Владислав Крапивин

Мушкетер и фея

и другие истории из жизни Джонни Воробьева

Художник Е. Медведев

БЕГСТВО РОГАТЫХ ВИКИНГОВ

Герои наших историй живут в подмосковном городке. На улице, которая называется Крепостная. Дело в том, что в давние времена, когда по полям шастали орды кочевников, здесь стояла крепость. Потом она сгорела и разрушилась. Остался только земляной вал да овраг, который раньше, говорят, был крепостным рвом. Но скорее всего это просто легенда, потому что овраг далеко от вала. Да еще название улицы напоминает о старине.

Вал густо порос одуванчиками. В овраге растет крапива, булькает ручеек и живут стрекозы и лягушки. На Крепостной улице живут мальчишки.

Конечно, там есть и взрослые, но речь главным образом пойдет о мальчишках.

Улица широкая, но тихая. Машины по ней не ходят, потому что она упирается в овраг. Дорога заросла, и даже сквозь узкий асфальтовый тротуар пробиваются лопухи. Домики прячутся в палисадниках с сиренью.

Сами понимаете, что такая улица — рай для футбола. И для всяких других игр.

Но не все игры бывают мирные.

Об этом и пойдет речь в нашей первой истории.

В конце июня их осталось пятеро. Почти все «овражники» — ребята с этого конца — разъехались кто куда: в лагерь, к бабушкам, на юг, а один даже в тайгу с отцом-геологом.

А из компании Тольки Самохина никто не разъехался. Или сговорились, или случайно так получилось, но их как было, так и осталось шестнадцать, не считая всякой мелкоты.

У пятиклассника Сережки Волошина и его друзей никогда не было прочного мира с Толькиной компанией. Кто тут виноват, сказать нелегко. Однако все отмечали, что Самохин — человек въедливый и зловредный. Он ко всем придирался и никогда ничего не прощал. Сережке он, видно, не мог простить, что тот не подчиняется. Не считает его, Тольку, за командира в здешних местах, а сам имеет «армию». Правда, Сережкина армия была не такая большая и воинственная, но пока она была в сборе, могла постоять за себя. И вдруг неприятность — разъехались!

Те, кто остался, жили в одном дворе. В двухэтажном доме — мальчишки, а в маленьком, в глубине двора, — девчонка Виктория. Или попросту Вика. Одноклассница Сергея.

Викины родители были путешественники. Они не поднимались на снежные вершины, не искали рудные залежи и не раскапывали в песках древние города, они просто ездили. Каждый отпуск они проводили с туристскими группами то на Черном море, то в Ленинграде, то на Волге. А воспитывать Вику приглашали папину сестру Нину Валерьевну.

Нина Валерьевна была худая, длинноносая и печальная женщина. То, что она тяжело больна, подразумевалось само собой. Это все знали, когда еще Виктории на свете не было. А если кто-нибудь спохватывался и пытался узнать о ее болезнях подробнее, Нина Валерьевна медленно и выразительно поднимала глаза на невежу. «Как же вам не стыдно? — говорил этот взгляд. — Мучить бедную женщину, жизнь которой висит на паутинке!» И невеже становилось стыдно.

Чтобы окружающие не забывали о ее страданиях, Нина Валерьевна постоянно сообщала: «Ах, как у меня болит голова». Фразу эту она произносила регулярно через каждые четыре с половиной минуты.

То, что ей приходилось воспитывать Вику, Нина Валерьевна считала подвигом. Она так и говорила: «Надеюсь, люди когда-нибудь поймут, какой подвиг я совершаю».

Может быть, Викины родители это понимали, но они были далеко. А Вика не понимала.

— Уик-то-о-риа-а! — на иностранный манер голосила по вечерам Нина Валерьевна. — Пора домой! Слышишь?! Все нормальные дети уже спят! Уик… (ах, как у меня болит голова!)… ториа. Не заставляй меня снова принимать валокордин!

— Выходит, я ненормальная! — шептала в каком-нибудь укрытии Вика. — Ну и отлично. Тогда мы еще погуляем. Ага, мальчики?

Как все нормальные девчонки, Вика гоняла с ребятами футбол, временами дралась, ныряла с полузатопленной баржи и никогда не забывала, что она девочка. Довольно часто Вика появлялась во дворе в модном сарафане или платье и вопросительно поглядывала на ребят. Мальчишки понимали девчоночью слабость и сдержанно хвалили обнову. Платья и сарафаны Виктория кроила из прошлогодних туристских нарядов матери и шила на швейной машинке, которая постоянно ломалась.

Чинили машинку братья Дорины.

Братья были близнецы, хотя и ничуть не похожие: Стасик белобрысый, а Борька худой и темноволосый. Жили они душа в душу. И увлечения у Дориных были одинаковые. Больше всего они любили книжки про технику и роботов. Дома у них был механический кот для ловли мышей, звали его Меркурий. Правда, ни одной мыши он не поймал, зато бросался под ноги гостям и хватал их за ботинки железными челюстями…

Еще в этой компании был первоклассник Джонни. Вернее, даже не первоклассник. В школу он лишь собирался, а пока ходил в «подготовишку» — самую старшую группу детсада. Но ведь те, кто, например, только перешел в пятый класс, тут же называют себя пятиклассниками, не дожидаясь новой осени. Вот и Джонни не стал ждать.

Имя Джонни было ненастоящее. Вообще-то его звали Женька. Но Женькин язык имел маленькую странность: не умел выговаривать букву «ж». Получалось «дж». Вместо «железо» Женька говорил «джелезо», вместо «жулик» — «джулик». И себя называл Дженькой. Но что за имя — Дженька! Вот и переделали в Джонни.

Детсадовскую жизнь и порядки Джонни холодно презирал. Он отлично умел читать и решать примеры с «иксами», знал, как устроены космические ракеты и электропробки и терпеть не мог всякие хороводы и «гуси-лебеди». Чахлая программа подготовительной группы была не для него.

В группу Джонни являлся в потрепанных техасских штанах с мордастым ковбоем на заднем кармане и выцветшей футболке. «Техасы» подметали бахромой паркет и пылили, как мотоцикл на деревенской улице. Воспитательницу Веру Сергеевну этот костюм доводил до истерики, но Джонни оставался спокоен. Во-первых, Вера Сергеевна была его двоюродной сестрой, во-вторых, он никогда не унижался до споров с начальством. Если жизнь в группе становилась нестерпимой, он просто брал под мышку «Сказки братьев Гримм» и уходил к малышам. Малыши смотрели на Джонни, как новобранцы на прославленного генерала. А их воспитательница на него чуть не молилась: Джонни избавлял ее от многих забот.

Ребят из младшей и средней группы Джонни любил. Конечно, они были народ необразованный, но это по малолетству, а не по глупости. И носов они не задирали. А как они слушали сказки!

Малыши верили в Джонни и чуть что бежали к нему. И в тот воскресный день, когда викинги совершили первое преступление, два пятилетних гонца отыскали Джонни.

А Джонни отыскал друзей.

Сережка, Виктория, Стасик и Борька сидели на верхней перекладине забора, которая называлась «насест». Это было их любимое место. Они сидели и бездельничали. Хмурый Джонни влез на насест и сообщил:

— Самохин опять пиратничает…

— Что? — напружиненно переспросил Сергей.

— Понаделали всякого оружия и на всех лезут. У Митьки Волкова и Павлика Гаврина плотину сломали. Они ее в овраге на ручье делали, а они растоптали.

— Шакалы! — искренне сказала Вика. — Нашли на кого нападать!

Сережка прищурился и медленно произнес:

— Думают, если Санька уехал, Митьку можно задевать…

Санька был братом пятилетнего Митьки и приятелем Сергея.

— Пошли поговорим с ними, — деловито предложил Борис.

— Их шестнадцать, — сказал Джонни. — И мечи, и щиты, и копья. Вот они скоро здесь проходить будут, увидите.

И правда, через минуту раздался дружный топот и бренчанье. Топала Толькина компания, а бренчали доспехи.

— Укройсь, — велел Сережка. Они прыгнули с забора и прильнули к щелям.

По дороге шло грозное войско.

Необычный был у войска строй. Впереди шел один человек, за ним два — плечом к плечу, потом шеренга из трех, за ней — из четырех. А дальше снова шли три, два и один. Получался остроконечный четырехугольник — ромб.

Каждый воин держал громадный, как цирковая афиша, щит, который закрывал хозяина от щиколоток до плеч. Все щиты смыкались краями и опоясывали строй, как сплошная броня.

Но удивительней всего оказались шлемы. Чего здесь только не было! Ржавые каски, кастрюли с прорезями для глаз, колпаки от автомобильных фар, алюминиевые тазики. И каждый шлем был с рогами! Рога из железных трубок, из проволоки, из жести — припаянные, приклепанные, прикрученные — торчали грозно и вызывающе.

Самохин шел первым. На нем сверкал никелированный чайник. Из носика чайника получился отличный рог. Второй рог — такой же — был припаян с другой стороны. Крышка, видно, тоже была припаяна. Чайник закрывал лицо до подбородка. На блестящем металле чернели прорези для глаз.

Над щитами, над шлемами гордо подымались копья. Мочальные хвосты и пестрые флажки реяли у наконечников.

— Ну и стадо, — сказала Вика.

— Смех смехом, а не подступиться, — возразил Борька. — Даже из рогаток не прошибешь.

В середине строя, за щитами, дробно стучал металлический барабан.

— Понятно, — зло сказал Сережка. — Начитался Самохин про викингов. Есть такая книжка — «Черный ярл». Слыхали, кто такие викинги? Это морские бродяги были вроде пиратов. Давно еще. Они в Скандинавии жили, где сейчас Швеция и Норвегия… В пешем строю они всегда таким ромбом ходили. Закроются с четырех сторон щитами, и не подступишься. И шлемы у них рогатые были, чтобы страх нагонять.

— Ну и страх! Потеха одна! — громко заявила Вика. — Что-то вы побледнели, мальчики. Животы в порядке?

— Уикториа-а! — укоризненно протянул Стасик. — Зачем ты так говоришь? Не заставляй нас принимать валерьянку.

— А ярл — это кто? — спросил Борис.

— Это значит вождь, — объяснил Сережка. — Вроде князя.

— Он негр? — поинтересовался Джонни.

— Почему?

— Ну, раз черный!

— Да это прозвище. Тоже для страха.

— А ярла в чайнике мы тоже боимся? — спросила Вика.

— Мы его вечером поймаем, — решил Сережка. — Когда будет без чайника.

…Тольку Самохина друзья повстречали у входа в летний кинотеатр. Толька хотел попасть на двухсерийный фильм про трех мушкетеров. Он не попал. Его прижали спиной к решетчатой оградке, над которой поднималась трехметровая фанерная афиша. На афише д’Артаньян ловко раскидывал длинной рапирой целый взвод кардинальских гвардейцев, но Тольке от этого было не легче.

— Поговорим? — сказал Сережка.

— Четверо на одного? — сказал Толька.

— А разве много? — язвительно спросила Вика. — Вас-то сколько было, когда плотину у двух малышей раздавили?

— Мы? Раздавили?

— А не давили, да?

— Мы по ней только через ручей прошли! У нас на той стороне тактические занятия были! Мы что, знали, что она сломается?

— Думать надо было, — наставительно сказал Борька.

— Головой, — добавил Стасик.

— А у него не голова, — произнес остроумный Джонни. — У него джестянка с рогами.

— Ты мои рога не тронь, — мрачно сказал предводитель викингов.

— Можно и потрогать, — заметил Сережка.

— Четверо на одного?

— Пятеро!! — взвился уязвленный Джонни. Только сейчас он понял, что Самохин не желает его даже считать. — Вот как вделаю по уху!

— Козявка, — сказал викинг. — Вделай.

Джонни зажмурился и «вделал»…

В общем, Самохин вырвался из окружения помятый и взъерошенный. Наверно, хотелось ему зареветь. Но он не заревел. Он, часто дыша, сказал издали:

— Ну, увидимся еще! Не будет вам жизни теперь ни ночью ни днем.

Друзья озабоченно молчали и не смотрели друг на друга.

— Вот что, люди, — заговорил наконец командир Сережка. — Давайте-ка топать на свою территорию. И поскорее. Полезное это будет дело.

Он оказался прав. Едва укрылись во дворе, как Джонни известил с «насеста»:

— Идут!

Все забрались на перекладину.

Противник двигался в боевом порядке. Мерно колыхались копья и звякало железо.

— Красиво идут, черти, — со вздохом сказал Сережка. Наверное, все-таки завидовал, что нет у него такой могучей армии.

— Ну и красота! Понацепляли утильсырье… — откликнулась Вика.

Викинги приближались. Толька шел впереди. Рогатый чайник его вспыхивал на вечернем солнце. Лучи отскакивали от него, как оранжевые стрелы. Справа и позади командира шагал верный адъютант Вовка Песков по прозвищу Пескарь. Впрочем, знающие люди утверждают, что прозвище это надо писать через «и», потому что оно не от фамилии, а от Вовкиной писклявости. Пескарь (или Пискарь) тоже был в чайнике, только не в блестящем, а в эмалированном. Крышки у чайника не было, и в круглом отверстии торчал белобрысый хохол.

Строй викингов остановился, нацелившись острием на забор.

— Ну, чего расселись, как курицы? — глухо спросил Самохин из-под шлема. — Идите, побеседуем.

— Сено к корове не ходит, — сказал Сережка.

— Трусы, — заявил Толька, презрительно глядя сквозь прорези. — Это вам не пятеро на одного.

Джонни гордо улыбнулся.

— И не шестнадцать на двух малышей, — сказала Вика.

— Пескарь, давай, — приказал Самохин.

Адъютант вышел из строя и приблизился к забору. Тонким голосом он отрапортовал:

— Объявляем вам всем смертельную войну до полной победы, чтоб не было вам нигде проходу!

— Всё? — спросил Сережка.

— Всё, — сказал Пескарь и нерешительно оглянулся на ярла.

— Объявил и катись отсюда, — хмуро предложил Сережка.

— Сам катись, — ответил Пескарь, потому что приказа отступать не было.

Джонни деловито плюнул, целясь в неприкрытую макушку викинга, но не попал. Оскорбленный Пескарь поднял копье, чтобы отомстить обидчику. Борька и Стасик ухватили копье за наконечник, дернули к себе. Пескарь не ожидал такого фокуса и выпустил оружие. Дорины тупым концом копья трахнули Пескаря по щиту, и посол викингов шлепнулся на асфальт, раскидав худые, как циркуль, ноги.

Викинги склонили копья и ринулись к забору. Пятеро друзей, как парашютисты, посыпались вниз, во двор.

— Минуточку! — крикнула Вика и метнулась к своему крыльцу. Буквально через несколько секунд она примчалась с ведерком. Вода блестящим языком перехлестнула через забор. Послышались яростные крики, и викинги отступили. Вика снова уселась на шатком заборе.

— Эй вы, мелкий рогатый скот! — радовалась она. — Обезьяны в дырявых мисках! Получили? Мы вас всех переловим по одному, рога пообломаем!

— Уикто-ориа-а! — раздался позади возмущенный вопль. — Что ты говоришь! Сию же минуту ступай домой! Ты сведешь меня в могилу!

— Сведешь тебя… — проворчала Вика и шумно упала с забора. — До завтра, мальчики. Сегодня меня весь вечер будут перевоспитывать.

— Держись, — откликнулся Сережка. — Утро вечера мудренее.

Но утро не оказалось мудренее. Оно не принесло ни радостей, ни свежих мыслей, ни особых новостей. Была только одна новость: Джонни оказался именинником. Ему исполнилось семь лет, и он на законных основаниях не пошел в детский сад.

— Уговаривали, — сказал Джонни. — Хотели, чтобы я туда до самой осени таскался. Я сказал, что фиг. Джирно будет.

Не было теперь нужды дразнить своим видом воспитателей. Поэтому Джонни явился к друзьям не в обычном ковбойском костюме, а в октябрятской форме, купленной вчера в магазине «Светлячок».

— Джонни, ты — генерал, — сказала Вика, разглядывая синюю пилотку и голубую рубашку с погончиками. — Тебя, именинника, надо бы за уши потаскать, да я подступиться боюсь.

— Мы ему железного кота подарим, — пообещал Стасик.

Слова о генерале повернули все мысли к военным делам.

— Эти паразиты вчера до ночи маршировали, — сказал Борька.

Сережка вздохнул. Это был вздох полководца без армии.

Сережка сказал:

— Набрать бы человек двадцать, поставить бы впереди всех Джонни с барабаном… Дали бы мы этой рогатой банде!

— Может, на них вашего кота напустить? — спросил Джонни у Дориных.

— Мелковат, — сказал Борька.

— А если что-нибудь покрупнее смастерить? — оживилась Вика.

— Пушку? — спросил Борька.

— За пушку влетит, — рассудительно заметил Джонни.

— Броневик бы склепать… — задумчиво произнес Стасик. — И на всем ходу на них: др-р-р-р!

— «Др-р-р!» — передразнил Борька. — На каком ходу? Двигатель где возьмешь?

— А на педалях?

— Много ты наездишь на педалях? — спросил Сережка. — Тебя в этом «броневике» как в мышеловке накроют.

— Мы и так, как в мышеловке, — сказал Стасик. — На улицу не сунешься, чтоб футбол погонять.

— Вот в августе вернутся наши, тогда мы дадим жизни, — мечтательно сказала Вика.

— В августе! — возмутился Джонни. — А сейчас как воевать?

Настроение было неважное, и Вике захотелось поспорить:

— Вам, мальчишкам, только воевать да футбол гонять!

— А что делать? Взаперти сидеть?

— Не обязательно сидеть. Тыщу дел можно придумать, самых интересных!

— Не надо тыщу. Придумай одно, — попросил Сергей.

Ничего не придумывалось, но отступать было нельзя, и с разгона Вика заявила:

— Ну… звено можно организовать! Для шефской работы. Как в зоне пионерского действия. Помогать там кому-нибудь или еще что…

— Бабушкам водичку с колонки носить, — вставил Стасик.

— Ну и что? Рассыплешься?

— Не рассыплемся, — ответил за брата Борька. — Только пока ей воду таскаешь, она будет на рынке земляникой торговать. Знаю я таких.

— Не все же такие.

— Не все! Есть и другие, которые во двор не пустят. Сунешься, а там кобель здоровенный. Враз штаны оборвет.

Вмешался Сережка и сказал, что затея так себе. Никаких бабушек и стариков, которым помощь нужна, не найдешь. У каждого толпа здоровенных родственников и детей. Это раньше были одинокие старушки, а сейчас…

— Есть одна бабушка, — вдруг сказал Джонни. — Она без никого живет. Ее бабкой Наташей зовут. Да вы же знаете, у нее щенок Родька.

Щенка Родьку знали. Он был веселый и добродушный. А хозяйка…

— Неподходящая бабка, — твердо сказал Сергей. — Ерунду ты выдумал, Джонни. Она ребят просто видеть не может.

— Кричит, что все мы бандиты, — заметила Вика.

— Ну… — нерешительно сказал Джонни. — Мы, наверно, сами виноваты…

— Мы?! — хором возмутились Дорины.

— Ну… то есть, наверно, я… Я в прошлом году нечаянно свой вертолет ей в огород пустил. И полез за ним… И там нечаянно два огурца сорвал…

— А она нечаянно тебе уши надрала, — обрадовался Стасик.

— Нет, не успела. Только я от нее по парникам убегал, по стеклам…

— Понятно, почему она кричит, — задумчиво сказала Вика.

— Я там все ноги изрезал, — огрызнулся Джонни.

— Теперь к ней не сунешься, — сказал Борька.

Сережка молчал. Он обдумывал. И все тоже замолчали, вопросительно глядя на командира.

— А может, попробуем? — спросил Сережка. — Трудно, конечно… А вдруг перевоспитаем бабку? Все-таки польза для человечества.

Решили попробовать.

Бабка Наташа жила в угловом домике. Домишко был старый, осевший в землю одним углом. Словно кто-то сверху стукнул его кулаком по краю. Калитка тоже была старая. Она оказалась запертой, но Борька просунул в щель руку и отодвинул засов.

По двору ходили куры и петух Гарька (полное имя Маргарин). Из фанерного ящика выкатился толстопузый Родька, тявкнул и помчался к разведчикам, виляя хвостиком, похожим на указательный палец. В углу двора из ветхого сарайчика появилась бабка Наташа.

Бабка была еще крепкая. Высокая, худая и сутулая. Она колюче глянула на ребят из-под клочкастых бровей, и Стасик торопливо посмотрел назад: открыта ли калитка.

— Здрасте… — сказал Борька.

— Нету макулатуры! — заговорила бабка голосом, неожиданно чистым и громким. — И железа нету! Ничего нету!

— И не надо, — поспешно сказал Борька. — Мы к вам, бабушка, по другому делу.

— И никаких делов нету! Хулиганство одно, — неприступно отвечала бабка Наташа, зачем-то подбирая с земли хворостину, похожую на гигантский крысиный хвост.

Стасик жалобно сказал:

— Никакого хулиганства. Мы совсем наоборот…

— Ну и шагайте отседова, раз наоборот. И нечего собаку со двора сманивать! Брысь! — Она подняла хворостину, и Родька пушечным ядром влетел в ящик. Стасик и Борька зажмурились, но остались на месте.

— Непонятно вы говорите, — начал Борька, приоткрывая один глаз. — При чем тут хулиганство? Разве можно считать хулиганами всех людей?

— Я про людей и не говорю, — ворчливо ответила бабка. — А вас еще сколько надо палкой учить, пока людями станете.

— Не все же палкой. Можно и по-хорошему, — ввернул Стасик.

— С вами-то?

— С нами, — твердо сказал Борька. — Мы к вам по хорошему делу пришли. Починить что-нибудь, если надо, помочь где-нибудь. У нас пионерское звено для этого создано. Шефская работа.

— И чего это мне помогать… — неуверенно сказала бабка.

— Мало ли чего! — перешел в наступление Борька. — Забор починить или крыльцо… Или вон дверь на сарае! Ну, что за дверь!

— Чихнешь — и отпадет, — сказал Стасик.

Дверь и правда была никудышная. Три кое-как сбитых доски висели на одной петле.

— Мы бы вам такую дверь отгрохали, — мечтательно сказал Стасик.

— «Отгрохали», — опасливо повторила бабка. — Еще стянете чего-нибудь из сарая-то.

Братья Дорины оскорбленно вскинули головы.

— Во-первых, — сказал Борька, — мы не жулики…

— Во-вторых, — сказал Стасик, — было бы что тянуть! Золото, что ли, там спрятано?

— Там у меня коза, — с достоинством ответила бабка Наташа.

Борька вздохнул и устало спросил:

— Бабушка! Ну подумайте, зачем нам коза? В велосипед запрягать?

Бабка смотрела то на ребят, то на дверь. Дорины с обиженным видом ждали. Родька опять вылез из ящика и тявкал на Маргарина.

— А… почем возьмете-то? — поинтересовалась бабка Наташа.

— Да что вы, бабушка! — хором сказали братья.

Дверь делали у себя во дворе. Доски для нее собрали старые, разные, но Борька прошелся по ним фуганком, опилил концы, и они заблестели — одна к одной. Потом их сбили двумя поперечными брусьями. Стасик притащил из своих запасов две тяжелые дверные петли и щеколду. Сережка у себя в чулане оторвал от старого сундука узорную медную ручку. Вика отыскала полбанки оранжевой краски, которой покрывают деревянные полы. Краска осталась от ремонта дома.

Один Джонни бездельничал. В начале работы он треснул молотком по пальцу, и его отправили «на отдых». Сказали, что, во-первых, он именинник, во-вторых, испачкает свою форму, а в-третьих, кто его знает: может быть, в другой раз он стукнет не по своему пальцу, а по чужому. Джонни сидел на Викином крыльце и канючил, что хочет работать.

Потом, когда развернулись главные события, Джонни поэтому и отвоевал себе основную роль. «Хватит заджимать человека, — сказал он. — Тогда не дали работать и сейчас не пускаете?» И его пустили… Но это было после. А пока друзья возились с дверью.

Они унесли готовую дверь в бабкин двор, приладили к сараю и взялись за кисти. Через полчаса дверь снаружи полыхала оранжевым пламенем. Сияла на солнце. Бабка Наташа тоже сияла. Вся ее суровость растаяла, как эскимо на солнцепеке.

— Голубчики, — повторяла она. — Работнички! Я вам конфеточек… — И она заспешила к дому.

— А ну, пошли, ребята, — распорядился Сережка. — А то еще правда начнет конфетки совать.

Они побежали на улицу.

Джонни задержался в калитке. Опустился на колено. Его заторопили.

— Идите! — откликнулся он. — Я догоню! Только сандаль поправлю! Ремешок порвался…

Вся компания, кроме Джонни, устроилась на крыльце у Вики. Вика чинила Борькину рубашку. Борька, сидя на корточках, чистил бензином штаны Стасика. Стасик оглядывался и давал советы. Сережка зачем-то старался укусить свою ладонь.

— У-ик-то-о-ориа-а! — доносилось изредка из дома. — Почему ты не идешь обедать? Я напишу папе и маме!

— Ах, как у меня болит голова, — деревянным голосом сказала Вика.

— Джонни куда-то исчез, — озабоченно заметил Сережка. — А тут еще эта заноза…

— Ты имеешь в виду мою тетю? — спросила Вика.

— Я имею в виду настоящую занозу. В ладони сидит…

— Вот он, Джонни, бежит, — сказал Борька.

Встрепанный Джонни подлетел к друзьям и перевел дух.

— Викинги? — спросил Сергей.

— Братцы, — громким шепотом сказал Джонни. — Липа взбесилась.

Борька приоткрыл рот и вылил на Стасика бензин. Вика воткнула в палец иголку. Сережка лязгнул зубами и проглотил занозу.

Липа взбесилась! Все знали бабкину Липу как пожилую мирную козу. Что случилось?

…Случилось вот что. Хитрый Джонни услыхал от бабки про конфеты и решил не упускать случая. Поэтому и застрял в калитке, а никакой ремешок у него не рвался. Ребята ушли, а Джонни сидел на корточках, теребил у сандалии пряжку и поглядывал на крыльцо.

Появилась бабка Наташа, но без конфет. На Джонни она не взглянула, видно, не заметила. Бабка побрела к сарайчику, полюбовалась дверью, осторожно открыла ее и медовым голосом позвала:

— Иди сюда, голубушка, иди сюда, сладкая…

Появилась «сладкая голубушка» Липа. При свете солнца особенно заметно было, какая она худая и клочкастая. Бабка распутала у нее на рогах веревку.

— Пойдем, матушка, я тебя привяжу, травки пощиплешь.

Липа ничего не имела против. Сонно качая бородой, она побрела за хозяйкой. Но тут нахальный петух Гарька боком начал подбираться к открытой двери. У бабки, видно, были причины, чтобы Гарьку туда не пускать.

— Брысь, нечистая сила! — гаркнула она. Оставила козу и побежала к сараю. Петух развязной походкой удалился в курятник. Бабка Наташа прикрыла дверь и заложила щеколду, приговаривая:

— Сейчас, сейчас, моя Липушка.

Липа лениво оглянулась…

И увидела дверь.

Никто никогда не узнает, что произошло в ее душе. Козья душа — потемки. Но Джонни видел, как Липины глаза вспыхнули желтой ненавистью. Липа сразу как-то помолодела.

— Им-ммэх! — энергично сказала она. Широко расставила ноги, подалась назад и, разбежавшись, врезала рогами по оранжевой двери.

— Голубушка! — ахнула бабка.

Липа тяжелой кавалерийской рысью вернулась на прежнее место и склонила рога.

— Ладушка… — позвала бабка Наташа и сделала к ней шаг. Липа рванулась и смела ее с дороги, как охапку соломы. Сарай слегка закачало от могучего удара.

— Спасите… — нерешительно сказала бабка и, пригибаясь, побежала за угол.

Джонни вскочил и, хлопая расстегнутой сандалией, помчался к друзьям…

Когда ребята ворвались в калитку, Липа готовилась к очередному штурму. Она дышала со свистом, словно внутри у нее работал дырявый насос. Рыла землю передним копытом и качала опущенными рогами. На рогах пламенели следы краски. Глаза у Липы тоже пламенели.

— М-мэу-ау, — хрипло сказала Липа и, наращивая скорость, устремилась к сараю.

Трах!

Дверь крякнула. Внутри сарайчика что-то заскрежетало и ухнуло. С козырька крыши посыпался мусор. В курятнике скандально завопил Гарька. В глубине своего ящика нерешительно вякнул Родька.

— Красавица моя… — плаксиво сказала бабка Наташа, укрываясь за кадкой.

«Красавица» гордо тряхнула бородой, встала на задние ноги, развернулась, как танцовщица, и бегом отправилась на исходную позицию. Там она снова ударила копытом и с ненавистью глянула на дверь.

Борька, срывая через голову рубашку, метнулся к взбесившейся козе. Коза метнулась к двери. Они сшиблись на полпути. Падая, Борька набросил рубашку Липе на рога. Клетчатый подол закрыл козью морду. Липа по инерции пробежала почти до сарая и остолбенело замерла.

— Мэ? — нерешительно спросила она.

Подскочила Вика и покрепче укутала рубашкой Липину голову.

Бабка Наташа выбралась из укрытия.

— Это что же? — спросила она со сдержанным упреком. — Значит, так оно и будет с нонешнего дня?

— А мы при чем? — огрызнулся Борька. Он ладонью растирал на голом боку кровоподтеки от Липиных рогов. — Дура бешеная! Больная, что ли?

— «Больная»! — обиделась бабка. — Да сроду она не болела! Вот что! Сымайте-ка вашу дверь, мне коза дороже!

— Ну, и… — со злостью начал Борька, но Сережка одними губами произнес:

— Тихо… — и повернулся к бабке.

— Дверь снять недолго, — покладисто сказал он. — Только как вы без двери будете? Старая-то совсем рассыпалась. Украдут ведь козу, бабушка. Или сбежит.

Бабка открыла рот, чтобы обрушить на Сережку гром и молнии… и не обрушила. Потому что без двери в самом деле как?

— Ироды, — плаксиво сказала она.

— Да вы не расстраивайтесь, бабушка, — убеждал Сережка. — Ну, разволновалась коза немножко. С непривычки. Бывает… А может быть, у козы вашей какая-нибудь испанская порода? Как у быков. Знаете, испанские быки на все такое яркое кидаются.

— Сам ты порода-урода! — опять взвилась бабка. — Значит, так и будет она кидаться?

— Да перекрасим дверь, — спокойно объяснил Сережка. — О чем разговор! В зеленый цвет перекрасим. Не будет она кидаться на зелень. Ведь на траву она не кидается.

Бабка подозрительно молчала. Но, подумав, решила, видимо, что нет Липе никакого резона кидаться на зеленую дверь.

— А когда перекрасите?

— Ну, сперва пусть эта краска высохнет… А пока мы Липушку в овраге попасем, — сладко пообещал Сережка. — Раз уж так получилось… Главное, вы не беспокойтесь. Мы ей дверь показывать не будем. Уведем и приведем аккуратненько. Там и травка густая, сочная, не то что здесь…

Когда Липу вывели за калитку, Борька в сердцах саданул ей коленом в худые ребра.

— У, кляча испанская!

— Вот и нашлось дело. А боялись, что заскучаем, — ехидно заметила Вика.

— Зачем связались? — возмущенно спросил Стасик. — Ну и пускай разносит сарай! Мы-то при чем? — И он треснул Липу с другой стороны.

— Не тронь дживотное, — сердито сказал Джонни.

— А в овраге нас викинги живьем возьмут, — заметил Стасик.

— Не возьмут. Мы за поворот уйдем, они туда не полезут в своих доспехах, — объяснил Сережка.

— Звено козопасов, — сказала Вика и вздохнула. — Да еще зеленую краску добывать надо. Предупреждаю: у меня нет.

— Зеленая подождет, — сказал Сережка. — Надо оранжевую. Осталась?

— А зачем?

— Осталась?

— Немножко, — сказала Вика. — А…

— Пока хватит немножко. А вообще… Фанера есть?

— Есть, — откликнулись Дорины.

— В чем дело, Сергей? — строго спросила Виктория.

Сережка зорко глянул по сторонам и шепотом сообщил:

— Есть одна мысль…

…В тот же день Джонни появился в детском саду. Он пришел на площадку независимой походкой вольного человека. Бывшая Джоннина группа хором вздохнула, завидуя его свободе и ослепительной форме. Вера Сергеевна сказала:

— Не понимаю, Воробьев, что тебе здесь нужно.

Джонни ответил непочтительно и отправился к малышам.

В тенистом уголке за деревянной горкой Джонни собрал верных людей.

— Вот что, парни, — сказал он. — Есть важное дело.

Малыши часто дышали от внимания и почтительности.

— Кто знает, что такое ремонт?

— Это когда папка мотоцикл чинит, — сказал крошечный, как игрушка, Юрик Молчанов.

— Молодец, — сказал Джонни. — А еще?

— У нас был ремонт холодильника, — сообщил толстый Мишка Панин. — Только это плохой ремонт, потому что холодильник все равно не работает.

Два голоса вместе сказали, что бывает еще ремонт телевизора.

— Правильно, — терпеливо согласился Джонни.

— А у нас дома везде ремонт, — раздался голос у него за спиной. Джонни обернулся, как охотник, услышавший зверя.

— И пол красят?

— Ага, — сказал стриженый малыш Дима.

— Вот! Это самое главное! — торжественно объявил Джонни. — Нам такой ремонт и нужен. Там, где есть оранжевая краска.

— Какая? — спросил Юрик Молчанов.

— О-ран-жевая. Ну, которой полы красят… Ну, вот, как штаны у Димки.

Все с уважением посмотрели на Димкины штаны с вышитым на кармане цыпленком.

— У нас есть такая!

— И у нас! — раздались голоса.

Джонни рассчитал правильно: летом хозяева деревянных домов всегда стараются заняться ремонтом: белят, шпаклюют, крыши чинят. Полы красят. Три Джонниных агента сразу пообещали добыть краску. Остальные сказали, что разведают у соседей.

— Приносите утром, — велел Джонни. — Каждый по консервной банке. И спрячьте там под… Ну, вы знаете где.

— Ага. А зачем? — спросил Мишка Панин.

— Потом скажу. Пока военная тайна. Если проболтаюсь, за язык повесят, — серьезно ответил Джонни. — И вы помалкивайте.

— Есть, — шепотом сказал Мишка.

Утром викинги снова ступили на тропу войны. Пестрые флажки реяли на ветру. Шлемы блестели и грозно брякали. Викинги шли на поиски подвигов и славы.

Но, чтобы совершить подвиг, надо победить врага. А врагов не было.

Местные собаки заранее убирались с дороги и гавкали за крепкими заборами. Кошки смотрели с крыш зелеными глазами и тихо стонали от ненависти. Куры, заслышав мерный тяжелый шаг, разлетались по палисадникам, и даже заносчивый Маргарин поспешил исчезнуть в чужой подворотне.

Сомкнутый четырехугольник воинов прошел уже пол-улицы. Подвигов не предвиделось. Под рогатыми кастрюлями и чайниками начинали шевелиться недовольные мысли. Шаг стал сбивчивым. Кое-кто за спиной предводителя стянул со взмокшей головы шлем и взял его под мышку. Дисциплина падала.

Но зоркие глаза вождя разглядели впереди сине-голубую фигурку.

— Внимание!! — взревел обрадованный ярл. — Впереди вражеский лазутчик!

— Внимание! — тонким голосом поддержал его верный адъютант. — Впереди вражеский Джонни по прозвищу Карапуз!

Никогда не было у Джонни такого прозвища! И все это знали. Но Толька на ходу приказал:

— Полк, слушай боевую задачу! Изловить подлого Джонни Карапуза, взять его в заложники и выведать все военные секреты!

— Ура! — рявкнули воодушевленные викинги.

Джонни, однако, не хотел, чтобы его изловили. Он заметил врагов и поднажал, стараясь успеть к своей калитке раньше викингов.

Рогатое войско тоже поднажало.

Джонни был не такой противник, на которого надо идти сомкнутым строем. Викинги сломали ряды и кинулись за добычей наперегонки. Но быстро бежать им не давали щиты и копья.

А Джонни мешало бежать ведерко с краской. Он тащил его из детсада. Малыши постарались, и ведерко было полное. И тяжелое. Оно цеплялось липким боком за ногу, краска плескала через край, и за Джонни по асфальту тянулась рваная оранжевая цепочка. Ну как тут побежишь?

Наверное, поэтому Джонни не успел к калитке. Викинги опередили, и казалось, что спасенья нет.

Но спасенье было. Джонни затормозил и юркнул в проход между заборами.

Это был очень узкий коридор. Если бы Джонни развел руки, он коснулся бы того и другого забора. Проход вел к ручью, который журчал позади огородов. Зимой хозяйки ходили на ручей полоскать белье, а летом здесь никто не ходил, и проход зарос лопухами.

Джонни вошел в лопухи, повернулся и стал ждать.

Надо сказать, что кроме ведра у Джонни были две мочальные кисти, которыми белят стены. Ведерко он поставил перед собой, а кисти взял, как гранаты.

Громыхая щитами и шлемами, полезли в проход викинги. Впереди были Самохин и Пескарь.

— Только суньтесь, коровы, — холодно сказал Джонни. И по самый корень окунул в ведерко кисть.

Это непонятное движение слегка смутило суровых воинов. Они остановились.

— Сдавайся, — неуверенно сказал Пескарь.

Свободной рукой Джонни показал фигу. На этот возмутительный жест викинги ответили нестройными угрозами. Но не двинулись. Краска падала с кисти, и ее тяжелые капли щелкали по лопухам.

— А ну, положи свою мазилку, — устрашающим голосом сказал Самохин.

Джонни дерзко хмыкнул.

— Взять шпиона! — приказал Толька. Склонил копье и двинулся на противника.

Джонни изогнулся и метнул кисть в щит предводителя.

Бамм! Фанера тяжело ухнула, и на ней расцвела оранжевая клякса величиной с кошку. Кисть рикошетом ушла в задние ряды и зацепила еще несколько щитов.

— Я так не играю, у меня рубаха новая, — сказали оттуда.

— Молчать! Не отступать! — крикнул Самохин. Джонни обмакнул вторую кисть.

— Джить надоело?

Викингам не надоело жить, но надо было спасать свой авторитет. Они опять склонили копья.

Бамм! Вторая кисть разукрасила щит Пескаря и щедро окропила других викингов. Джонни, не теряя секунды, схватил с земли гнилую палку, перешиб о колено и оба конца макнул в краску. Палки полетели вслед за кистями. Викинги яростно взревели. Безоружный Джонни подхватил ведерко и пустился к ручью.

Путаясь в лопухах, цепляясь друг за друга копьями и рогами, грозные покорители северных морей кинулись в погоню. Жажда мести подхлестывала их. Они догоняли беднягу Джонни.

Что делает охотник, когда его настигает разъяренный медведь? Он бросает по очереди зверю одну рукавицу, вторую, потом шапку… Рукавиц у Джонни не было, а новенькую пилотку он не отдал бы даже Змею Горынычу. И Джонни бросил врагам ведерко. Вернее, не бросил, а оставил в лопухах.

Неожиданный трофей на минуту задержал орущих викингов. Джонни оторвался от погони. Он, не снимая сандалий, перешел ручей, погрозил с того берега кулаком и по чужим огородам вернулся к своему забору.

Там его ждали.

— Получилось? — спросил Сережка, бледнея от нетерпения.

— Джелезно, — сказал Джонни. — Сейчас увидите.

Они повисли на заборе.

Викинги выбирались из прохода и смыкали ряды. К забору они подошли уже неприступным ромбом. Их щиты сверкали оранжевыми заплатами всех размеров.

— Вашего Джонни мы все равно поймаем, — сказал Толька, сдвигая на затылок чайник. — Оторвем ноги и приставим к ушам.

— Самохин, ты грабитель, — с достоинством ответил Сережка. — Вы не викинги, а мародеры. Такая банда — на одного первоклассника! Краску отобрали!

— Он ее сам бросил! — возмутился Толька.

— Сам! — хором подтвердили викинги.

— Вы бы не лезли, я бы не бросил! Джулье! — вмешался Джонни.

— До тебя мы еще доберемся, — пообещал Пескарь.

— Отдавайте краску! — потребовала Вика.

— Да? А сметаны не хотите? — язвительно спросил Толька. А услужливый Пескарь захохотал.

— Ну послушай, Толька, — сказал Сережка с неожиданным миролюбием. — Ну зачем она вам? А нам она правда нужна.

Самохин удивился: противник не ругался, а просил. Но Толька уступать не хотел.

— Сами виноваты, — непреклонно ответил он и нахлобучил чайник. — Зачем ваш Джонни нам щиты заляпал? Думаешь, мы такие ляпаные ходить будем?

— А что будете? — с подозрительным нетерпением спросила Виктория.

Толька мстительно сказал из-под чайника:

— Будем вашей краской наши щиты красить. Чтоб пятен не было. Чтоб одинаковые были. А остаточек вам вернем, так и быть.

— Чтоб вы подавились этим остаточком! — с восторгом в душе воскликнула Вика. И друзья посыпались с забора, чтобы враг не заметил их ликования.

Но они еще не были уверены до конца. Они сидели на Викином крыльце и ждали, и грызла их тревога.

В два часа дня появились в калитке два Джонниных пятилетних разведчика. Джонни, сдерживая нетерпение, пошел навстречу.

— Ну?

— Красят! — отчеканили разведчики.

— Красят, — небрежно сообщил Джонни, возвратившись на крыльцо.

— Джонни, ты великий человек, — проникновенно сказал Сережка.

— Мы подарим тебе Меркурия, — снова пообещал Борька.

Стасик в немом восторге встал на руки. А Вика… Ну что возьмешь с девчонки! На радостях она чмокнула героя в перемазанную краской щеку. Джонни шарахнулся и покраснел…

— Ой! — спохватился Стасик и встал на ноги. — Борька, пора!

— Куда вы? — спросил Сережка.

— Липушку на выпас, — ласково сказал Борька.

— Липушку на тренировочку, — нежно добавил Стасик. — Тренировка — залог победы.

— Вы там не очень, — предупредил Сережка. — А то как снизит удои, да как запрет ее от нас бабка…

— Снизит?! — возмутился Стасик. — У нас режим! Программа! Распорядок. Все по-научному!

В тот же вечер Стасик Дорин бесстрашно явился во двор к Самохиным. В одной руке он держал пакет с пластилиновой печатью, в другой — лыжную палку с белым полотенцем.

— Что надо? — нелюбезно спросил предводитель викингов, появляясь на крыльце. Стасик повыше поднял флаг и протянул пакет. Толька с сожалением поглядел на полотенце. Никакие законы не разрешали отлупить посла. А так хотелось! Он вздохнул, разорвал пакет и вынул бумагу.

«Вызываем на бой!!! Послезавтра. В четверг. В девять часов утра», — прочитал он. Придраться было не к чему: ни одного оскорбительного выражения.

— Будет ответ? — вежливо спросил Стасик.

— Будет, — сказал Самохин. — Послезавтра в девять. Вам понравится.

— Вот и хорошо, — сказал Стасик.

Утро решающей битвы было безоблачным, синим, ослепительным. Не воевать бы, а радоваться. Но суровые покорители северных морей, повелители фиордов, грозные бойцы в рогатых шлемах созданы не для мирной жизни. Их дни проходят в боях… Правда, на этот раз они знали, что больших подвигов совершить не удастся. Велика ли заслуга — обратить в бегство маленький, почти беззащитный отряд! Но проучить непокорного врага следовало, и ровно в девять боевой четырехугольник викингов показался на улице. Заполыхали на солнце оранжевые щиты.

И вот викинги увидели противника.

— Тихо! — сурово сказал Самохин, потому что в рядах началось неприличное, подрывающее дисциплину веселье.

Ну а как было не веселиться? Противник был такой беспомощный, потешный! Пять человек стояли поперек дороги, вооруженные чем попало. У девчонки вместо щита была деревянная крышка от бочки. Джонни Карапуз держал игрушечный автомат, бесполезный в настоящем бою. У Сережки Волошина вообще не видно было оружия. Лишь братья Дорины укрылись за настоящими, как у викингов, щитами. Пятерка эта растянулась в редкую шеренгу, только Борька и Стасик стояли рядом, сдвинув некрашеные щиты.

— Сейчас побегут, — пропищал Пескарь. — Не будет боя.

Но противник не бежал.

— Может быть, они решили геройски погибнуть? — с опаской спросил Пескарь.

— Помолчи, — обрезал предводитель. И, не оглядываясь, приказал: — Пленных заприте до вечера в нашем штабе. А Джонни — сразу ко мне. Я из него сделаю чучело.

…А Сережкин отряд молча ждал врага.

— Не тяни, — прошептал наконец Стасик. — Оставь место для разбега.

— Давай, — попросила Вика.

Викинги надвигались, как рыжий танк.

— Внимание… — сказал Сережка. — Старт!

Братья Дорины раздвинули щиты и убрали руки с Липиных рогов.

Липа глянула вдаль, и ее затрясло, как вентилятор со сломанной лопастью. Еще бы! Раньше она воевала только с одной отвратительно-оранжевой дверью, а сейчас такие двери двигались на нее толпой!

Липа коротко замычала. Вернее, это было не мычанье, а глухой утробный звук, похожий на стон раненого льва. Потом она тяжело встала на дыбы, оттолкнулась задними копытами и ринулась на врага, поднимая над дорогой клочковатые дымки пыли.

— Ха-ррашо идет, — сказал Сережка.

Викинги замедлили шаг. Едва ли они испугались. Скорее, просто удивились. А потом, разглядев, что мчится на них не носорог, не дикий бык и не баллистическая ракета, со смехом опустили щиты и склонили копья.

Ох, как это опасно — недооценивать врага! Что были тонкие копья для разъяренной Липы! Остановить ее удалось бы, пожалуй, только прямым попаданием из пушки.

Раздался сухой треск фанеры и нестройный крик растерявшихся викингов. Строй дрогнул и развалился. Липа исчезла в гуще копий, шлемов и щитов. Она бесновалась в середине толпы рогатых воинов.

В армии викингов стремительно нарастала паника.

— Бешеная! — раздался крик, и это было как сигнал. Бойцы кинулись в калитки, на заборы и в подворотни, устилая поле брани рогатыми кастрюлями и огненными прямоугольниками щитов. Правда, четыре человека сомкнули ряд и хотели встретить грудью дикого врага, но пустились в бегство, едва Липа обратила на них горящий взгляд.

