизабет, бывшая радикалка, не хотела, чтобы мама задерживалась у нас надолго, и я поспособствовал ее возвращению в Нью-Йорк.

Подарком на мой сороковой день рождения, помимо поздравлений от семьи, стал выпуск на видео «Сальвадора». Теперь фильм могли посмотреть все. Видео как книга в мягкой обложке, которую могут купить те, кто не читает книги в твердом переплете. Это была еще ранняя эпоха видеопроката, но в течение двух недель было продано 110 тысяч копий «Сальвадора». И это не считая проката кассет, то есть в общей сложности продажи достигали $6–7 млн. Больше не надо было испытывать стыд за потерянные деньги Hemdale. Можно было просто гордиться фильмом. Картина еще в течение шести месяцев, а то и года после премьеры в США продолжала выходить в прокат в разных странах. На кинофестивале в Сан-Себастьяне на севере Испании я сидел в пятитысячной толпе молодежи в огромном крытом велодроме. В конце фильма, когда Эльпидию и Джимми разлучают, вся толпа поднялась, выкрикивая возгласы поддержки и аплодируя. Я никогда прежде не сталкивался с подобным. Окрыленный, я летал по миру на показы. Фильм стал хитом в Швеции. На ирландском кинофестивале разгоряченный молодой режиссер Нил Джордан («В компании волков», «Мона Лиза») сравнил мое превращение из «былого создателя сомнительных фильмов» в режиссера «Сальвадора» с «обращением апостола Павла по пути в Дамаск». Слова имеют свойство смягчать годы боли. Великобритания наконец-то сломалась и показала фильм в январе. «Сальвадор» сделал огромную кассу и сопровождался великолепными рецензиями в Лондоне (хотя успех ограничился столицей). Япония, насколько я знаю, так и не покорилась «Сальвадору», однако Германия, еще один крупный рынок, открылась для «Сальвадора» сразу же после выхода «Взвода».

В США же приближалась намеченная на декабрь 1986 года премьера «Взвода». Я постоянно курсировал между Лос-Анджелесом и Нью-Йорком. Адреналин повышался. Просыпаясь посреди ночи из-за беспокойства, я боялся, что все может сорваться. На масштабный показ, устроенный Киноакадемией в Лос-Анджелесе, собралось много народу, что указывало на неподдельный интерес к малобюджетному фильму, о котором все говорили. За исключением членов академии постарше, которым фильм казался слишком жестоким, реакция была невероятная. Это был добрый знак. Не помню, чтобы я вообще ходил на пробные показы. Кажется, их и не было. На меня со всех сторон сыпались десятки звонков и предложений встретиться, в том числе и от иностранных журналистов и продюсеров, хотя у меня до сих пор не было отдельного офиса, и я работал из своего нового дома. Фильм теперь обрел собственные крылья, и этому полету было положено начало много лет назад в маленькой нью-йоркской квартире Дэнни, где мечтатель без цента за душой записал поток идей, основанный на сочетании личного опыта и любви к древнегреческой мифологии. Сценарий выжил, и это был ключ к этому моменту, когда путеводная нить вывела меня из лабиринта навстречу дневному свету. Это был незабываемый миг.

Orion казалась взбудораженной, как никогда прежде. Сотрудники поговаривали о «номинациях» и рассуждали, что, «может быть, заработаем миллионов 60». Я не думал об этом, поскольку, как меня научил мой отец, любые надежды всегда могут быть разрушены очередным 1929 годом. Отец Чарли Шина Мартин, которого мы собирались пригласить сыграть в «Сальвадоре», позвонил мне с поздравлениями, но попросил меня пересмотреть концовку: «Не позволяй мальчику хладнокровно стрелять в парня». В моральном плане он был прав. Но тогда бы фильм уже не был про войну, не так ли? Чарли отверг сомнения своего отца как старомодные. Он начал ощущать перемены к лучшему в своей карьере с сопутствующими им деньгами и славой.

Мои интервью для прессы были бесконечными: журналисты пытались докопаться до того, что это за «прилизанная бомба замедленного действия» перед ними и кто был тот «парень, который поехал во Вьетнам, потому что ему так захотелось». Все это сильно выбивает из колеи. Пытаешься быть вежливым и отзывчивым. Начинает казаться, что надо ублажать журналистов, что может быть большой ошибкой. Бесконечные люди, приемы, похвалы, напряжение, которое сам в себе порождаешь. Промариновавшись в такой атмосфере комфорта, я начал понимать, что имел в виду Теннесси Уильямс, называя роскошь, а не нищету, «волком у двери». Она становится, особенно в эпоху кино, чудищем, живущим собственной жизнью, а охватывающее вас чувство неполноценности пожирает чистоту вашего изначального порыва.

Мне нужно было сосредоточиться на работе. Я вместе со Стэнли Уайзером продолжал трудиться над сценарием про Уолл-стрит, который теперь назывался «Алчность». Мы встретились с несколькими высокопоставленными финансистами, а также рядовыми брокерами и должностными лицами Комиссии по ценным бумагам и биржам, которые расследовали преступления «белых воротничков». Это был абсолютно другой мир. Завуалированная продажность и развращенность напомнили мне полный насилия и жадный до денег кокаиновый мир Майами. Усиливало впечатление и то, что некоторые успешные представители Уолл-стрит, с которыми я встречался, продолжали нюхать кокаин и в тридцатилетнем, и в сорокалетнем возрасте. Один грубоватый менеджер, которого мы наняли в качестве консультанта, работал под началом Майкла Милкена[140] на пресловутую фирму Drexel Burnham Lambert. Его стиль речи отражал их образ мысли. Он заявлял, что «вспорет» кому-нибудь брюхо или глотку, через каждое слово поминал минет и далее в том же духе. Говорящий сам за себя язык низов, который мы использовали в нашем сценарии. У меня был молодой друг, который зарабатывал миллионы долларов, обзавелся таунхаусом в Верхнем Ист-Сайде, владел роскошными машинами и мотоциклами и арендовал на длительный срок дом в Хэмптонсе. При этом он продолжал регулярно потреблять кокаин. Он хвастался мне: «Не поверишь, сколько я денег заработал на этой неделе».

Замечаю: «Молодец, но с „Лицом со шрамом“ не сравнить».

Он ухмыльнулся: «Думаешь? Я в прошлом году загреб миллиона два. В этом году мои партнеры планируют, что зашибут от 8 до 10 млн… К тому же это все законно, так что и копы не залезут к тебе в задний проход, и другие парни не пырнут тебя ножиком, стоит только повернуться к ним спиной… Знаешь Сэмми?» Он назвал какую-то фамилию. «Я знакомил вас на садовой вечеринке у Джима. Он получил от продажи своей компании 25 млн. На ее создание у него ушло три года. Сейчас он собирается открыть еще одну фирму, большой стартап, денег будет больше. Говорит, что за эту компанию собирается выручить 100 лямов».

Глаза у меня полезли на лоб. «Сколько ему лет?»

Мой друг ответил: «Тридцать два. К тому же он прикольный парень. С ним можно надраться кокаином, выкурить твоей дрянной марихуаны и прилично оттянуться».

Это был бизнес, выстроенный на эго. Мой друг предположил, что здесь еще больше мрака и коррупции, чем я лицезрел во Вьетнаме и Майами. Он предупредил меня, что большая шишка, с которым я недавно познакомился, «в конечном счете высматривает, как тебя трахнуть, Оливер. Он войдет тебе в доверие, чтобы потом трахнуть тебя. Смысл всей игры — кончить в тебя». Деньги для этих молодых парней ассоциировались с сексом. Успешная операция соблазнения предполагала изнасилование. Нелюди, одним словом. Молодежи нравилось вдуть и пустить кровь. Все это на миллионы миль отстояло от преисполненного достоинства и трезвого инвестиционного мира моего отца. Что здесь, черт побери, происходит, разве деньги больше не любят тишину?

У нас уже были претенденты на покупку сценария, который еще даже не был написан. Молодой блестящий Скотт Рудин, руководитель продакшна на 20th Century Fox, хотел поработать со мной. Вице-президент Warner Bros. Билли Гербер подкатил с отдельным предложением. Джон Дейли пришел в неистовство, когда я сообщил ему о моих планах. Он предложил подключиться, но посчитал, что я погряз в коррупции и что у меня шарики заехали за ролики, когда я сообщил, что съемки в Нью-Йорке обойдутся не менее чем в $15 млн: «Заклинаю тебя божественной преисподней, этот фильм можно снять меньше чем за десять миллионов». Правда, Джон не сказал, как именно это можно сделать. Я был воодушевлен, чувствуя, что сценарий реально сработает и будет воплощен в фильм. За исключением «Взвода», мои основные усилия были сосредоточены на «Алчности».

До премьеры оставалось шесть недель. Встреча с маркетинговой командой в Нью-Йорке доставила лишь беспокойство, поскольку, как и в случае кампании для «Сальвадора», практически ничего не было готово. «Взводу» не хватало общенационального трейлера, имелся лишь абстрактный постер на одном листочке, в действенности которого я сомневался и от которого мы вскоре отказались. К тому же становилось очевидно, что отдельные члены Киноакадемии считали наш фильм слишком брутальным, предпочитая ему ленту «Ханна и ее сестры» Вуди Аллена или отличную картину от компании Merchant Ivory Productions «Комната с видом». Критики отдавали свои голоса «Ханне» и «Синему бархату» Дэвида Линча на своих награждениях по итогам года. Для меня это было вполне объяснимо. «Взвод» мог попасть в некоторые, но не во все рейтинги «10 лучших фильмов» по итогам года. Это не та картина, за которую единогласно голосуют все критики. Я уже был в аналогичной ситуации с «Полуночным экспрессом» и «Лицом со шрамом».

По мере углубления в ситуацию мне стало очевидно, что «Взвод» стал невинной жертвой давно тлеющего конфликта. Orion была раздражена на Дейли и Hemdale за то, что они не вложили $600 тысяч в печатные издания и рекламу для ранее вышедшего в тот год фильма «В упор» с Шоном Пенном, который провалился. Orion не собиралась согласовывать что-либо, пока этот долг не будет погашен. Как обычно, в ходе разбирательств мы только еще глубже погрузились во все это дерьмо: оказалось, что Orion задолжала Дейли плату за права на распространение «Терминатора» за рубежом. Вся ситуация не особо заботила Orion. В конечном счете наш фильм открывался всего в трех городах с якобы более обширным прокатом в дальнейшем. Дейли же, будучи азартным человеком, был готов забрать «Взвод» и уйти к своему новому гипотетическому «союзнику» в лице Paramount. Эта готовность «переключить» компании была частью привычного для Джона образа действий в качестве независимого продюсера, что в итоге заведет его в опасные воды. Если бы он жил веками ранее, то он непременно стал бы пиратом (это было в его духе) и был бы вздернут на самой высокой рее.