Не бросил оружие только ярл. Грозный вождь викингов не мог покинуть место битвы, оставив на нем меч и щит. Копье он тоже не хотел оставлять. Закинув щит за плечи и взяв копье под мышку, Самохин крупной рысью помчался к своей калитке. Блестящий шлем слетел с него на дорогу и несколько метров, бренча и прыгая, катился за хозяином. Потом застрял в травянистом кювете.

Если бы Толька догадался повернуть щит крашеной стороной к себе, он легко спасся бы от погони. Но фанерный квадрат прыгал у него на спине, сверкая оранжевой краской, и Липа расценила это как издевательство. Набирая скорость, она пустилась за последним викингом, настигла и атаковала с тыла. Щит рогами она не достала и ударила несколько ниже, но Тольке от этого было не легче.

Получив еще два удара, Толька понял, что не уйдет. Он бросил снаряжение у кривого тополя и с цирковой ловкостью взлетел на толстый сук.

Липа остановилась. Ее клочкастые бока взлетали и падали от яростного дыхания. Она ударила копытом брошенный щит и с отвращением сказала:

— М-мэ!

Очевидно, она хотела сказать: «М-мэрзость!»

Толька смотрел на нее с тоскливой безнадежностью.

Победители окружили тополь.

— Сидишь? — ласково спросила Вика. — Ну и как там? Удобно?

— Да ничего, — уклончиво ответил Толька. Он немного пришел в себя. Все-таки сейчас он был не один на один с бешеным зверем.

— Слезай, джаба с рогами, — потребовал Джонни.

— Фиг, — сказал Толька.

— Хуже будет, — предупредил Борька.

— За штаны стянем, — пообещал Стасик.

— Попробуй. Как врежу каблуком по носу.

Сережка молчал. Он считал, что побежденный враг не стоит разговоров. Он гладил Липу и чесал у нее за ухом. Липа хрипела и косилась на щит. Сережка повернул его краской вниз. Потом взглянул на Тольку и спросил у ребят:

— Что с ним делать?

— Дать ему джару, чтоб запомнил, — мрачно сказал Джонни.

— Десять раз по шее, — предложил Стасик.

— Точно, — откликнулся Борька.

— Нельзя, — с сожалением сказал Сережка. — Пленных лупить не полагается.

— А хоть два разика по шее можно пленному? — с надеждой спросил Стасик.

— Я еще не пленный, — подал голос Толька. — Вы меня еще сперва достаньте.

— Очень надо, — сказала Виктория. — Сиди. А мы здесь посидим. Спешить некуда. Кто кого пересидит?

Толька вдруг почувствовал, что сук очень твердый и не такой уж толстый. Он при каждом движении скрипел и потрескивал.

— Драться будете, если спущусь?

— Не будем, — сказал Сережка. — Нужен ты нам такой…

— Хватит с тебя козы, — усмехнулась Вика.

— Уберите ее, — хмуро сказал Толька. — И где нашли такую сатану…

Вика отвела Липу. Толька уцепился за сук, повис и прыгнул в траву.

Несколько секунд все молчали.

— Забирай барахло и топай, — сказал наконец Сережка.

Толька поднял копье, меч и щит. Вика закрыла Липины глаза ладонями.

— Сколько рогатых не могли с одной козой справиться, — хмыкнул Джонни.

— Еще полезете — четырех боевых козлов выставим, — пообещал Сережка.

Конечно, сгоряча он прихвастнул. Четырех козлов не нашлось бы на всех окрестных улицах. Но Толька ничего не сказал. Волоча снаряжение, он уходил к своему дому.

История викингов кончилась.

СЛЕД КРОКОДИЛА

Когда Джонни Воробьев перешел во второй класс и достиг солидного восьмилетнего возраста, в его жизни случилась важная перемена. Джонни научился выговаривать букву «Ж». Теперь он уже не говорил «джаба» вместо «жаба» и не жаловался на «джуткую джизнь», когда его заставляли причесываться или смазывать зеленкой ссадины. А если коварное «дж» там, где не надо, проскакивало в его речи, это означало, что Джонни очень волнуется или крайне раздражен.

Чаще бывало наоборот. Джонни так гордился своим новым умением, что соседского пса называл иногда Жульбарсом, а не Джульбарсом, просил к чаю яблочный «жем», а в холодный день потребовал для себя «жинсы» и «жемпер».

И новый фильм, который шел в клубе швейной фабрики, Джонни называл «Жек, сын жунглей».

Это была история полудикого пса. Он подружился с бродячим охотником и не раз спасал его от смерти в джунглях девственных американских лесов.

Бывают фильмы, которые и один-то раз трудно досмотреть до конца. А бывают такие, что можно ходить на них десять раз, и чем больше смотришь, тем сильнее хочется увидеть их снова.

Джонни просто влюбился в громадного отважного Джека, в его смелого и благородного хозяина и даже в индейскую девушку Долорес, на которой хозяин Джека в конце концов женился. Кроме этих персонажей в фильме участвовали американские ковбои (отрицательные и положительные), индейцы, мексиканские пастухи в шляпах размером с вертолетную площадку, ягуары, мустанги и крокодилы.

В Джоннином сердце поселилась тоска по заморским странам, жгучим тайнам и приключениям.

Но на родной улице родного тихого городка тайн и приключений не предвиделось. Тоску можно было унять лишь одним способом: посмотреть кино еще раз. Пятый.

Но, во-первых, не было гривенника. Во-вторых, был выходной день. А в выходной поди купи билет, если даже раздобудешь гривенник!

Оставался один путь: использовать знакомства и родственные связи. Не очень достойный способ, но что делать? Тоска съедала сердце бедного Джонни.

Скрутив свою гордость, вздрагивая от презрения к себе, он пошел в соседнюю комнату и сказал сладким ненатуральным голосом:

— Вера, может, сходим в кино на «Жека»? А?

Двоюродная сестра Вера, точнее, Вера Сергеевна, была старше Джонни почти в четыре раза. Как вы помните, она работала воспитательницей в детском саду. Год назад она руководила группой, в которую ходил тогда и Джонни.

День, когда Джонни стукнуло семь лет, Вера Сергеевна запомнила как светлый праздник: именинник твердо заявил об уходе из детского сада. С тех пор они с Верой старались вежливо не замечать друг друга, хотя и жили в одном доме. Правда, иногда Веру Сергеевну мучили угрызения совести. Гордый и свободный Джонни появлялся дома по вечерам нестриженый и лохматый, исцарапанный, с клочьями облезающего загара на плечах, с репьями на майке, со свежими ссадинами на локтях и коленях, со сдержанной удалью в глазах — вольное дитя заросших лопухами улиц.

— О чем думают родители? — горестно шептала Вера Сергеевна и укоряла себя, что за детсадовский период не смогла воспитать из Джонни приличного ребенка.

И вдруг Джонни (подумать только — сам!) обратился к ней с просьбой!

Вера Сергеевна ощутила мгновенный прилив радости и педагогического рвения. Она сдержала, однако, эти чувства. Когда имеешь дело с детьми, надо владеть собой.

— Ну что ж… — почти равнодушно отозвалась она. — А собственно говоря, почему ты не идешь один?

— Билетов не достать. А если с тобой, Федя пропустит.

Киномеханик Федя был хороший знакомый Веры Сергеевны.

— Ты думаешь? — строго спросила Вера. — Ну, меня он, допустим, проведет. А тебя за какие заслуги?

— Мы же все-таки с тобой родственники, — пробормотал Джонни.

Это признание окончательно покорило Веру Сергеевну. К тому же долго упираться было опасно. Джонни мог повернуться и гордо уйти.

— Хорошо, — сказала она с некоторой поспешностью. — Но при одном условии. Вернее, при двух.

Джонни глянул с подозрением.

— Во-первых, ты будешь вести себя как воспитанный человек. Во-вторых, — продолжала Вера Сергеевна, — ты должен выглядеть как нормальный ребенок.

Джонни внутренне содрогнулся. Но выхода не было. Он промолчал.

Молчание — знак согласия. Вера Сергеевна велела Джонни умыться. Потом заставила его надеть все новое, чистое и глаженое. Дала ему белые носочки и новые лаковые полуботинки, которые были куплены недавно и хранились для торжественных случаев. Джонни мужественно прошел через эти испытания. И лишь когда Вера попыталась припудрить ему синяк на подбородке, он тихо проворчал насчет «дженских фокусов». Вера убрала пудру: поняла, что нельзя перегибать палку.

Потом она расчесала Джоннины волосы, которые в обычное время напоминали желтое пламя на ветру. Красивой прядкой она прикрыла великолепную лиловую шишку на его лбу. Джонни, который считал, что следы боев украшают мужчин, стерпел и это издевательство.

Вера старалась еще минут десять и наконец просветленно улыбнулась. Джонни стал похож на мальчика из журнала «Моды для детей», который издается в городе Риге. Вера была так довольна, что забыла о главном. О том, что ее двоюродный братец только снаружи сделался воспитанным и послушным. А внутри-то он остался прежним непричесанным и гордым Джонни.

Но сначала все шло хорошо. Джонни чинно шагал рядом с Верой. Он вел себя так безобидно, что Вера даже подумала: не взять ли его за руку? Но не решилась.

Потом Джонни увидел на тротуаре пустую консервную банку.

— Женя, — мягко сказала педагог Вера Сергеевна, — ну, объясни, пожалуйста, зачем ты пнул эту банку? Ведь она тебе совершенно не мешала.

Джонни не мог объяснить. Он просто не понимал, как нормальный человек может пройти мимо такой банки и не пнуть.

— А чего она… Ну, пнул. Жалко, что ли? — пробурчал он.

— Но ты поднял ненужный шум. И кроме того, ты мог исцарапать новую обувь.

«А холера с ней», — чуть не ответил Джонни, но вовремя сдержался. И послушно сказал:

— Я больше не буду.

Вера Сергеевна не заметила иронии и осталась довольна.

«Не такой уж он вредный, — размышляла она. — И характер его похож не на колючую проволоку, как мне казалось раньше, а скорее на мягкую круглую щетку — ершик для мытья бутылок. Если слегка тронуть — колется, а если сжать покрепче — «ершик» сомнется, и все в порядке». Она решила эту мысль сегодня же вечером записать в свой педагогический дневник. А пока продолжала воспитывать Джонни.

— Ну скажи, что у тебя за походка! Зачем ты елозишь руками по бокам?

Джонни елозил руками, потому что ладони его машинально искали карманы. Но на привычных местах карманов не попадалось. Джонни едва не плюнул с досады, но опять сдержался. На нем была не то рубашка, не то легкая курточка с матросским воротником, блестящими пуговками и плоскими кармашками у пояса. Джонни поднатужился и засунул в каждый кармашек по кулаку.

Стало гораздо легче жить. Но тут снова возвысила голос Вера Сергеевна.

— Женя! Ты сошел с ума! Вынь сейчас же руки! Ты растянешь карманы и подол.

Джонни вынул, но хмуро спросил:

— Ну и что?

— Как «что»? Будет некрасиво!

— А зачем карманы, если нельзя руки совать? — строптиво поинтересовался Джонни.

— Как зачем? Фасон такой. Ну и мало ли что… Например, платочек положить…

— Что положить? — с благородным возмущением спросил Джонни.

— Господи, что за ребенок! — вполголоса произнесла Вера Сергеевна.

Джонни стерпел и «ребенка».

Но у всего на свете есть границы. В том числе и у терпения.

— Женя, — печально сказала Вера. — Ну почему ты не можешь вести себя как все нормальные дети?

А что он сделал? Поднял с земли фанерку и пустил в воздух. Они шли как раз по краю оврага, и Джонни захотелось посмотреть, долетит ли фанерка до ручья.

Она не долетела.

— Женя…

Джонни круто развернулся и встал перед сестрицей. Снова сунул в кармашки кулаки. Смерил Веру Сергеевну взглядом от босоножек до завитков на прическе. И с чувством сказал:

— Иди ты… одна в кино, к своему Феде.

Затем он сделал шаг к откосу и бесстрашно ухнул вниз сквозь колючие кустарники и травы.

— Женя-а! Что ты делаешь!

Не оборачиваясь на жалобные крики, Джонни пробрался сквозь заросли к тропинке, которая вела к ручью и дальше, на другой берег оврага. Это был самый короткий путь к дому.

Джонни подошел к воде, мстительно поглядел на свои лаковые башмаки и, не снимая их, перешел ручей вброд. («О-о-о-о!» — сказала наверху Вера Сергеевна.) Затем он шагнул на доски — остатки прогнившего тротуарчика, — глянул на песок рядом с досками… Замер. Опустился на колено…

Вера Сергеевна продолжала причитать и звать ушедшего брата. Смысл ее криков можно было выразить одной строчкой из старинного романса: «Вернись, я все прощу».

Но Джонни не слышал.

Помните Робинзона? Помните, что он почувствовал, когда увидел на песчаном берегу чужой след? То же самое испытывал сейчас и Джонни.

…Не только у Джонни были в этот день неприятности. Его друзьям тоже не везло. Как по заказу.

Командир всей компании, шестиклассник Сережка Волошин, разочаровался в давнем своем приятеле Сане Волкове. С Волковым делалось неладное. Футбол и купание надоели ему. Про интересные истории, которые все по очереди рассказывали по вечерам на Викином крыльце, Саня сказал: «Муть!». Саня перестал покупать в буфете на вокзале мороженое с клубникой и копил деньги на мопед. Он отказался читать книгу «Туманность Андромеды» и заявил, что там все неправда. С младшим братом Митькой он торговался из-за велосипеда и продавал очередь кататься по десять копеек за полчаса.

В общем, скучным человеком стал Волков. Нет, Сережка не ругался с ним и даже не говорил ничего. Но чувствовал: дружба не клеится. Не то что в прежние годы.

Он поделился грустными мыслями с одноклассницей и соседкой Викой:

— Что-то не то с Санькой…

— Переходный возраст… — рассеянно откликнулась Вика.

— Не туда он переходит, — мрачно сказал Сергей.

Но Вика не ответила. Она переживала свои неудачи.

Только что Вика поссорилась со своим юным дядюшкой Петей Каледонцевым.

Петя был студент. Он приехал в гости к родственникам, в том числе и к Вике. В августе он собирался отправиться на стройку со студенческим отрядом, но до этого должен был пересдать экзамен: у Пети был «хвост» по органической химии. С «хвостом» его, конечно, в отряд не взяли бы.

Петя собирался в тихом городке отдохнуть как следует и подготовить химию. Отдыхал он успешно, а что касается химии… Но в конце концов он был взрослый человек и отвечал за свои дела сам. Не то что Вика. За Вику отвечала ее тетя, Нина Валерьевна, потому что Викины родители, как обычно, проводили отпуск в туристической поездке, на этот раз заграничной.

Нина Валерьевна, жалуясь на головную боль и прочие недуги, жаловалась заодно и на Вику. Та была «кошмар, а не девочка». А Петя — младший брат Нины Валерьевны — хороший. Он был вежлив, изящен, весел. У него были тонкие усики и внешность юного матадора.

Ребята сначала прозвали Петю Каледонцева «Дон Каледон», а потом — «Дон Педро».

Чтобы не скучать вдали от столицы, Дон Педро привез с собой портативный магнитофон с длинным иностранным названием.

Из-за этого магнитофона и вышла ссора. Вике хотелось послушать ультрамодные записи, а Дон не давал.

— Опять трогала? — грозно спросил он, когда увидел, что магнитофон стоит не на месте.

— Рассыплется, что ли? — сказала Вика.

— Сколько раз говорил: не лапай!

— Жадина! Иди тетушке пожалуйся!

— Чего это я буду жаловаться? — удивился Петя.

— Она меня отругает, а тебя пожалеет. Она и так все время: «Ко-ко-ко, мой Петенька! Ко-ко-ко, мой цыпленочек! Скушай котлеточку, деточка…»

Петя счел несолидным сердиться на девчоночьи выходки.

Он засмеялся и сказал:

— Очень похоже.

Обманутая этим смехом, Вика ласково попросила:

— Ну дай. Я только одну пленочку послушаю.

— Обойдешься, — сказал Петя, — без музыки. Маленькая еще.

Вика подошла к открытому окну и оттуда сказала:

— Жмот ты несчастный. Дон Педро… Дон Пудро… Дон Пыдро!

Петя пустил в нее толстым учебником органической химии. Вика пригнулась, и книга вылетела в окно, хлопая листами, будто курица крыльями.

Следом выскочила Вика.

Теперь они с Сергеем сидели на крыльце и грустно думали каждый о своем.

К ним подошли братья Дорины — Борька и Стасик. Борька прижимал к груди кота Меркурия.

Отец выгнал братьев из дома. Не насовсем, а до вечера. А кота Меркурия — насовсем.

Кот был не простой, а электронный. Братья сделали его два года назад, но до сих пор старались усовершенствовать. Мышей ловить Меркурий не умел, потому что придумать электронное обоняние Стасик и Борька не смогли. Зато он ловко хватал с пола стальными челюстями разные мелкие предметы и с жужжанием возил их по комнате.

Братья хотели сделать отцу сюрприз. Они придумали вот что. Когда отец придет с работы, Меркурий схватит в зубы его домашние туфли и подвезет прямо к порогу.

Папа Дорин был очень аккуратный человек. Туфли его стояли всегда на одном месте, а приходил с работы он без восьми минут в пять часов.

Стасик и Борька долго налаживали кота. Рассчитали его путь из угла до туфель и до двери, проверили хватательные движения челюстей и реакцию на звонок. Из будильника они сделали реле времени, чтобы Меркурий зря не тратил энергию батареек и включился в полпятого.

Репетиция прошла отлично.

И конечно же, все испортила дурацкая случайность. Отец решил привести в гости свою начальницу. Маму он предупредил, а сыновьям ничего не сказал. Мама убрала с привычного места отцовские шлепанцы, чтобы не портили вид в коридоре. В последний момент убрала.

Когда раздался звонок и открылась дверь, Меркурий рванулся из своего угла, недоуменно щелкнул зубами над пустым местом, и от этого промаха в его организме что-то разладилось. Бедный кот взвыл электронным голосом, замигал зеленым глазом и, дребезжа, подкатил под ноги начальнице — пожилой представительной даме.

Дама в глубоком обмороке мягко осела на коврик у порога…

— Может, возьмешь пока к себе? — жалобно спросил Стасик у Вики и потер белобрысый затылок (в затылке все еще гудела отцовская затрещина).

— Возьми, — попросил и Борька (и пошевелил лопатками). — А то отец пообещал разломать до винтиков.

— Давайте, — сказала Вика. — Я его на Дона буду науськивать.

— Лучше разобрать на детали да продать тем, кто приемники делает, — предложил подошедший Саня Волков. — По крайней мере толк будет.

— Шиш, — сказала Вика. Она погладила Меркурия по алюминиевой спине и унесла в дом. Потом вернулась и села на ступеньку рядом с грустными друзьями.

В это время подошел Джонни.

Он встал в двух шагах и начал ждать, когда обратят на него внимание.

Первой обратила внимание Вика.

— Что с тобой, Джонни?

— В овраге что-то непонятное, — сдержанно сказал Джонни.

— Что непонятное?

— Там, где брод, на песке… след какой-то. Будто кто-то брюхом по песку полз и лапами по сторонам шлепал.

И Джонни помахал в воздухе растопыренными ладошками — показал, как шлепали лапы.

Друзья молча и вопросительно смотрели на него. Только Саня Волков хихикнул:

— Брюхом полз! Пьяница какой-нибудь к ручью лазил, чтобы протрезвиться.

Джонни поморщился. Он не любил дураков.

— Лапы-то не человечьи.

— А чьи? — разом спросили Борька и Стасик Дорины.

— Откуда я знаю чьи… Вроде как крокодильи.

Тогда все развеселились.

— Во дает! — сказал Стасик.

— Джонни, ты не перегрелся на солнышке? — спросила Вика и хотела пощупать у него лоб.

Джонни холодно отстранился.

— Новости науки! — торжественным голосом диктора объявил Сергей. — Чудо местных вод: большой зеленый крокодил. Школьник Джонни Воробьев едва не угодил в пасть чудовища. Академия наук выслала экспедицию на место происшествия.

Джонни подождал, когда кончится это неприличное веселье. Потом ответил им лаконично, как древний римлянин:

— Идите и посмотрите.

Если бы ждали их какие-то дела, интересная игра или еще что-нибудь, никто бы не пошел.

Но делать все равно было нечего. И компания, посмеявшись, двинулась к оврагу.

Следы были. В самом деле, словно кто-то волочил по песку тяжелое брюхо и неловко опирался на трехпалые нечеловечьи лапы.

Все осторожно, чтобы не задеть отпечатки, опустились на песок. Кто на корточки сел, кто на колени встал. Только Джонни стоял, сунув кулаки в карманы матроски (карманы уже слегка растянулись). Всем своим видом он говорил: «Убедились? То-то же. А еще хихикали…»

— Странные следы какие-то, — заметил Сережка. — Лапы то по бокам, то будто на брюхе растут.

— Может, у него походка такая, — заметил Стасик Дорин.

— Может, хромой крокодил, — поддержал его Борька.

— Бедненький, — сказала Вика. То ли крокодила пожалела, то ли Борьку за то, что он сделал такое глупое предположение.

— Да идите вы! — слегка обиженно сказал Саня Волков. — Вы что, по правде, что ли? Откуда здесь крокодилы?

— А откуда они вообще берутся? — подал голос Джонни. — Наверно, от сырости заводятся. Здесь место самое для них подходящее, заросли и вода. Будто на реке Конго.

Все сдержанно посмеялись. Саня решил, что смеются над Джонни, и тоже похихикал.

Борька Дорин вспомнил:

— В прошлом году в газете печатали, что из зоопарка макака сбежала. Только через три дня на каком-то чердаке поймали. Может, и этот…

— Макака — она же обезьяна, — возразил Саня. — Ей сбежать — раз плюнуть. А крокодил как уползет?.. Да у нас и зоопарка нет, не Москва ведь.

— До Москвы недалеко, — рассеянно заметил Сережка. — А там зоопарк близко от реки.

— Ну и что?

— Ну и то. Сперва в реку, потом в канал, потом к нам в ручей… А что? Здесь тихо, спокойно. Сыро. Зелень, лягушки…

— Где лягушки? — быстро спросила Вика и встала.

— Одними лягушками не прокормишься, — заметил Стасик.

— В том-то и дело, — печально сказал Сережка. — Лягушки — это так, закуска. А вот пойдет через ручей какой-нибудь Джонни в новых башмаках…

Все разом глянули на Джоннины полуботинки. Они слегка поблекли и размякли от воды, но видно было все-таки — новые и лаковые.

— …идет он, — продолжал Сережка, — а крокодил хлоп своей пастью — и нету Джонни. Только башмаки пожевал и выплюнул.

— И то хорошо, — заметила Вика. — Все-таки родителям утешение и память.

Джонни посмотрел на друзей снисходительно, как на расшалившихся дошколят.

— Вот вы языками мелете, а следы-то все равно есть. Откуда?

Этот здравый вопрос всех сделал серьезными. Все опять уставились на отпечатки лап. Но смотри не смотри, а загадка от этого не станет проще.

Первому надоело Сане. Он встал и решительно отряхнул с колен песок.

— Сидите, если охота. Я пошел. В пять сорок пять по первой программе «Остров сокровищ».

Это известие у всех повернуло мысли в другую сторону. Ну подумаешь, непонятные следы! А по телевизору: пираты, паруса, клады и абордажные схватки! Даже Джонни встрепенулся.

Но, уходя, он посмотрел все-таки еще раз на берег ручья. Там на песке оставалась неразгаданная тайна.

На следующее утро Джонни встретил во дворе Саню и Сережку. Сказал будто между прочим:

— А следы-то опять… Не те, а свежие. Я ходил, смотрел.

— Да ну тебя со следами! — огрызнулся Саня. Он с грустью думал о потерянном гаечном ключе от велосипеда.

— «Ну тебя, ну тебя»! — вдруг вспылил Джонни. — У тебя мозги, как велосипедная шина! А если там правда кто завелся?

— Ну и завелся… Мне-то что?

— Там твой Митька с ребятами строить мельницу хотел. Вот сожрет эта скотина Митьку, тогда узнаешь.

— Его сожрешь… — откликнулся Саня, но слегка задумался. Видимо, судьба младшего брата была ему не совсем безразлична.

Сережка почесал переносицу и сказал:

— Джонни, позови-ка Дориных. И Викторию.

…Они расселись на крыльце у Вики.

— Можно, конечно, шутить, — сказал Сережка. — Можно не верить… А следы-то есть… Вот я читал в одном журнале, что в Шотландии в каком-то озере доисторическое животное появилось. Там тоже пацаны по берегу бегали, тоже думали сперва: «Разве в нашем обыкновенном озере может что-нибудь случиться?»

— Если бы люди мимо всяких загадок проходили, они бы до сих пор и огонь-то разжигать не научились, — сказал Борис Дорин, а Стасик с упреком посмотрел на Саню Волкова.

Саня сказал:

— Ну а я что? Давайте тогда разведывать, кто там…

Вика осторожно спросила:

— Может, лучше сразу сообщить куда-нибудь? А то, пока охотимся, оно в самом деле кого-нибудь слопает.

— А если никого в ручье нет? На смех поднимут, — сказал Сергей.

— А если есть, получится, что не мы его открыли, — поддержал Сергея Борька. — Пускай уж лучше мы сами. Рискнем… Если там кто-то завелся, то, наверно, не современный крокодил, а неизвестное чудовище вроде шотландского.

При слове «чудовище» у Джонни сладко заныло сердце. Настоящие, не «киношные» приключения надвигались на него. И заросли у ручья окутались романтикой, как джунгли Амазонки.

Однако романтика не сделала эти заросли более уютными. Дикая смородина, шиповник и какие-то ядовитые кусты с неизвестным названием царапались, как рассерженные кошки, — только шевельнись. Пролезшая между ветками крапива тоже вела себя подло. Джонни страдал. В отместку Вере Сергеевне он превратил свой вчерашний парадный костюм в повседневную одежду и теперь очень жалел: такая одежда не годилась для охоты в джунглях. С грустью Джонни вспоминал плотные техасы и футболку с длинными рукавами. Но наука требует самоотверженности и терпения. Джонни терпел. Остальные охотники тоже сидели в засаде молчаливо и почти неподвижно. Лишь изредка кто-нибудь не выдерживал и почесывал украдкой исцарапанные и ужаленные места. И тогда пятеро остальных косились на него со сдержанным негодованием.

Засада была устроена метрах в пятнадцати от песчаного пятачка с таинственными следами. Место было малолюдное. Когда-то здесь над ручьем построили мостик, потому что недалеко в овраге стояла избушка с огородом, колодцем и палисадником — крошечный такой хуторок. Потом избушку разобрали, мостик разрушился, от деревянного тротуарчика, ведущего на высокий берег, осталась редкая цепочка досок. А от мостика — узкая жердочка. Даже самым ловким мальчишкам и девчонкам не всегда удавалось пробежать по ней. Но ребятам-то не страшно: если и сыграют в ручей, беда не велика — глубина всего по колено. А взрослые почти никогда не пользовались этим переходом.

Ручей не везде был мелкий. Недалеко от песчаного брода, в тени сросшихся кустов, чернела глубокая вода. В тех ямах вполне мог поселиться крокодил… ну или не крокодил, а что-то похожее. В общем, тот, кто оставлял следы.

Следы эти хорошо видны были из укрытия: борозда от тяжелого брюха и отпечатки трехпалых неуклюжих лап. Но сегодня лапы были повернуты не от ручья, а к ручью. Может быть, крокодил (или не крокодил) всю ночь провел в зарослях и только под утро вернулся к себе в логово.

Вернуться-то вернулся, а вдруг потом опять вылез на берег в другом месте?

Мысль о том, что рядом ползает, может быть, что-то громадное, зубастое и скользкое, не доставляла особой радости. И разведчики прочно сжимали оружие. У Джонни было копье из лыжной палки. У Сани Волкова и Сережки — кинжалы из кухонных ножей. Братья Дорины — люди технически грамотные — вооружились на уровне современной техники: Борька соорудил скорострельную рогатку с оптическим прицелом (можно бить чудовище прямо в глаз), а у Стасика был двуствольный самострел. Причем один ствол бил прямо, а другой под углом, из укрытия.

Но оружие у разведчиков было лишь для самообороны. Они совсем не хотели вредить чудовищу. Для начала они собирались только выследить его и сфотографировать. Поэтому у Вики был на взводе аппарат «Смена» со специальной рукояткой, которую тоже сконструировали Дорины.

…Сидели долго. Ужасно долго. Целый час или два. Целых сто лет! Зловеще гудели в ядовитых листьях заблудившиеся осы. Среди влажной травы и корней что-то хлюпало и шевелилось. Кожа горела, будто ее искусали тысячи москитов.

А крокодила не было.

Компания начинала скучать. Первым откровенно и громко зевнул и почесался Саня Волков. На него зашипели, но уже не сердито, а по привычке. Саня хотел огрызнуться. И тут на берегу появился…

Нет, не крокодил.

Появился давний недруг всей компании Толька Самохин. Толька шагал к ручью со свитой адъютантов младшего и среднего возраста. Видимо, они возвращались с киносеанса из клуба.

На Тольке были восхитительные клеши с малиновыми обшлагами и серебряными пуговками. Ни подворачивать, ни мочить их Самохин, конечно, не хотел. А пройти по жердочке он не решился бы и под угрозой пистолета. Поэтому он выразительным кивком подозвал свиту, и голоногие адъютанты привычно подняли своего предводителя на руках. Затем вошли в воду.

Наверно, в давние времена доблестные воины так носили через реки своих императоров. По крайней мере Толька вполне чувствовал себя императором.

У Джонни даже сердце заболело от жгучего желания. Как он молил судьбу, чтобы кто-нибудь из адъютантов поскользнулся или запнулся! Позднее он узнал, что этого же всей душой желали и его друзья.

И судьба сделала им подарок. Маленький адъютант с медными веснушками на круглых щеках (он держал левую ногу предводителя) ойкнул и схватился за колено: видно, неловко ступил. Отпущенная Толькина нога стукнула его по спине. Второй адъютант — у правой ноги — от неожиданности сбил шаг и запнулся. Идущие сзади по инерции надавили на передних, равновесие нарушилось, чьи-то руки сорвались, и его высочество Самохин с плеском и высокими брызгами рухнул в ручей.

Перепуганная свита выскочила на берег и обалдело смотрела на упавшего с высот повелителя.

Толька несколько секунд сидел молча и даже как-то задумчиво. Из воды торчала его голова, плечи и облепленные мокрыми клешами колени.

— Ой, — вдруг негромко сказал Самохин. — Ой-ей, — повторил он тоненько и почти со слезами. — Ой-ей-ей-ей!..

Он завозился, баламутя воду, зашарил под собой, осторожненько встал (ручьи бежали с него) и еще раз ойкнул. Одной рукой он держался за то место, на котором сидят, а в другой сжимал острый каменный осколок.

Видимо, на этот камень он крепко сел при падении.

— Паразиты, — жалобно сказал Самохин и пустил осколком в адъютантов. Не попал. Те стояли молчаливые и подавленные. Особенно веснушчатый адъютант. Всем своим видом он говорил: «Хочешь — казни, хочешь — милуй».

Самохин не стал казнить. Держась за раненое место, он прошел сквозь ряды свиты и двинулся к откосу. Он дал понять, что не желает иметь никакого дела с такими остолопами. Пусть ищут другого командира. Его подданные вздохнули и побрели следом.

Компания разведчиков давилась от восторженного хохота. Они зажимали себе рты, показывали друг другу кулаки, но смех прорывался, как пар из-под крышки закипевшего чайника.

Борька Дорин, слегка отдышавшись, сказал шепотом:

— Он когда заойкал, я думал, его крокодил ухватил…

Смех грянул в полную силу.

— Ну тихо вы! — с досадой крикнул Джонни. — Будто детский сад в цирке! Спугнете ведь!

— Да кого же теперь спугивать? — возразил Сережка. — Самохин его еще раньше напугал. Во как плюхнулся!

Но Джонни не хотел так легко отказываться от охоты на крокодила.

— Самохин! — презрительно сказал он. — Будет крокодил бояться какого-то Самохина… Он, может, сейчас как раз принюхивается к его следам, чтобы поймать и закусить. Вот возьмет и вылезет…

Эта мысль показалась довольно здравой. Всем, кроме Сани Волкова. Тот заговорил, что зря только время теряют, лучше бы купаться пошли. Но он подчинился большинству, когда все решили посидеть в засаде еще полчаса.

Однако не прошло и двух минут, как воздух будто просверлился от оглушительного визга.

Сначала никто ничего не понял, просто все схватились за уши. Потом сообразили, что визжит Вика. Решили было, что к ней вплотную подобрался крокодил и показал свою страшную улыбку. Схватились за оружие. Но крокодила не было. И скоро выяснилось, что на ногу Вике прыгнул маленький лягушонок — из породы травяных лягушек, что живут в сырых зарослях.

— Тьфу! — в сердцах сказал Джонни и первым выбрался из кустов. Он бросил копье, наклонился и уперся ладошками в колени. Будто от усталости. А на самом деле, чтобы не увидели, как его коленки прыгают от пережитого ужаса. Сердце тоже прыгало.

Из засады вылезли сердитые Дорины, а за ними Вика — тоже сердитая и очень красная.

— А чего! — сказала она. — Конечно! Он вон какой скользкий и противный!

— А крокодил?! — яростно спросил Борька Дорин. — Он что, мягонький и пушистый, как плюшевый мишка?

— Если ты от лягушонка так вопишь, то что будет при крокодиле? — поддержал его Стасик.

— Никакого крокодила здесь уже нет, — мрачно сообщил Сережка, выбираясь из колючек. — Если он и был, то сейчас чешет отсюда во все лопатки в Африку. После такого визга! Я сам-то чуть не рванул куда глаза глядят.

— Только время загробили, — заключил Саня Волков.

— «Время, время!» — огрызнулась Вика. — Дрожишь над своим временем, будто министр или академик.

— Время — деньги, — глубокомысленно ответил Саня.

Джонни перестал вздрагивать, распрямился и начал вытряхивать из спутанных волос листики и колючки. Он понял, что приключений не будет. Охота кончилась.

…Охота и в самом деле кончилась бы, но через два дня опять был обнаружен след. Один-единственный, не очень четкий, но, без сомнения, свежий. Видно, крокодил на этот раз полз по траве и лишь случайно, один разик, ступил на песок.

След увидели Дорины, которые возвращались домой из-за оврага.

— Все ясно, — с усмешкой сказал Серега. — После Викиного визга он притих на два дня, а теперь опять ожил.

Но остальные были настроены серьезно.

— Что будем делать? — озабоченно спросил Борька Дорин.

— По-моему, это ночное животное, — сказал Стасик. — Следы обязательно утром обнаруживаются, после ночи…

— Ну уж спасибочки, ночью я в засаду не пойду. Меня тетка потом живьем съест, — заявила Вика.

— И не ходи, — сказал нетактичный Саня Волков. — А то опять заверещишь…

Вика замахнулась, и он отскочил.

— Ночью никого не пустят, — рассудительно заметил Сергей. — А если сбежим, сами знаете, что будет.

— Разик-то можно, — нерешительно сказал Джонни.

— А если с первого разика не получится?

— Надо способ придумать, чтобы точно получилось, — сказал Борька Дорин.

— Кто знает, как ловят крокодилов? — спросил Стасик.

Оказывается, знали многие. Саня Волков сказал, что, как только крокодил вылезет на берег, надо посветить ему в морду фонариком. Он сразу же ослепнет и обалдеет. Тут его и хватай!

— Вот и хватай, — сказал Сережка. — А мы посмотрим, как у тебя получится. Это тебе не котеночек.

— Кроме того, надо дождаться, чтобы вылез. А если не захочет? — сказала Вика.

— А я знаю, я читал! — подскочил Джонни. — Это на реке Амазонке индейцы так аллигаторов ловят. Слушайте…

И он рассказал об удивительном способе. Самый ловкий и вертлявый индейский воин берет заостренный с двух концов метровый кол и идет на берег, туда, где должны быть аллигаторы. И начинает всячески кривляться, приплясывать — дразнить крокодилов. Крокодилы смотрят, смотрят на это безобразие, а потом… Ведь и у аллигаторов бывает конец терпению. Один из них выбирается на берег и широко раскрывает пасть, чтобы разом выяснить отношения с танцором. Вот тут-то и надо изловчиться: вставить поперек пасти кол! После этого крокодил никуда не денется — привязывай к колу веревочку и веди добычу хоть в зоопарк, хоть домой, хоть в Академию наук.

Такой способ охоты сначала всем понравился. Но Сережка деловито спросил:

— А дразнить крокодила и вставлять кол кто будет? Ты, Джонни?

— Везде я да я! — обиделся Джонни.

Тогда Стасик Дорин вспомнил, что читал в журнале «Знание — сила» про охоту на африканских крокодилов. Эти симпатичные животные имеют странную привычку: в воду они возвращаются по тому следу, который оставили, когда выползали на берег. Туземцы это знают и ждут, когда крокодил выберется из реки. Потом ставят на его пути острый нож — лезвием вверх. Глупый крокодил ползет обратно и сам распарывает себе брюхо.

— Вот и хорошо! — обрадовалась Вика. — Главное, не надо здесь ночью сидеть. Вечером поставим нож, а утром — забирай крокодильчика…

— …с распоротым пузом, — ехидно закончил Сергей. — Зачем нам распотрошенный крокодил? Его надо живым брать. Для науки все-таки…

— Стоп! — вдруг сказал Стасик и уставился в пространство, а остальные уставились на него. — Стоп… — снова произнес он. — Я думаю… Братцы! Помните, как Самохина в ручей уронили? Кто-то еще подумал, что его крокодил на зубок пробует?

— Ну? — нетерпеливо сказал Джонни.

— У меня уже тогда в голове вертелось, только никак до конца не придумывалось… Нужна приманка! И ловушка! Тогда ночью сидеть не надо, он сам поймается!

— А приманка — это Самохин, что ли? — спросил Саня Волков.

— При чем тут Самохин! Крокодилы больше всего маленьких поросят любят. Я в «Вокруг света» читал. Их так и ловят. Выроют яму, посадят поросеночка, а сверху — маскировка. Поросенок пищит с голоду, а у крокодила слюнки бегут. Ползет он, ползет на визг, а потом — трах!..

— Яму еще рыть… — недовольно перебил Саня Волков.

— Не надо яму. Там старый колодец недалеко, метра четыре глубиной. А воды в нем всего по колено или меньше.

— А поросеночек? — сказал Сережка.

И все задумались.

План был что надо, но где взять поросеночка?

— Из-за такой мелочи вся операция проваливается, — хмуро сказала Вика. — Слушайте, люди… А если у старика Газетыча?

Все озадаченно уставились на Вику.

— Ты что? — спросил Сережка. — Слегка сдвинулась? — И он покрутил пальцем у виска.

Старика все знали. И его поросеночка тоже. Старик, когда не работал, сидел на лавочке у своей калитки, а крошечный поросенок, привязанный к воткнутой в землю щепке, ходил и щипал травку. Симпатичный такой, кругленький Нуф-Нуф из сказки о трех поросятах.

— За такое дело все в милицию угодим, — уверенно сообщил Саня Волков. — Доказывайте потом, что для науки старались.

— Не насовсем ведь, а на время поросеночка-то… — сказала Вика.

— На время! — возмутился Сережка. — Думаешь, крокодил на него любоваться будет, когда сыграет в колодец?

— Вы это кончайте! — взволнованно потребовал Джонни. — Поросенок — еще ребенок, его джрать нельзя.

Вика с некоторым сожалением посмотрела на друзей. Словно хотела сказать: «Я-то думала, что вы умные…»

— Зачем его жрать? И в колодец зачем? Его всего-то на пять минут надо. Я возьму у Дона Педро магнитофон, поросеночек повизжит, мы его на пленочку запишем. А магнитофон уж пусть визжит без перерыва или, когда надо, включается. Это Борис и Стасик сделают…

С минуту компания молча обдумывала план. Он со всех сторон казался простым и гениальным. Действительно, поросенка отдавать на съедение не надо, пусть повизжит — только и всего. У него и у хозяина от этого ничего не убудет. Крокодилу все равно: визг-то натуральный поросячий, хоть и на пленке. Жрать магнитофон он не станет — несъедобно. Вот только как отнесется к этому Дон Педро?

— А я и спрашивать не буду, — сказала Вика. — Дон уже и не занимается им, запихал в шкаф на верхнюю полку. Он теперь каждый вечер в клуб на танцы бегает, влюбился, наверно… Я магнитофон вытащу, а футляр оставлю, будто все в порядке. Он и не заметит.

— Ну давай! — решил Сережка. — А кто пойдет за Нуф-Нуфом?

Пошел, конечно, Джонни. Как самый изворотливый и хитроумный. Он взял у Дориных мешок из-под картошки и проник во двор к старику.

По всем расчетам старик должен был находиться на работе. В это время он всегда торговал вечерними газетами в киоске у вокзала. Его тонкоголосую скороговорку знали все жители городка. «Граждане, газет-чку! Газет-чку, граждане!» Старика поэтому так и звали — Газетыч.

В свободное от торговли время Газетыч копался в огороде и воспитывал Нуф-Нуфа. Вместе со стариком жила взрослая дочь и ее муж. Они тоже любили копаться на грядках. Но днем они работали, а возвращались поздно. Никто не мог помешать Джонни похитить Нуф-Нуфа, а потом подсунуть обратно. Джонни боялся только одного: вдруг сарайчик окажется на замке.

Но и тут ему повезло: дверь была заперта на щеколду с просунутой в петлю палкой.

Окинув двор взглядом ковбоя и разведчика, Джонни скользнул к двери и освободил щеколду. Потянул дверь. Она открылась тяжело, но без скрипа. Джонни мягким шагом переступил порог.

«Ух-ух… Хря-хря…» — раздалось в углу. Круглый Нуф-Нуф поднялся с подстилки и добродушно заковылял к Джонни. Он был еще не опытен и не знал о людском коварстве.

Неуловимым пиратским движением Джонни вытянул из-под матроски (изрядно уже перемазанной) мешок.

— Иди сюда, мой хороший. Иди, я тебе животик почешу…

Нуф-Нуф приятельски хрюкнул и подошел вплотную. Джонни подмигнул ему, сел на корточки и попытался осторожно надеть мешок на свою добычу.

Он не сделал Нуф-Нуфу больно. Ни капельки! Но у того, видимо, с мешком были связаны какие-то скверные воспоминания. Нуф-Нуф ловко извернулся и наполнил сарайчик первосортным визгом повышенной громкости.

— Тихо ты, шашлык несчастный! — прошипел Джонни и зажмурился. А когда открыл глаза, в сарайчике стало темнее. Сначала Джонни решил, что от страха потемнело в глазах. Но оказалось, не от этого. Джонни оглянулся и увидел, что полуоткрытую дверь загораживает Газетыч.

Несколько секунд похититель и хозяин молча смотрели друг на друга. Потом Газетыч укоризненно спросил:

— Значит, этому вас учат в школе? Свиней воровать?

После таких слов Газетыч закрыл тяжелую дверь. Он закрыл ее по-особенному: торжественно и зловеще. Сначала дверь заскрипела, будто крепостные ворота, и медленно двинулась с места. Потом, набирая скорость, она завизжала пронзительно и захлопнулась с грохотом и силой. С потолка посыпалась труха. Так, наверно, захлопывались за узниками двери в средневековых темницах. Лязгнул засов. Навалилась тишина. И сумрак. Правда, солнце било в щели и отдушины, но в этот миг внутренность сарая показалась Джонни темной и мрачной, как ночь на кладбище.

Он вздохнул и поморгал, чтобы скорее приучить глаза к сумраку. Потом огляделся.

Путей для бегства не было. В сарае — ни одного окошка.

Под потолком светились две квадратные отдушины, но в них пролезла бы только кошка, да и то не очень толстая.

«Скверное дело», — сказал себе Джонни, и, как всегда, от ожидания крупных неприятностей у него стало холодно в желудке.

Зато окаянный Нуф-Нуф был, видимо, счастлив: кончилось его одиночество! Он уже забыл о разбойничьих намерениях Джонни и мечтал о знакомстве. Сначала Нуф-Нуф деликатно похрюкивал в углу. Потом, стуча копытцами по доскам, подошел и потерся боком о Джоннину ногу. Бок был щетинистый и колючий, как ржавая проволочная сетка. Джонни отпихнул Нуф-Нуфа:

— Иди отсюда, джирная балда! На джаркое тебя…

По этим словам вы можете понять, как был расстроен и взвинчен Джонни.

Нуф-Нуф убрался в угол и хрюкал там обиженно и удивленно.

Джонни подошел к двери. Чуть повыше его глаз светилась в доске дырка от сучка. Джонни встал на цыпочки и глянул на волю.

Он увидел, что старик возвращается.

Газетыч направлялся к сараю решительным шагом. На согнутом локте он нес моток веревки. Может быть, он решил повесить Джонни, как пирата, на потолочной балке; может быть, хотел связать его и в таком виде доставить в милицию; а может быть, решил выдрать юного похитителя этой веревкой.

Сами понимаете, что ни один из этих вариантов Джонни не устраивал. Мозги его просто закипели — так лихорадочно искал он путь к избавлению. Но старик приближался, а спасительных мыслей не было. И тогда Джонни понял: выход один — самый простой и рискованный. Он встал в двух шагах от двери и напружинил ноги. Едва Газетыч потянул на себя дверь, как Джонни склонил голову и ринулся в светлую щель.

Газетыча отшатнуло в сторону.

— Стой! — заголосил он. — Стой, бандит, хуже будет!

Но Джонни знал, что хуже не будет. Он несся к забору, оставляя за собой в кустах малины и смородины прямую, как по линеечке, просеку.

Газетыч попытался метнуть ему вслед веревку, как ковбои кидают лассо. Но веревка полетела не туда и опутала Газетычу руки и плечи. А в ноги ему, как тугой мяч, ударился Нуф-Нуф, который вслед за Джонни вырвался на свободу.

Газетыч упал на четвереньки, называя нехорошими словами Нуф-Нуфа, юного грабителя, веревку и весь белый свет.

А Джонни изящно перелетел через забор, промчался по переулку и предстал перед друзьями. Встрепанный, поцарапанный, без мешка, но довольный.

— Ну история! — шумно дыша, сказал он. — Еле ушел. Сквозь джунгли. Как в кино получилось…

Он передохнул и открыл рот, чтобы живописно изложить подробности своего спасения. Его остановил Сережка.

— Где хряк? — холодно спросил он.

— Чего? — удивился Джонни.

— Поросеночек где? — угрожающе-ласковым голосом произнесла Вика. — Где Нуф-Нуф? Ты же клялся, что добудешь.

— Нуф-Нуф! — оскорбился Джонни. — Что б он околел раньше срока! Я и без него-то еле ноги унес от старика. Из-под замка вырвался!

Ища сочувствия, он обвел глазами лица друзей. Лица были сумрачны. Ни капли сострадания не увидел Джонни в ответных взглядах.

— Если бы знали, сами бы пошли, — обронил Стасик Дорин, а Борька добавил с искренним огорчением:

— И мешок посеял, растяпа! Нам теперь за мешок дома отдуваться…

Джонни заморгал.

— Мешок… — горько повторил он. — Тут человек, может, от гибели спасся, а вы… Мешок вам дороже…

Что-то дрогнуло в мрачных лицах. То ли искра жалости мелькнула, то ли проблеск совести. Но Санька Волков, который ни жалостью, ни совестью особенно не страдал, громко заявил:

— На мешок плевать. А где приманку брать для крокодила? Сорвал операцию, да еще в герои лезет, ковбой на палочке.

Джонни опустил плечи. Только сейчас понял: операция по поимке таинственного крокодила и вправду сорвана.

Джонни сгорбился и вздохнул. Он отошел от ребят, вскарабкался по наклонной поленнице на крышу дровяника и сел, свесив ноги. Вид у неудачливого похитителя свиней был очень сокрушенный. Джонни так низко опустил голову, что упавшие вперед волосы защекотали ему колени.

Но сквозь частую сетку волос хитрый Джонни внимательно следил за друзьями. И старательно соображал: не найдется ли способа спасти от провала операцию, а заодно и свой авторитет.

Способ не придумывался. А безжалостный Волков постарался совсем уничтожить бедного Джонни.

— Взять да засунуть самого в колодец! Пусть визжит и хрюкает заместо порося. Чтоб знал в другой раз…

И в этот миг у Джонни вспыхнула восхитительная идея!

Но он не заорал «ура». Не подпрыгнул и не стал аплодировать. Он покачал ногой в крепком еще, но уже потерявшем блеск полуботинке, взмахом головы отбросил назад волосы и задумчиво посмотрел на ребят.

— У меня не получится, — объяснил он миролюбиво. — Я визжать не умею. А вот если Вика… Пусть повизжит, а мы ее запишем вместо Нуф-Нуфа. Помните, как она в овраге визжала?

Саня Волков приоткрыл рот.

Братья Дорины переглянулись.

Сережка с интересом посмотрел сначала на Джонни, а потом на Вику. И никто от удивления не сказал ни слова. Кроме Вики. Вика сказала:

— Я тебя сейчас как стащу на землю, ты у меня сам завизжишь! Как целая свиноферма.

Она попробовала ухватить Джонни, но тот быстренько подобрал ноги.

— Постой… — нерешительно сказал Сережка. — А что… А может, правда?

— Что «правда»? — со сдержанной яростью спросила Вика. — Я вам кто? Свинья?

— Ты, конечно, не свинья, — сообщил с высоты Джонни, — но сейчас поступаешь по-свински. Тебя все просят, а ты для общего дела повизжать не можешь.

— Идите вы… — сказала Вика. Но, поскольку никто никуда не пошел, она сама удалилась на свое крыльцо и оскорбленно села там ко всем спиной.

Джонни торопливо спустился к друзьям. Надо было действовать, пока идея свежа и горяча.

— Это ничего, — зашептал он. — Пусть посидит. Это даже хорошо. Ты, Борька, бери магнитофон и пойдем потихоньку. Как подойдем, ты включай, а я ее пощекочу. Она знаешь как щекотки боится!..

Борька вопросительно глянул на Сережку. Тот пожал плечами: что, мол, делать-то? Другого выхода нет.

Джонни и Борис на цыпочках двинулись к Вике. К ее упрямой и обиженной спине. Они подошли вплотную. Вика не оборачивалась. Борька мигнул Джонни и нажал клавишу записи. А Джонни пальцем ткнул Вику под ребро.

Думаете, Вика завизжала? Она завопила:

— Ой, мама!

Ловко повернулась и треснула Джонни по шее твердым, как дерево, кулачком.

Джонни отлетел в кусты репейника. Борька огорченно выключил магнитофон.

— Дура, — укоризненно сказал Джонни, выбираясь из пыльных зарослей. — Ну где ты слышала, чтобы поросята орали «ой, мама»? Ведь тебя по-человечески просят повизжать. То есть по-поросячьи. То есть… Тьфу! Ну жалко тебе, что ли?

Вика угрожающе подбоченилась. Глянула на Джонни так, что ему захотелось обратно в репейники.

Но тут случилось такое, что сразу изменило ход всей истории.

К Борьке подошел Стасик и что-то шепнул ему. Потом он встал перед Викой и негромко, но отчетливо сказал:

— Ля-гушка…

И поднял к Викиному носу растопыренную ладонь. На ладони прыгало что-то зеленое и мокро-блестящее.

Визг, раздавшийся в тот же миг, превзошел все ожидания. Он был длинный и такой пронзительный, что зачесалось в ушах. Дорины присели. Сережка зажмурился. Джонни прижал к ушам ладони. А Саня Волков сказал:

— Вот это да… Вот это да! — повторил он, когда Вика наконец замолчала. — Как в цирке!

— Не бойся, это не настоящая лягушка, — объяснил Вике Стасик. — Я ее из подорожника сделал.

— Хорошо получилось, — с удовольствием заметил Борька. — Сейчас послушаем.

— Отдай магнитофон! — сверкнув глазами, потребовала Вика.

Борька прыгнул в сторону и отбежал шагов на десять.

Потом опять нажал клавишу. И визг снова разрезал воздух. Правда, послушать его подольше не удалось. Вика подняла с земли кирпич, и Борька моментально выключил звукозапись.

— Отдашь магнитофон? — медным голосом спросила Вика.

Борька посмотрел на Сергея.

— Стоп! — решительно сказал Сергей. — Хватит вам! Что ты, Виктория, как парижская графиня, ломаешься? Люди для науки жизнями рискуют, а тебе визга жалко. Убудет у тебя его, что ли?

— Провалитесь вы все… — откликнулась Виктория. — Мне не жалко… Только за лягушку ты, Стаська, все равно получишь, имей в виду… А что, крокодил, вы думаете, такой же олух, как вы? Думаете, он девочку от поросенка по голосу не отличит?

— Ну, а если и отличит? — задумчиво сказал Джонни. — Может, ему даже приятнее будет…

Больше звукозапись пробовать не стали, чтобы не привлекать внимания прохожих и Вику лишний раз не дразнить. Борька и Стасик склеили кусок пленки в кольцо и присоединили к магнитофону реле времени — будильник и жестяную коробку, в которой что-то звякало. Это было реле от кота Меркурия. С его помощью магнитофонный визг должен был включиться ровно в полночь…

В колодец опустили на веревке Бориса Дорина. Он детской лопаткой вырыл в земляной стенке нишу и укрыл там магнитофон. Иначе крокодил мог разбить его, когда угодит в ловушку.

— Ну как? Все в порядке? — спросил Сережка.

— Угу, — ответил из глубины Борис.

Его вытянули наверх.

Уже темнело. Было тихо. Только в глубине колодца еле слышно тикал будильник да падали сверху в воду земляные крошки.

Пахло сырой крапивой, туманом и тайнами.

Охотники закрыли колодец решеткой из веток и навалили сверху травы.

— Ну, пошли, — шепотом распорядился Сергей. — Значит, завтра в пять.

Нельзя сказать, что они спокойно спали в эту ночь.

Джонни ворочался и вскрикивал. Ему снилось, будто попал он в плен к дикому племени, и это племя хочет сделать его приманкой для крокодила — толкает в яму. А крокодил почему-то уже там и выжидающе улыбается. Джонни падал и просыпался…

Вике тоже снился крокодил. Он ходил по улицам, и в животе его играл проглоченный магнитофон. А Дон Педро грозно требовал: «Доставай теперь как хочешь!»

Какие сны видели Дорины и Сережка, не установлено, однако и они утром были хмурые и невыспавшиеся. Один Саня Волков пришел к Викиному крыльцу бодрый и веселый, несмотря на ранний час. В глубине души он не верил ни в какого крокодила и потому всю ночь спал без всяких снов.

Компания молча разобрала оружие.

— Ну… пошли, — скомандовал Сергей.

Они спустились в овраг.

У Джонни в животе было такое ощущение, словно он проглотил тяжелую холодную жабу.

Вика несколько раз спотыкалась и говорила: «Мамочки…»

Чем ближе к ловушке, тем сильнее колотились сердца у охотников. Они даже не прыгали в груди, а метались где-то между шеей и пятками:

— Стойте, вы… — вдруг со стоном сказал Борька Дорин. — Глядите…

Маскировка была провалена.

— Слушайте… — замирая, прошептала Вика.

В колодце что-то возилось и булькало…

Охотники встали на четвереньки. Так, на четвереньках, они подобрались к ловушке и заглянули в глубину.

Там было темно. И там стало тихо.

Сережка взял фонарик и направил вниз луч.

То, что увидели охотники за крокодилом, было ужасно.

Нет, крокодила там не было.

Но по колено в воде, с магнитофоном, прижатым к груди, облепленный мокрой травой и землей, стоял и смотрел вверх измученный и свирепый Дон Педро.

С испуга Сережка выключил фонарик.

— Так… — донесся из глубины хриплый голос. — Поиграли? А ну, давайте веревку…

Сережка опомнился первым.

— Братцы, — жалобным шепотом сказал он, — а ведь Дон-то думает, что мы это нарочно устроили. Для него…

Из колодца теперь буйным фонтаном извергались угрозы, требования и разные неприятные слова.

— Что же это теперь будет? — уныло спросила Вика.

Сережка привязал веревку к столбу от развалившегося забора и только тогда опустил другой конец в колодец.

— А теперь — в бега! — сказал он. И охотники со скоростью гепардов ринулись из оврага.

— Се…реж…ка… — на бегу выдохнула Вика. — Твоя… бабушка дома? Можно, я… буду у нее… ночевать?

Остановились они только в скверике у вокзала.

— Наябедничает? — спросил Сережка.

Вика уже слегка пришла в себя.

— Не-а… — подумав, сказала она. — Ябедничать не будет. А отлупить может.

— Надо ему как-то объяснить, — рассудительно сказал Джонни.

Но объясниться с разгневанным Доном Педро они смогли только через два дня. К этому времени он слегка успокоился и милостиво согласился принять делегацию для переговоров.

Делегация принесла свои извинения. Потом сообщила, что охотились они не за Доном. За крокодилом охотились, вот! И чего его, Дона Педро, понесло в эту ловушку?

Вот тогда-то и узнали наконец, что случилось той злополучной ночью.

Петя Каледонцев около полуночи возвращался с танцевального вечера из клуба швейной фабрики. Чтобы сократить дорогу, он пошел через овраг. Легко и грациозно Петя перебежал по жердочке ручей, и в тот момент, когда нога его коснулась земли, из-за кустов донесся душераздирающий визг.

Может быть, крокодил и обманулся бы, но обмануть Петю было невозможно: визг своей племянницы Дон Педро знал преотлично.

Он не размышлял ни секунды. Он сразу понял, что на Вику напали разбойники.

Дон Педро был иногда легкомысленным человеком, но он никогда не был трусом. Он ухватил с земли какую-то палку и ринулся в бой!

А дальше что рассказывать?

Думаете, приятно торчать несколько часов по колено в воде, в темноте и неизвестности, проклиная вероломную Викторию и ее коварных приятелей? Хорошо хоть, что шею не сломал. И еще одна радость: магнитофон оказался целехонек.

— А пленка? — вдруг спросил Джонни.

— Что пленка? — не понял Дон.

Джонни покосился на Вику и с ехидной ноткой объяснил:

— Ну, та пленка, где она визжит… Ты не стер запись? Может, послушаем?

Вика показала Джонни небольшой, но крепкий кулак. Дон Педро неожиданно хмыкнул. Сережка тоже хмыкнул, сдерживая улыбку. Братья Дорины хихикнули. Саня сказал: «Гы…»

— Дурни, — произнесла Вика, стараясь сохранить обиженный вид. Но не сдержалась и фыркнула.

И тогда компания взорвалась таким хохотом, что электронный кот Меркурий, поселившийся в комнате у Дона, звякнул пружиной, замигал красным стоп-сигналом и с подвыванием бросился за этажерку.

Но это еще не конец истории. Всякая таинственная история кончается, когда решена задача.

Через неделю Саня Волков отыскал Джонни и хмуро сказал ему:

— Пойдем.

— Куда? — строптиво спросил Джонни, не любивший, когда им командовали.

— В овраг. Сам увидишь, зачем.

Он привел Джонни к переправе, и они засели в кустах. Джонни больше ни о чем не спрашивал, чтобы не унизить себя в Санькиных глазах любопытством и нетерпением. Через две минуты послышались вздохи и хлюпанье. Саня и Джонни глянули сквозь листья.

Подвернув широченные парусиновые штаны, через ручей брел с мешком Газетыч. Мешок был небольшой, но тугой и, очевидно, тяжелый. Газетыч нес его перед собой и приподнимал, стараясь не макнуть в воду. Он стукался о мешок коленками и выгибался назад.

Выбравшись на лежавшую у воды доску, Газетыч устало плюхнул свой груз на песок. Отдышался. Постонал тихонько, чертыхнулся и поволок мешок дальше. Сам он шагал по доске, а мешок волочился по песку. Через каждые два шага Газетыч останавливался и вздыхал. Наконец он подтащил свою ношу к зарослям черемухи, от которых начинался жиденький деревянный тротуарчик. Из кустов старик вытащил одноколесную тележку. Он взвалил мешок на тачку и довольно резво покатил ее по доскам.

— Третий рейс делает, — сказал Саня. — Там, наверху, трансформаторную будку строили, а цементу навозили будто на целый дом. Вот он и таскает. Нагребет и тянет потихоньку.

— Значит, он жулик? — злорадно спросил Джонни.

— Да никакой он не жулик. Цемент-то бросовый, стройку уже кончили.

— Куда ему столько? — удивился Джонни.

— Фундамент у сарая бетонирует. Хозяйство укрепляет. Понял?

— Ну, понял, — откликнулся Джонни, привычно почесываясь от комариных и крапивных укусов. — А мы-то здесь зачем сидим?

Саня дернул Джонни за синий воротник и вытащил из засады.

— Смотри, — сказал он убийственным тоном.

По песку тянулся «след крокодила».

Джонни и Саня с полминуты молча смотрели на него.

— У него снизу на мешке заплата, будто звериная лапа. Он то потянет, то поставит. И отпечатывается. Понял?

— Понял! — восхищенно отозвался Джонни. — Молодец ты, Санька! Здорово разгадал!

Саня оттопырил губу.

— «Разгадал»! Буду я всякую чушь разгадывать! Это я случайно заметил. Это только у тебя на уме всякие загадки да разгадки.

Он смерил Джонни обидным взглядом и зашагал к подъему из оврага. Джонни пожал плечами и двинулся за ним. Санькиной досады он не понимал.

Уже наверху Саня сказал:

— Все из-за тебя… Ради драного мешка столько шума понаделал: «Крокодил, крокодил»! Только время зря потеряли…

Наверно, он думал, что Джонни сникнет и забормочет оправдания.

Джонни остановился. Саня тоже остановился. Джонни удивленно посмотрел снизу вверх на длинного бестолкового Саньку.

Потом он спросил:

— А зачем он тебе, этот крокодил? На веревочке водить?

Саня заморгал.

— Подумаешь, нет крокодила, — снисходительно сказал Джонни. — Все равно было приключение. Понимаешь, Санечка? При-клю-че-ни-е.

Он зажмурился и пошевелил языком, словно пробовал на вкус удивительное слово. Потом повернулся и независимо зашагал по краю обрыва.

Саня Волков смотрел вслед непонятному Джонни.

Тот шел, сунув кулаки в безнадежно растянутые карманы матроски. Матроска от этого натянулась на спине, и худые Джоннины лопатки торчали под ней, как маленькие прорастающие крылья. А воротник мотался на ветру. И желтые волосы Джонни полыхали на ветру и солнце, как протуберанцы.

И вся улица слышала веселую песню, которую свистел Джонни.

Потому что жизнь была прекрасна. И она еще только начиналась. Впереди были сотни и тысячи встреч с разными загадками и приключениями. Встретятся, наверно, и настоящие крокодилы.

МУШКЕТЕР И ФЕЯ

— Евгений! — сказал отец, нервно похрустывая пальцами. — Я пришел к выводу, что воспитывал тебя неправильно.

Третьеклассник Воробьев сидел с ногами в кресле и укрывался за пухлой растрепанной книгой. В ответ он слегка приподнял плечо. Это означало вопрос: «Что случилось?»

— Да! — продолжал отец. — Когда ты бывал виноват (а это случалось нередко), я ограничивался беседами. Теперь я понял, что тебя следовало попросту драть.

— Еще не поздно, — подала голос из своей комнаты двоюродная сестра Вера Сергеевна.

Необдуманную реплику Джонни оставил без внимания, а на отца поднял из-за книги левый глаз. С едва заметным любопытством.

— Совершенно верно, еще не поздно, — сурово и взволнованно произнес отец. — И очевидно, в ближайшее время я этим займусь.

— Как это? — рассеянно поинтересовался сын, снова исчезая за книгой.

— Что значит «как это»? — слегка растерялся родитель. — Ты что, не знаешь, как это делается?

Сын пожал плечами:

— Ты же сам сказал, что раньше только беседовал. Откуда мне знать?

— Хм!.. Откуда… Хотя бы из художественной литературы. Ты читаешь дни и ночи напролет. Даже когда разговариваешь с отцом.

— Про такую ерунду я не читаю, — гордо сказал Джонни.

— Положи книгу! — тонким голосом потребовал отец. — Или я… немедленно выполню свое обещание.

Джонни отложил пухлый том. Обнял согнутые у подбородка колени.

— Папа, — сказал он снисходительно. — Ничего ты не выполнишь.

— Это почему?

— Ну, во-первых, ты культурный человек… Во-вторых, ты не знаешь, как я бегаю. А тебя в ваших рес… рев… рес-таврационных мастерских ругали на собрании, потому что не хочешь сдавать нормы ГТО. Ты сам говорил.

— Не твое дело, за что меня ругали, — уязвленно откликнулся отец. — А бегать за тобой я не собираюсь. Побегаешь и сам вернешься.

— Конечно, — вежливо согласился Женька. — Но к тому времени ты остынешь и поймешь, что я ни в чем не виноват.

Отец скрестил руки и в упор глянул на сына. Потом протянул почти ласково:

— Ах, не виноват…

— А что я сделал?

— Ты?.. Сделал?.. Твое поведение!.. О тебе ходят легенды! Ты позволяешь себе черт знает что… А сегодня? Как ты разговаривал с учительницей!

— Как?

— Ты посмел сказать ей: «Не ваше дело»!

Джонни вздохнул:

— Не так, папа. Я сказал: «Извините, но мои волосы — это мое дело».

— Вот-вот! Ты считаешь, что имеешь право так разговаривать с учителями?

— А чего ей надо от моих волос? Даже директор ничего не говорит, а она цепляется!

— «Цепляется»!

— Ну, придирается. Каждый день.

— Потому что твоя прическа ужасна! Ты, наверно, считаешь, что чем длиннее волосы, тем больше геройства? А на самом деле — сначала космы до плеч, потом сигарета в зубах, потом выпивка в подъезде…

— Потом кража, потом колония… — подхватил Джонни. — Это самое Инна Матвеевна и говорила.

— И совершенно справедливо!

— И совершенно глупо, — грустно сказал Джонни.

— Ну, знаешь ли!.. — взвинтился отец, но вспомнил, видимо, что сын считает его культурным человеком. Подумал и сдержанно попросил:

— Хорошо, тогда объясни, зачем тебе твои растрепанные локоны?

— Пожалуйста, — так же сдержанно откликнулся Джонни. — В каникулы будет Неделя детской книги. В Доме пионеров готовят карнавал книжных героев. Я хочу, чтобы у меня был костюм мушкетера. А кто видел мушкетеров со стриженым затылком?

Отец растерянно поскреб подбородок.

— Д-да? Ну… а почему ты не рассказал это Инне Матвеевне?

— Папа… — со вздохом сказал Джонни. — Подумай сам. Что можно объяснить рассерженной женщине?

Это заявление слегка обескуражило Воробьева-старшего. А пока он размышлял, из коридора донесся голос Джонниной мамы:

— Валерий! Иди сюда.

Джоннин папа растерянно глянул на сына и вышел в коридор.

— Валерий! — сказала мама. — Сколько раз я просила не ставить грязную обувь на чистый половик?

— Я не ставил, — мягко ответил папа. — Я только…

— Значит, это я поставила сюда твои ботинки?

— Во-первых, они не грязные, а во-вторых…

— А во-вторых, мне надоело. Я тысячу раз…

Джонни встал и деликатно прикрыл дверь. Он считал неприличным слушать родительские споры. Голоса сделались глуше, и можно было разобрать лишь отдельные фразы:

— Но я же пытаюсь объяснить…

— Мне нужны не объяснения, а чистота…

Потом папа с мамой удалились на кухню…

Через десять минут отец, слегка взволнованный и порозовевший, вернулся в комнату. Кажется, он готов был кое в чем согласиться с сыном. Но сына не было. В опустевшем кресле валялась книга с тремя скрещенными шпагами на облезлом переплете.

Пока родители выясняли вопрос о ботинках, Джонни оделся и ушел на прогулку.

Был ранний вечер — такое время, когда еще не очень темно и лишь кое-где зажигаются огоньки.

Стояла середина марта. Недавно звенели оттепели, а сегодня вернулась зима. Но была она не суровая. Падал щекочущий снежок. Он ложился на подстывшие лужи, на застекленевшие веточки. Джонни медленно шагал вдоль палисадников, ловил языком мохнатые снежинки и мечтал.

Одинокие прогулки Джонни полюбил недавно — с той поры, когда встретил прекрасную незнакомку.

Это случилось в конце февраля. Тоже был вечер, только не такой, а холодный и неуютный. С ветром и колючим снегом. Настроение у Джонни тоже было неуютное и колючее. На последнем уроке он поспорил с Инной Матвеевной, и она в его дневнике написала длинное обращение к родителям. Все это было ужасно несправедливо. Неприятностей Джонни не боялся: родители все равно забывали смотреть его дневник. Но обида грызла Джоннино сердце. Обида требовала выхода. И Джонни сумрачно обрадовался, когда впереди различил фигурку в курточке с меховым воротником и вязаной шапке с белым шариком на макушке.

В такой курточке и шапке ходил Витька Шпаньков по прозвищу Шпуня.

«Та-ак», — сказал про себя Джонни и переложил боевой портфель из левой руки в правую. Шпуня был один из младших адъютантов небезызвестного Тольки Самохина, с которым Джонни и его друзья не ладили с давних пор. Кроме того, Джонни имел со Шпуней личный счет. В октябре, когда третьеклассника Воробьева принимали в пионеры, Витька Шпаньков на совете дружины рассказал, будто Джонни с приятелями угнал лодку у бедного старого пенсионера Газетыча. На самом деле лодка была ничья — гнилая и дырявая. Газетыч хотел завладеть ею без всякой справедливости. А Джонни с ребятами хотели построить крейсер, чтобы все играли. Джонни так и объяснил. Спокойно и подробно. А потом рассказал, что компания Самохина, где был и Шпуня, еще раньше хотела увести лодку (для себя!), но Газетыч отбил это пиратское нападение, и в том бою Шпуня пострадал: получил по шее прошлогодним стеблем подсолнуха.

Совет веселился, Джонни, конечно, приняли, а Шпуня затаил зло. Он был не очень смелый, хотя и старше Джонни. Но он был ехидный и делал всякие гадости. То подкараулит со своими дружками и насыплет колючек за шиворот или набьет в волосы репьев, то расскажет, будто Джонни боится маленьких ручных хомяков (а это почти неправда!). То завяжет тугими узлами штанины у новеньких Джонниных джинсов, пока тот мирно бултыхается в пруду… Конечно, Джонни не терпел обид. Он звал друзей и начинал принимать меры. Декабрьская операция «Зеленый слон» была проведена с использованием воздушных шаров, дымовых шашек для окуривания садов и старой аварийной сирены от буксирного катера. Она, эта операция, грозным эхом отозвалась в окрестных улицах и вызвала повышенный интерес у директора школы Бориса Ивановича. И когда Джоннин папа говорил про легенды, которые ходят о сыне, он был кое в чем прав…

Но подлый Шпуня все равно не перевоспитывался.

И вот теперь этот Джоннин враг беспечно шагал впереди. Один! Это была удача! Обычно Шпуня ходил с дружками.

Джонни перешел на мягкий кошачий шаг и прикинул расстояние. Если разогнаться, проскользить по накатанной ледяной дорожке тротуара, то в конце ее как раз можно настигнуть противника. И для начала врезать портфелем по хребту.

Конечно, нападать с тыла — не рыцарское дело. Но, во-первых, Шпуня старше и сильнее, а, во-вторых, сам-то он когда-нибудь нападал по-честному?

Джонни стремительно разбежался и понесся по ледяной полоске! Она была длинная — метров десять. Когда он долетел до середины, враг оказался в широком луче света. И Джонни обмер на лету. Дело в том, что Шпуне полагалось быть гораздо выше. Кроме того, он никогда не носил ярко-красные брючки. И у него не было темных кудряшек, которые падают из-под шапки и запутываются в меховом воротнике!

Одно дело напасть на противника, другое — на невиноватого человека. Да еще на девочку! Джонни берег свой авторитет и очень не любил попадать в глупые положения. Он отчаянно извернулся, проскочил мимо незнакомки и треснулся плечом и подбородком о телеграфный столб. Так треснулся, что тут же и сел на утоптанный снег.

Что должна была сделать нормальная девчонка? Сказать «дурак» и гордо пройти мимо. Или презрительно фыркнуть и тоже пройти. Без оглядки. Эта не прошла. Она ойкнула и подскочила к пострадавшему Джонни.

— Больно стукнулся?

— Вот еще! — сказал Джонни. Снял варежку и потрогал здоровую ссадину на подбородке.

— Вставай, — сказала девочка. — Еще простудишься. Или ты не можешь встать?

— Вот еще… — сказал Джонни и вскочил.

— Какая царапина, — с уважением сказала девочка, глядя ему на подбородок. — Больно?

Джонни сердито мотнул головой. В голове загудело.

— Хочешь, зайдем, смажем йодом, — будто знакомому, предложила девочка.

— Вот еще, — пробормотал Джонни, с отчаянием чувствуя, что лишь два эти дурацких слова остались в голове, а остальные куда-то выскочили.

Девочка слегка улыбнулась.

— Ну, смотри, — сказала она.

А он что? Он смотрел! Потому что свет из окна как раз падал на нее. На ее глаза. Такие синие были глаза, просто с ума сойти! Джонни с ума не сошел, но немного все же поглупел. Поэтому стоял и молчал. И думал, что лицо у нее какое-то совсем необыкновенное. Вернее, даже не думал, а чувствовал. Вроде бы ничего особенного — кудряшки да вздернутый нос. Да царапина над верхней губой. Но глаза — как синие фонарики. Теплые такие и веселые огоньки в них…

— Ну, пока… — сказала девочка и пошла.

«Вот еще», — чуть не сказал Джонни, но прикусил язык и закашлялся.

Она уходила, а он стоял, как полено, и ругал себя за глупость. Ну, почему не согласился пойти с ней и смазать ссадину? Они бы познакомились! Он бы знал, где она живет! Может, еще пришел бы…

Девочка была уже далеко. Джонни вздохнул и пошел следом. Конечно, если бы ему сказали, что он влюбился, он бы дал этому нахалу! Но… что-то же случилось, раз он брел следом за незнакомкой, хотя подбородок болел, а в голове гудело.

Через два квартала девочка свернула в калитку у одноэтажного дома с большими окнами. Перед окнами стояли заснеженные кусты рябины, и ничего нельзя было различить. Только свет пробивался через ветки — уютный и теплый.

Несколько минут Джонни печально топтался на тротуаре. Потом он услышал музыку.

Джонни и раньше любил музыку. Только не всякую. Ему нравились марши для духового оркестра, а на разные там скрипки и рояли он как-то не обращал внимания. Но эта музыка была особенная. Словно на тонкое стекло осторожно посыпались граненые стеклянные шарики. Они катились, и от них рассыпались искры и радужные зайчики. Потом шарики стали падать реже, музыка сделалась задумчивая, тихая совсем. И Джонни вспомнил, как прошлым летом он поздно вечером встречал на вокзале маму, один-одинешенек. Папа был в командировке, Вера на концерте, а мама вернулась из Москвы, и должен же был кто-то ее встретить. И она тогда так обрадовалась, тихонько засмеялась, и они неторопливо пошли домой, а ночь была светлая и очень теплая… И вот теперь Джонни будто снова шел с мамой, только рядом была и эта девочка…

Музыка кончилась. Джонни постоял еще. Потом у него замерзли в варежках кончики пальцев, и он побрел домой. У него было тихое настроение. Даже если бы Шпуня встретился, Джонни прошел бы мимо.

…Потом Джонни снова приходил к этому дому. Девочку он не видел, зато музыка была каждый вечер. Все та же. Джонни вставал за большой тополь и слушал. Он уже выучил наизусть знакомую мелодию, но она ему ни капельки не надоела. Джонни слушал и представлял, как девочка сидит у пианино, а пальцы ее ласково трогают белые клавиши. И думал, что когда-нибудь выйдет же она из калитки. И тогда… Что тогда, Джонни не очень знал. Но на всякий случай он каждый день расцарапывал ссадину на подбородке, чтобы подольше не заживала.

Но музыка кончалась, а девочка не выходила. Ссадина в конце концов зажила. Казалось бы, пора забыть случайную встречу. Но мелодия продолжала звучать в душе у Джонни, и он все так же ходил к знакомому дому.

Даже книга «Три мушкетера», которую дал Серега Волошин, не отвлекала Джонни от мыслей о незнакомке. Даже заботы о мушкетерском костюме для праздника и те не отвлекли.

И сегодня Джонни снова пошел туда, где мягко светились окна и звучали стеклянные клавиши. Он стоял за тополем, и ему казалось, что по звонкой мостовой стеклянными копытами постукивают белые кони. Это едет в карете принцесса с темными кудряшками и синими глазами. Едет-едет… и вдруг из темных переулков выскакивают кардинальские шпионы во главе с Толькой Самохиным и Шпуней. Они хватают лошадей под уздцы, сбрасывают на землю кучера и слуг. Рвут дверцу кареты… Все ясно. Пора! Джонни поддергивает отвороты на ботфортах и выходит на середину мостовой. Правой рукой вынимает шпагу, левой достает из-за пояса длинный пистолет.

«Эй, монсеньоры Самоха и Шпуня! Вы умеете воевать только с женщинами?»

А дальше… Дальше все понятно. Жаль только, что это не по правде. Жаль, что она не видит его в мушкетерском костюме…

Шляпу Джонни склеил сам. Из картона. А мама обтянула ее серым блестящим шелком от подкладки старого пальто. Джонни насобирал, где только мог, разных перьев, навязал их на изогнутую проволоку, и получился пышный хвост для шляпы, который называется «плюмаж».

К старым маминым сапожкам на каблуках Джонни пришил зубчатые отвороты из клеенки. Все остальное помогли ему сделать друзья: Серега Волошин, Вика и братья Дорины. Братья-близнецы Стасик и Борька теперь учились уже в седьмом классе, а Вика и Сергей в восьмом, но никто из них не смотрел на третьеклассника Джонни как на маленького. Это был их боевой товарищ, испытанный во многих славных делах. Он не раз выручал их. А они выручали его.

Стасик и Борька сделали для Джонни жестяные звонкие шпоры-звездочки и вырезали из дюралевой полоски тонкий мушкетерский клинок. Дюралюминий — это, конечно, не сталь, но шпага блестела и звякала вполне по-боевому. А ручка у нее была из твердой березы, с узорами и латунным щитком, чтобы закрывать руку.

Сергей отдал для этой шпаги широченный желтый ремень с узорной пряжкой (раньше Волошин подпоясывал им свои модные штаны).

Потом пришла на помощь Вика. Она знала толк в костюмах. Она занималась в кружке, где учат рисовать, и хотела стать художницей, но не такой, которые пишут картины и делают рисунки для книжек, а специальной: чтобы придумывать всякие новые одежды.

— А может быть, я буду заниматься рисунками для тканей, — мечтательно сказала Вика. — Представляешь, Джонни, идешь ты в ярко-желтой рубашке, а на ней — черные старинные аэропланы. Здорово, да?

Джонни согласился, что это очень здорово, но попросил Вику не отвлекаться и поскорее заняться его плащом. Вика послушалась. Она соорудила чудесную плащ-накидку — из голубого сатина с золотистой каймой и разноцветными мушкетерскими крестами, которые были нашиты на спине, на груди и на рукавах-крыльях.

Счастливый Джонни сказал Вике, что она обязательно будет лауреатом самой главной художественной премии, унес обновку домой и перед большим зеркалом надел полное обмундирование.

Все было прекрасно! Замечательно… Почти все. Только вот красные штаны от спортивного костюма выглядели слишком современно. Джонни кончиком шпаги почесал затылок, поразмыслил и вспомнил, что у мамы на старом халате есть блестящие большие пуговицы. Переливчатые, как алмазы! Если их пришить по бокам к штанинам, будет самый старинный вид!

Мама для порядка сказала, что Джонни со своим костюмом разорит весь ее гардероб, но пуговицы отдала.

Джонни устроился в кресле и взялся за дело. Он сидел, работал и никого не трогал. И вообще это был хороший вечер. Мама у настольной лампы читала фантастический роман в журнале «Вокруг света», папа смотрел передачу о фресках (это картины такие на стенах) в каком-то старинном монастыре, Джонни по одной пуговице отпарывал от халата и пришивал к штанам.

И тут принесло сестрицу Веру Сергеевну.

Она увидела, чем занимается Джонни, и громко удивилась. Она заявила, что ради своих глупых выдумок он портит хорошую вещь. Халат еще совсем новый! Кроме того, таких прекрасных пуговиц теперь не отыщешь в магазинах.

— Да ладно уж… — сказала мама, чтобы ей не мешали читать, а папа сел ближе к телевизору.

А Джонни промолчал. Он как раз вдевал нитку в иголку.

— Знаете, что меня всегда поражало в этом человеке? — произнесла сестрица Вера. — Его умение презрительно молчать! Он еще в детском саду изводил этим всех воспитателей!

Это была неправда: не всех, а только Веру Сергеевну, которая была воспитательницей его группы.

— Ты сама изводилась, — сдержанно заметил Джонни. — Сама привяжешься, а потом психуешь.

— Евгений… — сказала мама из-за журнала, а папа сел вплотную к экрану.

— Ну вот, — откликнулся Джонни. — Если молчишь — плохо. Если скажешь — опять плохо.

— Смотря что скажешь, — язвительно проговорила Вера Сергеевна. — Если такие слова, как своей учительнице, то любой человек не выдержит.

— А что случилось? — встревожилась мама. И отложила журнал.

Джонни задумчиво спросил:

— Папа, правда, что в старые времена доносчикам отрубали языки на площади?

Папа, который был знатоком старинных обычаев, рассеянно заметил, что, кажется, правда, вынул из тумбочки наушники и подключил к телевизору.

— Что он опять натворил? — поинтересовалась мама у Веры и неприятно посмотрела на Джонни.

— Я не доносчица, — гордо сообщила Вера. — Но сегодня я встретила Инну Матвеевну, и та чуть не плачет. Ваш любящий сын заявил ей, что ему не нравится ее прическа!

— Это правда? — нехорошим голосом произнесла мама.

Это опять была неправда. Инна Матвеевна снова сказала Джонни, что ее выводят из себя его космы. А Джонни ответил, что ему тоже, может быть, не по вкусу чьи-то крашеные волосы, но он к этому человеку не пристает.

Джонни сейчас так и объяснил маме. А она почему-то охнула и взялась за сердце.

— Чьи же волосы ты имел в виду? — почти ласково спросила Вера.

— Наташки Ткачевой. В детском саду она была белобрысая, а сейчас какая-то рыжая.

— Но смотрел ты не на Ткачеву, а на Инну Матвеевну!

— На кого же мне смотреть, если я говорю с учительницей? — невинно откликнулся Джонни.

— Ты изверг, — жалобно сказала мама. — За что ты так не любишь Инну Матвеевну?

— Я? Это она меня не любит!

Вера опять вмешалась и заявила, что Инна Матвеевна прекрасный педагог и очень любит детей.

— Детей — может быть… — заметил Джонни.

— Она всю жизнь мечтала быть учительницей! Я ее хорошо знаю. Мы учились на одном курсе.

— Тогда все ясно, — сказал Джонни.

— Что? — обиделась Вера Сергеевна. — Что тебе ясно?

— Да так… — уклонился Джонни. — Просто я не знал, что вы вместе учились. Она выглядит гораздо моложе тебя.

Мама перестала держаться за сердце, дотянулась и хлопнула Джонни по заросшему загривку.

Это было ни капельки не больно. Однако Джонни встал, отложил шитье, а потом, прямой и гордый, удалился в коридор. Нельзя сказать, что его душили слезы, но обида все же царапалась. «Опять несправедливость и насилие», — подумал Джонни. Оделся, вышел на улицу и зашагал знакомой дорогой. Он знал, что тихая музыка и мечты о прекрасной незнакомке успокоят его.

Кроме того, у Джонни появилось предчувствие, что сегодня что-то случится.

В этот вечер музыка звучала очень долго. И не только знакомая. Была и разная другая — тоже очень хорошая. Потом стало тихо, и Джонни одиноко стоял у тополя и смотрел, как под фонарем кружатся бабочки-снежинки. Он много времени стоял. И ждал. А потом подумал, что ждать нечего, потому что у него окоченели руки и ноги.

И тогда звякнула калитка.

Сердце у Джонни тоже звякнуло, а внутри стало так, словно он проглотил несколько холодных стеклянных шариков.

Но зря Джонни вздрагивал. Из калитки вышла не девочка, а большой толстый мальчишка. Наверно, семиклассник.

Сначала Джонни очень огорчился. Если говорить честно, у него даже в глазах защипало. Но он быстренько с этим справился и подумал, что надо наконец что-то делать. Иначе сколько еще вечеров придется торчать под тополем?

Джонни мысленно подтянул воображаемые мушкетерские ботфорты и вышел на свет фонаря.

— Эй ты! — решительно сказал он мальчишке. — Ну-ка иди сюда!

Толстый незнакомец изумленно оглянулся, заметил Джонни, как слон замечает букашку в траве, пожал круглыми плечами и подошел.

Джонни все же оробел, но не подал вида.

— Слушай, — сказал он. — Вот что… Тут одна девчонка есть… В шапке с белым шариком. В этом доме живет… Ее как звать?

Круглое лицо мальчишки было внимательным.

— А тебе зачем?

— Надо, значит, — хмуро откликнулся Джонни. — Дело есть.

Мальчишка вдруг улыбнулся и сделался очень добродушным. Но Джонни было не до этой добродушности. Он нетерпеливо ждал.

— Ее зовут Катя, — сказал толстый мальчик. — Только она здесь не живет.

— Как это? — оторопел Джонни. — Она же заходила! Я видел.

— Она к нам приходила. Это моя двоюродная сестра.

— Врешь ты! А кто играет?

— Я играю. Родители заставляют. Мученье одно…

Снежная сказка с хрустальными огоньками рассыпалась и погасла. Джонни сделалось холодно и очень одиноко. Он представил толстого музыканта за роялем и глянул на него с ненавистью. А тот смотрел на Джонни с пониманием и сочувствием. И сказал:

— Все ясно. Еще один влюбленный…

В голове у Джонни взорвалась горячая граната.

— Ух ты, бегемот! — заорал он и замахнулся. А что еще оставалось делать?

Конечно, это было похоже, будто кузнечик нападает на крепостную башню. «Башня» перехватила могучей ладонью Джоннин кулак и удивилась:

— Ты чего? Да ладно тебе… В нее многие влюбляются, даже шестиклассники.

Джонни сник.

— Пусти, — шепотом попросил он.

Но мальчишка не отпустил.

— Ну-ка, пойдем, — сказал он со вздохом.

— Куда?

— Погреешься. Торчишь тут без рукавиц…

Джонни молча уперся. Но мальчишка ухватил его за плечи. В этом толстом парне было, видимо, столько же добродушия, сколько ширины и роста.

— Пошли, не бойся. У меня дома никого нет…

И Джонни пошел. Не потому, что подчинился нажиму. Просто у него оставалась еще смутная надежда…

Мальчишка сказал, что его зовут Тимофеем. Он привел Джонни в дом, вытряхнул из пальто и ботинок, усадил у большой печки. Печка была старинная, выложенная белыми блестящими плитками с разными цветами и узорами. Джонни таких и не видел раньше. Потом Тимофей принес фаянсовую кружку с какао. Кружка была словно родственница печки — такая же белая, блестящая, громадная и очень теплая.

Джонни глотал горячее какао и поглядывал по сторонам. В комнате было черное пианино, фотоувеличитель посреди стола и полки с книгами до самого потолка. Джонни тут же отметил это, хотя главные его мысли были о девчонке.

Тимофей эти мысли словно услышал. Сел напротив Джонни, подпер толстые щеки кулаками (словно добрая бабушка) и сказал:

— Ты не расстраивайся. В нее, конечно, многие влюбляются, да только она внимания не обращает.

Джонни стремительно покраснел и спрятал лицо за кружкой. Оттуда, из-за кружки, он спросил (голос получился хриплый и гулкий):

— А где она живет?

— На Песчаной, в больших домах.

Новые дома на Песчаной улице — это целый микрорайон. Двенадцатиэтажные корпуса, словно айсберги, нависли над деревянным городком, над его разноцветными крышами, скворечниками и тополями. Джонни в новых домах бывал множество раз. Во-первых, там жила половина ребят из его класса; во-вторых, он любил кататься на лифтах; в-третьих, там был детский стадион. В общем, Джонни прекрасно знал эти кварталы. И понимал, что найти там нужного человека не легче, чем получить книгу «Граф Монте-Кристо» в городской детской библиотеке.

Но спросить точный адрес Джонни не решился.

— А я тебя давно замечал, — сказал Тимофей. — Только сразу не догадался, зачем ты там дежуришь под окнами.

— Я музыку слушал, — хмуро объяснил Джонни.

Тимофей смутился:

— Правда? А учительница говорит, что мне медведь на ухо наступил.

Джонни подумал, что если бы медведь решился на такой неосторожный поступок, то неизвестно, кому было бы хуже.

— Да нет, ты ничего играешь, — утешил он Тимофея. Потом опять спрятался за кружкой, снова покраснел и спросил: — А эта Катя… Тоже умеет играть?

— Умеет, — ворчливо сказал Тимофей. — Даже на концерте выступала… Подожди.

Он дотянулся до стола, приподнял увеличитель и вытащил из-под него несколько фотографий. Снимки были большие и, как сказал бы Джоннин папа, «вполне профессиональные».

— Сам снимал, — со скромной гордостью объяснил Тимофей.

— Здорово! — сказал Джонни. Но не потому, что фотографии были сделаны хорошо, а потому, что незнакомая девчонка, которую звали Катя, была на них очень красивая. Еще красивее, чем тогда на улице. Она сидела за роялем, в светлом платье, с большим бантом на кудряшках и отражалась в поднятой крышке, как белый букет. Она играла что-то быстрое и веселое. Это видно было, потому что она улыбалась и одна рука у нее расплылась в воздухе от стремительного взмаха…

На другом снимке Катя стояла на сцене с каким-то мальчишкой и они, кажется, пели. Мальчишка был маленький, в пестром костюмчике, с бантиком у воротника — дошкольник или первоклассник. Он не вызвал тревоги у Джонни.

На третьем снимке Катя сидела на диване с незнакомой тетенькой — это было не очень интересно.

А четвертое фото было удивительное. Катя стояла в пышном платьице с оборками, а вместо темных кудрей у нее были светлые локоны.

— Красивая… фотография, — со вздохом сказал Джонни. — А чего она… волосы такие?

— Это голубые волосы. Парик, — объяснил Тимофей. — Мальвину изображает из «Золотого ключика».

— В театре? — удивился Джонни.

— Да нет, это костюм для карнавала. В Доме пионеров скоро будет…

Сами понимаете, что почувствовал Джонни! Он чуть не засиял от такого известия. Потому что был уверен: на празднике все обратят внимание на блестящего мушкетера. И Катя, конечно, обратит. А если Джонни получит какой-нибудь приз — тем более!

Чтобы не засиять открыто, Джонни еще внимательнее принялся разглядывать фотографию. И Тимофей вдруг сказал:

— Ладно уж, бери… Да не бойся, никому не скажу.

Глупо было отказываться. Все равно Тимофей видел Джонни насквозь. К тому же он был хороший парень.

Джонни честно посмотрел на нового друга и сказал:

— Спасибо.

Потом он стал заталкивать снимок за пазуху, но Тимофей остановил его и дал конверт от фотобумаги.

Когда Джонни одевался, Тимофей предложил:

— Заходи. Может, и она придет. Познакомлю.

— Зайду как-нибудь, — пообещал Джонни. — А знакомить не надо. Я сам.

Прежняя музыка звучала в его душе, и, прощаясь, он искренне сказал Тимофею:

— А на пианино ты здорово играешь.

…Когда Джонни вернулся домой, мама пришивала к его мушкетерским штанам последнюю пуговицу. Кажется, она чувствовала себя немного виноватой. И все же она сказала:

— Зря ты обидел Веру.

— Я?

— Конечно. Ты намекнул ей на возраст. Иными словами ты назвал ее старухой.

У Джонни было радостное и мирное настроение. Он хотел, чтобы всем было хорошо. Он просунул голову в комнату двоюродной сестры и сказал:

— Вера, извини меня, пожалуйста. Я не хотел называть тебя старухой.