Незаметно для нас политический климат начал исподволь меняться в нашу пользу. «Сальвадор» был выпущен весной, когда Рейган склонил американскую общественность поддержать «контрас», ведущих войну в Никарагуа. Замаячила угроза того, что американские военные найдут оправдание для ограниченного вторжения в Никарагуа, как это уже было с Гренадой в 1983 году и будет позже с Панамой в 1989 году, когда поводом стала поимка генерала Норьеги. Нарратив в поддержку «контрас» начал трещать по швам, когда груженый оружием самолет Юджина Хазенфуса, подрядчика ЦРУ, был сбит над Никарагуа в октябре 1986 года. Хазенфус был задержан. Администрация Рейгана оказалась причастна к тайной сделке по продаже оружия Ирану на $30 млн. Из этой суммы по крайней мере $18 млн поступило в черную кассу рейгановских «контрас», ведущих борьбу против легитимного правительства Никарагуа. Вся эта афера оказалась намного более грязной, чем тогда стало известно, однако даже того, что просочилось наружу, хватило, чтобы подорвать позиции Рейгана в последние два года его президентства.

При таких обстоятельствах «Сальвадор», осуждавший поддержку «эскадронов смерти» со стороны США, теперь, казалось, попал в яблочко, а «Взвод», вскрывающий безумие войны во Вьетнаме, выходил на экраны в самый благоприятный момент. «Взвод» воспринимался бы не только как дань уважения солдатам, погибшим во Вьетнаме. В картине было достаточно сцен кровопролития, чтобы удовлетворить природную потребность американцев упиваться насилием. Да, в фильме американские солдаты сжигают вьетнамскую деревню и убивают нескольких крестьян, но, демонстрируя парадоксальную сторону этой войны, мы показываем, как те же солдаты эвакуируют мирных жителей в безопасное место, зрители видят ребенка, сидящего на плечах огромного «джи-ай». Да, в фильме показано, что американские солдаты могут проникаться ненавистью друг к другу и убивать сослуживцев, однако это можно было списать на недисциплинированность состоящего из призывников взвода, который нельзя считать примером элитного подразделения, таким как воздушно-десантные части. Наконец, в фильме солдаты не перебарщивают по части употребления наркотиков, которые к тому же не влияют на их боеспособность (лишь на их сознание), и поэтому данную тему можно было проигнорировать. Иными словами, это был резкий и провокационный фильм, который с учетом условий той войны был все же «приемлемым». Лучшего времени для выхода на экраны в декабре 1986 года нельзя было и придумать.

«Взвод» вышел в прокат в пятницу, 19 декабря 1986 года, в шести кинотеатрах в Нью-Йорке, Лос-Анджелесе и Торонто. С первого же показа в 11 часов утра в кинотеатре Loews Astor на пересечении 44-й улицы и Бродвея в Нью-Йорке фильм на всех парах понесся вперед, как лишившийся машиниста поезд. Артур Мэнсон, наш по-отечески доброжелательный советник по вопросам маркетинга, живописал очередь длиной в квартал, по большей части состоящую из молчаливо ожидающих мужчин, в том числе и ветеранов, переминающихся с ноги на ногу. По его словам, во время показа все притихли. Однако сразу же после окончания фильма стало понятно, что он возымел действие: мужчины оставались сидеть на своих местах, когда включили свет, некоторые плакали в одиночестве. На другой стороне города, у фешенебельного Loews на Восточной 66-й улице, также стояла толпа, в основном мужчины, привлеченная рецензиями. Оказалось, что «Взвод» стал успешным среди критиков боевиком.

Отзывы были неземными: не просто впечатляющими, но и вдохновленными искренними чувствами. Популярные телеведущие расщедрились на почти идеальные рецензии. Роджер Эберт назвал «Взвод» «лучшим фильмом года», а его коллега Джин Сискел, которому не нравились мои предыдущие работы, рассыпался в похвалах. Ричард Корлисс из журнала Time уделил фильму целую страницу, чтобы излить свои чувства любви/ненависти: «Рукопись, написанная кровью, которая так и не высохла по прошествии почти 20 лет». Он предполагал, что фильм вскроет старые раны и вызовет неоднозначную реакцию. Винсент Кэнби из The New York Times назвал кинокартину «крупным произведением, которое столь же наполнено страстью, сколь и искупительной, пугающей иронией». Что касается самого сценария, он отметил, что «это история, даже не столько написанная, а скорее найденная». Фильм был назван «выдающимся достижением». Критик из Los Angeles Times писал: «Гойя с камерой… вбивает кол в сердце каждого клона Рэмбо». Рецензент The Washington Post в январе заметил обо мне, что «за последний год с „Сальвадором“ и „Взводом“ он превратился из сценариста, который будто бы будил самое худшее в нанимавших его режиссерах, в одного из пяти-шести американских режиссеров, которых можно назвать значимыми фигурами». Дэвид Денби из New York Magazine, который когда-то безжалостно отнесся к моей работе, указал, что кульминацией «Взвода» «служит вспышка сюрреалистического ужаса, над которым так трудился Фрэнсис Коппола в „Апокалипсисе сегодня“». Он назвал кинокартину «тем фильмом о Вьетнаме, который многие из нас так долго ждали». Он подчеркнул амбивалентность сцены в деревне: «На экране не происходит ожидаемая нами резня, напоминающая о массовом убийстве в Сонгми. Впрочем, эти кадры и не нужны здесь. Стоун уже показывает нам самое дно, самое худшее. Ужасаясь, мы осознаем, как убийство может приносить удовольствие… Этим фильмом Оливер Стоун завершает свою удивительную трансформацию из ничтожества в героя».

Каждый мальчишка, естественно, мечтает о том, чтобы быть «героем». Но быть выдвинутым в качестве «героя» в середине жизненного пути — это вызывало во мне огромный душевный трепет. Многие годы я думал, что, возможно, ошибся в выборе пути, когда меня упрекали в никчемности. И вдруг оказывается, что, может быть, все это время как раз я был прав. Такие самодовольные мысли проносились в моей голове. А почему бы мне и не думать так? Пройдет не так уж много времени, и моя жизнь снова круто переменится. Но пока мне важно было насладиться мгновением. В день премьеры я понимал, что достиг пика, который мне, возможно, больше не доведется пережить. Такое не часто выпадает — в сорок лет находиться в центре внимания, успешно работать и иметь хорошее здоровье.

Тем вечером я принял участие в телепередаче ABC «Nightline» с ведущим Тедом Коппелом и его гостями — чем-то напоминавшим Авраама Линкольна Дэвидом Халберстамом, который в качестве корреспондента The New York Times был одним из тех, кто с самого начала выказывал скептицизм по поводу войны во Вьетнаме (он напишет восторженную рецензию о фильме), и Джимом Уэббом, помощником министра обороны США, автором замечательного романа о Вьетнаме «Поля огня» и в прошлом лейтенанта во взводе морской пехоты. Уэбб критиковал фильм как искажающий действительность, поскольку американские солдаты так себя не вели. Очевидно, мы расходились во взглядах. Конечно же, у нас завязался спор. Он был офицером, а с их миром, как я уже отмечал ранее, я мало соприкасался (впрочем, как и они с моим). Выпуск «Nightline» в итоге получился довольно вялым, как часто бывает с американскими новостными передачами с их ограничениями по времени и необходимостью прерываться на рекламные паузы. Стоит признать, я сам выглядел достаточно поверхностным, пытаясь избежать ненужной полемики, был чрезмерно эмоционален и играл роль «героя», расчувствовавшегося уже по одному только поводу, что ему вообще дали возможность снять его фильм. Моя роль дебютанта, так сказать, освещенного «огнями рампы», резко контрастировала с тем образом радикала, которым я предстал во время безуспешной пиар-кампании для «Сальвадора».

Я достиг новых высот. Том Круз, тогда уже олицетворение молодой суперзвезды, познавшей успех в «Рискованном бизнесе» и самом кассовом фильме 1986 года «Лучший стрелок» (какая ирония, мне ведь предлагали написать для него сценарий в 1983 году), приехал в город со своей будущей женой Мими Роджерс. Они посмотрели «Взвод», и мы встретились за ужином. Наш общий агент Пола Вагнер заинтересовала Тома «Алчностью» — сценарием, который еще никто даже в глаза не видел! Впрочем, отсутствие сценария никого не беспокоило, просто предполагалось, что он рано или поздно будет готов. Боже, какой неожиданный разворот после многих лет полного игнорирования моей персоны. Поскольку Круз уже договорился с Дастином Хоффманом и режиссером Барри Левинсоном о запуске в производство «Человека дождя», он хотел уточнить, смогу ли я дать ему время до осени прежде, чем мы приступим к «Алчности». К сожалению, в июне ожидалась забастовка профсоюза актеров, и это сказывалось на графике съемок всех киностудий. Я уже подкатывал с «Алчностью» к Майклу Джею Фоксу, который на тот момент был звездой первой величины, и к Мэттью Бродерику. У нас также была общая договоренность с Чарли Шином (что-то вроде «Как смотришь на то, чтобы сняться у меня в этом?»). Скотт Рудин из 20th Century Fox настоятельно отговаривал меня от того, чтобы дожидаться Круза, поскольку с Хоффманом были «вечные проволочки» (это оказалось правдой, и «Человека дождя» в итоге сняли годом позже). И все же я полагал, что Круз — правильный выбор для фильма об Уолл-стрит. Он мог сыграть охамевшего энергичного человека, который готов идти ва-банк и срезать любые углы, чтобы получить желаемое. Кроме того, в отличие от Чарли, он на 100 % был одержим идеей стать кинозвездой.

По иронии судьбы, ранее тем же днем я пересекся в лобби гостиницы Regency на Парк-авеню с Уорреном Битти, который окликнул меня:

— Слышал, у тебя получился отличный фильм, — заявил он. — Пишешь что-нибудь? (Он все-таки был чертовски обаятелен.)

— Да, к весне закончу.

— О чем?

— О деньгах.

— Кастинг уже был?

— Нет.

Его брови приподнялись: «Подумай обо мне».

Я пошутил: «Но с тобой у меня года два уйдет на переписывание».

С улыбкой он вышел через вращающиеся двери на улицу.

Поэтому на встрече с Крузом той же ночью я не мог себе представить лучшего сочетания, чем Том в роли молодого брокера и Уоррен в роли старого лиса. Битти и Круз в одном кадре в тот момент их жизни. Сработал бы этот дуэт? Заработали бы мы больше денег? Перспективы… Какой же это, однако, действенный афродизиак!

«Взвод» продолжал превосходить мои самые смелые ожидания. The New York Post опубликовало целую страницу фотографий с реакциями «людей с улицы»: «Самые длинные очереди со времен „Крестного отца“ в 1972 году!» Телекомпания CBS подготовила специальную передачу, для которой они собрали в Нью-Йорке трех человек из двух различных взводов, в которых я служил в 25-й пехотной дивизии и 1-й кавалерийской дивизии. Это было глубоко трогательная встреча друзей — дань уважения эмоциональным потребностям нашей страны, которая теперь желала загладить чувство вины перед неправильно понятыми ветеранами Вьетнама и выразить им свою благодарность. А может быть, это был лишь отдельный миг эпохи Рейгана, когда США просто хотели вновь почувствовать себя хорошо.

Журнал Time, остававшийся тогда еще влиятельной силой в нашей культуре, запланировал заглавную статью, посвященную фильму, и до самого последнего момента держал Мэрион в неведении по поводу того, будет ли она опубликована. За место на обложке номера от 18 января с нами соперничала простата Рейгана. Однако в итоге мы все же победили. Мы нашли отклик среди всех слоев населения. На Ла-Брея-авеню в Лос-Анджелесе я имел возможность наблюдать очередь длиной в полтора квартала из афроамериканцев, азиатов, модников, людей как молодых, так и старых. Любимая всеми телеведущая Джейн Поли заявляла, что «я никогда не была так растрогана». Джейн Фонда, ярая антивоенная активистка, рассказала, что рыдала, когда смотрела на солдат с вьетнамскими детьми на плечах, покидающих горящую деревню. Фильм объединил множество людей. После моего успешного выступления на шоу Опры Уинфри один из продюсеров крикнул мне: «Вам следует баллотироваться в президенты!»

Этот период стал для меня совершенно «особенным», но связано это было с медленным продвижением фильма в прокате. Как ни странно, объяснялось это чистой воды случайностью. Притчей во языцех стала практика Orion не тратиться на финансирование и дистрибуцию фильмов, выбивающихся из общего ряда, так что успех «Взвода» буквально застал компанию врасплох. Артур Мэнсон был расстроен тем, что Orion не достигла договоренностей по прокату фильма и не подготовила все необходимое для обеспечения более широкого проката к Новому году. Прокатчики начали звонить нам уже в первые выходные, желая заполучить копию, но ничего не было готово. Мэнсон с помощью своих личных контактов смог организовать показы в Чикаго и Сан-Франциско в преддверии Нового года. Но весь этот процесс затягивался. С его точки зрения, мы «выбрасывали деньги на ветер». Энтузиазм зрителя затухает, если нет возможности увидеть фильм именно тогда, когда он у всех на слуху.

Тут можно возразить, что Эрик Плескоу и Orion могли заключать договоры на более жестких условиях с прокатчиками при таком медленном продвижении и, соответственно, получать повышенные проценты со сборов. У них уже был подобный успешный опыт с «Пролетая над гнездом кукушки» в 1975 году. Я все же уверен, что даже Плескоу и Крим были поражены тем, насколько хорошо раскрутился фильм, собирая кассу из недели в неделю в течение января, затем февраля и, удивительным образом, в марте и далее. С третьей недели проката сеансы начали посещать многие женщины. Фильм продолжал набирать обороты. Я был наивен в том смысле, что не мог себе представить, что так много людей даже в США, не говоря уже обо всем остальном мире, проявят интерес к фильму. Полагаю, что за исключением фэнтезийных блокбастеров, эта страна, скорее всего, больше не станет свидетелем такого триумфа, потому что время никогда не будет течь так терпеливо, как тогда. Люди сейчас не согласятся отложить получение удовольствия от фильма на попозже.

30 марта 1987 года, в день вручения премии «Оскар», через пятнадцать с чем-то недель после выхода на экраны «Взвода», мы собрали только в США кассу свыше $100 млн, которая достигнет более $130 млн в апреле. Для глубоко реалистичного фильма со сценами насилия, который было запрещено смотреть детям, это было поистине феноменально. Чудо имело место не только в США, но и во всем мире. Учитывая, что Джон Дейли сделал этот фильм за $6 млн, обладал всеми правами на него и выпустил его с минимальными расходами, общемировые доходы были для того времени запредельными: картина только по кинотеатрам собрала $200–250 млн, а ведь еще были смежные права на видео, телевидение и так далее.

Естественно, у «Взвода» были и свои недоброжелатели. Полин Кейл, гордая своей ролью Злой ведьмы, облила его ядом. Кинокартина показалась ей «перегруженной чрезмерным романтизированным сумасшествием». Она подчеркнула, что я «очень плохой сценарист», добавив тем не менее, что «к счастью, он лучше, как режиссер, нежели сценарист». Кейл особо раздражали «закадровые речи о благородстве обычного человека, которые как будто произносит ученик частной школы». Эти монологи она заклеймила как «недостойные взрослого человека излияния», а меня — как «творца хайпа». Тем самым, на мой взгляд, она пыталась отрицать весь мой жизненный опыт на основании того, что я был «выпускником частной школы».

В самом конце «Взвода» мы слышим закадровый монолог Шина, пролетающего над ранеными и погибшими: «Те из нас, кто выжил, обязаны отстроить все заново, учить других тому, что мы знаем, и попытаться с помощью того, что осталось от наших жизней, отыскать добро и смысл в этой жизни». Так много людей, молодых и пожилых, позже будут говорить мне о том, как тронули их эти слова. Эту реакцию трудно совместить с неприязнью Кейл к закадровому тексту. Что ж, если я был признан посредственным сценаристом, то я хотел быть «хорошим» посредственным сценаристом, который берет людей за живое своими дрянными строками. Критические замечания Кейл породили волну негатива со стороны ее поклонников, которые составляли небольшую, помешанную на самоцитировании, группу в обширном мире кино. Теперь фокус их внимания сосредоточился на мне, что бы я ни делал. Кейл положила начало такому отношению к моей персоне намного раньше, после выхода «Полуночного экспресса» и еще до той положительной оценки, которую она дала «Сальвадору». С годами возник еще один тренд: многие «киноманы» говорили, что «Сальвадор» был их любимым из всех моих фильмов, при этом бросалось в глаза, что они избегали упоминания «Взвода». Впрочем, меня устраивало, что им понравился хотя бы один из моих фильмов.

На встрече в формате вопросов и ответов, проведенной в переполненном людьми зале клуба выпускников Гарвардского университета на Манхэттене, завешенном портретами степенных бывших президентов Гарварда, смотрящих на всех сверху вниз с высоты деревянных панелей, мне задавали вежливые и умные вопросы о моральной составляющей моего фильма и прочем. Неожиданно поднял руку слегка подвыпивший и раскрасневшийся мужчина: «Конечно, я ценю этот праздник любви и все такое. Фильм хорошо сделан, но я был командиром патруля во Вьетнаме, и вся ваша история — полнейшая чушь! Служившие там парни были натуралами, не было наркотиков в поле, все были хорошими людьми. Вы оскорбляете их своим фильмом». Он трясся от переполнявших его эмоций и прерывал каждый мой встречный комментарий своими замечаниями («Да прекратите! Изнасилование? Не было никакого секса в бою!»). Когда я сослался на «Сальвадор» и паранойю Рейгана по поводу того, что коммунисты пересекут Рио-Гранде, он вставил: «А как же китайцы, вторгшиеся в Тибет!» Эти слова сопровождались бурными рукоплесканиями. Я проходил очередное крещение огнем, но в этот раз был к этому готов. Каждому замечанию приходилось противопоставлять конкретику. Для меня проблема заключалась не в поведении отдельных подразделений или солдат во Вьетнаме, обусловленных человеческой природой. Я фокусировался на коррумпированности военной системы, скармливавшей нам чудовищную ложь.

На международном Берлинском кинофестивале в конце февраля фильм был встречен неоднозначно. На специальном показе для полутора тысяч журналистов я услышал крики «Бу!» и даже «Scheisse» («Дерьмо»). Конечно, преобладали аплодисменты, но, как выяснилось, значительная часть граждан Западной Германии была настроена против присутствия огромного американского военного контингента на территории своей страны и ненавидела внешнеполитический курс США. Здесь были активисты, которые хотели сорвать показ американского «блокбастера», якобы прославляющего войну посредством красивой съемки и музыки.

Пресс-конференция после показа далась мне с трудом: сотни журналистов в душном зале, вспышки у моего лица, и снова — вступительные рукоплескания, сопровождавшиеся сильным свистом. Одна журналистка-идеалистка сразу же атаковала меня: «Почему у вас Чарли Шин убивает плохого сержанта?», — пытаясь заострить тему преступности американских военных усилий. Еще одна женщина: «Почему у вас в фильме нет женщин?» Мужчина высказывает свое мнение: «Это просто скучный старомодный фильм о войне, зачем вы его снимали?» Расстроенная швейцарская журналистка постоянно грубо перебивала меня, не давая говорить. У нее был на меня зуб. В будках синхронно переводили на итальянский, французский, русский и японский. Эта конференция стала серьезной встряской. Неожиданно я, диссидент в вопросе войны во Вьетнаме, стал представителем США. Впрочем, фильм успешно продавался везде за рубежом, в том числе в Германии.

Тем временем организация «Ветераны зарубежных войн США» и такие звезды консервативного толка, как Чак Норрис, обрушились с критикой на фильм, который они сочли позорящим американских военных. Однако Дейл Дай, сам не питавший симпатий к активистам антивоенного движения, решительно выступил в нашу поддержку. Уолтер Андерсон, бывший морпех, в то время был редактором популярного общенационального воскресного издания Parade. Через работавшего во Вьетнаме военного фотографа я узнал, что Андерсон заявил, что не выделит ни сантиметра журнальной площади для освещения бесчестящего американскую армию «Взвода». Parade в самом деле обошел молчанием не только этот фильм, но и мои будущие картины. В самую последнюю минуту была предпринята попытка выставить меня мошенником, никогда не служившим во Вьетнаме. Этот сюжет, озвученный некоторыми ветеранами, дошел до одной новостной службы. Дейл Дай, всегда отслеживавший подобные вещи, сразу же обратил на это внимание. Он был взволнован. «Оливер, как же так? Говорят, что в армейских архивах вообще нет никаких сведений о прохождении военной службы Оливером Стоуном?!»