И улыбнулся.

Джонни умел улыбаться. Когда он это делал, глаза его становились как маленькие золотистые полумесяцы, на щеках появлялись ямочки, а еще не выпавшие молочные зубы сияли словно на картинке с коробочки от зубного порошка. Сразу было видно, что это милый, воспитанный, послушный и добрый ребенок. И если озорной, то самую-самую капельку. Взрослые говорили: «Обаятельнейшая улыбка». Но чаще всего это были взрослые, которые не очень хорошо знали Джонни. А Вера Сергеевна знала его хорошо. И цену его улыбке знала еще с детского сада. За этой улыбкой могло скрываться что угодно. Джонни мог улыбаться от души, но мог и обдумывать в это время планы черной мести. Именно с такой улыбкой он в декабре отдал приказ поставить вокруг самохинского штаба зеленую дымовую завесу и двинул на штурм отряд первоклассников-добровольцев, вооруженных особыми метательными снарядами. Начинка этих снарядов была глубочайшей военной тайной, которую Джонни не открыл даже директору школы. Он только дал обещание больше не применять этого оружия в уличных боях, чтобы не подвергать опасности мирное население.

Забрасывать снаряд в комнату своей бывшей воспитательницы Джонни не собирался, и улыбка его была сейчас почти искренней. Но Вера сказала:

— Брысь отсюда!

И закрыла дверь.

— Вот так, — сказал Джонни маме. — А ты говоришь…

Потом он забрался в свое кресло и взял книгу. Но читать не стал. Он стал думать о близком празднике. Он и раньше об этом думал, но как-то приблизительно, а сейчас начал подробно… И тут в мечтах его случилась заминка.

Наденет он свой героический костюм и, допустим, понравится девочке Кате. А дальше? Не побежит ведь она за ним следом, не станет звать: «Давай познакомимся!» А сам он что может сделать? Ей не скажешь, как Тимофею: «Эй ты, иди сюда!»

Настроение у Джонни испортилось. Не так сильно, как раньше, но заметно. Ничего дельного он придумать не смог. Потом Джонни захотел спать и решил, что придумает утром.

Утро было хорошее. Снова началась весна, и посреди двора отливала синевой прекрасная, как океан, лужа. В ней отражались желтые животы пушистых облаков. В тополе за окном, как детсадовская группа на прогулке, галдели воробьи.

В такое утро мысли скачут веселее и быстрее, чем поздним вечером. Заскакали они и у Джонни. И после недолгого беспорядочного прыганья выстроились четко и разумно.

Джонни вспомнил, как проходил Праздник детской книги в прошлом году. Тогда героев одной сказки или повести вместе вызывали на середину зала, и они должны были сыграть какую-нибудь сценку. Наверно, и в этот раз будет так же. Катя — в костюме Мальвины из «Золотого ключика». Значит, выход один: Джонни должен быть в костюме Буратино.

Конечно, очень жаль расставаться с мушкетерским плащом и шпагой. Но что делать?

Чтобы набраться твердости, Джонни из тайного ящика вынул Катину фотографию и полминуты смотрел на нее. После этого он принял бесповоротное решение. Тем более что книжкин карнавал — не последний. В наряде д’Артаньяна можно будущей зимой сходить на новогодний маскарад…

Когда человек что-то твердо решил, у него спокойно и радостно на душе. Джонни сказал Вере «доброе утро». Потом без напоминания вынес мусорное ведро. За завтраком он не шипел и не свистел сквозь дырку от выпавшего зуба. Он сделал в этот день почти все уроки и не забыл взять в школу сменную обувь. Все было хорошо.

И только у самой школы, когда Джонни увидел ребят, он встревожился и приуныл.

Как он не сообразил? Все его друзья знают про мушкетерский костюм! Что они подумают, когда он явится в Дом пионеров в наряде Буратино? Люди же понимают, что нормальный человек так просто не поменяет шпагу на длинный нос, а блестящий плащ и ботфорты на легкомысленный костюмчик деревянной куклы. Они будут искать причину. И когда рядом с ними окажется девочка с голубыми волосами, друзья эту причину увидят. Ну, друзья — это ничего. Но догадаются и недруги!

Джонни представил ухмыляющуюся рожу Шпуни, и все кругом помрачнело…

Если у человека такое состояние, его лучше не трогать. Но Инна Матвеевна про Джоннино состояние не знала. Она знала только, что прическа ученика Воробьева — это нарушение школьных правил. И раз он не хочет стричься, значит, ведет себя вызывающе. Он не подчиняется и подрывает авторитет учительницы. Поэтому прямо с порога она громко сказала:

— Воробьев! Ты опять явился нестриженым чучелом!

Джонни молча снес оскорбление. Он думал о своем.

— Я, по-моему, с тобой разговариваю, Воробьев!

— Со мной, — согласился Джонни.

— Почему ты не отвечаешь?

— А вы не спрашиваете. Вы просто сказали «чучело».

— Я спрашиваю, — сдержанно произнесла Инна Матвеевна. — Думаешь ты стричься?

— Думаю.

— Когда?

— После каникул.

— Меня не устраивает твое «после каникул»!

— Но это мои волосы. Меня устраивает, — вежливо сказал Джонни.

Класс с веселым интересом слушал разговор. Класс сочувствовал Джонни. Инна Матвеевна это понимала. Авторитет падал, словно ртуть в градуснике, который из жаркой комнаты вынесли на мороз.

— Воробьев! — металлическим голосом произнесла Инна Матвеевна. — Если ты немедленно не отправишься стричься, я сама оттащу тебя в парикмахерскую за вихры и потребую постричь под машинку!

Инна Матвеевна любила повторять, что у нее большое терпение, но однажды оно может лопнуть. Видимо, сейчас оно лопнуло. Или, по крайней мере, затрещало по швам. Но никто никогда не интересовался, есть ли терпение у третьеклассника Воробьева. А Джонни почувствовал, что у него внутри тоже что-то лопнуло. И он приготовился сказать многое. Однако в тот же миг у него сверкнула блистательная мысль — как от крепкого удара по лбу! Джонни улыбнулся.

— Зачем же? — сказал он. — Зачем вам так трудиться?

И он вышел из притихшего класса.

…Вернулся Джонни в конце урока. Класс дружно и горько ахнул. Голова у Воробьева стала похожа на яблоко с ушами. На ней блестела коротенькая золотистая щетинка.

— Можно мне сесть на место? — кротко спросил Джонни.

Класс опять ахнул, и все посмотрели на Инну Матвеевну — тридцать три ученика, шестьдесят шесть глаз. И в каждом глазу был упрек.

Инна Матвеевна опустилась на стул.

— Женя… Зачем ты это сделал?

Джонни взмахнул ресницами и поднял удивленные глаза.

— Вы же сами сказали…

— Но я же только просила: постригись покороче и поаккуратнее.

— Вы сказали: под машинку, — беспощадно уточнил Джонни.

— Но я же пошутила!

— Вы всегда так шутите? — печально спросил Джонни.

В классе нарастал шум.

— Джонни, а как теперь твой мушкетер? — громко спросили с задней парты.

Джонни горько пожал плечами.

— У него костюм мушкетерский! — раздались голоса. — Для праздника! Как он будет? Безволосых мушкетеров не бывает!

У Инны Матвеевны глаза стали круглые и блестящие.

— Женя! Почему же ты не объяснил?

— Я пробовал один раз. Вы сказали: «Садись, ничего не хочу слушать».

— Он хотел объяснить! — подтвердил класс.

Инна Матвеевна поставила на стол локти, подперла щеки ладонями и стала скорбно смотреть куда-то в пустоту. Класс притих.

— Женя, — сказала Инна Матвеевна. — Я виновата. Я не знала… Хочешь, я принесу тебе свой парик? У него прекрасные локоны. Вполне мушкетерские…

Джонни шевельнул плечом и улыбнулся как человек, которому вместо потерянного счастья предлагают петушка на палочке.

— И все-таки я принесу, — жалобно сказала Инна Матвеевна.

В это время грянул звонок.

На перемене ахнула вся школа. Джонни был известным человеком, и его прическу, похожую на желтый факел, помнили многие. Тем более что Джоннина фотография до операции «Зеленый слон» висела на пионерской Доске почета: он был передовиком в сборе макулатуры, потому что осенью на трех ручных тележках доставил в школу архив местной артели инвалидов.

Редактор школьной стенгазеты девятиклассник Игорь Палочкин притащил фотоаппарат и сделал с Джонни срочный снимок. Потом он разыскал у вожатой старую Джоннину фотографию, и через урок вышла «молния». На ней были два фотоснимка: Джонни с волосами и без. Вверху авторы «молнии» сделали надпись: «К вопросу о школьных прическах». Внизу чернели крупные печальные слова: «Кому это было надо?»

Директор Борис Иванович прочитал, хмыкнул и молча ушел в кабинет. «Молния» провисела до вечера. Перед ней стояла толпа и глухо роптала. Мальчишки из двух шестых классов, которых тоже притесняли за длинные волосы, объявили, что завтра же в знак протеста остригутся наголо. К ним присоединился один четвертый класс и один седьмой. В учительской началась тихая паника.

К Джонни подходили сочувствующие. Многие знали про мушкетерский костюм и спрашивали, что теперь будет. Джонни хмуро отвечал:

— Какой уж тут костюм…

Вторым уроком была физкультура, третьим пение, и класс занимался не с Инной Матвеевной, а с физруком и учительницей музыки. Инна Матвеевна пришла только на четвертый урок — чтение. До самого звонка она не смотрела на Джонни, а с остальными разговаривала осторожно и ласково, как с больными.

После занятий, у раздевалки, она подошла к Джонни.

— Знаешь, — сказала она, — я ходила домой… и такое несчастье. Оказывается, мой парик безвозвратно погиб.

Джонни холодно промолчал: судьба парика его не волновала.

— Я понимаю, — печально произнесла Инна Матвеевна. — Ты имеешь право на меня обижаться. Но… не будешь же ты это делать все время, а, Женя? Когда перестанешь сердиться, подойди ко мне и скажи. Хорошо?

— Хорошо, — сказал Джонни. Таким голосом сказал, что Инне Матвеевне стало ясно: это случится не раньше, чем Воробьев выйдет на пенсию.

Джонни зашел в столярную мастерскую, где семиклассники лихорадочно достраивали скворечники. Он набрал полный портфель стружек — длинных и золотистых. Ведь именно такие стружки были у Буратино вместо волос.

Дома Джонни молча вынес мамины горькие вздохи и упреки. Не ответил на ехидные замечания сестрицы Веры Сергеевны. Он был согласен с отцом, что волосы — не голова, отрастут.

Утром, когда все ушли на работу, Джонни разыскал старую лыжную шапочку — белую с красными полосками. Он отогнул у нее отвороты, и получился длинный вязаный колпак. Изнутри к его краям Джонни прилепил резиновым клеем кудри из стружек. Потом свернул из плотной бумаги длинный острый нос и приклеил его к собственному носу жевательной резинкой. Глянул в зеркало.

Глянул — и увидел симпатичного веселого Буратино. Почти такого же, как в двухсерийной картине, которую недавно показывали по телевизору. Нос торчал по-боевому (правда, немного мешал смотреть, но к этому можно привыкнуть). Стружечный хохолок над лбом завивался задорно. В общем, начало было прекрасное. Нужно было теперь подумать об одежде. Ну да это — не мушкетерский костюм. Кто смотрел кино про Буратино, знает, что его наряд был почти такой же, как у обычных мальчишек.

Джонни разыскал голубую с белыми полосками рубашку и оранжевые шорты. Он их раньше почти не носил, потому что не любил за крикливый цвет, но теперь яркие краски были в самый раз.

А на ноги, чтобы смешнее было, Джонни надел большие отцовские носки — зеленые с желтыми клетками.

И здесь Джонни опять задумался. Что делать с обувью? Кеды или сандалии для деревянного Буратино не годились. Как там было в кино, Джонни совершенно не помнил, но из книжки знал, что у тонких, как лучинки, Буратиньих ног были большие остроконечные ступни. Они громко стучали по каменному тротуару, когда Буратино сбежал из каморки папы Карло.

Джонни подумал, что нужны деревянные башмаки… и вспомнил! У Вики есть такие!

Викины родители два года подряд ездили туристами за границу и привозили всякие сувениры. Из Голландии они привезли большущие деревянные туфли с загнутыми носами. Раньше местные жители ходили в таких туфлях у себя по Голландии, а сейчас продают их на память туристам.

Один башмак — Джонни это помнил точно — стоит на тумбочке у зеркала, и Вика хранит в нем разные шпильки, пуговицы и катушки с нитками. Наверно, и второй найдется!

Джонни-Буратино прыгнул в мамины резиновые сапоги и помчался к Вике: через двор, через лужу, в которой лежали цепочкой половинки кирпичей. По этим же кирпичам в луже, вниз головой, проскакал другой Буратино. Джонни подмигнул ему и показал язык.

Вика открыла дверь, молча втащила Джонни в коридор и лишь тогда сиплым голосом отругала за то, что он бегает по холоду раздетый.

— Схватишь ангину, будешь, как я, дома торчать.

Горло у нее было перевязано.

Джонни сказал, что он не дурак хватать ангину в последний день перед каникулами. И только после этого Вика поинтересовалась, что означает его странный наряд.

— Не видишь, что ли? Буратино.

— Вижу, что не Баба Яга. А зачем?

— Для карнавала. Зачем еще… Ты мне дашь ваши деревянные башмаки?

— А мушкетер?

Джонни снял колпак.

— С такой прической?

Вика не удивилась. Про Джоннину стрижку она уже знала.

— А зачем ты себя обкорнал? Такой был симпатичный ребенок…

— Сама ребенок! А что было делать? Все придираются — и в школе, и дома! Надоело!

Вика была проницательным человеком. К тому же она хорошо знала Джонни. Она сказала:

— Расскажите это вашей бабушке после двенадцати часов ночи.

— Да правда же…

— Не морочь голову. Зачем тебе костюм Буратино? Не скажешь — не дам башмаки. Зря я, что ли, мушкетерский плащ шила?

Вика была упряма. Джонни это знал. Он слегка покраснел и дерзко сказал, что могут же быть у человека личные причины.

Вика внимательно посмотрела на него, подумала и согласилась, что могут. Больше она не расспрашивала, вытряхнула швейную мелочь из деревянного башмака, и они с Джонни начали искать второй. Нашелся он почему-то в духовке газовой плиты.

Снаружи башмаки были большущие, а внутри — не очень просторные. Вика натолкала в них старых газет, и обувь стала совсем впору Джонни. Он с удовольствием потопал по половицам и завертелся перед зеркалом.

— Теперь все в порядке. Ага?

Вика смотрела на него прищуренным взглядом художницы.

— Не совсем «ага». Рубашка слишком обыкновенная. Неинтересно смотреть.

— Что же делать? — огорчился Джонни. — Они у меня все обыкновенные.

— Ладно уж… — сказала Вика. И принесла большой пестрый фартук. Викина мама купила его где-то в Италии Викиному папе: чтобы папа чаще занимался домашним хозяйством. Но он все равно не занимался, и фартук лежал без дела. А выглядел он великолепно! На материи были отпечатаны разноцветные рекламные наклейки, игральные карты и даже бутылочные этикетки знаменитых итальянских вин. На многих наклейках был нарисован длинноносый человечек в колпачке. Вика объяснила, что это не Буратино, а Пиноккио из итальянской книжки.

— Но у них похожие истории, — сказала она. — Не читал?

— Не читал… А в этой итальянской книжке есть девчонка с голубыми волосами? — спросил Джонни и чуть опять не покраснел.

— Есть. Но она не всегда девчонка. Она все время превращается… В общем, она фея.

«Фея — даже лучше», — подумал Джонни, и сердце у него сладко заныло. И чтобы Вика не догадалась, он опять начал разглядывать фартук.

— Ты из этой штуки рубашку сошьешь? — восхищенно спросил он.

— Все равно делать мне нечего, дома сижу, — хрипло сказала Вика.

— Карнавал завтра, — деликатно напомнил Джонни.

— Ладно, вечером заходи.

Джонни считал неприличным показывать нетерпение. Поэтому вечером он сначала поужинал, потом поспорил с Верой и только после этого отправился к Вике.

У Вики было тихо и уютно. Родители уехали в Польшу, тетушка Нина Валерьевна сообщила, что у нее предынсультное состояние и укрылась у себя в комнате. Видимо, гадала там на картах.

Готовая рубашка висела на спинке стула. Джонни так обрадовался, что даже не обратил внимания на Викино задумчиво-печальное настроение. Он быстренько обрядился в Буратиний костюм и гордо встал перед Викой, постукивая деревянной подошвой о половицу.

— Ну как?

Вика ответила с непонятной улыбкой и вздохом:

— Счастливый ты человек, Джонни…

— А ты разве несчастная? — удивился он.

— Я не про себя, — уклончиво сказала Вика. Потом велела Джонни встать на стул и начала искать недостатки в его костюме.

Оранжевые штаны показались Вике чересчур новыми, и она пришила к ним клетчатую заплату. Потом ей не понравился некрашеный бумажный нос.

— Будто в сметану обмакнутый. Он должен быть как деревянный.

Она полезла в шкаф за красками, еще раз глянула на Джонни и сообщила, что ноги у него ничуть не лучше носа.

— Белые, как макаронины. Весь загар за зиму облез. Давай я их тоже под орех разделаю.

— Как это? — опасливо спросил Джонни.

— Разрисую под дерево.

— А отмоется потом?

— Акварель-то? В момент.

— Валяй, — согласился Джонни. — Буду совсем превращаться в деревяшку…

Кисточки были мокрые и холодные, Джонни хихикал и пританцовывал на стуле.

Вика опять по-взрослому вздохнула:

— Эх, Джонни, Джонни. Беззаботное ты существо. Все бы тебе прыгать…

Джонни пригляделся с высоты и понял наконец: с Викой что-то неладное.

— С Сережкой поругалась? — спросил он.

Вика дернула плечом, поставила ему на ногу большую коричневую кляксу и грустно сказала:

— Больно мне надо ругаться с этим дураком.

— Ясно, — сказал Джонни. — Из-за чего опять?

— Ты разве не видел газету?

Джонни удивленно похлопал ресницами.

Вика взяла со стола газетный лист и сунула Джонни.

— Полюбуйся.

Это была городская газета за прошлое воскресенье. В нижнем углу страницы синим карандашом кто-то обвел стихотворение. Над ним было напечатано: «Творчество юных читателей». А пониже: «Другу детства». И подпись внизу: «С. Волошин. 8 класс, ср. школа № 2».

— Ух ты! — восторженно сказал Джонни. — Это он сам написал?

— Кто еще может такую чушь сочинить? — язвительно откликнулась Вика. — Ты читай, читай.

Джонни встал на стуле, как памятник, и начал:

Мы с тобой играли в детстве…

— Да не вслух, — поморщилась Вика.

Джонни тихонько зашевелил губами. И прочитал вот что:

Мы с тобой играли в детстве

На дворе заросшем.

Я тогда старался очень

Быть с тобой хорошим.

Ты тогда еще боялась

Лягушат зеленых…

А теперь промчалось детство

Средь зеленых кленов.

Ты с поры недавней стала

Чуточку другою.

Почему-то я робею,

Встретившись с тобою.

Джонни не очень любил стихи. Но сейчас, когда прочитал, он почему-то вспомнил девочку Катю и задумчиво сказал:

— Он настоящий поэт.

— Он настоящий болван! — вскипела Вика. — Все они там такие в своем литературном кружке! Рифмоплеты!

Джонни знал про Серегу Волошина многое, но про стихи и про литературный кружок не знал. Поэтому он помолчал, переваривая новость. Потом спросил:

— А почему болван?

— Потому что все вранье! Робеет он! Позавчера пришел без меня, залез в шкаф и все варенье из банки стрескал! Тетушка заявила, что у нее отнялась левая нога после этого.

— Знаешь, Вика, это разные вещи… — мудро заметил Джонни.

— Ничего не разные! А еще пишет: «Старался быть хорошим!» Он меня в детстве за косы таскал!

— У тебя их никогда и не было, кос-то…

— Были, ты не помнишь. В первом классе.

— У-у… — насмешливо сказал Джонни. — Ты просто злишься за варенье.

— Я за лягушат злюсь! Весь город должен знать, что я их когда-то боялась, да?

— Это же давно было, — успокоил Джонни. — Подумаешь! Я в детстве хомячков боялся. Ну и что?

Вика опять грустно улыбнулась.

— Эх ты… «В детстве». У тебя, Джонни, еще все детство впереди. Не то что у меня.

Такие разговоры Вика вела впервые в жизни. Джонни обиделся. Он ехидно сказал:

— Ты, конечно, уже старуха… Ты давай дорисовывай вторую ногу, а то как я буду? На одной деревяшке, да? Как медведь на липовой ноге?

Вика опять взялась за работу, но сделалась такой печальной, что Джонни ее пожалел.

— Значит, Серега принес газету, а ты его прогнала? — проницательно спросил он.

Вика вздохнула так, что у ног Джонни закрутился воздушный вихрь.

— Ладно, помирю, — снисходительно сказал Джонни. Ему было не привыкать. — Сегодня же помирю. Давай рисуй живее.

Вика ничего не сказала, но заметно повеселела и недавнюю коричневую кляксу превратила в глазок от сучка. Совсем как настоящий.

Это был длинный вечер. Сначала Джонни привел Сергея и они с Викой две минуты дулись, а потом рассмеялись. После этого все пошли к Стасику и Борьке. Братья Дорины приостановили монтаж транзисторного охотничьего кота «Меркурий-2» и электролобзиком выпилили для Джонни большой фанерный ключ. Фанеру они покрыли быстросохнущей бронзовой краской.

Потом Вика заставила Сергея читать стихи про то, как он в шестом классе отвечал со шпаргалкой урок по геометрии и пытался найти у треугольника радиус.

Все долго хохотали. Во время этого хохота за Джонни пришла мама, потому что было уже почти одиннадцать часов. Мама очень удивилась, увидев ненаглядного сына в костюме Буратино. Впрочем, костюм ей понравился. Она только забеспокоилась, не перемажет ли крашеный Джонни постель. Но Вика сказала, что сухая акварель мажется не сильно, а Джонни добавил, что будет спать в пижаме.

Мама не считала, что перепачканная пижама лучше перепачканных простыней, но спорить не стала.

Джонни долго не спал. Он лежал и улыбался в темноте. Вспоминал Серегины стихи:

Мы с тобой играли в детстве

На дворе заросшем…

Джонни тоже будет играть с Катей на заросших дворах и улицах, когда придет лето. Он возьмет Катю в плавание на крейсере, построенном из лодки. Потом они пойдут в лес и, может быть, заблудятся, как Том Сойер с Бекки Тэчер заблудились в пещере. Жаль, что поблизости нет пещер… Но зато под крепостным холмом есть, говорят, подземный ход. Его можно отыскать и разведать. Если повезет, Джонни отыщет старинную кольчугу и подарит Кате…

Джонни беспокойно шевельнулся: честно говоря, ему стало немного жаль отдавать кольчугу. Но, в конце концов, можно найти не одну, а две…

Все будет хорошо. Завтра он обязательно познакомится с Катей. Сперва — просто окажется рядом. Потом они разговорятся. Затем, может быть, Джонни позовет ее к себе, покажет мушкетерское вооружение и коллекцию автомобильчиков…

Оттого что это будет уже завтра, у Джонни тревожно и обрадованно затюкало сердце. Чтобы его успокоить, Джонни повернулся на правый бок и закрыл глаза.

Он задремал, и ему показалось, что они с Катей плывут по реке. Только не в лодке, а в больших деревянных башмаках — он в одном, а Катя в другом. Течение крутит башмаки, и они иногда стукаются друг о друга. Джонни весело, а Катя немного боится, потому что башмаки неуправляемые — без весел и без руля.

«Ничего! — кричит Джонни. — Нас сейчас вынесет на мель!»

И правда, их «корабли» заскребли днищами о песок и остановились. Джонни хотел взять Катю на руки и вынести на берег.

Но там из кустов вылез отвратительный Шпуня. Он стал плясать и кривляться, будто колдун из дикарского племени, и что-то кричать. Джонни не разобрал слов, но понятно было, что Шпуня кричит обидные вещи.

«Дай ему, — сказала Катя. — Что ты сидишь?»

«Сейчас», — заторопился Джонни и приготовился прыгнуть в воду.

«Прыгай, прыгай! — заорал Шпуня. — Не бойся, не потонешь, ты же деревяшка!»

Джонни не боялся потонуть. Было совсем мелко, он даже видел сквозь прозрачные струйки, как искрятся песчинки на дне. Но он вдруг сообразил: вода смоет с ног краску, и тогда Фея с Голубыми Волосами увидит, что Джонни вовсе не Буратино, а притворяльщик.

«Что же ты не идешь?! — кричала Катя и сердито встряхивала голубыми локонами. — Где твоя шпага?!»

«Дома», — растерянно сказал Джонни.

Шпуня безобразно захохотал. Тогда Джонни прыгнул. Но в этот миг Катина «лодка» снялась с мели и стала быстро уплывать. А Катя непонятно смотрела на него синими своими глазами и ничего не говорила. Что делать? Если плыть за Катей, она подумает, что он испугался Шпуни. Если идти лупить Шпуню, течение унесет Катю.

Джонни заметался, и тут песок начал быстро засасывать его. Вот вода уже по плечи, вот дошла до рта… Джонни стал захлебываться и проснулся.

— Тьфу ты… — сказал он и стал смотреть за окно, где среди тополиных веток застряла неполная луна, похожая на бледное оторванное ухо.

Эта луна напомнила Джонни его собственные уши, которые после стрижки сделались какими-то слишком большими и торчащими.

«Ладно, под деревянными кудрями не видно», — постарался успокоить себя Джонни. И снова закрыл глаза. Но спать не давал беспокойный червячок. Точил и точил. В чем же дело? Ведь все придумано здорово, костюм замечательный…

Джонни поворочался. Выбрался из постели. Выскользнул в коридор и включил свет. Здесь он осторожно натянул на себя Буратиний наряд и, стараясь не стучать башмаками, встал перед зеркалом.

Все было в порядке. Все было замечательно! Самый настоящий Буратино смотрел на Джонни из зеркала… Но… В том-то и дело: это был просто Буратино. Обаятельный, веселый, смешной. И ничуть не героический.

Конечно, он находчивый, смелый, но все-таки он деревянная кукла. И немножко клоун. Может быть, для кого-то такой характер в самый раз, но Джоннина рыцарская душа этого не принимала. Пока Джонни мастерил костюм, суетился, он не чувствовал сомнений, а теперь понял. Понял, что он изменник: отдал шпагу за пеструю рубашку.

Джонни сел на половик, уперся подбородком в раскрашенные коленки и горестно задумался. Он хотел обмануть судьбу: остригся будто бы из-за обиды, а на самом деле ради нового наряда. И судьба наказала его за хитрость.

Еще неизвестно, как завтра все сложится. Может быть, не только Джонни появится в костюме Буратино. Вдруг будут соперники? Если соперники появляются у мушкетера, спор можно решить поединком на шпагах. А если сойдется полдюжины Буратино? Что им, носами драться?

Кроме того, на карнавале обязательно будет Шпуня с приятелями. Разве он упустит случай обхихикать Джоннин колпак с деревянными завитками, клетчатую заплату на штанах и ноги, размалеванные не то под орех, не то под карельскую березу? Уж сам-то Шпуня не станет наряжаться куклой. Наверняка будет пиратом или индейцем.

Джонни встал и еще раз глянул на себя в зеркало. На подбородке отпечатался нарисованный сучок. Джонни решительно взялся за бумажный нос, оторвал и смял его. Потом он пошел в ванную и открыл краны.

Сидя на краю ванны и бултыхая ногами в теплой воде, Джонни расплел Верину капроновую мочалку и стал пришивать к мушкетерской шляпе искусственные кудри.

Шпуня нарядился не пиратом и не индейцем. У него был костюм ковбоя: загнутая с боков шляпа, короткая куртка и очень узкие брюки с широченными раструбами, с кожаными заплатами на заду и коленях. На шее у Шпуни красовался яркий платок, бедра опоясывал патронташ с настоящими револьверными гильзами, к патронташу была прицеплена кобура, из которой торчала изогнутая рукоятка с выжженными узорами. Красивый костюм и героический. Только цвет выбрал Шпуня не тот: куртка и штаны были сшиты из темно-розовой материи. Тощий Шпуня стал похож на свежевымытого дождевого червяка. Так, по крайней мере, сразу решил Джонни.

В фойе Дома пионеров шумели и толкались Красные Шапочки, оловянные солдатики, Золушки, Чиполлино, доктор Айболит со звериной свитой, Белоснежки и гномы. Над этой толпой сумрачно возвышались два Дон Кихота и заведующая детской библиотекой Эмма Глебовна, тоже похожая на Дон Кихота, только в юбке.

А Кати не было.

К Джонни подскочили три верных друга-адъютанта: маленький Юрик Молчанов в голубой одежде гномика, Дима Васильков в костюме Незнайки и толстый Мишка Панин — без всякого маскарада, но зато с большим кульком ирисок. Юрик сквозь ватную бороду прошептал Джонни на ухо, что у Шпуни есть какой-то кошмарный план. Юрик видел, как он поглядывал на Джонни и шептался с приятелями.

— Вот он идет, — встревоженно сообщил Мишка Панин и перестал жевать ириску.

Джонни дерзко усмехнулся.

Шпуня подошел ковбойской походкой — слегка вихляя бедрами и кобурой. Сопровождали Шпуню три индейских вождя в штанах с бахромой и раскрашенными перьями на головах.

— Привет, — сказал Шпуня.

— Привет, — сказал Джонни.

— Значит, в мушкетеры записался… — задумчиво произнес Шпуня.

— Я хотел в ковбои, да розовых штанов нигде не нашел, — сообщил Джонни.

— Ну ничего, — утешил Шпуня. — Тебе эта шляпа очень идет. У моей бабушки такая же.

— А свои штаны ты тоже у нее попросил? — поинтересовался Джонни.

Шпуня задумался. Индейские вожди угрожающе засопели. А Дима-Незнайка вдруг протянул руку к Шпуниному кольту и вежливо спросил:

— Можно посмотреть?

— Пожалуйста, — по-джентльменски откликнулся Шпуня. Револьвер был сделан здорово: даже барабан крутился.

Джонни вздохнул про себя и сказал:

— Жаль, что не стреляет. Деревяшка.

— Твоя шпага тоже вроде не из булата, — заметил Шпуня.

— Ну все-таки… Если надо, то врезать ею можно как следует.

— Врезать и кольтом можно, — разъяснил Шпуня. — Рукояткой.

Он сунул оружие в чехол, мило улыбнулся, полез за пазуху и… вытащил серого пушистого хомячка.

— Смотри, Джонни, какой симпатичный. Хочешь подержать?

У Джонни едва не стали дыбом капроновые кудри. А на позвоночнике выступили холодные крупные капли — по одной на каждом позвонке. Но он тоже улыбнулся и бестрепетно протянул ладонь.

Зверь шевелил усами и зловеще царапал ладошку коготками. Джонни провел мизинцем по серой спинке.

— Он что, Шпуня, вместо лошади у тебя? Тощий какой-то. Не кормишь?

Шпуня расстроенно спрятал хомяка за пазуху. Джоннины друзья захихикали. А Джонни подумал о том, какое счастье, что он не в костюме Буратино: под мушкетерскими штанами не видно, как прыгают и дрожат колени.

Эмма Глебовна громко захлопала над головой ладонями и возвестила:

— Дети! Все идем в комнату сказок!

И в это время Джонни увидел Фею с Голубыми Волосами. Или Мальвину. В общем, Катю. И сразу подумал, что она похожа на маленькое белое облако с клочком голубого неба. Он заулыбался, отвернулся, опять посмотрел. А она прошла совсем рядом и тоже на него посмотрела. Уши у Джонни стали горячими, он согнулся и стал сердито поправлять отворот у сапога. Но тут же испугался, что потеряет Катю из виду, и пошел за ней, забыв про адъютантов.

Праздник был интересный. Сначала выступал настоящий писатель — он специально приехал из Москвы. Он всех поздравил, а потом читал рассказ про то, как отправился в кругосветное путешествие, когда был маленький. Все смеялись, потому что рассказ был веселый. И Джонни смеялся. Но он не забывал посматривать на Катю. И она, кажется, тоже на него посматривала. Один раз они встретились взглядами. У Джонни опять загорелись уши, и он стал стучать об пол каблуком со шпорой — так сильно, что Эмма Глебовна укоризненно посмотрела на него.

Потом затемнили окна, чтобы показать мультфильм про Винни-Пуха. Джонни эту кинокартину очень любил, но сейчас огорчился: в темноте Катю не разглядишь.

После кино был перерыв, но такой короткий, что Джонни не успел решиться подойти поближе к Кате. После перерыва все сели широким полукругом в несколько рядов и Эмма Глебовна стала по одному вызывать на середину комнаты ребят в костюмах, чтобы все угадывали, из какой они книжки. И зрители хором вопили:

— Робин Гуд!

— Дюймовочка!

— Гаврош!

— Мальчиш-Кибальчиш!

— Робинзон!

Иногда шум поднимался такой, что Эмма Глебовна выбегала на середину и принималась колотить ладонями над головой. Чтобы все немного утихли, она делала всякие интересные объявления. Одно объявление было вот о чем: сегодня только предварительный смотр карнавальных костюмов, а завтра в зрительном зале будет парад книжных героев. Каждый герой должен придумать какую-нибудь сценку (один или с товарищами), или прочитать стихи, или спеть что-нибудь. И тогда жюри распределит призы.

Джонни задумался было, что же такое ему показать на сцене, но опять стали вызывать книжных героев, и он решил, что придумает потом.

Он ждал, когда вызовут Катю. Все, конечно, начнут голосить, что это Мальвина из «Золотого ключика». И когда чуть утихнут, Джонни крикнет: «А еще фея из «Пиноккио»! И тогда Катя еще больше обратит на него внимание. А после праздника Джонни пройдет и небрежно скажет: «Послушай, мы тут с одним поспорили: ты Фея или Мальвина?»

Главное — начать разговор…

Но Джонни не дождался, когда вызовут Катю. Эмма Глебовна воскликнула:

— Тихо, ребята! Сейчас мы пригласим на середину этого молодого храброго мушкетера!

Джонни встал и приосанился. Положил левую руку на эфес шпаги. Звякая шпорами, сделал два шага… Разве мог он подозревать, на какое вероломство способны его враги?! Когда он делал третий шаг, словно легким ветром сдуло с его головы шляпу!

Это было так неожиданно, что Джонни приоткрыл рот и взялся за стриженую макушку.

Секунду или две стояла тишина. И, оказавшись среди этой тишины, Джонни отчетливо понял, какой он сейчас нелепый: с круглой головой, торчащими ушами и глупым лицом.

Он бросился к шляпе, схватил. К ее полям была приклеена жевательной резинкой капроновая леска. Она тянулась за стулья, в задний ряд, где сидели Шпуня и вожди индейцев. Сидели они прямо, руки сложены на груди. Нарочно!

Шпуня нахально посмотрел на Джонни и громко сказал:

— Лысый мушкетер!

Джонни отчаянно нахлобучил шляпу до самых ушей, но было, конечно, поздно. Грохнул такой смех, что в голове зазвенело. И сквозь этот смех были слышны индейские вопли:

— Лысый мушкетер! С него скальп содрали!

Смеялись все, кроме Джонниных друзей.

И Катя смеялась!

Эмма Глебовна металась, как Дон Кихот, потерявший коня, и призывала успокоиться и отгадать, из какой книжки пришел этот герой. Несколько слабых голосов крикнули, что из «Трех мушкетеров», но смех не утихал.

Все было кончено.

Джонни пошел к двери.

Комната была большая, и шел он долго. И, видимо, как-то по-особенному шел, потому что смеяться стали тише, а когда Джонни был у двери, замолчали совсем.

Джонни обернулся и посмотрел на ребят. Это был взгляд человека, у которого все в жизни потеряно. Таким взглядом Джонни обвел ряды. И только сейчас заметил, что около Кати устроился какой-то Буратино. Джонни узнал того мальчишку, что был с Катей на фотографии. И машинально подумал, что он вовсе не дошкольник и не первоклассник, а такого же возраста, как они с Катей, только ростом небольшой. Но теперь это не имело никакого значения.

Ребята уже не улыбались. Только Шпуня нагло ухмылялся, глядя на Джонни.

— Червяк! — отчетливо сказал ему Джонни. — Тощий розовый червяк!

— Чир-рвяк! Чир-рвяк! — подхватил Джоннин друг Дима Васильков. И опять раздался смех. Но это был жиденький смех.

Джонни шагнул в коридор…

Джонни плакал очень редко. Еще в детском саду он приучил себя улыбаться, когда скребет в горле и щиплет в глазах. Но сейчас было, конечно, не до улыбки. Правда, и в этот горький час не блеснула бы у Джонни даже маленькая слезинка, если бы не встретилась Вика.

Но Вика встретилась. Она шла из поликлиники и увидела Джонни. Она посмотрела ему в лицо и сразу сказала:

— Джонни, что случилось?

Она с такой тревогой и заботой это сказала, что Джонни не выдержал.

Не думайте, что он заревел во весь голос или хотя бы начал громко хлюпать носом. Но ресницы у него сделались мокрые и стали слипаться. Джонни отвернул лицо и дернул плечом.

Этого было достаточно, чтобы Вика перепугалась: такого расстроенного Джонни она еще не видела.

— Ну-ка, пошли ко мне.

Джонни еще раз сердито дернул плечом, но пошел. Не все ли равно, куда идти?

Вика стащила с него пальто, усадила на диван и велела:

— Ну-ка, рассказывай.

Джонни мазнул рукавом по глазам, поцарапал спинку дивана и хрипло сказал:

— Да ну… этот червяк Шпуня…

И такими вот короткими и сбивчивыми предложениями рассказал про свое несчастье. Потому что они с Викой были друзья, а кому расскажешь о горе, если не другу?

— И все смеялись? — сердито спросила Вика.

Джонни мрачно шмыгнул носом.

— И она смеялась? — тихо спросила Вика, которая все понимала.

Джонни вздохнул так, что под его мушкетерской рубашкой разошлись и опять съехались вместе острые лопатки.

Вика долго молчала. Джонни тоже. Потом Вика сказала:

— Джонни, ты не должен сдаваться.

— А что делать?

И правда, что делать? Можно десять раз отлупить коварного Шпуню, но разве это поможет? Катя все равно каждый раз будет смеяться, когда вспомнит, как слетела шляпа и засверкала на всю комнату стриженая Джоннина голова.

Джонни скорчился на диване, словно у него заболел живот.

— Подожди страдать, — сказала Вика. — Надо что-то придумать.

Но сама придумать она ничего не смогла и пошла за Серегой Волошиным.

Очевидно, по дороге Вика все успела объяснить Сергею. Он, как вошел, сразу сказал:

— Ну, чего нос повесил? Ты завтра можешь отыграться.

— Как? — горько спросил Джонни.

— Слушай.

Они с Викой сели рядом с Джонни, с двух сторон.

Джонни слушал. Сначала просто из вежливости, потом с интересом и надеждой. Потом нерешительно ухмыльнулся.

— Понял? — спросил Сергей.

— Понял.

— Согласен?

— Не знаю…

— Почему «не знаю»? — рассердился Волошин. — Ты мушкетер или таракан со шпорами?

— Я не знаю, где такие стихи взять, — объяснил Джонни.

Сергей почему-то смутился.

— Ну, стихи… Это, конечно, самое сложное… Ты вечером ко мне зайди, может быть, что-то проклюнется…

Когда появляется светлая надежда, жизнь становится симпатичнее. Джонни настолько воспрянул духом, что с аппетитом пообедал. Потом он с удовольствием посмотрел телепрограмму «Для вас, родители». Затем поговорил с Верой Сергеевной насчет расплетенной мочалки. Разговор настроил его на решительный лад. Полтора часа подряд Джонни твердо шагал из угла в угол и думал о завтрашнем дне.

Когда за окнами совсем стемнело, Джонни пришел к Волошину.

Сергей неловко протянул выдранный из тетради листок.

— Вот погляди. Годится или нет…

Джонни стал читать. Он прочитал один раз, повертел листок, словно удивляясь. Прочитал снова.

— Ну? — нервно спросил Сергей.

— Это ты сам сочинил?

— Не сам, — пробормотал Сергей. — То есть мы вместе… У меня не получалось, я пошел к нашему руководителю кружка… Годится?

— Еще бы… — с тихим восторгом сказал Джонни.

— А успеешь выучить?

— Да я уже запомнил.

— Только не забудь про выразительность.

— Будь спокоен, — сказал Джонни, мысленно подтягивая ботфорты.

Когда решительный Джонни в раздевалке Дома пионеров надевал мушкетерские доспехи, к нему подошли Дима, Юрик и Мишка. У них был смущенный вид. Им казалось, что вчера они не сумели защитить командира. Но Джонни им не сказал ни слова упрека. Адъютанты повеселели. Толстый Мишка сообщил, что подлый Шпуня приделал к своему кольту боевой механизм и уже два раза стрелял охотничьими капсюлями. А Юрик и Дима с возмущением рассказали про издевательские Шпунины разговоры. Тощий розовый ковбой рассуждал с индейцами, что можно было бы содрать с мушкетера скальп, но, к сожалению, стриженые скальпы совершенно не ценятся.

— Там видно будет, кто с кого сдерет, — сказал Джонни. Он это решительно сказал, но внутри у него появился боязливый холодок: вдруг ничего не выйдет?

И тут показалась Катя. Джонни издали увидел голубые локоны. Этого было достаточно. Позванивая шпорами, он пошел к Эмме Глебовне и заявил, что хочет обязательно выступить.

Эмма Глебовна, конечно, обрадовалась. Она сказала, что Женя Воробьев молодец, храбрый мальчик (Джонни поморщился) и что она тут же внесет его в список.

— Только, пожалуйста, после всех, — попросил Джонни.

…Выступления были ничего, интересные. Руслан дрался с громадной головой из пенопласта, у которой открывался рот. Серый волк едва не слопал Красную Шапочку, но два охотника вовремя контузили его из ружья. Самодельная двухстволка грохнула так, что над передними рядами долго висело облако дыма (куда там Шпуниному кольту!). Потом капитан Врунгель со своими матросами плясал «Яблочко», старик Хоттабыч глотал теннисные мячики, а Том Сойер с девочкой Бекки долго бродили по сцене и делали вид, что не могут найти выход из пещеры. Этому никто не поверил, все начали громко хихикать, и Эмме Глебовне вместе с двумя молоденькими вожатыми пришлось громко кричать: «Дети, внимание! Ти-ши-на!»

Зато сразу стало тихо, когда на сцену выскочили всадники в красных гимнастерках и буденовках и впереди всех Мальчиш-Кибальчиш (Петька Сухов из Джонниного класса). Всадники сперва спели песню про восемнадцатый год, а потом изобразили конную атаку. Им здорово хлопали, и никто даже не обратил внимания, что кони не настоящие, а палки с лошадиными головами. Потому что атака была настоящая.

Джонни все это было интересно. И все-таки он часто поворачивался и смотрел на Катю, которая сидела сзади. Его широкополая шляпа с перьями цеплялась за соседей, но они терпели, и никто не посоветовал Джонни снять свой пышный головной убор. Помнили вчерашний случай.

Но, оглянувшись двадцатый (или тридцатый) раз, Джонни встретился взглядом с Катей. Он даже не успел понять, какой у Кати взгляд: добрый или сердитый, серьезный или насмешливый. Он отвернулся так торопливо, что шляпные перья засвистели в воздухе. И больше не решался посмотреть назад.

Зато он скоро увидел Катю на сцене. Она воспитывала маленького Буратино: учила его хорошим манерам, письму и математике. Вы, конечно, помните, что из этого ничего не вышло. Кате пришлось отправить ученика в темный чулан, то есть за кулисы.

Потом она, легкая, как белый парашютик, прыгнула со сцены и мимо Джонни пошла на свое место. А Джонни услышал:

— Теперь выступит храбрый герой из книжки «Три мушкетера» Женя Воробьев!

Поднялся шум: смеялись и хлопали вперемешку. Джонни стиснул зубы и пошел на сцену.

Он поднялся и встал у края.

Маленький зал показался ему громадным, как Лужники. А людей в нем будто сто тысяч! И все смотрели на Джонни. И почти все улыбались. Шпуня тоже улыбался — очень ехидно — и что-то говорил соседу в индейском уборе.

И Катя… нет, она не улыбалась. И на Джонни она не смотрела. Она сидела, опустив лицо. Почему? Может быть, решила, что сейчас все опять будут смеяться над ним, и пожалела? А может быть, просто не хотела на него смотреть?

Если так, то и не надо…

Джонни снял шляпу, широким взмахом бросил ее на рояль в углу сцены.

Раздался смех, но тут же стих. Потому что даже самые непонятливые сообразили: не для того Джонни сбросил шляпу, чтобы дать посмеяться над собой.

Джонни расстегнул на плече мушкетерскую накидку, сбросил, скомкал и швырнул вслед за шляпой. Он остался в старенькой клетчатой рубашке, в которой пробегал все прошлое лето.

Сделалось совсем тихо. Стало слышно даже, как в соседнем переулке стучит мотор маленького экскаватора.

Джонни шагнул еще ближе к краю и сунул кулаки в карманы — так решительно, что от штанины отскочила и укатилась под ряды блестящая пуговица. На нее не обратили внимания.

Джонни отчетливо и звонко сказал:

Не нужны ни локоны до плеч,

Ни большая шляпа и ни шпоры —

Лишь бы мушкетер умел беречь

Боевое званье мушкетера…

Он вздохнул, успокоился и стал читать дальше:

Мушкетер известен не плащом

И не шпагой, острой, как иголка.

Мушкетеры могут быть хоть в чем:

В запыленных кедах и футболках…

Джонни замолчал на две секунды. Зал тоже молчал. И ждал. И у всех были серьезные лица. Только Шпуня еще слегка ухмылялся.

Джонни посмотрел на Шпуню, тоже усмехнулся (чуть-чуть) и продекламировал:

Честь и смелость сами не придут,

Хоть надень оружие любое.

Ведь и кольт на кожаном заду

Сам собой не делает ковбоя…

Он опять замолчал, чтобы перевести дыхание, и с удовольствием услышал несколько отчетливых смешков. И увидел, как головы поворачиваются к Шпуне.