Это было странно. Мне потребовалось некоторое время, чтобы сообразить, почему так получилось. «Да я же при поступлении на службу назвался Уильямом Стоуном». В архивах нашлась информация обо мне, и сюжет был похоронен.

В тот год, да и в следующий, мне доставляли коробки, доверху набитые письмами. Эти послания были прочувствованными, трогательными и во многом схожими. «Мой муж/сын/отец вернулся домой [с войны] притихшим, он уже не был прежним. Он не говорил о войне, не хотел смотреть фильмы о ней… Но когда мы наконец-то посмотрели ваш фильм, мы поговорили / он заплакал / он посмотрел фильм еще несколько раз». К несчастью, было не одно письмо о самоубийстве через несколько дней после просмотра. Родственники писали не для того, чтобы обвинить в этом фильм, а чтобы поблагодарить меня за то, что я позволил им понять причины, возможно, побудившие их любимых покончить с собой. Несколько раз я звонил ветеранам, умирающим в больницах от рака или боевых ран. Были письма с просьбой использовать эпизоды из фильма в качестве доказательства ПТСР в уголовном судопроизводстве. Были письма от медсестер, благодарных, что мы показали изнанку войны, со всей ее кровью и потерями. На меня ополчился один чернокожий автор книги о Вьетнаме. Он заявлял, что мы изобразили афроамериканских солдат особенно трусливыми и уклоняющимися от боя. Это было абсолютно несправедливо. Каждый солдат в фильме, белый или черный, был личностью, характеры которых я позаимствовал из своего опыта.

Я получал поразительно подробные письма от мужчин, спрашивавших, не была ли кровопролитная бойня в конце фильма основана на сражении 1 января 1968 года с участием 25-й пехотной дивизии за базу огневой поддержки «Берт» (также известной как Суой Кут) на границе с Камбоджей. Мне рассказывали удивительные новые детали событий в каждом окопе. Командир нашей роты, капитан, которого я практически не видел и не знал во время моей службы, связался со мной, чтобы внести свои уточнения, в частности, по поводу того, что он не запрашивал авиаудар внутри нашего периметра. Конечно же, были и письма, в которых меня обвиняли в участии в «военных преступлениях» и требовали, чтобы меня осудили или чтобы я сам сдался властям.

В Голливуде меня превозносили, все это сильно отличалось от приема, которого я был удостоен после «Полуночного экспресса». Мне написал Стивен Спилберг: «Это больше чем просто фильм. Это как побывать во Вьетнаме». Передавали слова Мартина Скорсезе: «Обнадеживает, что наша страна все еще способна порождать таких режиссеров, как он. У него неповторимый стиль, и он стал по-настоящему уникальным кинематографистом. Никто не делает то, что делает он. Он единственный в своем роде». Элиа Казан заявил нашему общему знакомому, что «Взвод» — «фильм года». Эти слова были особенно обнадеживающими. Даже обычно бесстрастный Брайан Де Пальма будто бы сказал: «На душе становится хорошо, когда видишь, что „Взвод“ выдержал столкновение с системой».

Мне написала замечательное письмо Джеки Кеннеди: «Фильм изменил направленность мышления целой страны. Он всегда будет вехой, подобно „Безмолвной весне“ Рейчел Карсон и „Здравому смыслу“ Томаса Пейна». Она пригласила меня в свое издательство в Нью-Йорке. Возможно, я могу написать что-то для них? Я не мог себе представить, что через несколько лет, снимая фильм о жестоком убийстве ее любимого мужа, буду бродить в грязных ботинках по ее безупречному саду. По словам сотрудников Orion, рейгановская администрация Белого дома четыре раза устраивала специальные просмотры «Взвода». Таксисты Манхэттена окликали меня по имени на улице: «Эй, Оливер/Олли! Отличный фильм. Продолжай говорить правду, дружище!» В моей голове эхом отзывался «Улисс» Теннисона: «Стал именем я славным». Прекрасные слова.

Когда я посещал операционный зал Нью-Йоркской фондовой биржи в рамках подготовки к фильму «Алчность», по громкоговорителю неожиданно, к моему большому смущению, объявили: «Внимание! Сегодня здесь с нами режиссер „Взвода“! Он работает над своим следующим фильмом!» И все эти хамоватые могущественные ньюйоркцы бросили свои дела на целую минуту и наградили меня восторженными аплодисментами. Вот бы мой папа смог увидеть это. Престижная британская рекламная компания Ogilvy & Mather, которая не удостаивала меня встречи в начале 1970-х, когда я пытался продать им наш рекламный ролик, теперь предлагала мне $50 тысяч за рекламу для American Express. На мой взгляд, это была вершина восхваления, на которую мечтает взобраться любой средний американец. Я мог бы быть на плакатах в аэропортах и на обложках журналов. Однако мне казалось неправильным коммерциализировать этот болезненный коллективный опыт, и я им отказал. Ко мне обратилось даже польское подпольное движение, выступавшее против своего правительства, поддерживаемого Советами. Всего становилось сразу слишком много.

В конце января на церемонии вручения премии «Золотой глобус» (где я опозорился в 1978-м) я без каких-либо сожалений уступил в номинации за «Лучший сценарий» моему наставнику в прошлом, Роберту Болту, удостоившемуся награды за «Миссию». Кинокартина наконец-то вышла на экраны после 10 с лишним лет проволочек и сложилась в сочную интеллектуальную эпическую драму, спродюсированную Фернандо Гиа, который до этого оставался в тени своего партнера Дэвида Паттнэма с его «Полуночным экспрессом», «Огненными колесницами» и «Полями смерти». Я поздравил всех их, «Миссию» я считал одним из лучших фильмов того года. К сожалению, тема жизни иезуитов в южноамериканских джунглях в начале XVIII века не была рассчитана на современного зрителя, и фильм принес лишь убытки. Для «Миссии» пребывание в «минусе» ни в коей мере не было связано с качеством фильма, проблема заключалась лишь в выборе темы. Мы неизменно вынуждены расплачиваться, когда отклоняемся от основного курса.

Позже тем же вечером Тони Кертис вызвал для награждения победителя в номинации «Лучший режиссер»: «Оливер Стоун». Я спокойно поднялся на сцену. К тому времени «Золотой глобус» уже стал широко транслируемым крупным телевизионным мероприятием, и на этот раз я был трезв и заранее подготовлен, со списком имен в голове. Я поблагодарил и отметил ветеранов Вьетнама, «Джона Дейли, который дал мне шанс в тот момент, когда я был без работы», и «Элизабет, мою жену, чья непоколебимая любовь позволила мне пережить темные годы». Разразились громкие аплодисменты, искупительные звуки которых сопровождали меня еще несколько недель.

Когда в середине марта мне вручали престижную премию Гильдии режиссеров Америки (церемония не транслировалась), я приложил все усилия, чтобы отметить многочисленных лауреатов прошлого. Я превозносил Элиа Казана, которому вручали награду за выдающиеся достижения, и указал на «Вива, Сапата!» как важный источник вдохновения для «Сальвадора». Я упомянул «титанов моей юности… Их путеводный свет нисколько не утратил своего блеска и служит примером для нас. Мы продолжаем традиции Уайлера и Уэллмана, Стивенса и Форда, Хьюстона и Билли Уайлдера, и многих режиссеров, создавших бессмертные шедевры». Золотое блюдо премии Гильдии режиссеров Америки, которым меня наградили, было довольно увесистым. С ним в руках я ощущал себя настоящим сценаристом-режиссером, которым хотел быть со времен Нью-Йоркского университета. Я достиг желаемого и теперь мог впервые искренне назвать себя успешным человеком.

В самолете по пути в Нью-Йорк после «Золотого глобуса» летел Аль Пачино. Он выглядел изможденным и гораздо старше, чем тот человек, которого я помнил по нашему странному сотрудничеству на «Лице со шрамом», где он постоянно просил моей поддержки, но никогда не помогал мне сам. Казалось, он был рад меня видеть. Аль заявил: «Ты дорос до своего успеха… Заслужил его. Столько времени шел к этому». С другой стороны, он выглядел откровенно больным, с его слов, «от постоянных операций с моей головой» в таких фильмах, как «Революция», «Автора! Автора!» и «Разыскивающий». С режиссером последнего, Билли Фридкином, ему пришлось тяжело. Тот собирался снимать «Рожденного четвертого июля», и Пачино в тот момент работал над пятой редакцией сценария к фильму, который так никогда и не будет ими снят. Вот оно, воплощение поражений, с которыми нам неизбежно приходится сталкиваться в нашей переменчивой профессии. В моих глазах, Пачино все же оставался тем же уличным Гамлетом. Огромные блестящие глаза и обостренные актерские инстинкты Аля никогда ничего не упускали из виду. Полагаю, это ключевые инструменты для актера. «Мы общаемся нашими глазами», — говорил Наполеон. Мои собственные глаза были слишком узкими, чтобы их показывать на большом экране. Впрочем, я был благодарен за то, что природа так распорядилась.

Возможно, именно поэтому я предпочитал быть за камерой или за письменным столом. В тот период, однако, мне пришлось изменить своим привычкам. Мне предстояло быть лицом не только «Взвода», но и в более широком смысле всей войны во Вьетнаме. Мне нужно было стать более публичным человеком. Я был не очень готов к этому. Еще в школе я избегал участия в дискуссионных клубах. Пришлось наверстывать упущенное уже по ходу дела. В Вашингтоне меня ждало первое выступление перед Национальным пресс-клубом США, которое по сравнению с последующими прошло гладко. Помимо прочего, я говорил о важности помнить войну, с момента окончания которой прошло 15 лет, заявил о «моральной амнезии» и отстаивал реализм сцен насилия во «Взводе», в противовес выхолощенному, неправдоподобному насилию, которое демонстрируется в кино и по телевизору. «Дело в том, что насилие уничтожает вас в определенном смысле навсегда. Оно забирает с собой частицу вашей души». Судя по фильмам нашего дня, насилие стало более реалистичным и ужасным, чем в былые годы, однако его смысл теряется, когда один американский солдат на большом экране умудряется убить 10–20 сомалийцев, ливийцев или талибов прежде, чем самому сдохнуть. Почему американцы не могут смиренно принять неприглядную смерть, как все?

Вскоре после этого я принял «тот самый звонок», о котором осторожно перешептывались, «звонок» будто гром среди ясного неба, всегда застающий врасплох. Добиваться его бесполезно. Тебе либо позвонят, либо нет. Майкл Медавой все организовал.

— Марлон Брандо позвонит тебе, — заявил Майк. — Я показал ему «Взвод»…

— А, хорошо.

— Он привел с собой Майкла Джексона и Лиз Тейлор.

— Здорово. (Как же я радовался, что не был в том зале. Все время бы отвлекался.)

— Он все тебе расскажет. Он понравится тебе. Отличный парень.

Не прошло и получаса, как я услышал звонок. На той стороне звучал напряженный гнусавый голос. Должно быть, это был Брандо, хотя я до сих пор иногда задаюсь вопросом, не было ли все это розыгрышем. Брандо — «Зови меня Марлон» — отчетливо понимал основную мысль фильма и секрет его успеха. «Ты можешь понять, как преступить все рамки моральных ограничений» — так он выразил свои ощущения. «Взвод» он назвал «прорывным фильмом, который соберет множество „Оскаров“». Он понимал дилемму, которая больше всего зачаровывала меня: смог бы мой герой — я сам — перейти черту, отменяющую всяческую мораль, и превратиться в садиста? Казалось, он отождествлял себя с персонажами картины в той сцене в деревне, в которой американские солдаты унижают вьетнамских крестьян.

Я все думал: действительно ли это Брандо, хотя голос похож на голос актера в фильме «В порту», но… Это был долгий телефонный разговор. Окольными путями мы дошли до его второго пункта. Он хотел поработать со мной на своем проекте о печально известной бойне 1864 года на реке Сэнд-Крик в Колорадо[141], который был результатом его страстной вовлеченности в дела коренных американцев. Марлон зашелся занимательной речью, не уступавшей по своей магической силе его монологу из «Последнего танго в Париже». Он живо описывал, как американские солдаты обращались с индейскими женщинами — «отрезали им груди и клиторы, растягивали их на луках своих седел». Он говорил так, будто бы сам все это проделывал со шкуросъемным ножом в руке. В его голосе звучал первозданный гнев столкновения его собственных мужского и женского начал, порождающий образы предельной дикарской ожесточенности.

Его гнев был самым что ни на есть настоящим, но я понимал, что не хочу снимать фильм об этой резне. Я только что закончил «Взвод» и «Сальвадор». Мне нужна была передышка от жестокости. Думаю, он почувствовал это, поскольку неожиданно последовал прямой вопрос: «Скажи мне просто, да или нет. Один быстрый удар в живот лучше, чем медленное сдирание кожи со спины». Истинный поэт. В его голосе звучало всепрощение. Он все понял. С некоторым сомнением я сказал: «Меня это не слишком увлекает».

Он пожелал мне всего лучшего на «Алчности», которая скоро будет переименована в «Уолл-стрит». «Идея хорошая, но коммерческий ли это фильм?» Никто не знал. Я не слишком задумывался об этом. В заключение я сказал ему, что «ваш звонок большая честь для меня. Вы были моим кумиром с детства». Он засмеялся. Полагаю, он был тронут, хотя сколько раз ему пришлось выслушивать подобные слова? Мы обменялись туманными обещаниями встретиться. Легендарный человек. Никогда не подумал бы, что снова поговорю или встречусь с ним, но наши пути еще пересекутся при самых странных обстоятельствах.

Итак, я достиг этой точки моей жизни. Прекрасная богиня успеха одарила меня, но поверил ли я, что она оправдала меня перед моим отцом? Был ли этот успех признаком принятия моих высказываний, признания моей силы? Во что верил я в конечном счете? Я обозначил моральные проблемы, вызванные тем, что Америка действительно нанесла себе глубокие раны во Вьетнаме — в этой битве правых/левых сил, за войну и против войны, Барнсов и Элайасов. В то же время я обошел молчанием гораздо более серьезную моральную проблему массового истребления 3–4 млн вьетнамцев. Что же в действительности происходило с США? Проблема не сводилась только к Сальвадору и Вьетнаму. Мой разум все еще страшился конфронтации, и этому разуму еще предстояло развиваться дальше и брать на себя большие риски. Все постепенно, шаг за шагом.

Церемония вручения «Оскаров» была намечена на понедельник, 30 марта 1987 года. Мои первые «Оскары» были связаны для меня с особыми эмоциональными переживаниями. Тогда я увидел воочию Кэри Гранта, Лоуренса Оливье и Джона Уэйна. Двоих из них уже не было с нами. Это было мое второе свидание с Киноакадемией, но я был ничуть не менее взволнован, чем в 1979-м. Я уже не был сценаристом, я был режиссером. Я давно уже утратил статус аутсайдера, и, откровенно говоря, казалось, ничто не может остановить «Взвод» на пути к победе. Зачем изображать наигранное удивление, если все вокруг твердили мне одно и то же? Опытный специалист по рекламе в Warner Bros. Джо Хайамс сообщил мне: «Стэнли [Кубрик] только что посмотрел ленту и без ума от нее». Джо был уверен на все 100 %: «Ты выиграешь, парень». В этот раз я собирался держать себя в руках, чтобы не позволить «Оскарам» снова укрепить мое высокомерие, обрекая на падение. Я планировал неразлучно оставаться с моей семьей. По возвращении домой в Лос-Анджелес Шон стиснул меня в своих объятиях («Для папы», — произнес он с подсказкой от Элизабет). Мой мир в этот момент достиг такой полноты, которую я редко испытывал. Вот чем различались 1979 и 1987 годы.

Тем не менее до начала церемонии я принял транквилизатор Lysanxia, который должен был позволить мне продержаться все три с половиной часа мучительного приключения. Сначала нас ждала красная ковровая дорожка. Приход каждого гостя объявлял с трибуны неподражаемый Арми Арчерд, обозреватель Variety. Кэтлин Тернер, Джейн Фонда, Сигурни Уивер, Сисси Спейсек — целый парад платьев. Царственные особы из некоего волшебного королевства проходили мимо жаждущих нашего внимания масс, выкрикивающих наши имена. «Вот здесь! Сюда! Оливер! Оливер! Мы здесь!» Подпрыгивающие девушки в футболках с надписями «Взвод». Потом Элизабет и меня в сопровождении моей матери и ее красивого спутника-гея, продюсера и любителя вечеринок Энди Куэна, сопроводили к нашим местам в первом ряду зала под прицелом телекамер. «Взвод» был номинирован на восемь наград, в том числе за мой оригинальный сценарий. Вместе с Ричардом Бойлом мы были номинированы в той же категории за «Сальвадор». Редкий случай конкуренции с самим собой. Ричард сидел через несколько рядов, позади меня вместе с Эстер (она проделала длинный путь из трейлера в Санта-Круз). Он пытался придумать, как подзаработать на всем этом гламуре. В конечном счете ему это удалось. Благодаря своему хорошо подвешенному языку, он получил профессорскую должность на кафедре киноискусства в каком-то колледже в калифорнийской глубинке. Эта «халтурка» его кормила по крайней мере лет двадцать, а потом он уехал на Филиппины, где жить намного дешевле. В другой части зала сидел бывший антагонист Ричарда, номинированный на «Лучшего актера» Джимми Вудс. Он весь сиял рядом со своей «наездницей», с которой он скоро сочетается браком и потом столь же быстро разведется. Джимми знал, что у него есть реальный шанс победить.

Каждое переключение телекамер на мою персону для отслеживания моей реакции на происходящее, как будто я должен был обязательно выиграть, ощущалось как новая форма публичной пытки. Лучшим актером второго плана был признан исполнитель главной роли в «Руке» Майкл Кейн за «Ханну и ее сестры». Ему проиграли номинированные Дефо и Беренджер, выступавшие против кандидатур друг друга во время предварительного голосования. Оба моих сценария уступили Вуди Аллену и «Ханне» в номинации за «Лучший оригинальный сценарий». Боб Ричардсон потерпел поражение в номинации «Лучшая операторская работа», однако наш опытный британский звукоинженер Саймон Кэй забрал «Оскар» за «Лучший звук», а Клэр Симпсон — за «Лучший монтаж».

С приближением объявления победителей в следующих категориях, в которых я был номинирован, нервы у меня все-таки начали сдавать, и я дважды выбегал в лаундж-зону, где Элизабет успокаивала и подбадривала меня. Я принял еще половинку таблетки. Да что же такое со мной происходит? Однозначного ответа не было. Виной всему гребаные нервы, которые перестанут меня беспокоить лишь годы спустя. Все дело в практике. Получится ли у меня в этот раз? Я представлял себе, как растворяюсь перед миллионами людей в потоках пота — вот это был бы настоящий конфуз. Неожиданно мне пришла в голову мысль удрать с церемонии. Объятия обнадеживающей меня Лиз заставили меня успокоиться.

Лучшим фильмом на иностранном языке стало нидерландское «Нападение», казалось, что трескотня режиссера никогда не закончится. Лучшей актрисой стала Марли Мэтлин за свою трогательную роль в «Детях меньшего бога», где она играла в паре с Уильямом Хертом. Фильм был снят одной из самых талантливых женщин-режиссеров того времени, Рэндой Хейнс. Марли была глухая, и это признание покорило наши сердца во время награждения.

Зал замер в ожидании, когда на сцену для вручения премии «Лучший режиссер» вступила Элизабет Тейлор. Она была лучшей из лучших, это было очевидно с первого взгляда. Девушка моей мечты в 1950-х и 1960-х, сердце кинематографа, все еще была очаровательна. Дэвид Линч, режиссер «Синего бархата», сидел неподалеку от меня. Много лет спустя он расскажет, как сильно хотел выиграть в ту ночь, чтобы «просто получить поцелуй от Элизабет Тейлор». Она зачитала пять имен режиссеров: Линч, Аллен, Ролан Жоффе («Миссия»), Джеймс Айвори и я. Неожиданно на меня будто бы подул ветерок из окна, температура тела вернулась к нормальной, и я почувствовал себя абсолютно спокойным в этот великолепный момент небесного блаженства.

«И победителем становится…»

Камера по необъяснимой причине вместо меня задержалась на спутнике моей мамы, усатом Энди, который в самом деле немного напоминал меня. Наконец —

«Оливер Стоун!»

Камера отыскала меня. Это сон? Я сохранял выдержку. «Поцелуй Лиз дважды», — сказала мама, перевесившись через колени моей жены. Какую Лиз она имела в виду? Я поцеловал мою Лиз. Мама же намекала на ту, что ждала на сцене. Аплодисменты были оглушительные. Боги обратили на меня свои взоры в этот момент. Миллионы людей впервые в жизни узнали обо мне.