Кружева и локоны — пустяк.

Главное в бою — назад ни шага,—

сказал Джонни. И закончил, уже не глядя на Шпуню (чего на него теперь смотреть):

А червяк — он все равно червяк,

Если даже он прямой, как шпага.

И опять стало тихо. И в этой тишине Джоннины адъютанты успели два раза негромко, но внятно сказать:

— Чир-рвяк. Чир-рвяк…

Потом все захлопали. Сильнее, сильнее! И шумели, и смеялись, но теперь уже, конечно, не над Джонни. А он хладнокровно забрал с рояля свое имущество и пошел на место. Он держался свободно и смело. Он храбро посмотрел на Катю. Она тоже смеялась и хлопала. И не отвела глаз, когда увидела, что Джонни на нее смотрит. Он почувствовал, что уши делаются теплыми, и поскорее сел на свой стул.

…Потом лучших участников приглашали на сцену, и Эмма Глебовна вручала призы. Джонни получил большой альбом для марок. Это был, кажется, не самый главный приз, но все равно Джонни чувствовал себя победителем.

Но победа победой, а с Катей он так и не познакомился. Ни на сцене, ни в зале они не были рядом. А праздник кончился, и время уходило.

В раздевалке была толкотня и неразбериха. Гномы, пираты и Красные Шапочки превращались в обыкновенных людей — натягивали пальто и шапки. Джонни тоже оделся. Затолкал в сумку сапоги и накидку. Он отпустил адъютантов, а сам с сумкой, шляпой и альбомом толкался у дверей. Оставался у него последний шанс: увидеть Катю, выйти, будто случайно, с ней вместе на улицу и о чем-нибудь спросить. Ну например: «Ты не знаешь, завтра библиотека открыта или там выходной?» А дальше видно будет. Лишь бы тот маленький Буратино не вздумал крутиться около нее.

Джонни смотрел во все глаза. Но пока смотрел, не заметил, что Катя оказалась рядом. Совсем-совсем рядом. Непонятно откуда. Она осторожно дернула Джонни за рукав.

Джонни обернулся и в первый миг даже не понял, что это Катя: она была без голубых волос, в шапочке и синей мальчишечьей курточке.

Катя протянула открытую ладошку с блестящей пуговицей от Джонниных мушкетерских штанов. Посмотрела ему в глаза, мигнула, отвернулась и тихонько сказала:

— Смотри… Это твоя?

— Ага, — пробормотал Джонни. Глотнул воздух и глупо спросил: — А где ты ее взяла?

— На полу валялась. Жалко, если потеряется…

— Да чепуха, — сказал Джонни, внимательно разглядывая пуговицу и не догадываясь взять. — Теперь уж костюм не нужен.

— Ну все равно жалко… Такая красивая.

Джонни наконец сообразил, что надо взять пуговицу и сказать спасибо.

— Пожалуйста, — шепотом ответила Катя.

— А где ты ее взяла? — опять спросил Джонни и проклял себя за скудоумие.

У Кати порозовели кончики ушей, и она опять объяснила, что нашла пуговицу на полу в зале.

«Что еще сказать? — думал Джонни, глядя на свои ботинки. — Ну что? Что? Что?» В голове у него была темная просторная пустота, и в ней, как коротенькие телеграфные ленточки с обрывками слов и предложений, носились клочки растрепанных мыслей. Джонни хотел посмотреть Кате в глаза, но решился взглянуть только на подбородок.

Катя чуть заметно вздохнула.

Джонни понял, что сейчас она уйдет. И почувствовал, что если он сию минуту не скажет что-нибудь умное, то будет ненавидеть себя до старческого возраста.

А что сказать?!!

И в этот отчаянный миг появился Шпуня!

Дорогой, милый спаситель Шпуня! Джонни разом простил ему все пакости! Потому что Шпуня вместе со своими индейцами прошел совсем рядом и довольно громко сказал приятелям насчет жениха и невесты.

Джонни поднял голову. Все встало на свои места. Катя смотрела растерянно, а Джонни смело глянул ей в лицо и улыбнулся.

— Подержи, пожалуйста, — попросил он и протянул Кате альбом, сумку и шляпу.

Потом догнал Шпуню и вежливо предложил ему пройти в угол за вешалки.

Через полминуты в углу возникло стремительное движение, от которого пальто на вешалках закачались и замахали рукавами. Потом оттуда торопливо вышел Шпуня, он прижимал к носу ладонь. Чуть погодя вышел Джонни. Он продолжал улыбаться и незаметно потирал правую щеку.

Катя ждала.

— Мы немножко поговорили со Шпуней, — объяснил Джонни.

Катя деликатно не заметила, что скула у него слегка потемнела.

— Какой замечательный альбом, — сказала она, отдавая Джонни имущество.

— Он, наверно, замечательный, — откликнулся Джонни. — Только зачем он мне?

— Разве ты не собираешь марки? — удивилась Катя.

Джонни считал собирание марок занятием легкомысленным и бесполезным. Он хотел примерно так и ответить, но спохватился.

— А ты собираешь?

— Конечно! Я всякие собираю: про зверей, про цветы, про знаменитых людей. Наши и заграничные. У меня больше тысячи.

— Тогда бери! — радостно сказал Джонни.

— Ну что ты! Это же твоя награда…

— Зачем мне такая бесполезная награда? А тебе пригодится.

Катя посмотрела на Джонни, на альбом, потом опять на Джонни. Вздохнула и покачала головой.

— Нет, я так не могу.

— Но почему? — отчаянно спросил Джонни.

— Ну… Не знаю… Давай меняться на что-нибудь!

— Давай! — обрадовался Джонни. — Хоть на что!

— Ты что-нибудь собираешь?

— Автомобильчики. Знаешь, такие модельки. У них мотор и багажник открываются.

— А какие автомобильчики? Современные или старинные?

— Всякие, — соврал Джонни. Старинных у него не было.

— У меня есть один, — обрадовалась Катя. — Смешной такой, на коляску похож. На них еще до революции ездили. Меняем?

— Давай… А как?

— Очень просто. Пойдем сейчас ко мне, и посмотришь. Если хочешь…

«Конечно, хочу!» — едва не завопил Джонни. Но помолчал секунду и сдержанно сказал:

— Пойдем.

Был такой прекрасный весенний день, что даже серые заборы казались разноцветными. Солнце припекало. У Дома пионеров на широком асфальте девчонки и два первоклассника расчертили классы и прыгали, скинув пальто и куртки. Катя и Джонни обошли их, чтобы не мешать, и зашагали к новым домам. Джонни нес шляпу в опущенной руке, и пышные перья чиркали по сверкающим лужицам. Но он не обращал внимания. Он сбоку поглядывал на Катю.

Катя посмотрела вверх, на маленькие пушистые облака, и вдруг сказала:

— Ты, наверно, не поверишь, но я, честное слово, вчера видела на солнцепеке настоящую живую бабочку.

— Что ты, я верю! — торопливо сказал Джонни.

— Жаль только, если она замерзнет ночью.

— Может, не замерзнет, — откликнулся Джонни. — Может, залетит куда-нибудь в тепло и переночует. И дождется, когда не будет холода.

Им одинаково хотелось, чтобы ранняя смелая бабочка дождалась настоящей весны. Они это чувствовали. И было приятно вдвоем тревожиться об одном и том же.

— Ты в какой школе учишься? — спросил Джонни.

— В пятой.

— А почему не в нашей, не во второй? Она ближе.

— Мама не хочет.

«Странная мама», — подумал Джонни. Но тут же забыл об этом, потому что Катя спросила:

— Хороший был праздник, верно?

— Хороший, — согласился Джонни. — Жаль, что быстро кончился.

— Ты здорово стихи читал, — сказала Катя.

— Это один мой друг из восьмого класса написал, — слегка прихвастнул Джонни. — Он как настоящий поэт стихи сочиняет. Особенно про любовь…

Потом они целый квартал шли молча, но это было не трудное молчание. Просто шли, поглядывали друг на друга и улыбались.

Наконец оказались у двенадцатиэтажного дома.

— Лифт не работает, — вздохнула Катя. — Придется топать на восьмой этаж.

— Дотопаем, — бодро сказал Джонни.

Они зашагали по лестнице, и перья Джонниной шляпы оставляли на ступеньках влажные полоски.

— Смотри, они мокрые, — сказала Катя. — Вдруг испортятся?

— Ну и пусть. Все равно карнавал кончился.

— Но он же не последний.

— А у меня другой костюм есть, — признался Джонни. — Буратино… Вот если я его в следующий раз надену, окажется, что мы из одной книжки. Ага?

Катя улыбнулась и кивнула.

— Да нет… — вдруг огорчился Джонни. — У тебя же есть знакомый Буратино. Который сегодня…

— А, это Вовка, — весело сказала Катя. — Мой двоюродный брат.

«Сколько у нее двоюродных братьев?» — подумал Джонни, вспомнив Тимофея.

— Мы его можем пуделем Артемоном нарядить, — предложила Катя. — У него собачья маска есть, и он здорово умеет тявкать.

Такой вариант вполне устраивал Джонни.

— А знаешь, — вдруг сказала Катя, — у меня Мальвинин костюм случайно получился. Я хотела быть Золушкой, но недавно, когда стирала, уронила в синьку мамин парик… Сперва она не знала, а через несколько дней увидела. Представляешь, какой был скандал?

— Представляю, — посочувствовал Джонни. — У моей двоюродной сестры есть парик, и она над ним трясется, как над любимой кошкой.

— Мама не тряслась, это был старый парик. Но она, оказывается, в этот день пообещала его какому-то мальчику в своем классе. Тоже для костюма…

Джонни не дрогнул. А если у него внутри и вздрогнуло что-то, он не подал вида. Они стояли уже на площадке восьмого этажа, перед дверью, и Джонни не сделал ни полшажочка назад. Он только тихо спросил:

— Катя, как зовут твою маму?

Но Катя не успела ответить. После короткого звонка сразу открылась дверь, и Катина мама изумленно глянула на гостя.

— Это Женя Воробьев, — сообщила Катя. — Мы познакомились на празднике. Мамочка, мы хотим есть…

И тогда Джонни улыбнулся. Может быть, у него была слегка растерянная улыбка, но никто из посторонних не мог бы это заметить. Может быть, чуть виноватая была улыбка, но про это знал только сам Джонни.

Он улыбнулся и сообщил:

— Здравствуйте. Я пришел сказать, что уже не сержусь.

ШЛЕМ ВИТЯЗЯ

Директор школы номер два Борис Иванович был молод и непоседлив. Приехав из отпуска, он поспешил в свою школу, где летом располагался городской пионерский лагерь. Директору не терпелось повидаться со своими питомцами. Но школа встретила его гулкой пустотой. Оказалось, что ребят увели в парк слушать какую-то лекцию. Борис Иванович отправился туда же.

Июльский полдень плавился от солнца, но площадка перед летней эстрадой была укутана в тень: над скамейками склонялись большие березы. В этой березовой тени алели галстуки и сатиновые испанки. Словно кто-то рассыпал землянику.

Бориса Ивановича встретили веселыми кликами и наперебой сообщили, что из Москвы приехал ученый, который будет рассказывать про историю городка, про всякую старину и как лучше искать клады. А приветствовать ученого от имени ребят готовится известный Джонни Воробьев из третьего (то есть уже из четвертого) «А».

Услыхав последнюю новость, Борис Иванович задумчиво поднял правую бровь, почесал ее и быстрыми шагами пошел в комнату за эстрадой…

В комнатке было прохладно и малолюдно. В углу сидел и перебирал бумажки довольно молодой человек в клетчатом костюме. У человека была тонкая шея и круглая голова в коричневом берете, натянутом почти до ушей. Это и был ученый лектор.

Кроме того, здесь находились Джонни и педагог Вера Сергеевна — Джоннина двоюродная сестра.

Несколько лет назад Вера Сергеевна была воспитательницей детского сада, но недавно поняла, что ее призвание — в работе со школьниками младшего и среднего возраста. И устроилась в Дом пионеров. Сегодня она отвечала за проведение лекции. Именно она предложила, чтобы лектора приветствовал Джонни. Отношения Веры Сергеевны с двоюродным братцем редко бывали мирными, но сейчас у нее не оставалось выхода: другие ребята отказались выступать, стеснялись. Кроме того, они могли сбиться от волнения, а Джонни — Вера Сергеевна это знала — не смутился бы перед целой Академией наук. Что-то, а держаться перед людьми Джонни умел. Если хотел, конечно.

Джонни согласился выступить как-то слишком охотно, и это слегка встревожило Веру Сергеевну. Однако среди других волнений и хлопот перед началом лекции беспокойство забылось. Тем более что сегодня Джонни был восхитителен. Его парадная пионерская форма выглядела так, будто ее шили специально для этого случая у портных Людовика Четырнадцатого (из романа «Виконт де Бражелон»). Джонни носил ее с изяществом королевского пажа. Прическа его тоже была великолепна. В марте Джонни остригся под машинку, и после этой операции его подрастающие волосы стали почему-то курчавиться. К середине лета Джоннину голову украшала шапка золотистых кудряшек. Сейчас Вера Сергеевна расчесала эти кудряшки, а затем легким движением придала им некоторую небрежность. Джонни молча выдержал эту процедуру. И вообще он вел себя по-джентльменски. Обаятельной улыбкой встретил вошедшего директора, потом стал терпеливо слушать Верины последние наставления.

— Все запомнил? — суетливо спрашивала она. — Главное, не становись к зрителям спиной, это невежливо… А в конце не забудь сказать: «Мы все надеемся, что после вашей лекции будем еще больше любить наш замечательный город…»

— Хорошо, Вера, — ласково сказал Джонни. — Ты, пожалуйста, не волнуйся, я не подведу… Мне уже можно идти?

И он ушел, чтобы сесть среди ребят, а потом, когда выйдет лектор, подняться на эстраду.

Эстрада была заставлена плоскими фанерными елками: они остались от вчерашнего детского спектакля про Лису и Петуха. Из-за этого «леса» и появился лектор. Послышались нерешительные хлопки. Большинство ребят не знало, надо ли аплодировать сейчас или подождать до конца выступления.

На сцену легкой походкой взошел Джонни. Аплодисменты усилились. Джонни одарил улыбкой сначала слушателей, потом лектора. Дождался тишины и с чувством сказал:

— Уважаемый товарищ кандидат наук… Дорогой Валентин Эдуардович…

Вера Сергеевна за елками нервно мигнула: обращение по имени и отчеству не было запланировано. Однако дальше все пошло как надо. Джонни вдохновенно проговорил:

— От имени юных жителей нашего города позвольте приветствовать вас и признаться, что мы с нетерпением ждем вашей лекции…

Вера Сергеевна облегченно кивала.

Валентин Эдуардович слушал, вытянув шею и согнувшись над звонкоголосым Джонни, будто внимательный журавль над чирикающим птенцом. При последних словах он поправил очки и взволнованно стащил с головы берет. Голова оказалась абсолютно голой. Это вызвало в рядах слушателей незапланированное оживление. Джонни легким движением руки восстановил тишину. Валентин Эдуардович быстро потер лысину, и от этой протирки она заблестела еще сильнее. Солнечный луч, пробившись через березовую завесу, зажег на макушке кандидата наук яркий зайчик. Другой луч рассыпал искры по Джонниным кудрям. Джонни опять улыбнулся и продолжал:

— Мы, Валентин Эдуардович, очень любим наш город. Он у нас древний. Здесь все любят старину. Особенно с этой весны, когда начали ломать старый квартал на Песчаной улице и в одном доме нашли жестянку с золотыми монетами. Говорят, ее до революции какой-то купец запрятал…

— Женя… — беззвучно простонала за фанерным «лесом» Вера Сергеевна. — Не то!.. Ты же совсем не то…

Но Джонни, оживляясь все более, говорил:

— С тех пор все роют, и старые и малые. Клады ищут. Везде роют: и в подпольях, и в огородах…

За очками Валентина Эдуардовича блеснуло удивление, но Джонни уже не смотрел на лектора. Теперь он обращался к слушателям:

— Ну, в огородах копают — это их дело. А спортивную площадку, где мы в футбол играли, помните? Появились какие-то с палками и линейками и тоже давай мерить и канавки рыть! Мы спрашиваем: это зачем? А они говорят: экспедиция приедет, будем всякие древности раскапывать…

Валентин Эдуардович растерянно оглянулся и опять натянул берет. Ряды слушателей напряженно внимали Джонниной речи. А он так увлекся, что даже стал прохаживаться по сцене.

— Экспедиция — это, конечно, здорово. Может, мечи старинные найдут или кольчуги. Мы обрадовались, назавтра тоже лопаты взяли, чтобы помогать, приходим на площадку, а там железные гаражи стоят. Ничего себе экспедиция, а?!

Ряды зашумели. В этом шуме было одобрение Джонниным словам и негодование по адресу коварных владельцев гаражей. Тем более что история с гаражами многим была известна и раньше.

Джонни, подняв руку, вновь дождался тишины. И взволнованно проговорил:

— Мы эту площадку помните сколько расчищали? А теперь что? Опять посреди улицы мяч гонять… И еще вот что я вспомнил… — Он снова поднял руку, призывая к спокойствию, сделал шаг назад, оказался рядом с большой фанерной елью и… пропал.

Зрители успели заметить, как мелькнули в воздухе Джоннины коричневые ноги в белых носочках и начищенных для торжественного случая полуботинках. Все притихли от изумления.

…Борис Иванович аккуратно поставил Джонни на пол в комнате за сценой.

— Приехали…

Возмущенно дыша, но не теряя достоинства, Джонни сказал:

— Это насилие.

— Да, — печально согласился Борис Иванович. — Я понимаю, что действовал не совсем законно. Только у меня не было выхода. Ты срывал мероприятие.

— Я? Срывал?

— Да. Человек приехал из Москвы, а ты едва не провалил ему выступление. Воспользовался оказанным тебе доверием и устроил этот цирк… Зачем, Воробьев? Тебе мало прежней скандальной известности? Решил еще раз привлечь к себе общее внимание?

— Не к себе, а к тем, кто ставит гаражи…

— Против гаражей надо было протестовать не так.

— А как?

— Шли бы с ребятами в горсовет. Или письмо бы написали в газету. Вон твой друг Волошин чуть не каждую неделю в газете стихи печатает, помог бы…

— Одно дело стихи, другое — письмо, — возразил Джонни. — Волокиту разводить…

— А ты решил, что так легче и скорее! И вон что натворил… — Борис Иванович кивнул на дверь, за которой слышался нестройный шум и взволнованный голос Веры Сергеевны.

Директор с упреком сказал:

— Думаешь, легко теперь будет читать лекцию? Твои друзья расходились, как на стадионе.

— А может, им интереснее слушать меня, а не лекцию, — сердито брякнул Джонни.

— А вот это, милый мой, демагогия.

— Что-что? — насторожился Джонни. К незнакомым словам от относился с подозрением.

— Это греческое слово, — разъяснил директор. — Демагог — это человек, который говорит вроде бы правильные словеса, но прячет за ними всякие несправедливые мысли. Чаще всего в личных и корыстных целях.

— Значит, я в корыстных? — окончательно оскорбился Джонни. Отвернулся и стал разглядывать левую коленку. Он зацепился ею за край фанерной елки в момент похищения со сцены. На коленке была царапина. Длинная, но тонкая и неглубокая. Пустяк. Однако Джонни вспомнил, как бесславно покинул эстраду, и сказал:

— А еще директор…

— Я сейчас в отпуске, — возразил Борис Иванович. — Я действовал не как представитель школьной власти, а как частное лицо.

Джонни подумал, что в таком заявлении тоже достаточно демагогии, но высказать это не успел. В наступившей за дверью тишине раздался сильный и удивительно тонкий голос лектора:

— Товарищи дети! Приступая к этой лекции, я прежде всего хочу отметить, что в период усиления противоречий между удельными феодальными княжествами возникновение вашего города в данном регионе было заметным фактором, оказавшим влияние на ряд процессов, которые в свою очередь…

С полминуты Джонни внимательно слушал, а потом с чувством сказал:

— Д-да…

Борис Иванович опять приподнял и почесал правую бровь. Почему-то вздохнул, посмотрел на Джонни и непедагогично предложил ему японскую жевательную резинку с пингвином на фантике. Но Джонни отверг эту неуклюжую попытку примирения. Он холодно попрощался и ушел из парка.

Джонни брел руки в карманы, голова ниже плеч. Настроение было сами понимаете какое. Правда, главное он успел: сказал со сцены о гаражах. Но какой скандальный конец!..

Хорошо, хоть Катька этого не видела, она до завтра уехала к дедушке. Но другие-то видели! А ведь среди этих других были не только друзья…

— Эй, артист!

Джонни рывком обернулся. Оказалось, его догонял Шпуня — давний и прочный недруг. Шпуня улыбался.

— Привет, Джонни! А ты правда как народный артист выступал. Только в конце непонятно: фьють — ножки дрыгнулись и нет человека. Фокус, как у Кио… — Шпуня еще сильнее растянул свою безобразную, глупую, ехидную, гнусную и отвратительную улыбку и спросил — А может, тебе от волненья кой-куда захотелось? Если брюхо болит, ждать, конечно, не будешь…

Отвечать на это было нечего, и Джонни приступил к действиям. Без слов. Он сделал красивый выпад, целясь кулаком точно в нос противника. Этот прием не раз помогал ему сбить со Шпуни лишнее нахальство. Но если не везет, так не везет! Джонни наткнулся на встречную атаку. Ему показалось, что в левом глазу вспыхнул бенгальский огонь. «Ох и синяк будет», — мельком подумал он и ухватил Шпуню за рубашку. Тот дал подножку, и оба покатились в неогороженный газон, где вместе с тощими цветами росла буйная уличная трава…

Сначала бой шел на равных, но скоро Джонни почему-то оказался лежащим на спине, а Шпуня, радостно сопя, сидел у него на груди. Джонни приготовился садануть его по хребту коленом и вдруг услыхал:

— Стоп! Нарушение правил!

Шпуню сдуло, как семя одуванчика. Только простучали затихающей дробью его подошвы. А над собой Джонни увидел Бориса Ивановича.

Директор поставил Джонни на тротуар и осторожно вынул из его кудрей щепочки и сухие стебельки. Потом заметил:

— Хорошо он тебя припечатал. И уложил как миленького…

— Он?! Уложил?! — взвинтился Джонни. — Да это у меня прием такой: сперва поддамся, а потом… Он бы сейчас уже носом в траве копался! Ну почему вы не даете ничего довести до конца?

— Дорогой мой! Значит, я должен идти мимо, когда два ненаглядных питомца вверенной мне школы сцепились, как гладиаторы на арене Колизея?.. Впрочем, второго я не разглядел. Ты его знаешь?

— Еще бы, — хмуро откликнулся Джонни.

— А кто это?

Джонни поднял на директора взгляд. В Джонниных глазах (в правом — большом и ясном и в левом — слегка заплывшем) было безграничное изумление: неужели ему, Джонни Воробьеву, предлагают стать ябедой?

— Ну-ну, — смутился Борис Иванович. — Ценю твое благородство… Но скажи, тебе не кажется, что столько подвигов для одного дня — это чересчур?

— В самый раз, — буркнул Джонни, заправляя под ремешок парадную рубашку, которая была уже непарадная.

— Воробьев, — со вздохом сказал Борис Иванович. — Во мне крепнет желание обстоятельно побеседовать с твоими родителями.

— Вы в отпуске, — напомнил Джонни. — Вы сейчас не директор, а частное лицо.

— Да, верно… Что ж, это избавляет тебя от крупных неприятностей. На время…

Но судьба не избавила Джонни от неприятностей. Даже на время. Была суббота, и мама с папой оказались дома. Увидев сына с могучим синяком и в потрепанном состоянии, мама стала деловито капать себе валерьянку, а папа заходил по комнате и сказал:

— Опять… Какие же объяснения ты дашь на этот раз?

— Он первый начал, — сообщил Джонни, трогая синяк. Шпунины кулаки были небольшие, но очень твердые, и под глазом сильно болело.

— Ах, первый! — воскликнул папа. — Этот злодей подошел к моему сыну и ни с того ни с сего трахнул его по глазу!.. Так это понимать?

— По глазу — это уже потом, — уточнил Джонни.

— Но все-таки драку начал не ты? — спросил папа с надеждой и сомнением.

Джонни не стал унижаться до лжи. Просто сказал:

— А чего он каждый раз дразнится?

— Ах, он дразнится!.. А ты дерешься! То есть на слова отвечаешь кулаками!.. Неужели ты до сих пор не уяснил, что человек, который надеется лишь на грубую силу, никогда не станет культурным членом общества? Имей в виду, что агрессивность характера совершенно не способствует становлению гармонично развитой личности…

Джонни опять потрогал синяк и вздохнул:

— Ты, папа, говоришь, как этот…

— Кто?

— Ну, этот… сейчас вспомню. Греческое слово… Де… де… де…

— Демосфен? — спросил слегка польщенный отец.

— А это кто?

— Знаменитый оратор в древней Греции…

— Нет, не то. Похоже на «педагога». А, вспомнил! Де-ма-гог.

Воробьев-старший тихо икнул и оторопело уставился на сына. Мама стала капать валерьянку на свою белую юбку.

— Это ты мне? Своему родному отцу? — тонким голосом произнес наконец папа.

Джонни слегка струхнул.

— А что? Это же приличное слово. Научное. Мне его Борис Иванович сказал.

— Так это он сказал тебе! — взорвался отец. — Потому что ты в самом деле демагог, разгильдяй, уличный пират, бич школы и несчастье родителей!

На «несчастье родителей» Джонни обиделся. Он хотел даже возразить, что не сам себя воспитывал, а именно родители, но не успел. Появилась Вера Сергеевна. Она свистела от гнева, как перекипевшая кофеварка.

И все пошло снова…

Наконец папа грозно сообщил:

— Довольно! Терпение у меня лопнуло!

Терпение Воробьева-старшего лопалось довольно часто. Как правило, это не приносило Джонни заметных неприятностей. Но сегодня оно лопнуло окончательно. Поэтому Джонни будет сидеть дома до тех пор, пока не перевоспитается. Или по крайней мере два дня… Да, два дня он и носу не высунет на улицу! Будет заперт в этой комнате до понедельника! Где ключи от внутренних дверей? Почему в этом доме ничего никогда нельзя найти?

Мама с папой стали шарить по ящикам стола. Вера Сергеевна давала советы, где лучше искать. Джонни стоял посреди комнаты и молча наблюдал за этой суетой. Он считал ее неразумной по двум причинам. Во-первых, все старые ключи он давно отдал братьям Дориным, которые строили электронную модель марсианского ящера и собирали для деталей всяческую металлическую дребедень. Во-вторых, если арестанта запрут в этой комнате, где семья будет смотреть телевизор?

Наконец Джонни пожалел родителей и снисходительно сказал:

— Папа, зачем столько хлопот? По-моему, достаточно взять с меня слово, что я никуда не уйду.

— А ты дашь? — неуверенно спросил отец.

— Что же делать… — печально отозвался Джонни.

Он знал по опыту, что синяк все равно продержится не менее двух дней. Вообще-то Джонни не стеснялся боевых отметин, однако ходить с «блямбой», полученной от Шпуни, было унизительно.

Какой несчастный день! Сначала дурацкая история на эстраде, потом этот «довесок». И главное, до сих пор так больно…

…Воскресенье с утра до обеда Джонни провел, сидя на подоконнике. Сначала пятый раз читал «Трех мушкетеров». Потом, чтобы сделать приятное Вере, громко пел песни. Одну он даже повторил несколько раз. Это был боевой марш юнармейских отрядов школы № 2, который сочинил восьмиклассник Сергей Волошин — Джоннин друг и поэт:

…Пускай нам нынче утром

В бою не повезло,

Мы крепко стиснем зубы

Противнику назло!

Мы стиснем их покрепче,

Подымем снова флаг

И вдарим нынче вечером

Противнику во фланг!

Потом Джонни немного осип и стал слушать разговор, который вели за стенкой мама и Вера.

Мама говорила:

— Нет, Вера, ты совершенно неправа. Он очень славный человек. И, кроме того, извини меня, но тебе уже тридцать лет… ну, пусть двадцать девять. Это не девятнадцать…

Джонни сразу понял, что речь идет о Валентине Эдуардовиче. Дело в том, что Валентин Эдуардович приезжал сюда не первый раз. Это перед ребятами он выступал вчера впервые (Вера уговорила), а взрослым он читал лекции и раньше. С Верой он познакомился еще в мае. Водил ее в кино и несколько раз приходил в гости…

Мама продолжала доказывать:

— Ну хорошо, хорошо, я понимаю, что дело не в машине и не в квартире, хотя и это не лишнее… Но он прекрасно к тебе относится!

Вера сказала с легким стоном:

— Да. Но он лысый, как коленка.

Джонни хмыкнул, сравнение ему понравилось. Он поставил левую ногу на подоконник — так, что коленка оказалась перед глазами. Джонни представил, что это лысина.

Лысина была загорелая и не очень чистая. Ее пересекал боевой рубец. То есть это была засохшая царапина, однако в масштабах лысины она вполне могла сойти за след сабельного удара.

Видимо, лысина принадлежала старому храброму рыцарю, который провел жизнь в походах и битвах. В какой-то схватке с него сбили шлем, и вот — шрам.

Джонни, который сам был рыцарем в душе, посочувствовал старому бойцу и решил подарить ему новый шлем. На папином столе громоздился письменный прибор, который когда-то купил Джоннин прадедушка. На приборе возвышались могучие чернильницы синего стекла (в которых сейчас хранились канцелярские кнопки и скрепки). Медные крышки чернильниц были похожи на шишаки русских витязей. Джонни снял одну крышку и, вернувшись на подоконник, примерил ее на коленку.

Шлем оказался маловат. Если набекрень, то ничего, а если по-боевому, «на лоб», то никак не лезет. Это огорчило Джонни. Он со вздохом надел крышку на палец, поднял над головой и крутнул…

И тут его насторожило воспоминание.

Смутное воспоминание, размытое. Просто Джонни подумал, что где-то уже видел такую картину: шлем, надетый на жердь или тонкий столб. Где видел? Когда?

Почему-то вспоминалась тесовая крыша сарая, теплый вечерний запах травы, шепот неуклюжего Мишки Панина… Ага! Они играли в разведчиков! Джонни и Мишка лежали на крыше в засаде. Джонни обводил подслеповатым биноклем окрестности. В сдвоенный круг бинокля попадали деревья, заборы, ленивые куры, а противников не было. Проплыл в поле зрения покосившийся дом бабки Наташи, потом гряды на ее огороде… а над грядами…

Почему он сразу не сообразил? Ведь уже тогда мелькнула мысль: «Что-то не так…» Но, кажется, в тот миг завопил «ура» и скатился с крыши в траву Мишка. Начались крики, погоня — и все это до позднего вечера. Дома Джонни бухнулся в постель как подрубленный и наутро ничего не помнил…

Но сейчас-то он вспомнил!

Может быть, еще не поздно? Может быть, пока никто не обратил внимания?

Ох, какой он дурак, что обещал сидеть дома! Если бы заперли, можно было бы удрать из окна. Подумаешь, второй этаж! А честное слово покрепче всякого замка.

Что ж, когда нельзя уйти, остается звать друзей. Лучше всего Катьку. Наверно, она уже вернулась от дедушки.

Джонни прыгнул к столу, дернул ящик, отыскал там карандаш и листок, нацарапал крупно: «Катя! Приходи, есть дело».

Потом задумался. Весной такого письма хватило бы. Но прошли времена раннего знакомства, когда Катька прибегала по первому зову. Сейчас она могла фыркнуть и рассудить, что Джоннино дело подождет. Пришлось писать подробности…

Когда не следишь за почерком и ошибками, пишется быстро, и Джонни сам не заметил, как накатал целую страницу (правда, очень крупными буквами). Внизу он расписался: «Дж». Теперь надо было искать гонца.

Минут семь или восемь Джонни сидел на подоконнике и нервно хлопал по коленке сложенным в треугольник письмом. Ждал. Наконец повезло.

— Юрик! — обрадованно завопил Джонни. — Эй, Юрка-а!

Второклассник Молчанов ростом походил на дошкольника, но был сообразителен и достаточно смел. Он и Джонни познакомились еще в давние детсадовские времена и с той поры участвовали во многих славных делах. Тех самых, где Джонни выступал как полководец, а Молчанов как умелый и верный солдат.

Лучшего гонца и желать не надо.

Юрик на лету поймал письмо и заверил обожаемого командира, что доставит пакет без промедления.

Ах, если бы каждый знал, что ждет его через несколько минут!

Юрика ждали Шпуня и его приятель Рудольф Капустин. То есть они не ждали специально, а просто оказались на пути, когда Юрик со скоростью кавалериста вылетел из-за угла Крепостной на Песчаную. Рудольф Капустин был толстоват и выглядел неповоротливым, но в самом деле отличался быстротой решений и поступков. Правда, не всегда его поступки были благородными, однако это уже другой разговор… Юрик не успел ни отвернуть, ни затормозить — Рудька моментально сгреб его в охапку.

— Юрочка! — обрадовался Шпуня. — Куда мы так спешим? Как поживает славный генерал Джонни? Носит ли под глазом большой красивый орден?

Юрик забился, как мышонок в когтях безжалостного ястреба, и пропищал:

— Пустите! Меня в магазин послали.

— Нехорошо обманывать старших. В магазин без денег не бегают, — заметил проницательный Шпуня.

В самом деле: в руках Юрик ничего не держал, а карманов на парусиновых шортиках не было.

— Может быть, денежки в этой бумажке? — поинтересовался Шпуня. Спрятанный на животе треугольник предательски просвечивал сквозь сетчатую майку.

Шпуня выдернул подол майки и подобрал упавшее письмо. Юрик обмер. Как он теперь покажется на глаза Джонни. Шпуня стал неторопливо разворачивать листок. Юрик рванулся и бесстрашно попытался трахнуть Шпуню ногой. Тот, ухмыляясь, отошел и прочитал:

— «Катя…» Ага, сердечное послание…

Юрик опять хотел вырваться, чтобы отобрать письмо или погибнуть в бою, но Рудольф сдавил его и прижал спиной к своему мягкому пузу.

— «Приходи, есть дело…» — отчетливо читал мерзкий Шпуня.

Юрик начал колотить Рудьку затылком в грудь и пятками по ногам. Но это было все равно что бить куриным перышком асфальтовый каток.

— «На огороде у бабки Наташи стоит пугало, — продолжал Шпуня. — На башке у пугала, по-моему, старинный шлем. Я точно видел. Бабка его, наверно, выкопала на грядах. Катька, если это настоящий шлем, знаешь, какой это клад! В сто раз лучше, чем жестянка с монетами! Можно его отдать в школьный музей. Музей сразу станет знаменитый. Катька, жми ко мне, потому что сам я никак не могу, засадили дома…»

Шпуня довольно хмыкнул и свернул письмо. Посмотрел на Молчанова, который уже не вырывался, а внимательно слушал. Сказал с удовольствием:

— Ты, Юрочка, передай своему Джонни, что пускай сидит спокойно. Мы справимся с этим делом без него и без Катьки… Рудик, отпусти ребенка…

Освобожденный Молчанов отскочил на несколько шагов, сказал с этого расстояния Шпуне и Капустину, кто они такие, и, всхлипывая, убежал.

Шпуня задумчиво уложил письмо в карман.

— Ну? — нетерпеливо сказал Рудольф Капустин.

— Дело интересное. Надо обдумать, — откликнулся Шпуня.

Рудька возразил, что надо не думать, а лезть в бабкин огород. Иначе Джонни успеет раньше.

— Он же сидит, — напомнил Шпуня.

— Ха! Ты что, не знаешь Джонни?

Этой фразой он склонил Шпуню к немедленным действиям.

Юрик Молчанов не убежал далеко. Он укрылся за ближним палисадником, чтобы не упустить Шпуню и Рудьку. Юрик понимал, что может заслужить прощение только одним способом: проследить за врагами и постараться сорвать их планы.

Враги свернули на Крепостную, и Юрик последовал за ними, прячась у заборов за кустами дикого укропа и репейника.

Домик бабки Наташи был очень стар и кособок, а забор — высок, хотя и непрочен. Юрик увидел, как Шпуня и Рудька несколько раз прошлись вдоль этого забора и остановились в наиболее удобном месте. Лезть в чужой огород среди ясного дня — дело отчаянное. Но если время не терпит, приходится идти на риск. Шпуня кряхтя подсадил Рудольфа, а тот, оказавшись на заборе, легко вздернул за собой Шпуню. И оба скрылись.

Юрик не стал карабкаться за ними. Он знал, где есть узкая, но вполне подходящая для него лазейка. Этот ход прокопал себе бабкин лопоухий пес Родька — шалопай и приятель всех окрестных мальчишек. Ребята про лазейку знали, а бабка нет. Родька ей не признавался, мальчишки — тем более.

Раздвинув лопухи, Юрик скользнул в тесный лаз, прокрался вдоль забора и притаился в кустах смородины. Тут же подскочил Родька, узнал своего, лизнул Юрика в нос и побежал по делам — гонять от миски с кашей нахального петуха Маргарина.

Юрик взглядом индейского разведчика окинул территорию. Двухметровое пугало в остроконечном шлеме косо торчало над грядами. Недалеко от пугала качалась помидорная зелень. Там, видимо, пробирались по-пластунски Шпуня и Рудька.

Юрик решил, что выждет момент и поднимет шум, в сам ускользнет. Бабка выскочит и заметит похитителей. Тогда им будет не до шлема.

Но бабка Наташа появилась на крыльце без всякого зова. Раньше срока. Повертела головой и стала искать что-то в карманах передника. Юрик понял, что шуметь сейчас опасно: Шпуня с Рудькой притихнут, а бабка кинется ловить его, Юрика.

Могла и поймать. Она была подвижная и крепкая старуха, сама вела свое хозяйство и никогда ничем не болела. Только глаза ее стали в последнее время слабеть. Бабка обзавелась двумя парами очков: одни для ближнего расстояния, другие для дали. Эти очки бабка носила в многочисленных карманах цветастого передника и часто теряла их и путала.

Шпуня и Рудольф не видели бабку. Они видели теперь только свою цель — старинный шишкастый шлем витязя. Достигнув подножия пугала, похитители вскочили. Тощий и легкий Шпуня запрыгал, пытаясь дотянуться до шлема. Но тот висел слишком высоко. Тогда Рудька ухватил пугало за дерюгу, и оно со скрипом легло на гряды.

— Эй! Что ли, есть там кто? — раздался громкий и ясный бабкин голос.

Шпуня с Рудькой подскочили, оглянулись и только сейчас заметили опасность. Рудька стремительно упал между грядами и заполнил своим грузным телом всю межу. Шпуне падать стало некуда. Он поджал ногу и раскинул руки, стараясь доказать, что пугало — вот оно, никуда не делось.

Пока бабка Наташа была без нужных очков, такая замена могла сойти. Шпуня стоял не дыша, хотя у него сразу зачесался нос, а старые трикотажные штаны стали сползать, потому что резинка была слабая. Шпуня с завистью думал о толстом Рудькином животе, но сделать вдох боялся.

На бабкином носу появились блестящие окуляры. Шпуня замер и услышал, как звенит кругом мирная летняя тишина. В этой тишине бабка сказала:

— Тьфу, будьте вы неладны… — Значит, стекла оказались не те. Но бабка энергично продолжила поиски и почти сразу вынула другие очки. Все мальчишки знали, что в своих дальномерах она четко видит до самого горизонта. Бабка водрузила очки на нос, и Шпунины нервы не выдержали. Он ринулся в бега.

Рудольф бросился за Шпуней, и они в один миг достигли забора — как раз там, где была тайная лазейка. Шпуня рассчитал, что с размаха проскочит узкую дыру. И проскочил бы. Но толстый Капустин надеяться на это не мог и решил рывком преодолеть забор. Когда Шпуня стремительно ввинтился в лаз, Рудька вскочил на нижнюю перекладину. Она крякнула, опустилась и припечатала Шпунину поясницу.

Рудька упал с забора на улицу, вскочил и помчался с быстротой, удивительной для столь упитанного школьника. Напрасно Шпуня сдавленно вопил ему вслед, умоляя о помощи. Капустин скрылся. Проклиная предательство, Шпуня задергался в ловушке. Но осевшая балка будто крепкой ладонью прижимала к земле похитителя исторических ценностей.

Юрик видел из укрытия, как дрыгаются и скребут по траве Шпунины ноги в выгоревших трикотажных штанинах. Увидел это и пес Родька. Подскочил и весело загавкал. Он, конечно, не хотел Шпуне вреда, а просто решил, что это игра, и радовался от души.

На шум подошла бабка Наташа. Она сменила дальномеры на очки ближнего прицела и некоторое время наблюдала за суетливым дерганьем ног. Потом через калитку вышла на улицу. Шпуня безнадежно затих. Бабка с любопытством осмотрела его «с фасада». Они встретились глазами и ничего не сказали друг другу. Бабка задубелой ладонью бесстрашно ухватила и выдернула у забора крапивный стебель. Помахала им и пошла калитке. Шпуня проводил ее тоскливым взглядом. Потом слабо дернулся еще раз и стал ждать неизбежного.

Ждать пришлось долго. Бабка не спешила. Юрик видел из кустов, как она пошла в сарайчик и вынесла оттуда скамеечку, на которую обычно садилась, чтобы подоить козу Липу. Она протерла сиденье передником, принесла скамеечку к Шпуниным ногам, удобно села, положила на колени крапиву и аккуратно поддернула пышные рукава кофты.

Юрик, замерев, как лягушонок вблизи от цапли, и не мигая, смотрел на зловещие бабкины приготовления…

А Шпуня ничего этого не видел и не чуял. Ему казалось, что времени прошло очень много. Он даже стал глупо надеяться, что бабка по старости лет про него забыла, крапиву отдала на обед Липе, а сама занялась хозяйственными делами. И может быть, сейчас на улице появится кто-нибудь из приятелей, освободит Шпуню, и они пойдут искать подлого и вероломного Рудольфа Капустина…

В конце улицы показался мальчишка-велосипедист. Шпуня задрожал от радостного нетерпения. Но тут же опечалился. Это был не союзник и вообще не мальчишка, а Катька Зарецкая в шортах и майке.

Шпуня схватил валявшуюся рядом суковатую палку и взял ее на изготовку, как автомат.

Катя подъехала и очень удивилась:

— Шпуня! Ты что здесь делаешь?

Именно в этот горький миг Шпуня ощутил, как заскорузлые бабкины пальцы взялись за резинку его штанов.

— Ды-ды-ды… — сказал он, делая вид, что ведет огонь короткими очередями. — Ды-ды-ды-ды… Ды-дых…

Катькины ресницы распахнулись от изумления.

— Уходи, — быстро сказал ей Шпуня. — Мы в войну играем, не мешай.

— С кем ты играешь? — опять удивилась Катька.

Вместо ответа Шпуня вдруг выкатил глаза и часто задышал.

— Шпуня, что с тобой?

— Ранили, — плаксиво сказал Шпуня. — Из огнемета… Да уходи ты!

— Кто тебя ранил? Никого не видно.

Шпуня опять задышал, будто глотнул горячей липкой каши, и со стоном объяснил:

— По тылам бьет зараза, из укрытия… Ой, ой, ой… Ну, уходи же скорее, ты меня демаскируешь! Человек в засаде, а она…

Катя пожала плечами и уехала, не оглянувшись на ненормального Шпанькова, который, видимо, совсем поглупел за каникулы…

Бабка тем временем отбросила измочаленный крапивный стебель, встала, ухватила крепкими руками перекладину и, кряхтя, приподняла ее.

Шпуня вылетел из лазейки, как… Можно сказать, как стрела, как пробка из бутылки, как ракета, как пуля. Но, пожалуй, он вылетел, как все это вместе взятое. И понесся, натягивая штаны почти до подмышек.

Бабка Наташа погрозила Родьке и понесла в сарай скамеечку. Юрик тихо подождал, когда она скроется. Потом проверил перекладину: не осядет ли опять? — и скользнул на улицу. Там он увидел Катю, которая возвращалась на велосипеде из магазина.

Юрик остановил ее и про все рассказал.

…В ожидании Кати Джонни мечтал. Он закрывал глаза и представлял совсем как наяву, будто держит на коленях тяжелый, черный, рябой от старости шлем, с которого сыплются чешуйки ржавчины…

Вот это будет новость! На весь город. Надо попросить Серегу Волошина, чтобы написал в газету заметку. «Историческая находка школьника Евгения Воробьева…» Придется, конечно, ради справедливости и бабку Наташу упомянуть. И обязательно Катю… А Катин двоюродный брат Тимофей пусть сделает снимок для газеты. С подписью…

В музее надо повесить под шлемом подробную надпись: кто нашел шлем и когда. После этого ни Шпунин синяк, ни история в парке не смогут ни капельки повредить Джонниному авторитету.

Тут Джонни одернул себя: надо прежде всего думать не о личных целях, а о научной пользе. Но о личных целях все равно думалось: «Придется перед газетной съемкой припудрить синяк, а то Шпуня будет всем показывать снимок и хвастать: это я ему вделал… И хорошо бы сняться прямо в шлеме…»

Джонни размечтался так, что не заметил, как Юрик и Катя перебежали улицу и проскочили во двор.

Их пустили к Джонни беспрепятственно. Хотя он и сидел под домашним арестом, на свидания с друзьями запрета не было.

Перебивая друг друга и веселясь, Катя и Юрик поведали Джонни, как был наказан Шпуня за свою вредность и коварство.

Но Джонни не стал радоваться. Гордая Джоннина душа содрогнулась, когда он представил, какое поругание достоинства и чести выпало на долю его несчастного недруга.

— Чего смешного… — хмуро сказал он.

Катя, у которой был все же не такой рыцарский характер, заспорила. Шпуня, мол, сам виноват и получил, сколько заработал. Но Джонни сухо заметил, что есть вещи, которые нельзя желать даже врагу. И сделал строгий выговор Молчанову за то, что он не попытался освободить попавшего в ловушку противника.

Катя надулась, а Юрик нет, потому что безоговорочно верил Джонни. Он виновато отошел в сторону — обдумать недавние события и рассмотреть их с новой точки зрения.

Джонни покосился на сердитую Катьку и деловито сказал:

— Теперь надо срочно разработать операцию «Шлем витязя».