И вот я скольжу по сцене, чувствуя себя свободно и легко. Я напомнил себе, что надо расцеловать Лиз Тейлор на французский манер: в обе щеки.

«Спасибо вам за эту развязку, напоминающую историю „Золушки“. Полагаю, все же, этой наградой вы удостаиваете вниманием ветерана Вьетнама и впервые желаете признать, что вы осознаете, что именно произошло там. Вы этим говорите, что в течение нашей жизни подобное не должно повториться». В ответ раздались одобрительные аплодисменты. Это был важный момент. USA Today назовет мое выступление «первоклассной, запоминающейся речью». Я продолжил, почти с вызовом. Не слишком ли я себе много позволяю? Еще одна загубленная церемония? «…А если подобное все-таки повторится, то американские парни погибли там напрасно, поскольку это будет означать, что Америка не вынесла никаких уроков из той войны, которую мы вели во Вьетнаме».

Хотя в ответ снова прозвучала оглушительная овация, учитывая последовавшие затем вторжение в Панаму и первую иракскую войну[142], время покажет, насколько я ошибался. По крайней мере я хотя бы попытался. Я поблагодарил коллег, и Элизабет, королева киноэкрана, сопроводила меня за кулисы. Я вернулся на свое место, чтобы увидеть вручение оставшихся двух премий. «Лучшего актера» с должной театральностью вручала стареющая и исхудавшая Бетт Дейвис. Но не Джимми Вудсу (который, по мнению многих, заслужил эту награду), что было бы, разумеется, очень приятно, а не менее достойному Полу Ньюману, который отсутствовал на церемонии. «Оскар» за роль в «Цвете денег» стал его первым, это была его седьмая номинация.

На сцену вышел Дастин Хоффман. «И лучший фильм этого года…» (конверт) «„Взвод“!» Понимаю, что все это звучит достаточно однообразно, но мне важно повторить эти воспоминания. Мне необходимо было запомнить эти мгновения на случай, если небо вновь закроют облака. Гадкий утенок только что превратился в лебедя.

«Взвод» с самого начала был малобюджетным проектом, шансы которого были минимальны — один к тысяче. Сколько раз его отвергали, сколько лет на него взирали с безразличием, как и на всех отслуживших во Вьетнаме людей, которые той ночью смотрели церемонию по всей стране. Эти мысли болью отдавались в сердце.

Арнольд Копельсон один взошел на сцену. Это было заранее оговорено, хотя это и лишало Джона Дейли и Алекса Хэ заслуженной ими славы. Но Арнольд хотел быть единственным продюсером у рампы. Я наблюдал за ним со своего места. Несмотря на мои опасения, что он разразится слишком затянутой и претенциозной речью, Арнольд ограничился простыми и трогательными словами.

Шоу подошло к концу, и я вернулся за кулисы, где Лиз Тейлор провела в первую из четырех комнат для прессы и пожелала мне приятной ночи, наградив улыбкой кинобогини. На следующий день она отправила мне целое ведро красных роз с остроумной записочкой: «От другой Лиз». Как всегда, вызывающе и сексуально. Далее последовали бесконечные фотосессии с Дастином, Бетт, мной и другими лауреатами и вопросы от журналистов. К тому моменту я уже чувствовал себя дрессированным тюленем, поэтому спокойно, без озлобления отбил вопрос о моей реакции на осуждение «Взвода» некоторыми консерваторами и организацией «Ветераны зарубежных войн США».

Потом были вечеринки, толпы дружелюбных людей, одетый в свою парадную белую униформу Дейл Дай, крикнувший «Браво 2»[143], чтобы те встали «смирно!» на вечеринке Hemdale в ресторане La Scala. Вместе с мамой, женой и Джоном Дейли я стоял рядом с Артуром Кримом и его женой Матильдой. Моя мама была на седьмом небе от счастья после знакомства с Элизабет Тейлор, Бетт Дейвис и Дженнифер Джонс — своими тремя самыми любимыми актрисами на тот момент. Меня обнял усатый Майкл Дуглас. Джимми Вудс, Чарли Шин, Том Беренджер, Уиллем Дефо, Ричард Бойл, Пола Вагнер, Майк Менчел, Стивен Пайнс, Боб Маршалл, наш банкир Франс Афман, Джеральд Грин, Арнольд Копельсон и те, кто еще внес свой вклад — Боб Ричардсон, Алекс Хэ и даже филиппинцы из нашей команды, звонили мне. Той ночью я не мог позволить себе выходить за рамки приличия (разве что меня могло стошнить на торт) и держался с достоинством. Я хотел запомнить это чувство счастья.

Я давно гнался за светом. Я прочувствовал его мощную силу. Мне было 40 лет — середина жизни, как говорится. Это было поразительное приключение с двумя фильмами — от подножия до вершины голливудского Олимпа. C «Сальвадором» я замахнулся на многое, и он дал мне точку опоры. «Взвод» же вознес меня к лучам славы, я оказался в центре внимания. Деньги, признание, слава и уважение — все сошлось в одном месте и в одно время. Теперь мне предстояло продолжать двигаться дальше. Я многие годы ждал возможности снимать фильмы. Время на своих легких крыльях всегда уносится от нас. Я хотел успеть до конца отведенного мне времени снять один за другим все мои фильмы. Возможно, соревновался я здесь даже не со Временем, а с самим собой, пытаясь пробиться через лабиринт зеркал, который сам же и построил.

Прошло тридцать лет, и теперь я осознаю, что в тот блаженный момент абсолютно не представлял себе, какая буря на меня надвигается. В то же время я инстинктивно понимал, что переживаю мгновения триумфа, великолепие которого останется в моей памяти навсегда.

Благодарности

Я хочу поблагодарить Дэвида Розенталя за его содержательные и мудрые советы по редактуре и оформлению моего повествования. Благодарю Кассандру Яскульски за долгие дни самоотверженной расшифровки моего почерка, а также за то, что всегда была рядом в ходе редактирования и внесения правок. Я благодарен моим агентам Брайану Лурду, Дэвиду Копплу и Дэвиду Ларабеллу, которые нашли мне уютный дом в лице издательства Houghton Mifflin Harcourt и воодушевляли меня все годы написания этой книги.

Разумеется, я благодарен моим любимым матери и отцу, которые вырастили меня, и моей семье, которая поддерживала меня на моем пути. Благодарю моего доктора Криса Ренну за то, что он помог мне сохранить мою память и здоровье.

Наконец, хочу поблагодарить Джона Дейли, который покинул нас слишком рано, в 2008 году. После банкротства он с течением времени сумел вернуться в кино. За счет финансирования от неизвестных мне лиц он снял несколько выпущенных сразу на видео триллеров, которые, насколько я понимаю, были успешными. Полагаю, работа в качестве режиссера принесла Джону не меньше удовлетворения, чем его уникальная карьера независимого кинопродюсера. К нему как нельзя лучше подходит фраза: «Он появился на свет с обостренным чувством смешного и врожденным ощущением того, что мир безумен».

Фотографии

Примечания

1

От исп. слова vaca — «корова». Наездники, занимавшиеся выпасом скота на Пиренейском полуострове. В дальнейшем профессия под этим названием получила распространение и в Мексике. Вакеро — близкий аналог американского «ковбоя». — Здесь и далее, за исключением особо оговоренных случаев, прим. пер.

2

Цитата из стихотворения «Если…». Пер. С. Маршака.

3

Пер. К. Бальмонта.

4

В оригинальном тексте обозначается «$24», которые, предположительно, фактически стоили эти пуговицы и бусины на момент «сделки».

5

Французское название романа, скорее, переводится как «Сколь многое уносит ветер».

6

Частная католическая школа в коммуне Нёйи-сюр-Сен.

7

Буквально «Дом Антверпена».

8

Официальное название клуба — в транскрипции «Расинг» — не переводится. Несмотря на коннотацию названия, клуб не является посвященным гонкам. Члены клуба занимаются самыми различными видами спорта, от атлетики до стрельбы.

9

Франц. sous-chef, букв. «под шефом». Заместитель шеф-повара в ресторане.

10

Франц. boche, уничижительное обозначение немцев среди французов.

11

Стих 7 Главы 6 Первого послания к Тимофею. Близкая по смыслу цитата встречается в Книге Иова, Глава 1, Стих 21: «Наг я вышел из чрева матери моей, наг и возвращусь». В обоих случаях перевод взят с официального сайта Московского патриархата: http://www.patriarchia.ru/index.html.

12

Идиш Oy vey, букв. «О горе!».

13

По шкале оценок в американских школах условно схожа с российскими «4−» или «3+».

14

Стих 8 Глава 4 Послания к Филиппийцам. Перевод взят с официального сайта Московского патриархата: http://www.patriarchia.ru/bible/flp/4/.

15

Отсылка к роману Н. Готорна «Алая буква», в котором рассказывается о женщине, обвиненной в измене. Буква «А» (сокращение от «адюльтер») была вышита на ее одежде.

16

По тексту буквально имеются в виду так называемые varsity letters — большие буквы-нашивки, которые свидетельствуют, что их носитель достиг определенных успехов в качестве члена спортивной команды учебного заведения.

17

Прежнее название современного города Хошимин. Он был переименован в 1975 г.

18

Первая строчка государственного гимна США.

19

Военная академия США, часто называемая по городу, где она расположена: Вест-Пойнт.

20

Здесь и далее в радиосообщениях и обозначениях подразделений используется фонетический алфавит. Например, «Танго» — Tango — заменяет английскую букву «T».

21

Вьетнамская народная армия.

22

Действующая с 1921 г. танковая дивизия. Сформирована на основе исторического 1-го кавалерийского полка, который был создан в 1855 г.

23

В оригинальном тексте используется сатирический оборот Amerika with a K, где в качестве аллюзии на расистские аспекты американского общества буква C намеренно заменяется на K, обозначающую Ку-клукс-клан. По иронии такая замена не работает в русском языке.

24

Близкий аналог этой житейской мудрости, которую приводит Малькольм Икс, — как аукнется, так и откликнется.

25

Фильм является экранизацией мемуаров Уильяма Хэйса, который прошел через тюрьму в Турции за попытку вывезти гашиш из страны.

26

В США защитник, предоставляемый за счет государства обвиняемым, не имеющим возможность нанять адвоката для обеспечения права на защиту.

27

Букв. «Прорвись». Тонкая деталь — в фильме по сюжету будет идти речь о побеге из тюрьмы, однако перевод как «Побег» исключается отсылкой автора к источнику названия. Сценарий не был экранизирован, поэтому дискуссионно, как фильм назывался бы в российском прокате.

28

Припев песни содержит повторяющуюся строку «Break on through to the other side» — букв. «Прорвись на другую сторону».

29

«Неизвестный солдат» и «Конец».

30

Автор предпочитает называть своего коллегу Джимом здесь и далее по тексту.

31

Этот термин также переводится как «наведение порядка».

32

Популярное название ALD-52 — химического аналога LSD-25.

33

Имеется в виду бамбуковая или соломенная шляпа конической формы.

34

Эквиритмический перевод — Марат Джумагазиев. Неэквиритмический перевод этих строк: «Люди странные, когда ты незнакомец. Лица выглядят уродливо, когда ты один».

35

Закон 1944 г., полное название — Servicemen's Readjustment Act или Закон об адаптации военнослужащих к мирной жизни.

36

Шляпа с круглой плоской тульей и загнутыми кверху полями в форме пирога со свининой, откуда она и получила свое название. Читатель, возможно, вспомнит аналогичную шляпу у главного героя телесериала «Во все тяжкие».

37

Далее по тексту автор предпочитает называть режиссера «Марти».

38

The Scarlet Empress (более близкий к оригиналу перевод — «Алая императрица»). Отметим, что фильм посвящен жизни Екатерины II.

39

Смесь дефолиантов и гербицидов, которую американские войска применяли во Вьетнаме для уничтожения растительности джунглей.

40

Название фильма обычно переводят как «Захват заложников», однако это название далеко от смысла, который закладывает в него автор. Подробно о названии автор будет говорить чуть ниже.

41

В оригинале здесь игра слов: Seizure можно перевести как «припадок», однако в зависимости от контекста оно может означать «наложение ареста». Это и обыгрывает автор.

42

В переводе с латинского — «Бог из машины» — здесь лицо, вмешательство которого в финале приводит к неожиданной развязке, не вытекающей из развития сюжета.

43

Судьба — то, что определяется каждому провидением (араб. — наделение).

44

Young Men's Christian Association, или Юношеская христианская ассоциация, известная сетью молодежных общежитий.

45

Фраза, которой Ричард Никсон охарактеризовал Парижское соглашение о прекращении войны и восстановлении мира во Вьетнаме 1973 г.

46

Одна из пяти рек в подземном царстве Аида, лишающая памяти и растворяющая все воспоминания тех, кто выпьет из нее воды.

47

Приведенный в тексте перевод принадлежит К. Бальмонту. Многие читатели узнают эту цитату в версии из «Двух капитанов» В. Каверина, который использовал перевод А. Квятковского: «Бороться и искать, найти и не сдаваться». В данном случае намеренно выбран перевод, который ближе к оригиналу.

48

Под «полосками» имеются в виду знаки различия армии США. Три шеврона сверху обозначают сержанта. Нашивки в ВС США могут иметь самое различное содержание, от просто обозначения принадлежности к армии до высказываний мотивационного характера.

49

Одна из частей Единого кодекса военной юстиции США, которая допускает наложение дисциплинарных взысканий на усмотрение офицеров соответствующего уровня.

50

Часто обозначается как «Северный Вьетнам».

51

Фронтир — зона освоения Дикого Запада, которая постепенно расширялась и перемещалась вплоть до Тихоокеанского побережья.

52

Противопехотная мина направленного действия.

53

В американской историографии обозначается как «массовое убийство в Милае».

54

Он известен еще под названием Куанг-Три.

55

Искаженное вьет. Đi, đi mau — «давай быстрей».

56

Замаскированный глубокий окоп, используемый для наблюдения и часто прикрытый люком.

57

GI (джи-ай) — популярное сокращение для обозначения американских солдат.

58

Буквально «красношеие». Используется для обозначения, в частности, малообразованного белого населения южных штатов США. По смыслу близко к «быдлу», однако такой перевод игнорирует то обстоятельство, что это слово является отсылкой к красной шее, которая остается у работающих под палящим солнцем фермеров.

59

Братья Дэниел и Филип Берриган, а также известный в дальнейшем как детский педиатр Бенджамин Спок — активные участники протестов против войны во Вьетнаме.

60

Район Нью-Йорка с плотной типовой застройкой.

61

Буквально «Арендуй развалину».

62

Город, который часто воспринимается как зажиточный пригород Лос-Анджелеса.

63

Эти буквенные обозначения — отсылка к рейтингу журналиста Джеймса Ульмера, который таким образом ранжирует деятелей киноиндустрии, в частности, актеров.

64

Легендарный продюсер «Золотой эпохи» Голливуда, известный своим безошибочным чутьем на удачные сценарии и перфекционизмом.

65

Имеется в виду понятие «сати».

66

Популярная песня Дона Маклина. Символизм визуальных образов, которые включены в песню (в частности, пай — классический образ США), во многом дискуссионен. Сам автор песни говорил, что не придает словам глубокого смысла, и шутил: «„American Pie“ — значит, что мне больше не нужно работать, если я сам этого не захочу».

67

Цитата из «Генриха VI. Часть третья». Пер. Е. Бируковой.

68

Снотворное средство, использующееся иногда в качестве рекреационного наркотика.

69

Широкоэкранная кинематографическая система на 35-мм кинопленке.

70

Читателю, возможно, будет интересно узнать, что этот фильм ремейк ремейка. Сюжет фильма 1937 г. (с Джанет Гейнор в главной роли) адаптировался три раза под одним и тем же названием, в 1954 (с Джуди Гарланд в главной роли), 1976 и 2018 гг., в последнем случае — с Леди Гага в главной роли. Джон Питерс, кстати, был сопродюсером и фильма 2018 г.

71

Для русскоязычного читателя будет интересно, что это фильм о жизни американского журналиста и писателя Джона Рида, автора хроники Октябрьской революции 1917 года «Десять дней, которые потрясли мир».

72

Автор здесь отсылает к битникам, или «бит-поколению», где многозначное слово beat/бит обычно расшифровывают как «утомленный» или «сломленный». Под битниками подразумевают деятелей искусства, придерживавшихся позиций нонконформизма.

73

Легендарный американский шоумен и антрепренер XIX в.

74

От англ. pulp. Разговорное обозначение в США на стыке XIX и XX вв. дешевых массовых журналов, печатавшихся на самой низкокачественной бумаге, которая производилась из вторичного сырья (отсюда название).

75

В оригинале — «Большая среда».

76

Главное божество в мифологии «Конана-варвара».

77

В оригинале — «Одиссей».

78

Два специфических поджанра кинофильмов. В первом случае имеются в виду вестерны, режиссерами и продюсерами которых были итальянцы (отсюда аллюзия на «спагетти»). Зачастую такие фильмы снимались не в США, а в Европе, и первоначально выходили на итальянском языке. Классиком жанра считается Серджо Леоне. Во втором случае подразумеваются зрелищные и масштабные исторические фильмы, обычно на античные или библейские сюжеты. Эти фильмы также преимущество снимались итальянцами в Европе (этот жанр часто называют «пеплум» от др. греч «одежды», то есть фактически «костюмированные драмы»).

79

В оригинале — «Разрушенный человек».

80

Цитата из «Пословиц Ада», фрагмента поэмы «Бракосочетание Рая и Ада». Пер. В. Чухно.

81

Отсылка к Дастину Хоффману, который в интервью рассказывал о следующем диалоге с Оливье: «Почему мы, актеры, занимаемся всем этим?» — «Да чтобы на нас посмотрели! Смотрите на меня, смотрите на меня!»

82

Подразумевается американский футбол, близкий по правилам к регби. В США название «футбол» применяется и к этому виду спорта, и к обычному футболу, который тем не менее в США предпочитают обозначать как «соккер».

83

Изначально католическая миссия, построенная испанцами для обучения обращенных в христианство индейцев. В XIX в. стала фортом мексиканской армии. В 1836 г. развернулась известная осада занятой отрядом техасских переселенцев Аламо со стороны армии Мексики.

84

По шкале оценок в американских школах условно на уровне российских «4» или «3+».

85

От французского mariage — «брак/свадьба». Сопровождающий торжество традиционный мексиканский оркестр, по большей части из скрипок, гитар и духовых.

86

Герой одноименного фильма 1960 г. в исполнении Берта Ланкастера. Мошенник, выдающий себя за евангелиста.

87

От исп. Marielito, буквально «человек из Мариеля». Здесь подразумевается массовая эмиграция кубинцев в США в 1980 г. через порт Мариель. В дальнейшем название Marielitos использовалось для обозначения преступных группировок.

88

Полное название — Кодекс Американской ассоциации кинокомпаний. Часто обозначается как Кодекс Хейса по имени Уильяма Хейса, который возглавлял ассоциацию долгое время. Кодекс был неофициальным, но активно внедрявшимся национальным стандартом цензуры кинематографа США с 1930-х по 1960-е гг. Его влияние до сих пор ощущается в американском кинематографе. Кодекс не допускал употребления ненормативной лексики, демонстрации чувственной наготы, гомосексуальности, показа всего, что может навести на мысль о сексуальных извращениях, изображения межрасовых браков, не рекомендовал включать сцены, вызывающие сочувствие к преступникам и многое другое.

89

Еврейское местечко (в переводе с идиша — «городок»), для которого характерен традиционный уклад жизни.

90

Пер. В. Жуковского. В. Ярхо в примечаниях к 6 тому 20-томного издания Жуковский В. А. Полное собрание сочинений и писем (Москва: Издательство «Языки славянских культур», 2010. — Томский государственный университет) дает интересный комментарий, который более соотносится со смыслом текста Гомера, несколько искаженного Жуковским: «Собственно: „с розовеющими пальцами“. Пурпурным греки называли густой красный цвет с фиолетовым оттенком. Здесь же имеется в виду феномен, особенно часто наблюдаемый в южных странах: перед восходом солнца на небе появляются расходящиеся по центру розовые полосы, которые напоминают растопыренные пальцы рук».

91

Сан-Франциско Форти Найнерс — профессиональный клуб по американскому футболу, выступающий в Западном дивизионе Национальной футбольной конференции Национальной футбольной лиги. Название «Форти Найнерс» (англ. 49ers, «люди 49-го») происходит от прозвища, данного золотоискателям, резко нахлынувшим в Северную Калифорнию в 1849 году во время Калифорнийской золотой лихорадки.