Катя хихикнула:

— Вляпаешься, как Шпуня, бабка устроит тебе операцию…

— А что делать?

— Да очень просто. Пойти к ней по-хорошему и спросить, где нашла шлем и не отдаст ли для музея.

Это был не такой романтичный, но, пожалуй, самый правильный вариант. Иначе что может выйти? Бабка прочитает в газете о находке и не обрадуется, а по вредности характера подымет крик: стащили нужную вещь с огорода. Разве ей докажешь, что исторические ценности — общее достояние?

— Думаешь, бабка отдаст? — усомнился Джонни.

— А зачем он ей? На чучело можно что-нибудь другое приспособить.

— У меня ржавая немецкая каска есть, — подал голос Юрик. — Я ее у ручья откопал. Для пугала в самый раз.

И Джонни с благодарностью подумал, что для газеты надо будет сфотографировать и Молчанова.

Но тут же он опять забеспокоился:

— А бабка нас послушает? Она толком никого не помнит, подумает, что мы вроде Шпуни…

— С Викой пойдем, — сказала Катя. — Вику-то она знает.

Это было хорошо придумано. Восьмиклассница Вика иногда помогала бабке Наташе по хозяйству и пользовалась у нее полным доверием. Однако Джонни опять огорчился:

— Вы-то пойдете. А я должен сидеть.

— Отпросись. Думаешь, не отпустят?

Джонни вздохнул. Он знал, что отпустят, если очень попросить. Но просить — значит унижаться.

И все же дело есть дело. Джонни пошел к отцу.

— Папа, — сказал он, стараясь не терять независимого вида, — я не хотел об этом говорить, но у меня очень важная причина…

— Я понял, — сказал отец. — Проси прощения и убирайся.

Это был не выход. Опечаленный Джонни объяснил:

— Не могу я, папа. Я попросил бы, если виноват. А как, если я прав…

— Тогда сиди, — рассудил отец. — Страдай за правду.

Джонни застонал в душе, но сохранил внешнюю сдержанность. Подумал и предложил:

— Я мог бы дострадать позже. Завтра или послезавтра. Какая разница?

— Гм… — сказал отец и задумался.

Джонни осторожно проговорил:

— В конце концов, даже преступников иногда отпускают под честное слово. Помнишь, мы итальянский фильм смотрели? Там у одного свадьба была, и его на день выпустили из тюрьмы…

Отец с интересом взглянул на единственного сына:

— А что, у тебя уже свадьба?

— Да в тыщу раз важнее!

— В таком случае иди, — смилостивился отец. — Но имей в виду: отсидишь не позднее чем через три дня.

Они отыскали Вику и объяснили, в чем дело. Вика сказала, что все это — Джоннина очередная фантазия и таких фантазий она слышала от него множество. Взять хотя бы историю с допотопным крокодилом, который будто бы завелся в ручье. Или случай с инопланетным кораблем, который сел на пустырь за стадионом! С ума сойти…

Но Джонни был Викин друг, и к бабке Наташе они пошли вместе. Позади всех шагал Юрик в громадной треснувшей каске. Он был в ней похож на тонкий несъедобный гриб…

Бабка Наташа встретила гостей во дворе. Вику она любила, поэтому и к спутникам ее отнеслась приветливо.

— Вот и ладно, что навестили. Как раз варенье клубничное свеженькое, чаек будем пить… Родька, брысь, не пыли хвостом!.. Вот это гости так гости. А то нонче один через забор пожаловал, так я его проводила по-свому… заходите в дом…

В тесной комнатке она принялась всех рассаживать за столом.

— Ты, детка, вон туда лезь, в уголок. Маленький, проберешься. А железяку пока под стул затолкай… Да знаю, что каска, насмотрелася на их в свое время… Ты с Викушкой вот тут садись, а ты, мальчик, туда…

— Это не мальчик, а Катя, — уточнил Джонни.

— Ну и ладно, что Катя, теперь не разберешь. Все в штанах, и волосы одинаково стриженые…

У Кати и правда прическа была как у Джонни, только кудряшки темные.

— Да я ничего, — продолжала бабка, — я не против нонешней моды. Пущай кто как хочет, так и одевается, лишь бы люди-то были добрые, не проходимцы всякие. А то сегодня пришли двое, сами в галстуках да в шляпах соломенных, а глаза-то жуликоватые. Даже Родька загавкал не по-хорошему…

Оказалось, что недавно к бабке приходили два дядьки. Они упрашивали подписать бумагу, что она, Кошкина Наталья Федосьевна, согласна получить новую однокомнатную благоустроенную квартиру, а дом ее пускай сносят. Соседние владельцы, мол, уже согласились. На будущий год место здесь выровняют и построят кооперативный гараж…

— Еще чего! — взвился над стулом Джонни и на миг даже забыл про шлем. — Мало им нашей площадки!

— Баба Ната, не соглашайтесь, — обеспокоенно сказала Вика. — Они не имеют права, здесь зеленая зона. И места исторические.

— Я сама знаю, что исторические. У меня в этом доме еще бабка жила, она его у вдовы Полуархиповой сама купила… А этим лишь бы поближе к центру. Весь город задымили окаянными своими «жигулями».

— Вы бы их гнали отсюда, как Шпуню, — посоветовала Катя.

— Я и то… Говорю: «Что мне квартира? У моей внучки с мужем в Москве квартира трехкомнатная, они меня к себе чуть не силком тянули: «Правнучек годовалый Димочка по вас, бабушка, так скучает». А я все равно не могу. Липу я куда дену? Да и Родьку бестолкового жалко, беспризорный останется». Так я этим с бумагой и сказала: «Покуда жива, от своего огорода не стронусь…» А они знаете что? С виду культурные, а говорят: «Вы же, бабушка, еще совсем крепкая, сколько ждать-то?» Тут уж Родька совсем лаем зашелся, они бумагу схватили да со двора…

Когда бабка закончила рассказ, Джонни постарался направить разговор в нужную сторону:

— Наталья Федосьевна, вы говорили, что дом у вас исторический. Может, здесь и вещи какие-нибудь находились исторические, не только ваша бабушка?

Бабка Наташа замигала, а Вика хихикнула и сказала в упор:

— Баба Ната, он вот про что: будто на вашем пугале старинный шлем висит, какие раньше у богатырей были.

Бабка снова замигала, соображая, и вдруг затряслась от мелкого смеха:

— Да не-е… Какие там богатыри. Это ступка. Шляпу-то с чучелы ветром сшибает, а ступка, она тяжелая, вот я ее и приспособила…

Это был удар. И по Джонниным планам, и по его самолюбию. Уши у Джонни загорелись, как стоп-сигналы, а кудрявая голова поникла.

Катя его пожалела.

— Что-то не похоже, — сказала она. — Ступки не такие, у них донышки широкие.

— Эта ступка особенная, — возразила бабка Наташа. — Она вроде бокала была, а потом ножка у нее поломалась… Это еще бабушки моей имущество. Бабка-то Катерина Никитишна, царство ей небесное, знаменитая была на всю округу, травами людей лечила. А в этой ступке она, значит, всякие корешки да цветочки толкла, чтобы лекарства варить…

Джонни поднял голову.

— Все-таки вещь старинная, — сказал он неуверенно. — Может, сгодится для музея? А на пугало мы каску наденем…

— Это можно, — охотно согласилась бабка Наташа. — Каска, она даже больше соответствует…

Все, кроме Вики, пошли в огород и «обезглавили» пугало. Джонни с печальным вздохом взял в руки то, что недавно считал шлемом витязя. Это была чугунная посудина. По форме она очень походила на фужер, у которого на папином дне рождения Джонни случайно перешиб ножку.

Пугало увенчали каской и вернулись в дом. Свой малоценный трофей Джонни положил в сенях на лавке.

Вика уже поставила на стол чашки и солидную плошку с вареньем. Теперь она, сидя у окна, листала растрепанную большую книгу. Джонни хмуро глянул через Викино плечо. Она смотрела подшивку древнего журнала. Журнал назывался «Нива». Это было написано сверху листа завитушечными буквами, вокруг которых заплетались цветы и прыгали совершенно голые толстые мальчишки. Они что-то поливали из лейки. Видимо, эту самую ниву. На всей странице пестрели объявления и надписи со старинными «ятями», твердыми знаками и другими старорежимными буквами. А внизу был напечатан портрет круглощекого мужчины с громадными черными усами. Усы лихо загибались вверх. Рядом с портретом стояли слова:

ПЕРУИН-ПЕТО

Продираясь через «яти», Джонни прочитал: «Бесподобное, наилучшее и вернейшее средство для рощения волос. У кого едва видны мелкие волосы, скоро развивается пышная борода и роскошные, щегольские усы…»

Джонни вздохнул. Усы его не интересовали, а слова «Перуин-Пето» вызвали в голове печальные стишки:

Перуин-Пе́то,

А шлема нету.

Перуин-Пето,

А шлема нету…

Сели пить чай. С горя Джонни подцепил полную ложку варенья и осторожно потянул над скатертью.

— Не жадничал бы ты, — прошептала Вика. — И сядь как следует.

Джонни (он сидел боком) подтянул ноги, чтобы сунуть под стол, и уронил с ложки на колено крупную каплю. Он ловко подцепил ее пальцем и почему-то вспомнил про лысину.

Вот бы ругался старый рыцарь, если бы на макушку ему плюхнулась такая жидкая лепеха! Ведь шлема-то нету…

Шлема-то нету…

Перуин-Пето…

«Ой-ей-ей, — словно кто-то шепотом сказал внутри Джонни. — Ой-ей-ей, товарищи…» Это рождалась в нем новая блестящая идея…

С минуту Джонни сидел, одеревенев и тупо глядя перед собой. Катя наконец спросила:

— Что с тобой?

Джонни прошептал.

— Как ты думаешь, бабушка бабки… то есть Натальи Федосьевны от всех болезней лечила?

Катя пожала плечами, а Вика сказала вполголоса:

— Джонни, опомнись. Она же знахарка была. Наверно, совсем неграмотная.

Бабка Наташа, видно, уловила суть разговора. Но не обиделась. Она с достоинством сказала:

— Бабушка моя Катерина Никитишна была ученая. Даже по-французски знала. Всяким другим ученым письма писала, потому что травами лечить — это ведь тоже по науке надо.

— А от лысости она лечила? — нетерпеливо спросил Джонни.

— Чего-чего?

— Я в журнале прочитал про лекарство, чтоб усы отращивать. А может, было и такое, чтоб на лысине волосы появились?

— Джонни, ты что опять придумал? — с беспокойством прошептала Вика. Но бабка встретила Джоннин вопрос полным пониманием. Она разъяснила, что у Катерины Никитишны были средства от всех человеческих недугов (только от слабости зрения не было). Можно проверить. Книга с рецептами сохранилась до сих пор. Люди предлагали за нее бабке Наташе крупные деньги, только она не отдала. Мало ли что. Вдруг заболеет на старости лет, вот старинные рецепты и пригодятся.

— Джонни… — строго начала Вика, едва бабка вышла. Но он сердитым шепотом сказал:

— Да подожди ты… Я, может, сделаю счастливыми двух человек.

Джонни слегка кривил душой. Он хотел сделать счастливыми троих: Веру, Валентина Эдуардовича и себя. Потому что, если Вера уедет с мужем в Москву и навсегда избавит Джонни от своей педагогики, разве это не будет счастьем?

Бабка Наташа вернулась с пухлой книгой, похожей на конторскую. Внутри книги на разлинованных желтых страницах были наклеены листочки с непонятными надписями, вырезки из газет и бумажные ленты со словами на иностранном языке.

— Ничего не понятно, — огорчился маленький Юрик. Джонни сердито засопел и сказал Вике, чтобы листала до конца.

Не зря сказал! В середине книги он увидел знакомое объявление с Перуином-Пето. Оно было наклеено в верхнем углу, а ниже — тонкий лист. Видимо, письмо. Его напечатали в давние годы на старинной машинке — тоже с «ятями» и множеством твердых знаков.

Взволнованным шепотом Джонни стал читать:

«Сударыня!

В ответ на Ваше любезнейшее письмо с ценными для меня советами посылаю Вам рецепт надежнейшего средства от облысения. Средство это разработано на основе знаменитого «Перуин-Пето», но действует во много раз сильнее. Посему опасайтесь, сударыня, касаться им незащищенных поверхностей кожи. Действие жидкости таково, что она через сутки вызывает произрастание волос даже на тех местах, где ранее они никогда не росли.

Рекомендуйте Вашим пациентам смазанный участок кожи укрыть и держать в тепле до появления первых признаков растительности.

Не сомневаясь в Вашей порядочности, сударыня, выражаю твердую надежду, что оный рецепт будете Вы содержать в полной тайне.

С совершенным почтением…»

Далее стоял витиеватый росчерк, а под ним порыжевшими чернилами были написаны столбиком непонятные слова. Иностранными буквами.

— По-английски, что ли? — пробормотал Джонни.

— По-латыни, — сказала Вика. — Интересно, кто это разберет?

— Давай перепишем, — сказала Катя.

— Господи, зачем?

— Знаю зачем. Давай, — повторила Катя, и Джонни взглянул на нее с благодарностью и надеждой.

— Есть человек, он разбирается, — объяснила Катя.

Вика пожала плечами и спросила:

— Баба Ната, можно переписать?

Бабка Наташа сказала, что для хороших людей ничего не жаль. Дала кусок оберточной бумаги, а у Кати в кармашке нашелся карандашик.

На всякий случай Джонни попросил Вику переписать все: и латинский рецепт, и письмо.

Пока Вика, ворча, занималась «этой бредятиной», Катя рассказала, что в ее доме живет Вова Шестопалов, которого зовут Алхимик. Он очень умный, разбирается во всяких веществах и ставит разные опыты. Еще в первом классе он изготовил из бритвенного крема, тертой селедки и черной туши искусственную осетровую икру, которую охотно ели все соседские кошки и сам Вовка. Наверно, ели бы и другие, но случайно на тюбик с икрой сел Вовкин папа. Он был в белых брюках, и опыт пришлось прекратить.

Потом Вовка два раза взрывался во время опытов, но научных занятий не оставил. Он очень умный…

Джонни слушал это внимательно и с некоторой ревностью. В последних словах Кати он уловил излишнее восхищение и спросил:

— Если он такой умный, зачем взрывался?

Но Катя объяснила, что это было давно, а теперь Алхимик достиг больших успехов и даже на отрядном сборе показывал научные фокусы.

Вика оторвалась от переписки. Она сказала:

— Чтобы опыты делать, надо химию знать. Ее с седьмого класса учат. А Вовка твой в котором?

Катя сообщила, что Алхимик перешел в пятый, но советоваться по химическим вопросам к нему ходят даже восьмиклассники.

— Хорошего конца у этой истории не будет, — уверенно произнесла Вика. И все же отдала Джонни бумагу с рецептом.

Когда попрощались с бабкой Наташей и вышли в сени, Юрик напомнил:

— А ступка? Возьмем?

— Да ну ее к лешему, — сказал Джонни.

У Кати Зарецкой имелись три недостатка. Во-первых, она была дочкой Джонниной учительницы Инны Матвеевны. Во-вторых, она имела привычку ни с того ни с сего фыркать и обижаться. В-третьих, она ни в чем не хотела уступать Джонни.

Первый недостаток исчез, когда Джонни перешел в четвертый класс. Ко второму Джонни привык, потому что понял: обижается Катька не всерьез и не надолго. Минут пять дуется, потом глянет синими глазами — и будто ничего не случилось.

С третьим недостатком было труднее. Джонни, когда мог, сам по-рыцарски уступал Катькиным капризам, но не всегда была такая возможность.

Вот и сейчас. Велосипед был один, и Катька заявила, что станет крутить педали, а Джонни поедет на багажнике.

Джонни деликатно напомнил Катьке, что она все-таки девочка.

А он все-таки мальчик и должен трудную часть работы взять на себя.

Катя в свою очередь напомнила, что велосипед-то принадлежит ей, девочке, а если некоторые мальчики хотят распоряжаться, пусть ездят на своих.

Джонни вежливо сказал, что с такими мыслями лучше жить за границей, где частная собственность.

Катька сказала, что если Джонни такой умный, не лучше ли ему одному идти к Вовке Шестопалову. И намекнула, что с незнакомыми людьми Вова разговаривает неохотно.

Джонни объяснил, что из-за ее, Катькиной, дурости и вредности пострадает не он, а два совсем невиновных человека: Валентин Эдуардович и Вера Сергеевна, у которых не получится семейное счастье.

Тогда Катя дала покататься на велосипеде обалдевшему от счастья Молчанову, а сама пошла с Джонни пешком.

Вовы Шестопалова дома не оказалось. Пришлось им два часа сидеть у Кати, смотреть передачу «Для тех, кому за тридцать» и беседовать с Инной Матвеевной, которая с грустью вспоминала свой бывший третий «А» и уверяла, что такого замечательного класса у нее уже не будет.

Алхимик появился дома под вечер.

Джонни думал, что Вовка Шестопалов — худенький мальчик в очках, похожий на вежливого отличника, но оказалось, что это крупный скуластый парнишка с желтыми нахальными глазами. Очки, правда, были, но не обычные, а защитные, из пластмассы. Возможно, Вовка готовился к опасному опыту и надел их, чтобы поберечь глаза.

— Чего пришли? — спросил Вовка не так любезно, как хотелось бы.

Катя протянула листок.

— Сделаешь?

Видимо, она знала, как разговаривать с Алхимиком.

Вовка молча провел их в комнату с громадным столом. Стол был заставлен всякими склянками и пробирками, завален прозрачными трубками и разноцветными пакетами. Горела спиртовка, а над ней в стеклянном пузыре булькала оранжевая жижа.

Алхимик оставил гостей у порога, сел к столу, сосредоточенно прочитал рецепт. Что-то несколько раз подчеркнул в нем. Встал на табурет и выволок с полки пухлую книгу, похожую на словарь. Деловито перелистал. В пузыре ухнуло, и над узким горлышком появился желтый дым, но Вовка не обернулся. Он шевелил губами. Наконец он шумно захлопнул книгу (в пузыре опять ухнуло) и произнес:

— Сернистого калия маловато… Ну, фиг с ним, попробуем.

— Вовочка, неужели сделаешь?! — возликовала Катя.

Это «Вовочка» неприятно кольнуло Джонни, однако надо было терпеть.

— Сделать можно, — сказал Вовка. — Только надо знать зачем.

— Тебе, что ли, не все равно? — неосторожно отозвался Джонни.

Шестопалов посмотрел на него в упор и жестко разъяснил, что за свою продукцию отвечает головой.

— Может, вы на пляже будете купальщикам пятки мазать. А я потом отдувайся?

Катя и Джонни заверили, что никогда не вынашивали столь бесчеловечных планов. Просто у Джонни есть знакомый, у которого из-за лысины висит на волоске личное счастье.

Вовка смягчился, но спросил:

— А рецепт откуда?

Рассказали про бабку Наташу, про бабкину бабку Катерину Никитишну, про ее книгу. Между делом упомянули в разговоре про ступку.

Ступка почему-то Алхимика заинтересовала:

— Она где?

— Да оставили там…

— Тащите, — распорядился Вовка.

— Зачем? — недовольно спросил Джонни.

— Для дела, — объяснил Шестопалов. — Древние лекари, они не дураки были, у них все было рассчитано. Может, в этой ступке отложения всяких веществ. Они положительно влияют на реакцию. Слыхали такое слово — «катализатор»?

Джонни такого слова не слыхал и сказал, что в ступке только отложения ржавчины. И подставка отбита.

Вовка разъяснил, что ржавчину он уберет, а ступку зажмет в слесарных тисках. От дальнейшей беседы он отказался. Дал понять, что если будет ступка, будет и лекарство. А если нет — до свидания.

Пришлось бежать к бабке Наташе.

— Мы ваш подарок забыли. Можно забрать?

Но ступки в сенях не было.

— Куда же она, окаянная, запропастилась-то? — расстроилась бабка. — Я ее с той поры и не видала… Неужто этот охломон унес?

— Какой?! — разом воскликнули Джонни и Катя.

— Да звала я тут одного… Чтобы помог, значит… — почему-то смутилась бабка.

— А как он выглядит? Может, помните? — без большой надежды спросила Катя.

— Где упомнишь-то… Худущий такой, волосы из-под шапки белобрысые торчат во все стороны… А шапку помню, она с козырьком вот таким большущим…

— Это же Шпуня! — воскликнула Катя. — Тот самый, которого вы…

Джонни дернул ее за руку. Зачем лишние слова, когда все ясно.

Весь день Шпуня испытывал жгучие чувства. Самым жгучим было желание отомстить бабке Наташе за обиду. И он задумал хитрую месть.

Напротив бабкиных ворот стояла будка с гладкими цементными стенками. Раньше в ней продавали керосин, а сейчас она была закрыта. На серой стене рядом с железной дверью Шпуня решил нарисовать бабку Наташу в образе отвратительной ведьмы.

Рисовать Шпуня умел. Он запасся цветными мелками и отправился выполнять свой опасный замысел. На всякий случай Шпуня изменил внешность: вместо ненадежных трикотажных штанов надел прочный джинсовый комбинезон, а на голову — круглую кепочку с козырьком в двадцать сантиметров. Козырек замечательно прятал в тени лицо. Среди мальчишек эта кепка была знаменита, но Шпуня боялся не ребят, а бабки.

На тихой улице было пусто. Шпуня приступил к работе. Он изобразил бабку верхом на помеле, в драной развевающейся юбке, лохматую, с крючковатым носом и громадными отвратительными ушами. На носу сидели две пары очков…

Сходство было так себе, приблизительное, но Шпуня не огорчился. Он решил, что для ясности дополнит портрет надписью, а пока стал рисовать людоедские клыки, которые торчали из бабкиного рта.

Когда к художнику приходит вдохновение, он не видит и не слышит ничего кругом. Шпуня забыл про бдительность… И кто-то ухватил его за лямки!

Шпуня оглянулся, пискнул и уронил мел.

— Рисуешь, значит… — сказала бабка Наташа. — Вот и ладно. Пошли.

Пленник слабо заупрямился. Но бабка была крепкая, а Шпуня обмяк от неожиданного ужаса.

— Идем, идем, дело есть… — сказала бабка и повлекла добычу к своей калитке.

— Это не я! — заголосил Шпуня. — Не имеете права!.. Я больше не буду! Меня и так…

Он попробовал присесть, но бабка Наташа приподняла его, как хозяйственную сумку, тряхнула и проговорила:

— Коли рисовать умеешь, значит, и писать можешь. А мне как раз писарь нужен. Чтоб, значит, писал по нонешней грамматике…

Шпуня наконец сообразил, что бабка его, кажется, не узнала. И себя на портрете не узнала тоже. Тут что-то другое…

Так оно и было.

После того как Вика, Джонни, Катя и Юрик ушли, почти сразу к бабке пожаловали вчерашние гости — с той же бумагой насчет сноса. Бабка взялась за швабру, а когда посетители убрались, она решила действовать активно. Вышла на улицу, чтобы найти кого-нибудь пограмотнее, изловила Шпуню и доставила в дом.

— Я говорить буду, а ты пиши. Без ошибок-то умеешь? — Она вынула из пыльного буфета чернильницу-непроливашку и дала Шпуне толстую ручку-вставочку со ржавым пером. Положила серый листок.

— Садись давай к столу.

— Ага, «садись», — с горькой ноткой сказал Шпуня и встал на табуретку коленями.

— Пиши, значит… «В городской совет от гражданки Кошкиной Натальи Федосьевны…»

И бабка продиктовала грозное заявление, в котором говорилось, что дом свой она, гражданка Кошкина одна тыща девятьсот одиннадцатого году рождения, сносить не даст и никуда отседова не поедет, потому как для гаражей есть специальные места, а здесь живут пожилые люди и играют пионеры и школьники, которым нужны свежий воздух и зелень.

Вспомнив о бабкиной зелени, Шпуня передернулся и поставил кляксу. Под этой кляксой бабка вывела свою корявую подпись и пошла на кухню, чтобы принести скороспелое яблочко и одарить грамотного помощника. Шпуня, однако, не стал ждать награды и выскользнул в сени.

Здесь он увидел шлем.

Джонни встретился со Шпуней один на один. Пришел к нему домой и спросил:

— Шпуня, ты стянул эту штуку?

— Ха, — сказал Шпуня, стоя на пороге. — Докажи.

— Зря старался. Это не шлем, — объяснил Джонни.

— Врешь.

— Честное слово, — печально сказал Джонни.

Шпуня задумался.

— Ну и что? — спросил он наконец.

Скрутив в себе гордость, Джонни мягко проговорил:

— Слушай, отдай ее мне. Пожалуйста. Это старая сломанная ступка. Зачем она тебе?

— А тебе? — язвительно поинтересовался Шпуня.

— Мне — до зарезу, — признался Джонни. — А тебе она все равно ни к чему.

— Главное, что она тебе «к чему», — рассудительно заметил Шпуня. — Чего ж я буду ее отдавать? Разве мы с тобой друзья-приятели?

Это была удивительно здравая мысль: сделать пользу врагу — значит сделать вред себе.

Джонни понял, что не разбудит в Викторе Шпанькове ни благородства, ни сочувствия. Все было кончено.

— Эх ты, Шпуня ты и есть Шпуня, — презрительно сказал Джонни. Тот грозно прищурился, но Джонни продолжал: — Если бы я захотел, ты бы эту ступку сам ко мне домой притащил…

— Ха! Как это?

— Очень просто. Я бы сказал: «Шпуня, тащи. Или всем расскажу, как ты вляпался бабке в капкан, когда лазил за шлемом. Вот потеха!..»

У Шпуни округлились глаза и отвисла губа. Джонни усмехнулся:

— Думаешь, никто не видел? Юрка Молчанов не дурак, он выследил. И Катька знает… Но ты не дрожи, Шпуня, мы никому не скажем, хоть ты и… Ну ладно. Это ты на нашем месте всем бы начал звонить, а мы не такие. Спи спокойно, Шпуня…

Гордый и печальный Джонни ушел домой, размышляя о том, из-за каких пустяков ломается порой человеческая судьба. Он хотел уже ложиться спать, когда мама сказала:

— Там к тебе какой-то мальчик пришел. Опять у вас приключения на ночь глядя?

Джонни выскочил в коридор.

Шпуня, отведя в сторону глаза, протянул ему тяжелый газетный сверток в авоське.

— Шпуня… — проговорил Джонни. — Витька, ты это… Спасибо.

— Сетку давай обратно, — угрюмо сказал Шпуня.

Катя не спала. Она не удивилась, что взмыленный Джонни примчался к ней за час до полуночи. Инна Матвеевна тоже не удивилась: за три года она привыкла к характеру своего ученика Жени Воробьева. Немного удивилась Вовкина мама, когда Джонни и Катя затрезвонили в квартиру Шестопаловых. Она покачала головой, но ничего не сказала и пошла звать своего знаменитого сына.

Алхимик появился, поддергивая трусы и зевая.

— Рехнулись? Вы бы еще в три часа ночи…

Но тут он заметил ступку и замолчал.

— Вот, — сказал Джонни, протягивая посудину.

Вовка с почтением взял увесистый ржавый сосуд, покачал в ладонях.

— Ничего, — с удовольствием пробормотал он.

— Мы знаешь как торопились! — объяснил Джонни. — Этот человек уезжает через два дня. Надо успеть.

— Два дня — это плохо, — сказал Вовка. — Это в обрез… Тут работы невпроворот, да еще испытания не меньше суток…

— Вовочка… — жалобно начала Катя (Джонни слегка поморщился). — Вовочка, а может быть, ты прямо сейчас начнешь работать? Чтобы не терять ни часика…

— А спать за меня будет Пушкин?

— Вовочка… Ну, ты же ученый. Ученые ради науки… они даже на костер шли!

— Идите вы сами на костер, — бесчувственно отрезал Вовка, но вдруг поморгал и спросил — А ступка эта… Вы ее только на время даете? Или…

Джонни горячо заверил Алхимика, что замечательная ценная историческая ступка дарится ему на веки вечные.

— Ну ладно, — смягчился Вовка. — Завтра наведайтесь…

Наведываться не пришлось. Джонни еще спал, когда примчалась Катя.

— Готово!

Джонни взлетел с постели.

— Принесла?

— Нет. Оно в холодильнике остывает. Вовка сказал, что через полчаса можно забрать… Давай скорее, а то он заляжет спать, не достучимся!

Через минуту ранние прохожие вздрагивали и смотрели, как два курчавых мальчишки-велосипедиста летят, не разбирая дороги и пугая кур.

В конце Песчаной улицы, где начинались кварталы новых домов, светловолосый велосипедист хотел на скорости перескочить канаву и полетел в траву…

Джонни поднялся, качая головой. Катька подскочила и деловито ощупала его голову, руки и ноги. Она считала себя великим медиком.

— Да все в порядке, — нетерпеливо сказал Джонни.

— Не все, — возразила Катя. — Вон на коленке…

— Да это старая царапина!

— Я не про царапину. Вот здесь кожа чуть-чуть соскоблена.

— Да чуть-чуть же!

— Все равно. Если верхний слой кожи разрушен, могут проникнуть микробы и начнется воспаление… Придем к Вовке — продезинфицируем…

Джонни думал увидеть Вовку заспанным и хмурым, но Алхимик был весел и бодр — как истинный ученый, завершивший удачные опыты.

— Сейчас принесу. Хватит на дюжину лысых, — пообещал Вовка. Но Катя строго сказала:

— Постой. У тебя есть перекись водорода? Джонни коленку сбил.

Вовка пригляделся, пожал плечами, но ответил:

— Пожалуйста. У меня даже получше есть.

Он зачем-то притащил ком ваты, рулон бинта и плоский зеленый флакон. Скрутил ватный шиш и пропитал жидкостью из флакона.

— Давай ногу.

Джонни, привыкший уступать Катьке в мелочах (чтобы не уступать в серьезных вопросах), послушно поставил ногу на табурет.

У жидкости был странный, но приятный запах. Она холодила кожу.

— Все, — сказал Вовка, старательно помазав коленку. — Теперь надо забинтовать.

Тут уж Джонни вскипел:

— Да вы что, сумасшедшие оба? Даже не поцарапано, а вы…

— Надо сутки в тепле держать, — объяснил Вовка. — Там же сказано.

— Что сказано? Где?

— Здесь. — Алхимик взял со стола знакомый лист. — Вот… «Смазанный участок кожи укрыть и держать в тепле до появления первых признаков растительности…»

У Джонни захолодело в желудке.

— Ты что? — спросил он слабым голосом. — Ты мне… этой дрянью мазал?

Он хотел торопливо стереть Вовкино снадобье ладошкой, но тот поймал его за руку.

— Не вздумай! Тогда и на ладони волосы полезут. Да и бесполезно, уже впиталось…

Джонни посмотрел на Вовку в упор неприятным взглядом.

— Проверить-то надо, — хладнокровно объяснил Алхимик. — Я за свою продукцию отвечаю.

— Ну и проверял бы на себе, дубина! — взвизгнул Джонни. — Мазал бы себе хоть… — он быстро взглянул на Катю, — хоть поясницу!

— Я, значит, делай, я мажь, я испытывай, — возразил Вовка. — Всю работу один. Я вам кто? Лошадь?

— Ты не лошадь. Ты осел, — печально возразил Джонни. — Как я теперь буду с волосатой коленкой?

Алхимик пожал плечами.

— Брить будешь, пока лето. А зимой все равно не видать. Даже теплее… По крайней мере, не будет ревматизма коленной чашечки.

В последних словах Джонни уловил издевательскую нотку и молча врезал коварному Алхимику по скуле. Вернее, хотел врезать. Вовка тоже был не промах, он защитился и двинул Джонни в плечо. Тот не устоял, но, падая, ухватил Вовку за ногу. Колбы на столе подпрыгнули и задребезжали…

Катя взяла с подоконника большую кастрюлю, тщательно понюхала содержимое, убедилась, что там вода, и аккуратно вылила ее на сцепившихся противников.

Джонни и Вовка, фыркая, разлетелись по углам комнаты. Вовка осторожно держался за нос, и это слегка примирило Джонни с действительностью.

— Я в общем-то и не хотел на тебе испытывать, — примирительно объяснил Вовка. — Я хотел помазать соседского кота, у него плешь от лишая. А ты сам, как нарочно, со своей коленкой…

— Джонни, — ласково позвала Катя. — Если уж Вовка сделал лекарство от облысения, то лекарство наоборот он еще легче сделает.

— Запросто!.. Со временем, — откликнулся Вовка.

— Давай бутылку, — хмуро сказал Джонни.

Вовка очень осторожно отлил половину жидкости из флакона в пузырек поменьше.

— Кое-что оставлю. Для кота… А ногу-то давай забинтуем. Всякий опыт надо доводить до конца.

Тугой бинт мешал сгибать ногу и крутить педали. Джонни и Катя пошли пешком, а велосипеды вели «под уздцы». Теперь Джонни размышлял спокойнее и находил, что у случившегося есть две стороны. Конечно, будут лишние хлопоты с бритьем, но в то же время он, Джонни Воробьев, станет единственным в мире человеком, у которого на коленке растут волосы. А быть в чем-то единственным всегда приятно: возможны известность и слава.

Джонни подумал, не поделиться ли этой мыслью с Катей, но Катя шла какая-то рассеянная и смотрела под ноги. Вдруг она сказала:

— А все-таки Шестопалов — молодец.

— Дурак он и нахал, твой Шестопалов! — моментально вспылил/ Джонни.

— Почему это мой?

— А кто все время «Вовочка, Вовочка»?

— А как бы я его упросила? С людьми надо лаской… Вот попробуй сам когда-нибудь — увидишь…

Джонни попробовал, когда начал разговор с Верой Сергеевной:

— Вера, скажи, пожалуйста, не могла бы ты объяснить мне, где живет Валентин Эдуардович? Извини, что я тебя отвлекаю, но мне очень-очень надо.

Ласка и вежливость не помогли.

— Уйди, чудовище, — сказала Вера. — Ты хочешь сделать ему очередную гадость?

Джонни потупил глаза.

— Я хочу извиниться… За тот случай…

Вера остолбенела. Она уронила черный грифель, которым красила ресницы, и забормотала:

— Тогда я… да, конечно… Сейчас… Женечка, а это правда?

— Честное слово, — мужественно сказал Джонни.

Вера суетливо написала ему гостиничный адрес.

— Только ты, Женечка, сегодня же… А то он завтра утром уедет.

— Ой! Он же хотел послезавтра!

— Его вызвали в институт принимать вступительные экзамены. Завтра в девять у него последняя лекция, а потом он на поезд… Ты иди лучше прямо сейчас, он у себя.

Джонни и сам понимал, что надо спешить. Но Вера уговорила его сперва надеть чистую рубашку, а потом припудрила синяк (который стал уже светло-желтым и называться синяком не имел права).

Видимо, она сбегала к телефонной будке и предупредила Валентина Эдуардовича, потому что он ждал Джонни. Он встретил его у входа в гостиницу, сказал надутой администраторше «это ко мне» и заговорил с Джонни, когда еще шли по коридору:

— Женя, я чрезвычайно рад, что вы пришли, но вы совершенно зря волнуетесь по поводу того случая. Уверяю, я на вас не в обиде… Вот моя комната… Вот, садитесь в кресло… Наоборот, ваше выступление доставило мне большое удовольствие. Оно было в меру темпераментным и крайне актуальным. В самом деле, эти безобразные современные постройки среди исторических кварталов у самого крепостного холма… Это чудовищно!

— Все-таки я виноват, — вздохнул Джонни, останавливаясь у громадного кресла. — Вы уж извините меня, Валентин Эдуардович… Но у меня еще один вопрос. Можно?

— Ну разумеется! Прошу.

— Можно прямо?

— Конечно!

— Совсем прямо…

— Да-да, Женя! Я весь внимание. Ваша прямота мне весьма импонирует.

Джонни встал за кресло, уперся подбородком в его шершавую спинку и поднял ясные глаза.

— Вам нравится Вера?

— А? — сказал Валентин Эдуардович и нервно погладил лысину. — М-м… То есть да. Да… Но, увы, мне кажется, я ей не нравлюсь.

— Это не так, — деловито объяснил Джонни. — Вы ей нравитесь. В общем. Ей не нравится только ваша прическа. То есть то, что прически нет…

Валентин Эдуардович опять хотел потереть свою блестящую голову, но раздумал. Снял очки и жалобно сощурился.

— Эх, Женя, — грустно сказал он. — Это не самый большой мой недостаток. Но, к сожалению, самый неисправимый.

— Может быть, исправимый, — возразил Джонни. — Вот. — И он протянул пузырек и бумагу, где был переписан рецепт и письмо неизвестного лекаря.

Узнав, какое снадобье принес ему Джонни, Валентин Эдуардович заметно разволновался. Сначала стал смеяться печальным смехом, потом заходил из угла в угол и начал говорить, что он очень ценит Джоннины старания и очень благодарен ему за доброе отношение, но (увы, увы и увы!) в природе не существует сил, которые заставили бы облысевшую голову снова покрыться волосами. Если бы такие силы были, современная наука давно бы их открыла.

— Современная наука многое позабыла, — опять возразил Джонни. — Вот недавно в «Очевидном-невероятном» рассказывали про древнюю медицину. Там такие вещи делались, что сейчас никто не верит…

— Гм… — Валентин Эдуардович остановился. — В твоих рассуждениях много логики. Но… нет-нет, Женя. Спасибо, но я выглядел бы смешным в собственных глазах, если бы решился на такой эксперимент. Это недостойно здравомыслящего человека.

— Жаль… Ну, вам виднее, конечно, — вздохнул Джонни. — А пузырек я вам все же оставлю…

— Да зачем же он мне?

— А мне он и совсем ни за чем, — печально сказал Джонни.

Огорченный, он вышел на улицу. Странные люди — эти кандидаты наук. «Недостойно здравомыслящего человека…» Что тут недостойного? Взял бы да попробовал! Если Вовкино зелье действует, завтра утром, перед отъездом, Валентин Эдуардович был бы уже не лысый, а как бы стриженный под машинку. Сперва это некрасиво (Джонни знает по себе), но скоро волосы становятся длиннее, и тогда делай прическу и сватайся на здоровье.

Трудное ли это дело — помазать жидкостью башку? Так нет же, принцип не позволяет… Зря только бедного Алхимика заставили ночью колдовать. Всей пользы от этого — Джоннина волосатая коленка…

Но… Стоп! Если волосы на ней прорастут — это же доказательство! Тогда уж Валентин Эдуардович не откажется. Надо завтра утром прибежать к нему и показать: «Вот! А вы спорили! Мажьтесь!»

А вдруг он уже вылил снадобье в раковину?

Джонни помчался назад, в гостиницу, но у самого входа вспомнил суровую администраторшу. Тогда он пошел вдоль здания, становясь на цыпочки у каждого окна: Валентин Эдуардович жил на первом этаже. В пятом или шестом окне Джонни увидел его.

Валентин Эдуардович стоял перед зеркальным шкафом и держал стеклянную пепельницу. Он осторожно макал в нее свернутый платок. Влажным платком Валентин Эдуардович старательно натирал свое блестящее темя.

Весь день Джонни хотелось посмотреть: что там с коленкой? Но Катя говорила:

— Не смей. Переохладишь, и сорвется опыт.

Иногда коленка чесалась, а порой кожу покалывало. Может быть, это проклевывались волоски.

Перед сном Джонни не выдержал и размотал бинт. Левая коленка была абсолютно гладкой — и на вид, и на ощупь. Она ничем не отличалась от правой, разве что была почище.

Сначала Джонни очень расстроился, но потом сказал себе, что горевать рано: прошло всего полсуток. Он снова забинтовал колено…

Проснулся Джонни рано. За ночь повязка сбилась. Джонни с замиранием души потянул из-под одеяла ногу…

И перестал дышать.

Коленка была черная.

Она была черная, как… Сказать, «как у негра»? Но любой самый темный негр позавидовал бы этой густой, без всяких оттенков черноте. Коленка была такой, словно ее осторожно обмакнули в блюдечко с тушью. Лишь посередине тянулся, как розовая нитка, след от облупившейся царапины.

— Ой, мамочка… — с тихим стоном сказал Джонни и на правой ноге, будто левая коленка не просто почернела, а была раздроблена картечью, поскакал в ванную.

Сначала он мыл коленку горячей водой и туалетным мылом. Потом Вериным шампунем. Потом скреб нейлоновой мочалкой и даже попробовал оттирать пастой «гои».

С таким же успехом можно было стараться отмыть добела черный резиновый мячик. Джонни лишь добился, что коленка стала блестеть, как носок офицерского сапога, начищенного перед парадом.

Закрывая коленку ладонями, Джонни упрыгал в свою комнату и влез в модные вельветовые брюки, которые ему недавно подарили на день рождения.

Потом он сел на край постели и с головой ушел в черные думы.

Таким и нашла его прибежавшая Катя.

Она увидела на Джонни вельветовые клеши и обрадованно спросила:

— Получилось?

Джонни встал и молча подтянул штанину.

— Ой-я-я, — тихо сказала Катя. Села на корточки, внимательно обследовала коленку и подняла на Джонни синие страдающие глаза. — Чем оттирал?

— Всем. Даже купоросом, — процедил Джонни. — Подлец твой Шестопалов. Неуч. Шарлатан… — Он опустил брючину и печально сказал: — Пойду.

— Бить Вовку? — понимающе спросила Катя.

— Вовка подождет. К Валентину Эдуардовичу… Катька, он же думает теперь, что я нарочно…

— Ой-я-я, — опять сказала Катя. — Про него-то я забыла.

— «Забыла»! Зато я только про него и думаю! Вот выходит он на сцену, снимает по привычке берет…

— Ну, мне кажется, он увидел свою голову раньше, — успокоила Катя.

— «Раньше»… Не все ли равно? Ой, Катька… Может, бежать в тайгу или в Антарктиду?

— Я с тобой, — мужественно сказала Катя.

— Нет, — решил Джонни. — Лучше уж пойду к нему. Сам. Навстречу грозе…

— Я с тобой, — снова твердо сказала Катя. — Идем?

Но идти не пришлось. Раздался звонок, Джонни услышал, как мама пошла открывать дверь, а потом в передней прозвучал отчетливый голос Веры Сергеевны:

— Где. Этот. Изверг?

Вот уж не знаешь, когда ждать беды, а когда спасения… Гроза обошла Джонни стороной. Едва задела крылом. Потому что папа, услыхав историю со старинным лекарством, вдруг согнулся пополам, будто ему в живот попали футбольным мячом, вытаращил глаза и начал дико хохотать. Он хохотал, икая, плача и даже булькая. Мама, которая пошла за валерьянкой для себя и для Веры, отдала ее папе.

Катя, увидев, что большой опасности для Джонни уже нет, незаметно подмигнула ему и тихонько исчезла.

Папа продолжал стонать от смеха. Мама вдруг начала кусать губы. А Джонни не улыбнулся. С непонятной грустью он смотрел, как Вера укладывает чемоданы.

…Она уехала после обеда. Вслед за Валентином Эдуардовичем, который укатил еще утром в туго натянутом на уши берете. С мамой и папой Вера простилась очень ласково, а с Джонни сухо.

Вскоре после этого краска на Джонниной коленке пошла трещинками и кое-где зашелушилась. А еще через час начала отслаиваться тонкими пленками…

Под вечер Джонни сидел на подоконнике в покинутой Вериной комнате и задумчиво счищал с колена последние черные кожурки. Все в комнате было так же, как при Вере, — та забрала с собой только два чемодана, а крупные вещи решила увезти позднее.

Раньше Джонни приходил сюда — будто вступал на территорию, занятую враждебной армией, а теперь здесь ему ничего не грозило. И пришла к Джонни странная печаль.

В комнату заглянула мама. Задержалась в дверях. Внимательно посмотрела на Джонни и тихонько спросила:

— Ну? Что притих, искатель приключений?

Джонни поднял грустные глаза.

— Мам… А ведь в общем-то она совсем не плохой человек.

— Наконец ты это понял, — сказала мама.

— Да… — вздохнул Джонни. Иногда он умел быть самокритичным. — Знаешь, мама, мне даже кажется, что я буду по ней скучать…

Мама, как девочка, села на подоконник. Рядом с Джонни. Взяла его за плечи. Покачала туда-сюда.

— Эх ты, воробушек… Ничего, она будет ездить к нам в гости. А мы скоро поедем к ней на свадьбу.

— И я? — усомнился Джонни. — Думаешь, она мне обрадуется?

Мама засмеялась:

— Обрадуется. Не так уж она и сердится.

— А Валентин Эдуардович? Он-то, наверно, после этой истории меня и совсем видеть не захочет.

— Захочет. Знаешь, что он сказал? «Все это — досадная случайность. Я уверен, что Женя действовал из самых благородных побуждений…» А еще он попросил: «Передайте Жене, что он все равно кузнец моего счастья».

— Как это? — изумился Джонни.

— Ну, видишь ли… Когда Вера поняла, какие страдания он терпит, чтобы стать ее женихом, она больше не колебалась… В одной старинной пьесе есть такие слова: «Она меня за муки полюбила…»

Джонни задумчиво сказал:

— По-моему, она все решила еще раньше.

— Возможно. И все же этот случай был последней каплей…

Джонни подумал и хмыкнул:

— Ничего себе капля! Целый пузырек.

Мама посмеялась вместе с ним и поднялась.

— Посиди, — попросил Джонни. — Мне одному что-то скучно…

— Да, «посиди». А кто будет готовить ужин?.. Ты не заскучаешь, вон к тебе Катя идет.

— Где? — оживился Джонни. — Я не вижу… О-о-о! Вот это да!

Катька переходила улицу. Сейчас она была совсем не похожа на загорелого поцарапанного мальчишку. Она была прекрасна, как в тот день, когда Джонни первый раз увидел ее на весеннем карнавале. В светлом пышном платьице и белых босоножках, она походила на маленького лебедя из балета Чайковского, который недавно показывали по второй программе.

Джонни почему-то заволновался, поправил вельветовую штанину и разгладил воротничок.

Катя впорхнула в комнату. Играя белой сумочкой, спускавшейся с плеча на тонком ремешке, она прощебетала:

— Джонни, пойдем с нами в парк? Там выступает летний цирк, мама купила три билета.

— Как я пойду? — огорченно откликнулся Джонни. — Я досиживаю то, что осталось. Последний вечер сегодня…

— Отпросись, — пританцовывая, сказала Катя.