92

Интересная деталь — это не просто фраза без контекста, а слоган авиакомпании Pan American.

93

Во многом основана на принципах системы Станиславского, с которой США познакомились во время гастролей МХТ в США в начале 1920-х гг.

94

Более близкий к оригиналу перевод — «Одетый для убийства».

95

Для русскоязычного читателя будет интересно, что этот фильм 1939 г. рассказывает о том, как партработник Нина Якушова в исполнении Гарбо отправляется в Париж, чтобы вернуть трех советских эмиссаров, поддавшихся искушениям капиталистического мира, сама оказывается покорена Западом, влюбляется в местного графа и в конечном счете отказывается вернуться в СССР. Для Гарбо, известной в качестве драматической актрисы, это был первый полноценный комедийный фильм, и рекламная кампания была сфокусирована на слогане «Гарбо смеется!». Милая деталь — «Ниночка» в фильме активно произносят как «Нинотчка». Еще один интересный факт — в 1955 г. этот сюжет адаптируют в бродвейский мюзикл «Шелковые чулки» (отсылка к чулкам, с которых начинается приобщение героини к жизни в Париже), который будет экранизирован в 1957 г. с танцовщицей Сид Чарисс в главной роли.

96

Рейтинг X в 1983 г. исключал допуск к просмотру фильма лиц младше 17 лет, рейтинг R — допуск лиц младше 17 лет в сопровождении родителей или опекунов.

97

У фильма поразительным образом есть полуофициальный сиквел в самом неожиданном формате: успешная компьютерная игра Scarface: The World Is Yours 2006 г. Создатели игры обращались и к Оливеру Стоуну, и к Аль Пачино с предложением принять участие в проекте. Первый отказался, второй не принял личное участие, но одобрил использование своей внешности для персонажа и лично отобрал актера для озвучки. По сюжету Тони Монтана не умирает в последней перестрелке из фильма и отбивает атаку. В конечном счете Тони возвращает себе контроль за Майами и получает то удовольствие от жизни, которого он лишен в фильме.

98

В оригинале Miami Vice подразумевает небольшую игру слов, где название можно трактовать и как «Безнравственность Майами».

99

Такой перевод распространен, однако выглядит странным отступлением от оригинального названия The Short-Timers, которое более удачно можно было бы перевести как «Краткосрочники», то есть солдаты, проходящие относительно краткий срок службы (в романе речь идет о 365–385 днях).

100

От англ. black и exploitation — буквально «эксплуатация черных». Особый жанр американских фильмов, ориентированных на черную аудиторию и использующих распространенные стереотипы об афроамериканцах.

101

Законодательная структура, входящая в состав местной администрации.

102

Так называли основателя «кокосовой религии» Нгуен Тхань Нама (1909–1990 гг.), который, как утверждалось, в течение трех лет питался одними кокосами и разрабатывал основы своего религиозного учения на островке на реке Меконг. Позже у него появились последователи, а на острове был даже построен храмовый комплекс.

103

Теология освобождения — радикальное направление католической теологии, зародившееся в странах Латинской Америки в 1970–1980-х гг., ставившее себе задачей освобождение общества от социального, политического, экономического гнета.

104

Гонзо-журналистика — специфический жанр повествования, в котором корреспондент предстает непосредственным участником описываемых событий и дает им свою субъективную оценку. Основателем жанра считается Хантер Томпсон.

105

Националистический республиканский альянс. Создан во время гражданской войны как политическое крыло «эскадронов смерти». Придерживался ультраправого антикоммунизма, под руководством майора д'Обюссона активно участвовал в военно-политическом противостоянии.

106

Англ. yuppie от young urban professional person — молодые профессионалы, проживающие в городах.

107

Исп. «охотники».

108

Военный конфликт 14–20 июля 1969 г., непосредственным поводом для которого стал проигрыш Гондураса Сальвадору в матчах плей-офф отборочного этапа чемпионата мира по футболу.

109

Малобюджетные коммерческие фильмы, которые нельзя отнести к артхаусу. Первоначально под B-фильмами подразумевались картины, которые демонстрировались вторым номером в ходе сдвоенных показов, популярных в Золотой век Голливуда.

110

Легендарный боксерский поединок, состоявшийся 30 октября 1974 г., между Мохаммедом Али и Джорджем Форманом, состоявшийся в Киншасе, столице Заира (ныне — Демократическая Республика Конго).

111

Буквально «Север». Название фильма обозначает восприятие США в Латинской Америке.

112

Отсылка к поведенческим типам, предложенным американскими кардиологами Мейером Фридманом и Реем Розенманом. Люди типа А ассоциируются с такими чертами, как раздражительность, соперничество и повышенная ответственность.

113

Отсылка к монологу из Сцены 4 Действия 3 «Гамлета». Пер. М. Лозинского.

114

Frontline.

115

Обозначение иностранца, чаще всего американца, в испаноязычных и португалоговорящих странах Латинской Америки. Может иметь негативную коннотацию в связи с предполагаемым отсутствием уважения у иностранцев к местной культуре.

116

Крупная энергетическая компания, обанкротившаяся в 2001 г. после того, как стало известно о масштабной фальсификации бухгалтерской отчетности для декларации доходов, превышающих реальные поступления компании. Один из самых ярких примеров корпоративного мошенничества в истории.

117

Разводка мизансцены (перемещение актера по точкам и отметкам).

118

Оригинальное название более простое: JFK, популярная в США аббревиатура полного имени Джона Ф. Кеннеди.

119

Оригинальное название Hoosiers буквально переводится как «Индианцы». Hoosiers — самоназвание жителей штата Индиана.

120

Неофициальное название высоты 937 в Южном Вьетнаме, за которую в 1969 г. развернулось сражение между американской и северовьетнамской армиями. Отсылка к «Гамбургеру» в названии неслучайна: бои были столь ожесточенными, что американские солдаты поговаривали о «холме-мясорубке», где от сражающихся оставался лишь фарш на гамбургеры.

121

Fragging происходит от англ. Fragmentation grenades — осколочных гранат, которые часто становились инструментом совершения убийств, выдаваемых за несчастные случаи или боевые потери. Термин зародился во время войны во Вьетнаме.

122

Также известна как Желтая революция.

123

Отсылка к герою одноименного романа Джозефа Конрада. В данном контексте призвана, наиболее вероятно, показать неоднозначность положения Стоуна в кинематографе того времени: признанный талант, сталкивавшийся с многократными болезненными разочарованиями и провалами.

124

Приверженцы идеологии неоконсерватизма, возникшего на рубеже 1960–1970-х гг., внешнеполитические аспекты которого включали в себя ориентацию на утверждение неоспоримого лидерства США в мировой политике, готовность в случае необходимости использовать силу для свержения враждебных режимов, скептицизм в отношении международного права и международных институтов.

125

Телевизионная синдикация — распространенная в США практика предоставления права показа телешоу, создаваемых студиями-производителями, сразу нескольким вещателям. Роджер Эберт и Джин Сискел вели телепрограмму At the Movies, которая транслировалась в синдикации.

126

По иронии эта фраза, которая должна записываться как xin lỗi, буквально означает «простите меня [за ошибку]» и по умолчанию не имеет негативной коннотации. Как одно из самых часто слышимых американскими солдатами выражений оно, по сути, обросло набором произвольных ассоциаций.

127

Гуанчжоу (ранее известный как Кантон) — четвертый по величине город Китая, административный центр провинции Гуандун.

128

Отсылка к реально существовавшему офицеру британского флота. Капитан корабля «Баунти» (в звании лейтенанта) Уильям Блай (1754–1817 гг.) прославился из-за печально известного мятежа 1789 г., в результате которого он был низложен командой корабля и вынужден вместе с поддержавшими его членами экипажа добираться на баркасе на Тимор. Бунт был вызван разладившимися отношениями между Блаем и остальной командой. Упоминаемый далее в тексте Флетчер Кристиан был первым помощником капитана и начал мятеж, сговорившись с частью экипажа.

129

Bell UH-1 Iroquois. Название «Хьюи» происходит из HU-1 — первоначального обозначения модели.

130

Указанные три лица после Дейла Дая, соответственно, — супервайзер по спецэффектам, звукоинженер и скрипт-супервайзер.

131

Доступный на Netflix сериал «Шпион» 2019 г. с Сашей Бароном Коэном в главной роли.

132

Престижный жилой район в окрестностях Лос-Анджелеса, где проживают многие известные кинодеятели.

133

Цитата из романа Рафаэля Сабатини «Скарамуш». Пер. Н. Тихонова.

134

Цитата из стихотворения Альфреда Теннисона «Улисс». Пер. К. Бальмонта.

135

Буквально «Ночной контур». Ночная новостная передача телеканала ABC, которая была запущена еще в 1979 г.

136

Скандальную известность К. Ирвингу обеспечили фабрикация им автобиографии миллиардера-затворника Говарда Хьюза в 1971 г. и последовавший затем суд, приговоривший писателя к 2,5 года заключения.

137

«Компанией» в 1970–1980 гг. было принято называть Центральное разведывательное управление США, подобное название вошло в обиход после публикации книги бывшего сотрудника ЦРУ Филипа Эйджи «Inside the Company: CIA Diary» (в русском переводе «За кулисами ЦРУ» — М.: Воениздат, 1978), хотя в словарь сленга попало еще в 1967 г.

138

Одна из главных улиц Лос-Анджелеса.

139

Функциональная фоновая музыка, создаваемая для использования в местах продаж, скопления людей или на производстве. Получила такое название по имени компании Muzak Holdings, первой начавшей использовать ее в лифтах.

140

Известен как основатель рынка «мусорных облигаций» — высокодоходных облигаций с рейтингом ниже инвестиционного уровня.

141

Нападение американских военных на мирный лагерь индейцев шайеннов и арапахо.

142

Обозначается так же, как война в Персидском заливе.

143

«Браво 2» является шуточным обозначением «взвода» актеров, которые играли в фильме: 2-й взвод роты «Браво».

Content

Оливер Стоун
В ПОГОНЕ ЗА СВЕТОМ
О жизни и работе над фильмами «Взвод», «Полуночный экспресс», «Лицо со шрамом», «Сальвадор»

Вступление

1. Дитя развода

2. Странное время

3. Земля по ту сторону моря

4. Полуночный экспресс

5. Крах

6. В ожидании чуда

7. К югу от границы

8. «Сальвадор»: путь в преисподнюю и обратно

9. Назад в джунгли

10. На вершине мира

Благодарности

Фотографии

Примечания