— Опять просить? Ну уж, фигушки!

— Тогда я сама… — Она выскочила за порог и через полминуты привела за руку Джонниного папу.

Поглядывая на Джонни, папа сказал:

— Вам, Екатерина Дмитриевна, я ни в чем отказать не могу. Этот герой может считать, что получил помилование.

— Не надо мне никакого помилования! — ощетинился Джонни.

— Здрасте, я ваша тетя! А что тебе надо?

— Ми́луют тех, кто виноват…

— Ага. А ты, конечно, во всем прав! Так?

— Так, — задумчиво сказал Джонни.

— И, значит, по-прежнему будешь кулаками выяснять отношения с этим… со Шпуней!

Джонни подумал.

— Нет, пожалуй… Кажется, мы помирились.

Папа сказал с облегчением:

— Один вопрос отпадает сам собой… А как насчет звания «демагога», которым ты наградил родного отца?

Джонни встрепенулся и даже обрадовался:

— Да, тут я конечно!.. Это от необразованности. Ты уж, папа, не сердись.

— То-то же, — сказал отец. — Остался вопрос о твоем выступлении в парке.

Джонни опять опечалился и с гордостью человека, готового до конца страдать за истину, проговорил:

— Тут я все равно прав. Мне сам Валентин Эдуардович сказал.

— Он просто деликатный человек…

— Нет! Он всерьез говорил, что я хорошо выступил.

— Да, — вмешалась Катя. — В газете ведь так же написано.

— В какой газете? — разом спросили папа и Джонни.

— Вы не читали? — удивилась Катя. — Вы, товарищи, совершенно отстали от жизни.

Она достала из сумочки порядком помятый лист городской газеты. Наверху страницы было крупно напечатано: «Горны трубят! Пионерское лето в разгаре!» Джонни увидел несколько фотоснимков, на которых ребята качались на качелях, куда-то бежали, взявшись за руки, и били в барабаны…

— Вот… — Катя показала на маленькую заметку в уголке листа. Заметка называлась «На важную тему».

Папа и Джонни, стукнувшись над газетой головами, стали читать:

«В субботу ребята из городского пионерского лагеря с удовольствием прослушали лекцию об истории нашего родного города. Ее прочитал приехавший из Москвы кандидат исторических наук В. Э. Верхотурский. Перед лекцией выступил четвероклассник школы № 2 Женя Воробьев. В своей короткой речи он поднял серьезный вопрос о том, что некоторые владельцы частных автомашин нарушают существующие правила и ставят свои гаражи в самых неподходящих местах, в том числе и на площадках, которые ребята сами построили для своих игр. Надо надеяться, что городские власти не оставят эту тревожную проблему без внимания.

Член молодежного литературного объединения, ученик девятого класса школы № 2 Сергей Волошин».

Джонни прыгнул к окошку и нырнул в него головой, словно хотел выброситься со второго этажа. Катя и отец в панике вцепились в его штанины. Перегнувшись вниз, Джонни завопил:

— Серега! Се-ре-га-а!

На первом этаже открылось окно и показалась голова Сережки Волошина.

— Чего голосишь? Я работаю!

— Работай на здоровье! Только скажи, как ты эту заметку написал? Тебя же на лекции не было!

— Ну и что? Мне Борис Иванович рассказал. Он и в редакцию позвонил, просил, чтобы напечатали…

Джонни сел на подоконник и посмотрел на отца.

— Вот! А ты говоришь…

Джонни и Катя шагали по Песчаной улице к большим домам: надо было зайти за Катиной мамой. Вечер был очень теплый и хороший. Невысокое солнце будто рассыпало по крышам и тополям золотистый порошок. Было так красиво… И Катя была красивая. Джонни несколько раз отставал, чтобы полюбоваться ею с некоторого расстояния.

Красивая Катя наконец оглянулась и сказала:

— Что ты плетешься, как больная корова? И так проторчали у тебя дома с твоими спорами-разговорами. Вот опоздаем в цирк…

Джонни не терпел напрасных упреков. Ни от кого, даже от Катьки, будь она хоть сама принцесса. Он тут же ответил, что нечего было к нему приходить. Шла бы без него, если торопится.

Катя объяснила, что тогда бы пропал билет.

— Позвала бы своего Вовочку, — посоветовал Джонни.

Катя вздохнула:

— Вовочка не может. Он тоже сидит…

— Так ему и надо, — проворчал Джонни. Но все же поинтересовался: — А за что?

— Помнишь, в каком флаконе было его лекарство?

— Откуда я помню?.. В зеленом каком-то.

— Это флакон из-под лосьона…

— Из-под чего?

— Ну, жидкость такая, вроде одеколона. Чтобы освежаться после бритья.

— А, знаю! У папы есть. Ну и что?

Катя печально сказала:

— Ничего особенного. Вчера утром Вовкин папа перепутал флаконы. Он протер нашим лекарством побритые щеки.

ТАЙНА ПИРАМИД

Неудачный опыт

Дверь приоткрылась, в канцелярию просунулась кудлатая светло-желтая голова.

— Здрасте, Евдокия Герасимовна. Борис Иванович у себя?

— Директор занят, — без малейшей ласковости сообщила секретарша.

Голова вздохнула:

— Что же мне делать…

— Закрыть дверь, Воробьев, вот что. Слишком часто ты захаживаешь к директору без всякого дела. Нашел себе приятеля.

Евдокия Герасимовна работала в школе тридцать лет и была старше Бориса Ивановича вдвое. Она твердо знала, что ученики не должны приходить к директору. Их должны к нему приводить. Пятикласснику Джонни Воробьеву эта точка зрения была известна. Он не стал с ней спорить и разъяснил:

— Я не сам. Анна Викторовна велела.

Евдокия Герасимовна проявила некоторый интерес:

— Вот как? Она удалила тебя с занятий?

Джонни не успел ответить. Из-за приоткрытой кожаной двери кабинета донеслось:

— Евдокия Герасимовна, там кто-то пришел?

— Воробьев из пятого «А», — последовал сухой ответ.

— Пусть… — сумрачно сказал директор. И пятиклассник Воробьев мимо поджавшей губы секретарши ступил в кабинет.

Там он еще раз сказал «здрасте» и еще раз вздохнул.

Борис Иванович меланхолично перебирал на столе ведомости и объяснительные записки прогульщиков. Буркнул:

— Садись, не торчи.

Джонни сдержанно вздохнул третий раз и опустился на краешек стула у двери.

— Ну? — спросил Борис Иванович. — Опять?

— Анна Викторовна. Из-за пирамид…

Борис Иванович поднял от бумаг лицо.

— Каких пирамид? Вы что, в пятом классе за геометрию взялись?

— Это не геометрия… Из-за египетских.

— Еще не легче… Насколько я знаю, Анна Викторовна ведет математику, а не историю.

— Математику, — подтвердил Джонни, разглядывая портрет симпатичного педагога в очках по фамилии Ушинский.

— Изложи суть события, — сказал директор.

— Подробно? — оживился Джонни.

— Кратко.

— Ладно. Пирамиды — это шляпы. Из картона. Ученые считают, что под такими шляпами мозги работают активнее. Мы эти шляпы специально сделали, потому что по математике сегодня самостоятельная работа. Сели, надели, а она… Анна Викторовна то есть… она в крик. Говорит, сорвали урок… Вот…

— Дальше.

— Я хотел объяснить. Она говорит: «Объяснять будешь директору. Иди и объясняй». Я пришел.

— Все?

— Все, — сказал Джонни. Педагог по фамилии Ушинский смотрел на него с сочувствием. Борис Иванович — без. Он знал, что Джонни Воробьев не нуждается в сочувствии, особенно если считает себя правым. Борис Иванович смотрел со смесью утомления и любопытства. Утомления было больше.

— Свихнусь я тут с вами, — сообщил он. — Только вторая четверть началась, а у меня уже давление, как у хронического гипертоника…. В отпуск бы. На песочек, на берег. И чтобы лето кругом…

— Ой, хорошо бы, — искренне согласился Джонни.

Директор дотянулся до этажерки с газетами и папками. Из-под папок вытащил шахматы (они сухо громыхнули в клетчатой коробке; директор быстро оглянулся на дверь).

— Давай? — сказал он Джонни. — Мне разрядка нужна…

— Давайте…

Доску положили на объяснительные записки. Джонни перебрался на подлокотник могучего кресла у стола и начал расставлять фигуры.

— В той четверти счет у нас был два-два, — напомнил Борис Иванович.

Джонни кивнул.

— А все-таки что это за идея с пирамидами? — спросил Борис Иванович. — И чья? Твоя?

— Не моя, а француза Антуана Бови́. Он египетские пирамиды изучал и один раз задумался: почему в них мумии так хорошо сохраняются? А потом еще увидел, что если какой-нибудь зверь забредет в пирамиду и там помрет, он тоже не портится… И тогда этот Бови стал делать опыты: накроет картонной пирамидой котлету, и она остается свежей несколько месяцев… Эта самая котлета… А где еще белая пешка? Ой, вот она… И другие ученые тоже опыты делали. Например, тупая бритва под пластмассовой пирамидой за несколько часов делается опять острая. В Чехословакии даже специально такие пирамидки продаются для бритв… И растения под пирамидой лучше растут…

— И мозги лучше варят. Да? — подал голос Борис Иванович. В голосе его было все, кроме доверия. Но Джонни подровнял ряд черных фигур и ответил спокойно:

— Мы не успели коллективно проверить. Но так говорят… То есть пишут.

— Где пишут?

Джонни сходил к оставленному у двери портфелю. Принес потрепанный журнал. Это был мартовский номер «Юного следопыта» за восемьдесят первый год (судя по всему, добытый из макулатуры).

— Вот тут заметка. «Магическая сила пирамид».

— Дай-ка эту «Магическую силу»… И ходи. Твои — белые, прошлый раз ты черными играл.

Джонни двинул пешку. Борис Иванович тоже. Джонни еще. Борис Иванович, поглядывая то на доску, то в журнал, сходил опять. Джонни задумался. Борис Иванович бормотал:

— «…Если верить исследователям, процесс мышления облегчается и становится более интенсивным внутри пирамиды и в пирамидальной шляпе… Фактически перечень экспериментов бесконечен… Научного объяснения свойства пирамид пока не получили…»

— Я сходил, — напомнил Джонни.

— Сейчас… Ерунду какую-то напечатали, а вы верите… Тут и рубрика-то несерьезная: «Загадки, гипотезы, курьезы»…

— А почему тогда бритвы затачиваются?

— Ты это сам видел?

— А что, разве журнал может врать?

— Н-ну… Все равно чушь какая-то.

— Ну, пускай чушь, — покладисто сказал Джонни и вывел коня за линию пешек. — Все равно вреда от этого никакого нету. Чего было скандал устраивать?

— И большой был скандал? — нехотя спросил директор.

— Изложить в подробностях?

— М-м… нет. Анна Викторовна сама изложит на перемене.

— Со своих позиций, — сумрачно сказал Джонни и вывел на большую диагональ слона.

— Естественно, — заметил Борис Иванович. — Каждый заботится о своих позициях… Впрочем, ты не заботишься: смотри, сейчас тебе будет классическая вилка.

— Не будет, я вот сюда…

— А я так!

— Ах ты… — шепотом сказал Джонни и запустил пятерню в кудлатый затылок. С полминуты он сидел на подлокотнике в позе озадаченного павиана. Потом метнулся к портфелю и выхватил из него что-то плоское и картонное. Это «что-то» щелкнуло и развернулось. Джонни накрыл желтые космы картонной шляпой-пирамидой. Деловито вернулся к столу.

— Ну-ну, — сказал Борис Иванович. — Давай-давай…

Джонни «дал». Вывел ферзя из-под удара, спокойно посмотрел, как директор забирает белую ладью, и сказал:

— Шах.

— Подумаешь…

— Еще шах.

— Ну и…

— Ну и тогда ваш ферзь полетит.

— Ч-черт, — непедагогично высказался директор. Ферзя он спас, но потерял коня и слона. И задумался. Надолго.

Наконец Джонни деликатно покашлял.

— Подожди, — поморщился Борис Иванович. — Дай-ка… — Неожиданно он снял с Джонни пирамиду и накрыл ею свою волнистую русую шевелюру. — Ага… Хитрый трюк с пешкой у вас, товарищ Воробьев, не выйдет…

— Как сказать, — отозвался Джонни.

— Вот так и ска…

Ласково закурлыкал телефон. Борис Иванович посмотрел на него, как на отпетого нарушителя дисциплины. Трубку не взял. Приоткрылась дверь. Директор судорожно снял шляпу и положил перед собой. Джонни оглянулся. Он успел заметить, что у возникшей на пороге Евдокии Герасимовны от изумления сами собой воздвиглись на лоб очки. Джонни съехал с подлокотника и укрылся за высокой спинкой. Евдокия Герасимовна с придыханием сказала:

— Борис Иванович, вам звонят.

— Меня нет, — страдальчески произнес директор.

— Но… это заведующий гороно.

— Я на показательном уроке.

Джонни сквозь спинку кресла ощутил взгляд секретарши. И отчетливо понял, что ему, Джонни, здесь не место. Ученики не должны знать, что директор умеет говорить неправду.

— Я надеюсь, вы пошутили, — деревянным голосом проговорила Евдокия Герасимовна. — Я уже сказала Игорю Степановичу, что вы сейчас возьмете трубку.

На худом лице Бориса Ивановича отчетливо нарисовалась зубная боль.

— Да… — обреченно сказал он в трубку. — Да… Привет и тебе, дорогой Игорь Степанович… Ну, не хочу я об этом сейчас, не время. Так не хочу, что даже просил соврать уважаемую Евдокию Герасимовну, что меня нет. Но она неколебима в своих убеждениях… Да, писал, сам знаешь, раз говоришь. Нет, не так. Пока только просил узнать, есть ли возможность… Не надо, Игорь Степаныч, мы оба знаем, что ты будешь рад… Зато спокойнее… Ну хорошо, хорошо. Потом… До вечера.

Он с облегчением плюхнул трубку на аппарат. Помолчал. Опять нахлобучил пирамиду, словно хотел ею защититься от всех неприятностей. Но тут же спохватился и надел ее на Джонни. И усмехнулся:

— Бедная Анна Викторовна… Представляю, что она испытала, когда увидела вместо ваших нечесаных макушек такие вот… четырехскатные крыши.

— Не знаю, что испытала, — насупился Джонни. — Но крик был большой… Она почему-то думает, что мы все ей назло делаем. А мы наоборот. Хотели процент успеваемости повысить.

— Не жалуйся, — сказал директор. — Она совсем не плохой человек.

Джонни защитил пешкой короля и пожал плечами:

— Никто не говорит, что плохой. Только неопытный… Мы на нее и не злимся. Если первый год человек с пятиклассниками работает, чего с него спрашивать… Может, еще воспитается.

— Будем надеяться, — сказал директор.

— А вы надеетесь? — осторожно спросил Джонни.

— Надеюсь… Я с Анной Викторовной как-то разговаривал про ее дела… и вообще про жизнь. Она говорит, что с детства мечтала учительницей стать. А раз человек мечтает… А то ведь есть такие, что идут в пединститут просто так, потому что больше некуда податься. А зачем соваться в педагоги, если сроду этого не хотели?

— А вы?.. — спросил Джонни и слегка испугался своей дерзости.

— Что?

— Ну, вы… хотели?

— Я хотел, — сказал Борис Иванович. — Я с восьмого класса с маленькими возился… А ты, кажется, с первого, да?

— При чем тут я? — подозрительно спросил Джонни.

— Это я так… Ах ты, как же я пешку-то прошляпил…

— Может, потом доиграем? — деликатно предложил Джонни. — А то вы сегодня какой-то… грустный.

— Думаешь, завтра буду веселее?

— Неприятности, наверно? Из-за нас, да? — посочувствовал Джонни.

— Не только из-за вас… Все одно к одному. Письмо вот пришло, что Ленка заболела. Дочка.

Джонни вскинул ресницы. Про дочку он слышал впервые. Директор жил один в комнате при школе.

— Она с матерью в Краснодаре, — объяснил Борис Иванович.

— А! Потому что здесь квартиру не дают, — догадался Джонни.

— Потому что… директор школы, а не доктор наук, — слишком ровным голосом сказал Борис Иванович. И вдруг смешал на доске фигуры. — Все, Джонни. Сдаюсь.

— Ну, зачем вы так? — смутился Джонни. — Могла быть ничья…

— Не люблю ничьих. Лучше давай еще раз. До звонка двадцать минут.

— Только вы возьмите сейчас мою шляпу. Чтобы равные шансы были, а то нечестно.

— Возьму…

«В этом что-то есть…»

Во второй партии Борису Ивановичу везло больше. Но он оставался невеселым. Неловко глянул на Джонни и сказал:

— Я тут слегка разболтался о семейных делах. Это между нами, ладно?

— Вы же меня знаете, — успокоил Джонни.

Борис Иванович наконец улыбнулся.

— Знаю… С самого начала. Мы ведь в один год с тобой в школу пришли. Ты в первый класс, я в директоры… А познакомились четвертого сентября, после шумной истории с водопроводом. Я тебя сушил в этом кабинете…

— Я помню, — поспешно сказал Джонни. — Вам шах, Борис Иванович. — Ему не хотелось касаться подробностей.

Борис Иванович поправил шляпу-пирамиду и продолжал вспоминать:

— А потом операция «Зеленый слон». Это уже в третьем классе…

Джонни заулыбался. Операция была героическая, стыдиться нечего.

— В общем, знаем мы друг друга пятый год, — подвел итог директор и задумчиво глянул из-под шляпы. — Поэтому ответь мне, Евгений Валерьевич, на один вопрос. Только честно.

— Если получится, — осторожно сказал Джонни.

— Получится. Скажи: какой я директор?

— Как это «какой»? — растерялся Джонни.

— Ну, какой? Плохой, хороший? Средний?

Джонни не думал ни секунды. Он сказал то, что знал:

— Самый хороший в Советском Союзе.

— Я серьезно…

— И я серьезно. Это все знают. — Джонни был даже слегка раздосадован. Он не любил говорить общеизвестные вещи.

— Все знают, — усмехнулся Борис Иванович. — Кто может знать про весь Советский Союз?

— Ну… это я так сказал. Просто лучше, чем вы, директору быть ни к чему…

— Ты, наверно, меня не понял, — вздохнул Борис Иванович. — Дело не в том, что мы играем с тобой в шахматы и я иногда прощаю твои фокусы…

— Ох уж, вы прощаете… — сказал Джонни.

— Однако… Согласись, что отношусь с пониманием.

— С пониманием вы ко всем относитесь, — холодновато сказал Джонни. — Я про это и говорю.

— Ты, кажется, обиделся… Или тебе показалось, что я напрашиваюсь на комплименты?

— Мне другое показалось, — хмуро сказал Джонни. — Кто-то считает, что вы не такой уж хороший директор, да? — И он посмотрел на телефон.

Борис Иванович тоже посмотрел на телефон.

— Вы им не верьте, — сказал Джонни.

— А ты не хотел бы стать директором? — вдруг спросил Борис Иванович.

— Как это? — изумился Джонни.

— Ну, не обязательно директором, а вообще учителем. Когда вырастешь.

Джонни не любил делиться планами на будущее. Даже с самыми хорошими людьми. Но сейчас разговор шел такой, что приходилось быть откровенным.

— Я еще точно не знаю, — неуверенно проговорил Джонни. — Вообще-то мне больше хотелось путешественником… Как Тур Хейердал, например. Или археологом, всякие тайны раскапывать. В общем, открытия делать.

— Хорошее занятие, — согласился Борис Иванович. — Я об этом тоже мечтал. Но, понимаешь… Тех, кто станет делать открытия, кто-то должен сначала учить…

— Я понимаю…

— И еще вот какая штука… Конечно, открытия делаются в экспедициях. И в лабораториях, и в космосе. Но не только. Есть еще работа: помогать людям делать открытия каждый день.

— Это, значит, нам помогать, — с пониманием сказал Джонни.

— Конечно. А разве нет? Разве, когда человек узнает букву «А», это не открытие? Или когда впервые слышит, что Земля круглая. Или про атомы…

— Или про пирамиды, — улыбнулся Джонни.

— Или про пирамиды… Кстати, в них, кажется, в самом деле что-то есть…

— Да? А почему вы решили?

— Потому что тебе мат, — с удовольствием сказал Борис Иванович.

— Как это?

— А вот так. Куда ты пойдешь? Сюда? Все равно…

Джонни не огорчился.

— Ладно. Значит, три — три, — сказал он и встал. Хотелось потянуться, но при директоре, особенно при самом лучшем, потягиваться неудобно.

Опять закурлыкал телефон. За дверью послышался сдержанный голос Евдокии Герасимовны:

— Бориса Ивановича нет, он на открытом уроке.

Джонни деликатно прикусил улыбку. Директор досадливо посопел. Потом сказал:

— А перед Анной Викторовной ты сегодня же извинись.

— Ну вот… — расстроенно откликнулся Джонни.

— Не «ну вот», а извинись.

— Я, конечно, могу, — снисходительно сказал Джонни. — Только это непедагогично.

— Что-о?

— Она решит, что я и правда виноват, а это неправда. А обманом никого не воспитаешь.

— Но ты же в самом деле виноват!

— Я?

— А кто же! Ты — зачинщик. Эксперимент затеял, а посоветоваться с Анной Викторовной не додумался. Отсюда и скандал. Какое ты имел право ставить опыт на ее уроке без ее разрешения?

Джонни озадаченно взлохматил затылок.

— Да… Это я не сообразил… Я так и скажу: «Извините, что забыл посоветоваться».

— Вот-вот. Так и скажи.

— Так и скажу.

Пожалейте дракона!

После третьего урока Джонни повстречал на лестнице Инну Матвеевну. Она ужасно обрадовалась. Она сказала, что ищет его целый день.

— Женя, ты должен меня спасти!

— Ладно, — сказал Джонни.

Он, конечно, не знал, от чего надо спасать Инну Матвеевну, которая в давние времена учила его в младших классах. Но понимал, что это его долг. Кроме того, Инна Матвеевна была мамой Катьки Зарецкой. Если Джонни ее не спасет, Катька решит, что он поступил так назло. Ей, Катьке, назло. А это было бы мелочно и недостойно.

— Спасу, — пообещал Джонни. — Сегодня?

— Да! Мы с моими третьеклассниками придумали новогоднее представление. Такой спектакль. Одна знакомая, одноклассница моя бывшая, она в библиотеке работает, написала целую пьесу. Очень славная пьеса, как раз для ребят, но там участвует чудовище…

У Джонни от сдержанного интереса под желтыми космами зашевелились уши.

— Прекрасное страшное чудовище, Змей Горыныч с тремя головами. Но его надо сделать, а никто не знает как. Они все у меня в классе какие-то бестолковые, ни капельки инициативы. Только галдят. Не то что были вы… Помнишь, каких прекрасных огнедышащих чертей вы мастерили во втором классе?

Джонни помнил. Он внутренне усмехнулся. Но он был джентльмен и не стал напоминать, что три года назад огнедышащие бесы из пенопласта и лампочек не вызывали у Инны Матвеевны столь большого восторга. Тем более что второклассники развлекались ими отнюдь не на празднике…

— Значит, чудовище… — задумчиво сказал он.

— Да! Женя, я дам тебе сценарий, он коротенький, ты его быстро прочитай, а после четвертого урока приходи к нам на классный час. Хорошо?

Джонни солидно кивнул.

— А почему ты к нам домой не заходишь, Женя? Так давно уже не был…

Джонни мигнул. Он умел себя сдерживать, но сейчас у него чуть-чуть не вырвалось:

«Спросите у Катьки».

И тогда, наверно, произошел бы такой разговор:

«У Кати? Женя… Неужели вы поссорились?»

«Вот еще…»

«А что же случилось?»

«Просто… как ни придешь — ее или дома нет, или торчит там Алхимик».

«Кто?»

«Ну, этот… Вовка Шестопалов из Катькиной школы. Шестиклассник…»

«Ах, этот… Я поговорю с Катей. Он, кстати, не очень мне нравится. Какой-то хулиганистый на вид».

«Что вы, Инна Матвеевна! Он нормальный парень! Он, знаете… такой целеустремленный. И способный. Мы с ним друг друга понимаем».

«Тогда почему нельзя дружить втроем?»

«Я это Катьке тоже говорил… И Алхимик, по-моему, говорил…»

«А она что?»

«Она?.. Да ну ее, Инна Матвеевна. Давайте лучше про чудовище…»

К счастью, этот горький и недостойный Джонниного характера диалог лишь стремительно прокрутился у него в голове и оборвался, будто пленка в испорченном магнитофоне.

— Уроков задают выше головы, Инна Матвеевна. Не третий класс, — неохотно сказал Джонни. И стал заталкивать в портфель мятую тетрадку со сценарием праздника.

Сценарий Джонни прочитал на уроке истории. Несколько раз он морщился, будто разжевывал гнилую сливу.

Но на классном часе в третьем «Б», когда Инна Матвеевна рассадила и успокоила галдящих питомцев, Джонни сказал:

— Это хорошая пьеса. Ваша знакомая, Инна Матвеевна, просто настоящая писательница… Только у меня тут одно маленькое замечаньице. Можно?

Инна Матвеевна радостно закивала.

— Значит, тут что… Двоечник Федя попал в Тридевятое царство, и этот Змей Горыныч должен его сожрать. Если Федя не решит задачку и не ответит на вопросы… А помогать Феде все ребята в зале должны, да?

— Совершенно верно. Это такой спектакль-игра…

— Игра хорошая, — вздохнул Джонни. — Только, наверно, ваша знакомая в школе давно училась. Сейчас программы посложнее. А тут задачка такая… уж совсем простенькая. Туг и думать нечего, даже двоечнику…

— Это, Женя, мы поправим. Нам главное — как со змеем быть!

— Я тоже думаю, как быть, — озабоченно произнес Джонни и обвел глазами класс.

В классе было разнообразное настроение. Кто-то слушал, кто-то зевал, кто-то на задних партах затевал нешумные потасовки. Кто-то вполголоса беседовал о своих делах. Инна Матвеевна несколько раз громко призывала к спокойствию и обещала «взять дневники».

Джонни подумал и прямо сказал:

— Инна Матвеевна, вы ведь еще не обедали…

— Н-нет… А что?

— Вы сходите в столовую, пока там народу немного. А мы тут все обсудим. — Джонни глянул на Инну Матвеевну ясно и ласково. Именно поэтому она заволновалась. Но что она могла сделать? Спорить с Воробьевым, когда он за что-то берется всерьез, бессмысленно.

— Но… здесь все будет спокойно?

Джонни снисходительно улыбнулся:

— Как в тихий час в санатории для глухонемых.

Он проводил бывшую любимую учительницу (и Катькину маму) до двери, дверь прикрыл, повернулся на каблуках и отчетливо сказал третьему «Б»:

— Встать!

В третьем «Б» сидел всякий народ. Но среди всякого народа было человек семь, которые знали Джонни с детского сада. Люди из славной Джонниной армии — той, что не раз прославила себя хитрыми операциями с красивыми названиями, а Крепостную улицу и ближние переулки потрясала громовыми схватками в войне за справедливость.

Боевая дисциплина у этих ветеранов была в крови. Они пружинисто рванулись из-за парт и вытянулись, преданно глядя на командира.

И весь класс поднялся за ними: кто-то по привычке, кто-то с испуга, кто-то решил, что идет завуч Василиса Рудольфовна.

— Смир-рно… — сказал Джонни.

Каблуки щелкнули, и надвинулась такая тишина, что стало слышно, как на четвертом этаже воспитательница с продленки жалобно требует вызвать чью-то маму. Это было неразумно: оттого и продленка на свете, что мамы на работе. Отметив про себя такую деталь, Джонни усмехнулся и заговорил:

— Вольно… Только без писка. Черт знает что! Вроде бы третий класс, а будто ясли на прогулке. Небось в пионеры скоро будете вступать, отряд появится. Ну и отряд будет! Стадо розовых мартышек!.. Димка, я тебе похихикаю… Слушайте все. Вопросы решаем коротко… Тебе что?

Белобрысая тощая девочка тянула руку. Она что-то пискнула — совсем неразборчиво от робости. Но чуткий Джонни уловил суть.

— В музыкальную школу? Пожалуйста. Музыка — вещь важная, без нее никуда. Кому еще в музыкальную? Тоже можешь идти. Кому во всякие бассейны и секции? Ух ты, сколько чемпионов! Ладно, топайте… А кто просто хочет гулять? В операции «Горыныч» будут участвовать только добровольцы, дело опасное… Ну, чего остановились? Кто пошел — гуляйте. А ты куда? Нет, вот ты, со звездой на рукаве! Ты командир звездочки? Командиры остаются на местах. Что значит «некогда»? Зачем тогда тебя выбирали? Инна Матвеевна назначила? Ну и… правильно назначила, если сами своими головами ничего не можете решить. А по закону командира должна выбирать звездочка. Ну-ка, эта звездочка, поднимите руки!.. Так. Предлагаю перевыборы. По-моему, самый хороший командир будет Мишка Панин… Кто там пищит «тройки»? Выбирают не за отметки, а за руководящий талант… Кто за? Кто против? Ясно, Мишка у нас скромный. Итак, Панин — командир. А ты, мальчик, теперь гуляй с чистой совестью… Кому попадет, мне? Тебе попадет? Ничего, скажешь: «Воробьев провел перевыборы»… Все, ближе к делу! Кто пошел — тот пошел, а добровольцы сели… Встать! Я сказал «сели», а не «грохнулись, как скелеты с балкона»… Се-ли… Вот так. Приступаем к первому вопросу. Пьесу все читали? Ясно. Понравилась?

«Добровольцы» молчали. Джоннины подчиненные презрительно, остальные — с вопросом в глазах и сомнениями в душе: какой ответ нужен решительному пятикласснику Воробьеву?

Джонни прошелся неторопливым взглядом по двум десяткам голов. И снисходительно сказал:

— Правильно. Пьеса «Федя и Змей Горыныч» — чушь на рыбьем жире. Манная каша… Таких глупых двоечников не бывает. Да и вообще! Стоит ехать в Тридевятое царство, чтоб таблицу умножения учить… Только вы про это Инне Матвеевне ни слова. А то она скажет знакомой, которая писала, а та страдать начнет. Писатели — они такие. У меня знакомый поэт есть в десятом классе, так с ним беда. Чуть покритикуешь, а он потом два дня ходит, как отравленная лошадь…

— А что делать? — спросил с передней парты Дима Васильков — давний Джоннин адъютант и соратник.

— Пьесу потихоньку переделаем, — пообещал Джонни. — Главное в конце. Это же свинство какое-то! Когда этот дурак Федя решает все задачки, Змей Горыныч подыхает! Зачем?

— Жалко Горыныча, — сумрачно сказал Мишка Панин.

— В том-то и дело! Он в пьесе самый симпатичный… И вообще, кто такой Змей Горыныч? По своей породе это трехголовый дракон. Животное самое редкое. Таких животных надо в Красную книгу заносить и охранять изо всех сил, а не наоборот… Ну кто там пищит, что сказка? В сказках они тоже повывелись. За последнее время ни одной сказки со Змеем Горынычем нет. Вот одну написали, да и то гробят зверя в конце. Надо, чтобы он не сдыхал, а подружился с Федей… Кто будет играть Федю?

— Он в бассейн ушел, — сказал Дима Васильков.

— А кто Горыныча играет, еще не назначили, — подал голос Панин. — Можно, я буду?

— Горыныча будут играть несколько человек, — разъяснил Джонни. — Это же громадина. Два человека надо, чтобы таскать такую махину, да по человеку на каждую голову.

Над партами взметнулись руки.

— Тогда я одну голову, — настаивал Панин.

— Ладно… Головы будут разные. Две пожилые, а одна молодая и веселая. Ну, вроде как мальчишка. Пускай ее зовут Степка или еще как-нибудь…

— Вовка!

— Лучше Никита!

— Сам ты Никита! Джонни, пускай Витька!

— Подумаем, — решил Джонни. — Эта голова раньше всех и подружится с Федей. И остальных уговорит… А играть ее лучше всего Юрику Молчанову, у него голос подходящий… А где Юрка?

Несколько человек нестройным хором объяснили, что Молчанов болеет уже две недели.

— Что с ним?

— Кажется, грипп…

— Не-а, он простыл…

— Или ангина…

— «Или ангина», — передразнил Джонни. — Две недели человек болеет, а вы к нему зайти не можете! — Он говорил сурово, чтобы приглушить голос собственной совести. — Лодыри. Небось всякие сборы про дружбу и товарищество проводите, а тут…

— Я заходил. Он весь простуженный, — сказал Панин. — И голосу никакого, только сипит и шепчет.

— За столько времени один раз один Панин заходил, — хмуро проговорил Джонни. — В разные свои бассейны и музыкальные школы каждый день мотаетесь, а к человеку зайти…

— Мы с Вадиком тоже ходили, — жалобно оправдывался Дима Васильков. — А его мама сказала, что он, может быть, заразный.

— Сами вы заразные. Ох, воспитывать вас и воспитывать… Ладно, слушайте задание. Операция «Горыныч», пункт номер один. Звездочка Панина пойдет на стройку у стадиона, там валяются куски проволоки. Нужны для каркаса. Остальные притащат из дома старые мешки (новые тоже можно) и всякий брезент. А все девочки — толстые иголки и нитки. Шить Горынычу шкуру.

— А огнем плеваться Горыныч будет? — спросили с задней парты.

— Огнедышащую часть я беру на себя. А вы вот что… Операция «Горыныч», пункт номер два. К субботе каждый принесет по десять донышек от консервных банок. Банки надо найти, а донышки аккуратно вырезать. Белые и желтые, золотистые… Ну что, сами не соображаете зачем? Чешуя у дракона сама не вырастет… А те, кто сегодня ушел, принесут по пятнадцать донышек, нечего от общего дела увиливать… Теперь встали. Тихо, справа по одному — в раздевалку и по домам.

Маленькая девочка с большущими бантами нерешительно сказала:

— Извините, но у нас еще вопрос на классном часе. Обсуждение успеваемости. Инна Матвеевна говорила…

— Пожалейте Инну Матвеевну, — нахмурился Джонни. — Сколько ей тут с вами толковать об одном и том же? У нее семья, ребенок… К тому же все равно полкласса разбежалось… А успеваемость надо не обсуждать, ее повышать надо.

— Как? — послышался робкий вопрос.

— Не словами, а делом. Я знаю один способ: с помощью пирамид… Только сперва посоветуюсь с Инной Матвеевной, а то вы тут нагородите фокусов…

Полупенни с корабликом

Маленький Юрик Молчанов был давним Джонниным адъютантом. Неизменным и беззаветным. Раньше он жил неподалеку от Джонни. Потом родители Юрика развелись, и он переехал с матерью к бабушке, в старый дом на краю оврага.

Дом был от Крепостной улицы за десять кварталов. Джонни заходил туда только один раз и, по правде говоря, не очень помнил дорогу.

Идти не хотелось. Беспокойства за Юрика Джонни не чувствовал. Простуда — дело обычное. Посидит Юрик дома, отдохнет от школьных забот, попьет чаю с бабушкиным вареньем — и снова за уроки.

Но не идти было нельзя. Всем известно, что Джонни — командир. У командира есть долг. Никуда не денешься. Особенно после того как обругал третьеклассников за нечуткость. Лучше уж сходить, чтобы потом совесть не кололась и не кусалась, как сухой репей за воротом. Джонни знал, какое это вредное существо — совесть. Связываться с ней — себе дороже…

Денек был серый и зябкий. На подстывшую грязь сеялись редкие снежинки. Порой за низкими облаками угадывалось солнце, но не надолго. Чтобы не плутать в переулках, Джонни двинулся тропинкой вдоль оврага. Он долго продирался через ломкий бурьян вдоль щелястых заборов, за которыми гавкали незнакомые псы. Шепотом чертыхался и отдирал от штанов ржавые колючки чертополоха.

Наконец он увидел дом Юрика. Дом стоял на самом краю оврага, а маленькая, похожая на граненый фонарь веранда вообще висела над пустотой. То есть не висела, конечно, а упиралась в бурьянный откос двумя тонкими столбами. Словно кто-то пристроил к старому кособокому дому стеклянную избушку на курьих ногах.

Крыльцо выходило в заросший кленами переулок (листья с кленов давно облетели, но семена-крылышки висели гроздьями и с тихим звоном терлись друг о друга). Джонни не нашел кнопки звонка и поколотил в дверь с осыпавшимся деревянным узором. Подождал, сердито пожал плечами, хотел поколотить еще… В сторонке, рядом с косыми воротами, звякнула щеколдой калитка. И Джонни увидел Юрика.

Юрик был в мохнатой шапке, в накинутом широком ватнике. Из-под ватника торчали длинные ноги в красных байковых штанинах, толстых носках и громадных калошах. Юрик улыбался с нерешительной радостью.

— Я тебя в окошко увидел, — сказал он тихонько и сипловато. — Иди сюда. Там дверь давно заколочена…

В доме пахло чистыми полами, влажной кадушкой из угла и почему-то березовыми листьями. Как у знакомой бабки Наташи, к которой Джонни заходил иногда в гости. Джонни увидел плетенные из тряпичных жгутов половики и начал торопливо дергать молнии на сапожках (их, как всегда, заедало). Юрик скинул ватник и калоши и теперь топтался рядом. Поверх красной теплой куртки он был обвязан крест-накрест пушистым платком.

— Я тебе бабушкины тапки дам, — сказал он.

— А бабушка в чем останется? — строго спросил Джонни и поймал себя на том, что неизвестно отчего стесняется.

Юрик тихонько засмеялся и объяснил:

— Бабушки дома нет. Она теперь на работу устроилась, дежурит в красном уголке при ЖЭКе… А мама тоже на работе, я совсем тут один, — добавил он. Видно, почуял Джоннину неловкость.

Джонни наконец стянул сапоги, снял куртку и шапку. Выпрямился. Спросил, чтобы поддержать разговор:

— Чего это бабушка работать надумала? Она ведь уж… ну, пожилая совсем.

— Она на полставки. Сорок рублей — тоже заработок, — с незнакомой для Джонни серьезностью сказал Юрик. — Мама у отца деньги за меня брать не хочет, а жить-то надо…

Юрик переступил вязаными носками и вздохнул. Он казался очень тонким, несмотря на байковый костюм и платок. За окнами темнело, в кухне горела яркая лампочка. От этой лампочки Юркино лицо было совсем бледным. На скулах проступили еле заметные веснушки.

Джонни ощутил что-то вроде виноватости перед верным своим адъютантом. И подумал, что ничего он толком о Юркиной жизни не знает.

— С отцом, значит, совсем не встречаетесь? — тихонько спросил он.

— Мама его видеть не хочет, раз он… с другой женой теперь… А когда мамы нет, он приезжает… Два раза. Меня на мотоцикле катал… Джонни, ну чего мы на кухне стоим? Пошли!

В комнате тоже горел свет. На старинной кровати с медными шариками лежало скомканное одеяло, на одеяле — замусоленная книжка «Урфин Джюс и его деревянные солдаты». Юрик проговорил торопливо и опять сипловато:

— Джонни, ты садись. Вот хорошо, что пришел…

Джонни сел на краешек кровати (кровать задребезжала сеткой). Хмуро объяснил:

— Эти балбесы только сегодня сказали, что болеешь… Ангина или ОРЗ?

— Пневмония, — с оттенком гордости откликнулся Юрик. — Меня бабушка малиновым вареньем лечит, а мама антибиотиками… Только это варенье они прячут, когда уходят. Говорят: «Налопаешься его, вспотеешь и еще пуще простынешь». А смородиновое не прячут. Будешь со смородиновым чай пить?

— Буду, — решительно сказал Джонни. Во-первых, надо было прогнать дурацкую неловкость. Во-вторых, ни в школе, ни дома он не успел пообедать. — А поесть у тебя что-нибудь найдется?

Юрик заморгал.

— Только манная каша…

Джонни тихо передернулся.

— Я ее сам не ем, — виновато прошептал Юрик. — Мне оставят, а я так… Лучше уж чай.

— Значит, до вечера голодом сидишь? — почти по-настоящему возмутился Джонни. — И ничего приготовить не можешь? — Потом спохватился, вспомнив собственное раннее детство: — Или тебе не велят газ включать?

Юрик улыбнулся, блеснули ровненькие зубы (а летом он был щербатый):

— У нас электрическая плита… Почему не велят? Что я, дитя малое? Просто… Что готовить-то?

— Что готовить! А говоришь, не дитя… Картошка есть в доме? Чистить умеешь?

— Умею… Как-то не додумался.

— Пошли!

Если надо специально сидеть и разговаривать, бывает, что беседа не клеится. А за работой разговор идет сам собой.

Джонни и Юрик устроились на корточках перед корзиной с картошкой. Очистки сыпались на старую газету. Голые картофелины плюхались в кастрюлю, как веселые купальщики в бассейн. Джоннины — почаще, Юркины — не так быстро. Но все же Юрик чистил неплохо, старательно. Джонни его похвалил между делом и продолжал рассказ о пирамидах. О скандале в классе. И о том, как пирамида помогла директору выиграть шахматную встречу.

— Ну, правда, он и раньше играл неплохо, — признал Джонни заслуги противника.

— Удивительно, — вздохнул Юрик.

— Что? — не понял Джонни. Он подумал: может, Юрик считает удивительным, что он, Джонни, играет в шахматы с директором?

Но Юрик говорил не про то. Он знал, что Джонни мог бы сыграть и с самим школьным министром.

— Удивительно, зачем этим древним египтянцам такие пирамидищи? — Он поднял на Джонни очень серьезные глаза. — Вот этого я совершенно не понимаю…

— Это же фараоны велели для себя строить. Они думали, что если такие знаменитые, значит, памятник после смерти должен быть громадный.

Юрик пожал плечами, и пушистый платок на нем как-то зябко шевельнулся.

— А зачем громадный памятник, если человек умер? Вот когда у нас дедушка умер… а он знаешь какой знаменитый врач был на весь город… ему совсем небольшой памятник сделали. Просто камень — вот такой, — Юрик поднял над собой ладошку с ножом.

Джонни почуял Юркину печаль и какую-то тревогу. Он сказал осторожно, даже чуточку ласково:

— Ну ты, Юрка, подумай. Фараоны же ничего хорошего на свете не делали, только народ угнетали, их никто без пирамид и не запомнил бы. На фиг они нужны? А твоего дедушку и так все помнят, он вон сколько хорошего разным людям сделал.

— Ага… он хороший был врач… — шепотом отозвался Юрик и опять взялся за картошку. — Всех лечил. Только себя не смог. Он от легких умер… Джонни, а бабушка за меня боится, что у меня легкие такие же слабые. По наследству.

Чтобы с ходу успокоить Юрика, Джонни сказал сурово и не очень обдуманно:

— Вот уж ерунда! Наследственность от деда не бывает, она бывает от отца!

И сразу понял: об отце-то лишний раз не надо бы… Он досадливо покряхтел и пробормотал:

— Ну, хватит уж. Давай сковородку.

На сковороде, под широкой эмалированной миской, нарезанная картошка шипела, потрескивала, бормотала. Из-под миски постреливали капельки масла. От шкворчащих звуков на кухне было очень уютно.

За окнами тоже было хорошо. К вечеру облака разбежались, теперь над кухонной разноцветной занавеской был виден зеленоватый закат, а повыше заката светил похожий чем-то на Юрика месяц — тоже тоненький и бледный. Юрик сидел у блестящей белой плиты и смешно морщился, когда стреляло масло. Но не отодвигался. Он увидел, что Джонни смотрит в окно, и сказал:

— Я люблю, когда тонкий месяц…

— Я тоже, — признался Джонни. — Он такой… Сказочный немножко.

— Ага… А бывает еще тоньше. Совсем вот такой. И тогда знаешь что бывает? Внутри у этого месяца такой серый круг, чуть заметный. Джонни, ты видел?

— Видел. Это темная Луна. Она от нашей Земли свет отражает, поэтому ее видно немножко. Это лучше всего зимой смотреть…

— Да… Джонни, а один раз я видел знаешь что? Месяц вот совсем тоненький, будто ниточка. А вокруг того темного круга тоже ниточка светится, еще тоньше. Будто золотистый волосок.

— Такого я не помню, — признался Джонни.

— А я видел. Правда!

— Это, наверно, верхушки на лунных горах светились, — сказал Джонни. — На границе света и тени. Я где-то читал про такое… Эта граница как-то по-научному называется. Что-то вроде «термометра»… А, «терминатор»!

Юрик, вывернув шею, все смотрел в окошко. Покачал ногой, пожалел:

— Досадно только, что месяц редко такой тонкий бывает… А зато, когда потолстеет, он похож на кораблик. Я с ним играю.

— Как? — удивился Джонни.

— Ну… — Юрик засмущался, громко ойкнул от очередной капельки масла, потер щеку, а потом рассказал все-таки: — Это простая игра. Я спать лягу, а он из-за края окошка выплывает. Тихо-тихо так… Сперва нос, потом серединка, потом весь. Надо только головой не шевелить и смотреть одним глазом. А потом правый глаз закроешь, а левый откроешь — и месяц опять спрятался. И снова потихоньку показывается…

«Надо попробовать», — подумал Джонни. И вдруг встревожился, даже обиделся за Юрика:

— А разве ты на кухне спишь? В комнатах-то окна в другую сторону!

— Я… — Юрик запнулся. Потерся острым подбородком о платок на плече. Тихонько признался: — У меня каюта есть… Морская. Хочешь, покажу?

Если выражаться точно, это была не каюта, а скорее, корабельная рубка. Она располагалась внутри стеклянного «фонаря». С трех сторон светились прозрачные стенки в частых переплетах. За стеклами виден был дальний берег оврага с черными крышами и тополями. И месяц, конечно. Сейчас месяц казался гораздо ярче, потому что на него смотрели из темноты.

Юрик зажег лампочку. Она была слабая, желтоватая, но Джонни сразу увидел главное — штурвальное колесо посреди рубки. Конечно, колесо было не настоящее. Оно было велосипедное, с примотанными к спицам деревянными рукоятками. Рукоятки Юрик, видимо, выстругивал сам — они сохранили следы тупого кухонного ножа. Держалось колесо на сколоченной из досок стойке. К этой же стойке была прибита неструганая полочка, и на ней лежал маленький школьный компас. От пола к потолку уходила веревочная лесенка — будто ванты на парусном корабле.

Джонни мельком отметил про себя, что все это можно было сделать лучше. Аккуратнее, красивее и грамотнее. Но, если не придираться, здесь было неплохо. Да и что требовать от малыша Молчанова!

Джонни осторожно покрутил штурвал и сказал с уважением:

— Хорошо тут у тебя. Все как по правде…

Юрик заулыбался, вытащил из-за штурвальной стойки пухлую конторскую книгу.

— А вот еще… Это будто вахтенный журнал. Только я в него ничего не пишу, а наклеиваю. Я всё про всякие корабли собираю.

В книге были открытки и марки, фотографии из журналов — с фрегатами и эсминцами, подводными лодками и старинными каравеллами. Были газетные вырезки с заметками про морские приключения и аварии. А еще — смешные картинки про разные случаи из морской жизни.

Джонни стало по-настоящему интересно. Сначала он листал стоя. Потом оглянулся: куда бы присесть. Увидел у стены голую раскладушку.

— Я на ней сплю, — объяснил Юрик. — То есть спал. Летом… Сейчас не разрешают, потому что здесь во все щели дует. Бабушка говорит, что я здесь и простудился…

— Ты давай не очень свою простуду затягивай, — предупредил Джонни. — Тебе нельзя с хриплым голосом. Кто будет Степку играть?

— Что… играть?

— Ой, я же не рассказал! Пошли, а то картошка подгорит.

Картошка не подгорела. Она оказалась в самый раз. Половину они съели, а половину оставили маме и бабушке («Вот удивятся! — радовался Юрик. — И не надо будет с ужином возиться»). Пока расправлялись с картошкой, Джонни рассказал про операцию «Горыныч». И про то, что голову Степку должен обязательно играть Юрка. Она, эта голова, должна будет песенки петь, а у Юрки вон какой голос певучий. Он еще в детском садике на утренниках с этим голосом выступал.

Юрик всю историю слушал весело, но под конец загрустил.

— Наверно, у меня не получится, — прошептал он.

— Получится, — твердо сказал Джонни. — В твоем возрасте все люди талантливые.

— Ну и что, что талантливые… А меня, наверное, в санаторий до самых каникул отправят и даже еще на каникулы. Врач сказала, что надо в санатории лечить, мама сейчас о путевке хлопочет. Это зимний санаторий «Березка». Для ребят. Там и школа есть.

— Жалко… — озадаченно сказал Джонни. И спохватился: — Ну, ничего. Зато вылечишься как надо. И там интересно, народу много. Это вроде пионерского лагеря.

Юрик, однако, не развеселился.

— А я в лагере ни разу не был… Джонни, мне что-то даже и не хочется. Дома, наверное, лучше. Я как-то привык…

И Джонни сразу понял: Юрик заранее боится, что будет скучать. По дому, по ребятам в классе, по своим кораблям. По маме и бабушке. И ведь в самом деле будет, никуда от этого не денешься. Такое почти с каждым бывает, кто уезжает надолго и впервые. И сам Джонни вроде не тихий мальчик, не плакса, а первые вечера в лагере, после отбоя… Да чего уж там…

Негромко и очень серьезно Джонни сказал:

— Надо перетерпеть, Юрик. Раз уж такое дело.

— Ага. Я буду… пере… терпливать. А может, еще и не получим путевку.

— Если поедешь, возьми с собой вахтенный журнал. Будешь и в санатории кораблики наклеивать.

— Ага, я буду…

Юрик сказал это так печально, что Джонни почувствовал себя виноватым. Ему, Джонни, покидать родной дом не надо было. А помочь Юрику он не мог. И утешить ничем не мог… Хотя…

Он полез в карман.

— Юрик! Раз ты все про корабли собираешь, я тебе одну штуку подарю. Вот… — Джонни раскрыл кулак. На ладони лежала желтая, размером с пятак монетка.

Но это был не пятак, а британский полупенни 1957 года (HALF PENNY — было написано по кругу. Значит, половинка пенса, английский грош). Летом на Джоннин день рождения монетку подарила Катька. Подарила и тут же спросила:

«Правда, я на нее похожа?» — и ткнула в крошечный профиль королевы Елизаветы.

Джонни совсем не хотелось в этот праздничный день ссориться. Но истина была дороже, и он осторожно сказал:

«М-м… У тебя нос кверху закорючкой, а у нее вон какой рубильник».

«Ну, подумаешь, нос. Зато шея похожа. И волосы… Особенно ленты».

Джонни с облегчением согласился, что ленты похожи. И сунул полупенни в карман. Так эта денежка и кочевала у него по карманам. Ни на что другое она не годилась: коллекции монет у Джонни не было, а сменять полупенни на что-нибудь интересное — как-то неловко. Подарок все-таки.

Но сейчас Джонни отдал монетку без раздумий. Ну и пусть подарок! Во-первых, он не главный, потому что Катька подарила еще книгу «Квентин Дорвард» из «Библиотеки приключений». Во-вторых, у него монетка все равно без дела, а Юрка обрадуется. В-третьих, пускай Катька дарит подарки Алхимику, а Джонни как-нибудь обойдется.

Юрик взял полупенни и даже дышать перестал. Конечно, не из-за королевы. На другой стороне был отчеканен старинный фрегат. Маленький, но такой… такой весь аккуратненький, четкий. Даже все ступеньки на вантах различимы, даже узор на вымпеле.

Юрик целую минуту смотрел на кораблик, улыбался и тихо качал монетку на ладони. Потом поднял на Джонни глаза. И глазами нерешительно спрашивал: «Это правда мне?.. А тебе не жалко?»

— Бери, бери, — сказал Джонни. — Я в них все равно не разбираюсь, а тебе пригодится.

— Это, кажется, «Золотая лань» Фрэнсиса Дрейка, — прошептал Юрик и погладил кораблик мизинцем. — Я на картинке видел.

— Вот и хорошо, что «Золотая лань»… Ладно, Юрка, я домой двинусь. Аннушка столько примеров задала решать! Это потому что самостоятельную работу в классе сорвали.

— А ты под пирамидой решай.

— Я и так… В журнале написано, что эти пирамиды во всех делах помогают.

— Надо мне тоже попробовать, — сказал Юрик.

Он опять натянул ватник и шапку, сунул ноги в калоши и проводил Джонни до дверей. Из сеней пахнуло холодом.

— Смотри опять не застудись, — ворчливо сказал Джонни.

— Ничего, я закутанный… Джонни…

— Что?

— Я забыл сказать… Спасибо за кораблик.

— Да ладно… — пробормотал Джонни и опять ощутил непонятную неловкость. Мельком глянул в лицо Юрика. Он привык смотреть на него сверху, но теперь Юркины глаза были почти вровень с Джонниными. Потому что Юрик стоял на пороге… Но нет, не на пороге он стоял: Джонни машинально посмотрел на Юркины калоши и увидел, что они на половицах. Рядом с Джонниными сапогами.

И наконец Джонни понял, почему Юрка сегодня кажется странным и чуточку незнакомым. Он очень вырос. Неужели за эти две недели? Или просто Джонни раньше не замечал?

«Когда люди болеют, они быстро растут, — подумал Джонни, — это все говорят».

Юрик сказал:

— Ты сейчас иди по этой улице до угла, там свернешь и сразу увидишь клуб строителей. А от него автобус прямо до Крепостной.

— Да ну его, этот автобус, он два раза в сутки ходит. Я пешком, напрямую…

— Тут переулки запутанные, а фонарей нет…

— По звездам дорогу найду, — усмехнулся Джонни.

Юрик вежливо засмеялся шутке.

— Да правда по звездам, — сказал Джонни. — Крепостной холм как раз на севере. По Полярной звезде доберусь.

— Ты все звезды знаешь?

— Да ну, «все»… Полярную, да еще Большую Медведицу, созвездие. Мне хватает… А Вовка Алхимик — он правда все созвездия сразу определяет. У него карта специальная есть… — Джонни и сам не знал, чего опять вспомнил Алхимика.

— А раньше еще звездные глобусы были. Старинные, — сказал Юрик. — Я видел в книге про Колумба.

— Они и сейчас есть, — возразил Джонни.

— Сейчас? По-моему, нету…

— Есть, — сказал Джонни. — Я сам видел в Москве. Там такой музей, называется «Выставка Морфлота», в старой церкви на Сретенке. В нем всего много: модели всякие, карты, приборы штурманские. И глобус тоже. Вот такой, не очень большой, в ящике. Желтый, а звезды на нем черные… Он для того, чтобы по звездам в море путь прокладывать…

У Юрика глаза сделались большие и темные.

— А еще что там есть? — спросил он шепотом.

— Еще?.. Ой, Юрка, там еще корабельная рубка есть! Как у тебя. Только настоящая, с ледокола.

— Я и не знал, что в Москве такой музей есть… Вот бы побывать.

— Поедешь в Москву и побываешь.

— Я туда редко езжу. Маме некогда, бабушка говорит, что болеет… Я последний раз был давно, еще в первом классе…

Что мог сказать Джонни? Он, конечно, сказал:

— Можем вдвоем съездить! Тебя отпустят?

Юрик просиял:

— Меня с тобой хоть куда отпустят!

— Мы там несколько дней можем прожить, — вдохновился Джонни. — У Веры, у моей сестры двоюродной. Помнишь, в детском саду работала? Мы с ее мужем, с Валентином Эдуардовичем, знаешь какие друзья! Это тот, которому я прошлым летом нечаянно лысину покрасил. Помнишь?

Юрик радостно закивал. Как не помнить эту замечательную историю!

— Надо ему новый рецепт от облысения отвезти, — деловито сказал Джонни. — Древнегреческий. Вода, вскипяченная с семенами редьки. Я в одной газете вычитал…

— А когда поедем?

— Вернешься из санатория, и поедем. Дело нехитрое.

— Я в санатории буду дни считать, — серьезно сказал Юрик.

— Лучше не считай. Тогда они быстрее побегут, — посоветовал Джонни. — Ладно, Юрик, я пошел.

…Грязь окаменела от холода, снежная пыль на земляных комках серебрилась, когда из окон падал свет. И на дороге, в застывших колеях, блестела остекленевшая вода. Иногда в этих узких зеркальцах отражался месяц. Он светил Джонни в левую щеку. А впереди, под волнистым облаком, Джонни разыскал Полярную звезду. И улыбнулся. И подумал: «Почему это я не хотел идти к Юрику? Вон как хорошо все получилось».

Ближе к югу…

Как-то в начале декабря, после уроков, директор окликнул Джонни на улице, недалеко от школы:

— Воробьев! Придержи свой стремительный бег! Есть разговор…

— Ой, здрасте, Борис Иванович! — обрадовался Джонни.

— Здравствуй… Что-то давно не заходишь. Так и застряли мы на ничьей.

— Евдокия Герасимовна сердится, — со вздохом сказал Джонни. — Да и вы заняты все время. Комиссии какие-то…

— И ты занят сверх головы, я смотрю…

— Угу.

— Джонни… — задумчиво сказал Борис Иванович. (Взрослые никогда не называли так Воробьева, считали это имя несерьезным, но директор иногда называл. Только не часто и один на один). — Джонни… Дал бы ты мне доработать до конца полугодия…

— А что случилось? — перепугался Джонни. По-настоящему перепугался.

— Комиссии, про которые ты говоришь, ходят в школу не просто так. Ты не маленький, должен понимать. Они все смотрят и задают всякие вопросы. В том числе и такие: «Почему, уважаемый Борис Иванович, ваши младшие школьники по всему городу лазают на мусорных кучах и собирают всякую ржавую дрянь?»

— Это же операция «Горыныч»!

— Вот именно. Под руководством Евгения Воробьева, известного и другими скандальными операциями.

— Люди банки собирают, что тут такого? — обиделся Джонни. — Из чего чешую Горынычу делать?

— Лазанье по свалкам — это антисанитарное явление, — деревянным голосом сказал директор.

— Как металлолом собирать — это пожалуйста, — огрызнулся Джонни. — Все комиссии только поздравляют и радуются. А как для Горыныча — сразу придираются…

— Придираются не к Горынычу, — сказал Борис Иванович.

— А к кому?

Борис Иванович усмехнулся.

— Ни к кому… Просто делают вполне справедливые замечания: «Почему в прошлом году школа нарушила план «Зарницы» и вместо состязаний на полосе препятствий устроила форменный бой?», «Почему дети в теплую погоду ходят в школу без установленной формы?», «Почему старшеклассники выпускают такие разухабистые стенгазеты и позволяют себе критиковать учебный процесс?» И кстати: «Что это за слухи об антинаучном эксперименте с пирамидами?»

— Теперь десять лет будут вспоминать, — буркнул Джонни.

— Будут, пока я директор… А тут еще твой Горыныч…

— Банки мы уже собрали, — успокоил Джонни. — На трех драконов хватит.

— Дело не только в банках. У вашего дракона три головы, и ты наверняка в каждую пасть вставишь огнедышащий аппарат…

— Ну…

— Вот именно что «ну». Давай сразу договоримся: чтобы никаких пиротехнических эффектов.

— Как это?

— «Так это». Чтобы ни пороха, ни селитры, ни секретных адских смесей…

— Я что, совсем идиот? — оскорбился Джонни. — Третьеклассники, они же еще маленькие, при чем тут смеси…

— А операция «Зеленый слон»? Там были первоклассники.

— Так я и сам тогда… ну, не очень был, — самокритично признался Джонни. — А сейчас мы в глотки Горынычу импульсные лампы вставим. От фотовспышек. Братцы Дорины обещали сконструировать систему.

— Это безопасно?

— У них всегда все безопасно. Специалисты же…

— Может, все же прицепить к Горынычу огнетушитель?

Джонни понял, что это шутка, и деликатно посмеялся. Но директор остался серьезным и задумчивым. Джонни сбоку глянул ему в лицо и спросил прямо:

— У вас опять неприятности, да?

— Как тебе сказать… Не очень крупные, но… постоянные какие-то. Я, товарищ Воробьев, не справляюсь со своей работой.

— Ну уж!.. Это кто так говорит? — возмутился Джонни.

— Те, кому положено. Многие…

— А вы сами тоже так думаете?

— То, что думаю я, мало кого интересует.

— А что думаем мы… ну, вся школа? Тоже никого не интересует?

— Боюсь, что тоже… Поскольку я вас распустил.

— Как это?

— Слушай, Воробьев! Ты же вполне интеллигентная личность. Откуда у тебя такая привычка: «как это»?

— Больше не буду. А как это вы нас распустили?

— «Так это» распустил. У меня излишне «пионерские» методы работы.

— Как э… Почему пионерские?

— Потому. Я же много лет работал вожатым. Вот и говорят: «Вы, Борис Иванович, до сих пор не забыли пионерское детство. А школа — не летний лагерь, здесь главное — дисциплина и стопроцентная успеваемость». Справедливо говорят, я это и сам отлично понимаю.

— Что, наша школа хуже других? — обиженно возразил Джонни.

— Отнюдь… В ней много хорошего. Но не директор.

— Ну уж… — опять сказал Джонни.

— Вот тебе и «ну уж». Так что постарайтесь не осложнять мне жизнь. Уяснил?

— Уяснил. Постараемся, — пообещал Джонни. И встревожился: — Только что-то мне все равно не нравится…

— Что?

— Вы сказали… Вот это: «Дай мне доработать до конца полугодия». А потом что?

Борис Иванович сказал медленно и внушительно:

— Милый Джонни Воробьев! Как, по-твоему, чем директор отличается от ученика? Подумай своей лохматой головой.

Джонни подумал.

— Ну… многим.

— Прежде всего тем, что ученика невозможно выставить из школы, если только это не законченный малолетний преступник… А с директором гораздо легче.

— Выставят? — шепотом спросил Джонни.

— Всякое может быть. Вот я и хочу дотянуть до зимних каникул, а там уступить место более опытным товарищам. Тихо и мирно.

— Не надо, — быстро сказал Джонни.

Борис Иванович невесело хмыкнул.

Джонни пообещал:

— Если мы виноваты, мы что-нибудь придумаем. Мы во всей школе…

— Дело не в вас. Дело во мне. Я не директор…

— Директор!

Борис Иванович тихонько засвистел на ходу. Это был «Марш юнармейцев школы № 2», сочиненный Сергеем Волошиным.

— Куда же вы денетесь-то? — горько спросил Джонни.

— Поделиться с тобой жизненными планами?

— Ага, — сумрачно сказал Джонни.

— Ладно, раз уж начал… На Южном берегу Крыма строят пионерский лагерь. Одно геологическое управление строит для своих ребятишек. Хороший лагерь, вроде Артека, только поменьше. Меня туда зовут начальником.

— Кто зовет? — насупленно спросил Джонни.

— Зовут… Люди, которые помнят меня вожатым. Считают, что это дело как раз по мне… Там хорошо. Там то, что я люблю.

— А здесь… уже не любите, что ли? — не очень вежливо сказал Джонни.

— Не любил бы, так и не раздумывал бы. А теперь маюсь… Только, пока ломаю голову, может случиться, что не окажется у меня дела ни здесь, ни там.

— Посреди учебного года директоров не меняют, — напомнил Джонни. Кое-что в школьной жизни он понимал. — И не отпустят вас.

— Отпустят. У меня завгороно давний друг, вместе учились. Он меня директором поставил… Он теперь и отпустит с радостью.

— Вот это «друг», — сурово проговорил Джонни.

— Зато на юге буду… К Ленке поближе. Тоже обстоятельство…

— Вы в нашу школу столько сил вгрохали, — напомнил Джонни.

— Ну и вгрохал. Думаю, что не зря.

— А теперь…

— А теперь… Ладно! Это все еще так, размытые в воздухе проекты. Может, ничего и не будет. Женька…

— Что, Борис Иванович?

— Только твое честное слово, что про это молчок.

— Я что, не понимаю?

— Знаю, что понимаешь. Только бывает, что разговорится человек с друзьями о жизни, захочет поделиться и не выдержит, сболтнет незаметно.

Джонни прикинул: с кем бы это он мог так разболтаться? И спросил хмуро:

— С кем, например?

— Ну… — Борис Иванович улыбнулся. — Например, с Катей Зарецкой.

— Вот уж!.. — вспыхнул Джонни.

— А что? Вы же такие друзья. Разве нет?

Джонни помолчал. Потом сказал, глядя под ноги:

— Не знаю…

— Да? Ну, извини… Кажется, я вторгся в личные дела.

— Да вторгайтесь, пожалуйста, — тихо сказал Джонни. — Только я правда не знаю.

Мама сердилась. Они с отцом пришли на обед, а сын болтается неизвестно где вместо того чтобы разогреть суп и сходить за хлебом…

— Где ты был? У вас четыре урока…

— Сбор проводил у третьеклассников. Потом еще с директором беседовали.

— Господи… Что ты опять натворил?

Джонни обиделся:

— Сразу «натворил»! Просто так разговаривали, по-хорошему.

— О чем это можно по-хорошему разговаривать с директором школы?

— О жизни, — веско сказал Джонни. — Разве директор не человек?

— Он-то человек… — многозначительно произнес папа.

— «Не то что ты, дорогой Евгений», — закончил фразу Джонни.

— Именно… Я имел беседу с вашей учительницей математики. Что это за трюк с пирамидами?

— С ума сойти! Этими пирамидами меня будут изводить до пенсии. Даже собственные родители…

— Дело не в родителях, а в учительнице…

— Я же перед ней извинился!

— Она говорит: «Он извинился так, будто сделал большое одолжение».

— Мне что было, голову песком посыпать?

— Голову посыпали не песком, а пеплом, — назидательно сказал отец. — И не в знак раскаяния, а в знак траура. Не трогай древние обычаи, если ты такой невежда.

— Почему это невежа?

— Я сказал «не-веж-да». Значит, ужасно необразованный.

Джонни оскорбился:

— То ругаетесь, что меня от книжек не оторвешь, то необразованный…

— Смотря какие книжки, — заметила мама. — Ты читаешь всякую фантастическую дребедень. А надо читать классику.

— Классику я тоже читаю, — сказал Джонни, устраиваясь за столом.

— Вымой руки, читатель!

— Я уже мыл… Я недавно «Петра Первого» прочитал.

— «Петра» ты осилил, потому что там пахнет приключениями, — проницательно заметил отец.

— А Пушкин? Тоже приключения?

— Конечно. «Дубровский», «Пиковая дама»…

— Я и «Евгения Онегина» читал.

— Всего? — недоверчиво спросил отец.

— Угу, — жуя горбушку, ответствовал Джонни. — Интересно стало: он Евгений и я…

— Ах, ну если с этих позиций…

Мама спросила издалека, от газовой плиты:

— И что же ты там понял?

— То, что они оба болваны, — сообщил Джонни.

— Что-о? — сказала мама и уронила поварешку в горячую кастрюлю.

— Кто?! — сказал папа.

— Онегин и Ленский. Вздумали стрелять друг друга из-за такой бестолковой девицы… Это, значит, нам с Алхимиком тоже надо было дуэль устраивать?

Клей «Собачья преданность»

Никаких дуэлей у них не было, и отношения оставались вполне приятельские. Алхимик был парень деловой и надежный. Серьезный. И сейчас Джонни собирался к нему, чтобы клеить головы Горыныча. До сих пор это не получалось: упругие картонные выкройки разъезжались, канцелярский клей и мучной клейстер их не держали, эмульсия ПВА была лучше, но она тоже срабатывала не сразу. Место склейки надо было прижимать, а как сунешь под пресс драконью башку размером с бочонок?

Но вчера Алхимик сказал, что изобрел новый клей. Он схватывает сразу и намертво.

Это оказалось правдой. Когда Джонни пришел к Алхимику, тот клеил для третьеклассников шляпы-пирамиды. Вся работа занимала полминуты: ножницами — щелк-щелк, железной линейкой по линии сгиба — ж-жик, кисточкой по краям — р-раз! Согнул шапку, хлопнул по ней — готово!

— Держит, как электросварка, — похвастался Мишка Панин. Он и Димка Васильков уже сидели в новых шляпах. Еще двое мальчишек и третьеклассница Муравейкина ждали, когда Алхимик смастерит.

— Сделай и мне, — попросил Джонни. — Старая развалилась. А я привык, не могу без нее домашние задания делать, мозги выключаются.

— Неужели эти штуки по правде помогают? — усомнился Вовка Алхимик.

— У нас успеваемость на четыре процента повысилась, — похвастался Мишка. — Инна Матвеевна говорила.

— Только она говорила, что не из-за пирамид, а потому что Джонни стал наш вожатый, — уточнила Муравейкина.

— Это она в классе говорила, — подал голос робкий Дима Васильков. — А Катьке своей сказала, что, может быть, и пирамиды помогли. Потому что внушение получается. Как гипноз.

— Ну, если гипноз, тогда ладно, — сказал Алхимик. «Гипноз» — это было научно, а в науку он верил беззаветно.

А Джонни, услыхав про Катьку, насупился. Вчера у него с Катькой было очередное решительное объяснение. Джонни сказал, что, если она по уши втюрилась в Алхимика, это ее личное дело. Ему, Джонни, на это наплевать (к тому же Алхимик парень вполне подходящий). Но почему при этом Катька шарахается от друзей? Например, от него, от Джонни? Он просто пришел к Инне Матвеевне (а даже и не к Катьке), чтобы договориться о репетиции, а она, Катька, смотрит на него, будто он сейчас начнет объясняться в любви…

Катька сказала, что он балбес. Ни в кого она ни вот настолечко не втюрилась (это во-первых), а смотрит она так потому, что у нее смертельно болит голова (это во-вторых).

«Ах, у меня смертельно болит голова», — томно повторил Джонни и сказал, что так говорят лишь капризные дамы вроде Викиной тетушки Нины Валерьевны.

Катя сказала, что он законченный нахал и что все нынешние мальчишки совершенно не умеют себя вести с женщинами.

Джонни разъяснил, что она еще не женщина, а просто девчонка. То есть сплошное недоразумение. По-немецки, например, девчонка даже не женского, а среднего рода: «дас мэдхен».

Катька прищурилась, как в прежние хорошие времена. И сказала, что ответит сейчас по-японски. И потерла левой рукой ребро правой ладони. Она две недели по самоучителю занималась каратэ и считала себя большим специалистом.

Джонни сообщил, что японских фокусов он не изучал, но может по-русски — сзади коленом.

Катька прикинула глазом расстояние до Джонни.

Джонни напомнил, что у нее «смертельно болит голова».

Катька сказала, что это ничего.

Тут вошла Инна Матвеевна и велела садиться за стол. За чаем Джонни и Катька слегка помирились, но досада в Джонниной душе осталась.

Сейчас, у Алхимика, чтобы эту досаду никто не заметил, Джонни торопливо проговорил:

— Сделай еще одну шляпу, для Юрика Молчанова. Он тоже обещал прийти.

— Он в больницу пошел, — сказал Панин.

— Опять, что ли, заболел?

— Да нет, на проверку какую-то…

— Все равно склей, — сказал Джонни Алхимику. Тот послушался.

Потом взялись за Горыныча. Выкройки драконьих голов были сделаны заранее, сгибы размечены. Через пятнадцать минут первая башка красовалась на столе среди химических склянок, паяльников и банок с разноцветными смесями.

— Ох и страшилище! — восхитилась Вероника Муравейкина. — А когда раскрасим, совсем красавец станет.

— Это Виктория эскиз делала, — объяснил Джонни, — моя соседка. Она — талант, в художественный институт собирается… А Серега Волошин в своем литературном кружке пьесу про Горыныча переписывает. Чтобы не такая глупая была…

— Ох и друзей у тебя, — с почтением сказала Вероника. — Целый город!

А ее одноклассник Владик Пистолетов (по прозвищу Наган, хотя наган это вовсе не пистолет, а револьвер) громким шепотом сказал:

— Ой…

Никто сперва не понял, почему «ой». Наган был человек веселый, круглолицый, с рыжеватыми торчащими волосами. Но теперь он вроде бы похудел, а волосы печально полегли.

— Встать не могу, — жалобно сказал Владик. — Наверно, на стуле клей был.

Алхимик бросился к нему, поднял за плечи. Легонький гнутый стул оторвался от пола и повис за спиной у Нагана. То есть даже не за спиной…

— Теперь всё, — деловито сказал Алхимик. — Дело мертвое. Этот клей называется «Собачья преданность».

— Почему? — спросил приятель Нагана Саня Чибисов.

— Потому что вечный и самый крепкий. Как собачья верность. Собака хозяина ни за что не бросит, пусть он хоть какой. Хоть двоечник, хоть кто… Она не спрашивает. Привязалась навеки, вот и все…

И Алхимик вздохнул. Другие тоже из вежливости вздохнули. Все знали, что у Вовки Алхимика мечта — завести преданную собаку. Но он не мог себе это позволить. Собака требует забот, а Вовка всю свою жизнь посвятил научным открытиям.

— Мне такая преданность зачем? — отчаянно спросил Наган. — Мне так и ходить, что ли, с этим стулом дурацким?

Алхимик сказал, что стул можно разломать и оставить только фанерное сиденье. Оно не тяжелое.

— Балда, — уныло проговорил Наган и, кажется, подумал: не зареветь ли? — Мне за штаны дома знаешь что будет? Они же школьные.

У Алхимика иногда в самые неподходящие моменты прорезался холодный юмор. Алхимик сказал, что, когда объясняешься с родителями, иметь сзади такой щит совсем не лишнее.

Джонни нахмурился. Третьеклассники — его подопечные, и он, как командир, обязан был защищать их от всяческих невзгод.

— Ты вот что, — сказал он Алхимику вполголоса, но решительно. — Давай изобретай какой-нибудь раствор, чтобы эту «преданность» отмачивать.

Алхимик понял наконец, что дело нешуточное.

— Растворитель для маникюрного лака надо. И скипидар… Скипидар есть, а растворителя… — Он развел пятнистыми от химикатов ладонями.

— У Кати Зарецкой есть, — сказала Вероника Муравейкина.

— Да ты что! — возмутился Панин. — Инна Матвеевна сроду маникюр не делала.

— Она не делала, а Катька пробовала, — невозмутимо сообщила Вероника. — Света Головкина рядом с ней живет, она говорила…

— Катька совсем рехнулась, — сказал Вовка Алхимик. — Я ей, дуре, покажу маникюр.

Джонни опять нахмурился. Маникюр — это, конечно, дурь, но какое право Алхимик имеет воспитывать Катьку?.. Однако прежде всего — штаны.

— Панин, дуй к Катьке за лаком, — приказал он. — А ты, Наган, вылазь из штанов, пока насквозь не проклеилось. Тогда совсем худо будет.

…Панин вернулся через двадцать минут. Вместе с Катей. Она принесла пузырек. Алхимик приготовил вонючий раствор. Штаны отодрали от стула вместе с тонким слоем фанерной дранки, потом отмочили растворителем и дранку. Наган снова сделался беззаботным и веселым. Пока штаны сохли, он, ловкий и вертлявый, в черном тренировочном костюме, радостно скакал по комнате, и рыжие прядки торчали у него как коротенькие рожки.

— А не вставить ли нам в спектакль чертенят? — раздумчиво проговорил Джонни. — Для массовости…

— В «Спутнике» кино идет «Чертенок», — поглядывая по сторонам, сказала Катя. — Сказочный фильм. У меня два билета есть… Вовка, может, пойдешь со мной?

— А Джонни? — хмуро спросил честный Алхимик.

— Ну… я же не знала, что он здесь, — ненатурально соврала Катька.

— Мишка, давай вторую башку клеить, — сказал Джонни.

Алхимик решительно произнес:

— Катерина, это свинство.

— Ох и грубиян ты, Алхимик.

— Какой есть…

— Можете идти без меня, вдвоем с Джонни, — сказала она голосом больной принцессы. — Могу оставить билеты.

— Можешь, так оставь, — отозвался Алхимик.

— Так, да?

— Так.

— Ну, и пожалуйста! А я пошла.

— До свиданья, — решительно сказал Алхимик.

Джонни отрешенно молчал.

— Пойдем в кино, Джонни, — сказал Алхимик. — Пусть… Доклеим вторую башку и пойдем…

Через полчаса они шагали к «Спутнику» и оба сердито молчали. Но, конечно, не друг на друга они сердились, а на глупую Катьку. А может, на самих себя. О чем думает Алхимик, Джонни не знал, а сам он думал, что Катька за последнее время кошмарно поглупела. Ей, дуре, только бы поиграть в любовь и ухаживание… Ну что же, случалось, что и сам Джонни был не прочь поиграть. Но не до такой же степени, чтобы портить другим жизнь. И не будет он из-за Катьки страдать. Человеческая дружба — не собачья преданность, здесь голову иметь надо…

— Переживем, — сказал Джонни.

— Угу… — отозвался Алхимик. — А вон идет твой Молчанов.

Юрик шел навстречу. Увидел Джонни и заулыбался.

— Ты зачем опять в больницу ходил? — строго спросил Джонни. — Снова кашляешь?

— Да я все время помаленьку кашляю, — признался Юрик. И перестал улыбаться. — А в больницу — для анализов. Меня все-таки в санаторий посылают, в «Березку». На целый месяц.

— Месяц — это немного, — утешил Джонни. — Ты держись.

— Ага, я буду… Джонни… А когда приеду, все равно съездим с тобой, да?

— Куда? — не понял Джонни.

— Ну, в Москву-то! На морскую выставку!

— А!.. — Джонни помигал, вспоминая. — Ну, о чем разговор! Мы же договорились.

Юрик опять заулыбался. И они пошли к «Спутнику» втроем.

— Можно, я с вами на «Чертенка» пойду? — попросил Юрик. — У меня десять копеек есть.

— Ну о чем разговор, — снова сказал Джонни.

Однако оказалось, что билетов на этот сеанс уже нет. Юрик печально посмотрел на захлопнутое окошечко и опустил руки в полосатых варежках.

Алхимик задумчиво глянул на него из-под растрепанной и прожженной шапки.

— Вы вот что… Идите-ка вдвоем, без меня, — предложил он. — Я на эту картину не очень-то рвусь, у меня дел по горло…

Джонни обрадовался в душе: с Юркой ему было проще и легче. А Юрик — тот вообще просиял открыто.

Из вежливости они проводили Алхимика до угла кинотеатра. Там Юрик спохватился:

— Ой, а деньги-то! Ты возьми за билет.

— Я же его не покупал.

— Все равно. Катьке отдашь, — дернуло за язык Джонни.

Алхимик хмыкнул:

— Давай.

Юрик нашарил в кармане гривенник и еще пятак. Гривенник отдал, пятак зажал в варежке.

Алхимик ушел, Джонни и Юрик прошли в фойе.

— Давай глотнем газировки, — предложил Джонни. — В горле дерет от скипидарного запаха…

— А мелочь есть?

— У тебя же есть пять копеек. Мы по полстакана…

Юрик тихонько улыбнулся:

— Это не пять копеек. Это твоя монетка с «Золотой ланью». — Он разжал ладошку.

— А-а… — улыбнулся и Джонни.

— Я ее всегда с собой ношу, — сказал Юрик.

Джонни кивнул.

— Джонни… — Юрик нерешительно поднял светлые глаза, в них была тревожная просьба. — Можно, я спрошу… про одно тайное дело? Совсем-совсем по-дружески, чтобы никому больше.

— Конечно! — Джонни отключился от других мыслей. У Юрки было что-то нешуточное.

— Джонни, я вот чего боюсь… там, в «Березке»… Если очень уж станет так… ну, домой захочется. Особенно вечером. В горле совсем заскребет… Может, от этого есть какие-нибудь таблетки? Ну, как от укачивания в самолете. Ты не знаешь?

— Не знаю… — растерянно ответил Джонни.

— Я боюсь, что вдруг не сдержусь…

— Юрка… Ну и не сдерживайся, — тихо сказал Джонни. — Если потихоньку, не при всех, то иногда можно… Даже помогает.

— Тогда ладно… — со вздохом проговорил Юрик. — А может, я и ничего. Я с собой эту монетку возьму. И буду сильно-сильно в руке сжимать, если заскучаю. — Юрик улыбнулся, но глаза его по-прежнему были серьезные. А Джонни вдруг опять подумал, что Юрка стал почти одного с ним роста.

Но мысль о Юрке тут же перемешалась с другой — снова о Катьке и Алхимике. Это была колючая мысль: а почему Алхимик отдал билет? Пожалел Юрика и пошел домой к своим колбам? Домой ли? С Катькой они живут совсем рядом.

Подозрительность — нехорошее свойство. Но, с другой стороны, Джонни знал, что даже самые благородные люди иногда подвержены слабостям.

— Твой санаторий — не самая большая беда, Юрик, — с грустной доверчивостью сказал он. — Ты только не вздумай влюбляться.

Юрик раскрыл глаза широко-широко.

— Я что, ненормальный?

В дальнюю дорогу

Спектакль «Федя Мудрецов и дракон Горыныч» прошел с громким успехом. С таким, что его пришлось повторить на вечере старшеклассников и на общешкольном родительском собрании.

От начального сценария в спектакле осталось мало. Федя из унылого двоечника превратился в неунывающего и находчивого человека. Дракон Горыныч был уже не кровожадным чудовищем, а довольно добродушным зверем, несчастным от одиночества и необразованности. В конце спектакля Горыныч и Федя становились друзьями и дракон поселялся у Мудрецовых в гараже. Там он принимался за учебу: голова Степка — по программе третьего класса, голова Эдуард Коленкорович — в Институте охраны природы (заочно). И только голова Филиппыч от ученья отказалась, заявив, что она уже на пенсии…

Серега Волошин с приятелями не только переделал пьесу. Он еще написал песенки: для Феди и для Горыныча — для каждой головы.

Кроме третьеклассника Мудрецова и дракона в пьесе участвовали Федины одноклассники, черти-подростки, родители, глупый волшебник Звездочеткин и учительница. И зрители утверждали, что все они исполняли свои роли, как народные артисты. Но, конечно, самый громадный успех был у Горыныча. Он хохотал, пел, танцевал, жаловался на судьбу, звенел и сверкал панцирной чешуей, махал перепончатыми крыльями. Пасти его полыхали электронными вспышками. На афише, где указывались исполнители, было написано: «Змей Горыныч — группа под управлением Е. Воробьева».

Группа — потому что Горыныча играли пять человек. Один двигал крыльями, еще один управлял электроникой (это был сообразительный Мишка Панин), и, кроме того, потребовался, как и было задумано, исполнитель для каждой головы. Голову Степку играла Вероника Муравейкина. У нее оказался звонкий мальчишечий голос. Правда, сама она была толстая и в очках, но под шкурой дракона этого все равно никто не видел…

Потом школьные праздники прошли, и начались новогодние каникулы.

Третьеклассники забрали Горыныча себе. Лишние механизмы из него вытряхнули, а громадное сверкающее чучело таскали по улицам на палках — с хохотом и бренчаньем. А еще интереснее было, когда они с Горынычем съезжали с крепостного вала.

С этого вала катались все мальчишки и девчонки города. Да и взрослые тоже. На санках, на специальных снегокатах, а чаще — на фанерках или пластмассовых подносах. Целые толпы с криками и смехом неслись вниз по накатанным обледенелым склонам и, как пестрый горох, рассыпались по площади, где стояла большущая елка.

И вот представьте себе: над разноцветными куртками и шапками, распахнувши зеленые крылья, летит с высокого склона серебристое и золотистое чудовище с тремя оскаленными головами!

Иногда компания третьеклассников, которая во время такого полета держала Горыныча над собой, рассыпалась по сторонам и дракон ехал вниз на собственном пузе. Но и тогда он высоко держал три головы с хохочущими зубастыми пастями. И выше всех — голову Степку, на которой красовалась детская бескозырка с надписью: «Герой». Бескозырка не падала — Алхимик приклеил ее «Собачьей преданностью».

Алхимика Джонни увидел сразу, как поднялся на вал. И Катьку. Стоял уже совсем вечер, темно-синие сумерки. Но елка бросала с площади на гребень вала разноцветный переливчатый свет, и всех было прекрасно видно, все лица различимы. По Катькиному лицу пролетали будто оранжевые и голубые прозрачные крылья. И черные кудряшки под вязаной шапкой искрились. И глаза… Джонни вздохнул: все-таки Катька была красивая.

— Привет, — сказал он. — Не могли уж зайти за мной, олухи…

— Мы хотели, — объяснил Алхимик слегка виновато. — Да, говорят, тебя сегодня дома не было.

Джонни хмыкнул и посмотрел на Катьку уже не так ласково. Ясно было, кто «говорят».

Но обижаться, ревновать и портить себе настроение не хотелось. Потому что был праздник и зимняя сказка вокруг. На площади у сияющей елки вертелись украшенные лампочками карусели. Мерцал и переливался ледяной терем. И всем-всем было весело.

Но Джонни не стал здесь кататься. Он снова сказал Катьке и Алхимику «привет» и пошел по гребню вала туда, где потише. К Песчаной улице. Здесь тоже была сказка, но другая, задумчивая. Огоньки внизу светили неярко, заснеженный сквер был похож на дед-морозовский лес, месяц вверху — уже не тонкий, налитой, похожий на запрокинутый кораблик — светил ярко. Небо вокруг него было зеленым, а клочковатые облачка серебрились. Старинные белые соборы высоко подымались над валом. Они казались вырубленными из громадных сахарных глыб, а сахар этот словно подсветили изнутри.

Народу в этом месте было немного. Но третьеклассники катались именно здесь. Человек десять. Они ездили со склона сами по себе, а утомившийся за день Горыныч отдыхал в кустах у подножия вала.

Третьеклассники шумно приветствовали Джонни, но кататься не перестали.

Джонни тоже стал кататься. У него был великолепный поднос из белой пластмассы. Такой громадный, что хоть втроем садись. Красными буквами на нем было написано «FLUGTALER». Поднос подарила Вика, она же сделала надпись. И объяснила, что это означает по-немецки «летающая тарелка».

Тарелка и в самом деле была летающая. Скользкая пластмасса свистела по накатанным склонам почти без трения и выносила легонького Джонни на середину сквера — на поляну, где торчали вырезанные из сухих стволов богатыри и колдуны…

Джонни съехал несколько раз, потом наверху разговорился с Мишкой Паниным.

— Сегодня днем Горыныча для телепередачи снимали, — сообщил Панин. — Дядька из Москвы приезжал с кинокамерой.

Джонни и обрадовался, и огорчился. Обидно стало, что его на съемке не оказалось.

— Мы сказали, что Горыныча ты придумал, — объяснил понимающий Панин. — Дядька твою фамилию записал.

Это Джонни утешило.

Панин сообщил еще одну новость:

— От Молчанова открытка пришла из санатория. С поздравлением.

— Мне тоже, — сказал Джонни слегка досадливо, потому что его царапнула совесть. А царапнула она из-за письма. Письмо от Юрика пришло еще давно, в середине декабря. Молчанов писал, что живет хорошо, не скучает, но дома все равно лучше, только ничего не поделаешь, потому что надо хроническую пневмонию вылечивать до конца. Еще писал, что в санатории есть школа и он учится нормально и что у них тоже будут каникулы. Плохо только, что каникулы эти придется провести в «Березке», потому что смена кончается десятого января.

«Жалко, что мы с тобой в каникулы не поедем в Москву, — выводил Юрик большими, но ровными буквами. — Но потом все равно поедем, да?»

В конце письма, как печать, чернел натертый карандашом кружок — оттиск полупенни с корабликом. И Джонни хорошо вспомнил вечерний разговор дома у Юрика, жареную картошку и тонкий месяц в окне. И подумал, что надо Юрке ответить. Сразу же. Но сразу не получилось, потому что позвонил Борис Дорин, велел прийти за вспышками для голов Горыныча. Потом надо было учить математику, а то Анна Викторовна вкатает трояк за четверть (самое обидное, что все равно вкатала). Потом еще навалились какие-то дела… В общем, не написал Джонни ответ. А теперь и смысла нет писать. Пока письмо придет в «Березку», глядишь, и смена Юркина закончится…

— Ох, все-таки я такая свинья, — сказал Джонни. — Юрка мне и письмо, и открытку, а я так и не раскачался.

Обругав себя, он почувствовал кое-какое облегчение.

Мишка успокоил его еще больше:

— А мы писали ему от тебя привет. Димка писал. И что ты его вспоминаешь… Ну, помнишь, мы про него разговаривали, когда крылья Горынычу делали.

Джонни вспомнил: действительно разговаривали про Молчанова. Да и не раз, кажется… Он обрадовался:

— Спасибо, Мишка. Голова у тебя варит.

— Ага… Можно, мы вместе на твоей тарелке скатимся?

— Давай.

Мишка был грузноват, но пластмассовый «флюгталер» будто не ощутил двойной тяжести и унес обоих пассажиров далеко в сквер. И замер на утоптанной дорожке — прямо у ботинок высокого прохожего. Тот чуть не полетел с ног.

— Ой… мы нечаянно, — пискнул на всякий случай Мишка.

Прохожий сказал с высоты:

— Если не ошибаюсь, товарищ Михаил Панин и товарищ Евгений Воробьев…

— Здрасте, Борис Иваныч! — хором обрадовались Джонни и Мишка.

— Осваиваем снежные трассы?

— Ага! — Джонни вскочил и отряхнулся. — Хотите с нами?

— Очень хочу. Но совершенно не могу. Во-первых, модное пальто обдеру, во-вторых, иду по делу… Джонни…

— А? — в один миг насторожился Джонни.

— Раз уж повстречались, может, проводишь немножко?

Джонни сунул Мишке в варежку веревку от «флюгталера».

— Катайся пока на моей тарелке. Если задержусь, затащишь мне домой.

Осчастливленный Панин усвистал наверх.

Джонни и Борис Иванович неторопливо зашагали рядом и вышли из сквера на Песчаную. Горели желтые фонари, и утрамбованный на асфальте снежок тоже был от них желтым. На нем темнели переплетенные тени кленовых веток.

— Я на почту иду, — как-то нехотя сказал Борис Иванович. — Ты не торопишься?

— Нет…

Борис Иванович неловко усмехнулся:

— Я вот о чем подумал… Мы не первый раз так с тобой шагаем и беседуем о жизни.

— Мы пока еще ни о чем не беседуем, — осторожно напомнил Джонни.

— Да… В общем, так. Послезавтра еду в Москву, а оттуда лечу на юг.

— Зачем? — не понял Джонни.

— Ты разве забыл? Я говорил про лагерь.

— А… — сразу вспомнил Джонни. И опустил голову. И все стало… да нет, ничего не стало, все было прежним. Только скучно сделалось.

— Значит, насовсем? — негромко спросил Джонни.

— Пока на несколько дней. Посмотреть новое место, решить кое-какие вопросы. Потом вернусь еще, конечно, только ненадолго.

— А может, не надо? — сказал Джонни полушепотом. И получилось жалобно, как у малыша.

— Не надо возвращаться?

— Не надо уезжать, — произнес Джонни уже иначе, неласково. — Это же от вас зависит.

— Кое-что от меня. Кое-что нет. И это «нет», братец мой, сейчас сильнее.

— Почему? — хмуро спросил Джонни.

— Обстоятельства. Ты ведь не маленький, должен понимать, что такое обстоятельства.

Джонни ровным голосом сказал:

— Я понимаю. Обстоятельства — это второстепенные члены предложения. Обстоятельства места, времени и образа действия.

— Угу… Только не всегда они второстепенные, если на самом деле. Они смешиваются — обстоятельства времени, образа действия и места. И получаются обстоятельства жизни.

— Вообще-то я слыхал, что человек бывает сильнее обстоятельств, — так же ровно отозвался Джонни. — Это иногда и в книжках пишут. Но я сам в этом пока не разбираюсь.

— Ты обиделся?

— Нет, — честно сказал Джонни. — Только жалко…

— Что?

— Что уедете…

— Может быть, другой директор будет лучше.

— Может быть… Не в этом дело.

— А в чем?

— Ну что вы, не понимаете, что ли? — тихо сказал Джонни и пнул смерзшийся комок.

— Что… не понимаю?

— Просто жалко… что больше не встретимся.

— Да… — выдохнул Борис Иванович и помолчал. — Думаешь, мне не жаль? Если говорить честно, Женька, ты был для меня в этой школе самое светлое пятно. Теперь-то я могу это сказать, бог с ней, с педагогикой.

— А я и так знал, — дерзко сказал Джонни.

Борис Иванович коротко засмеялся:

— Да? Ну и отлично.

— Ничего не отлично… Все равно больше не увидимся.

— Зачем уж так-то? «Больше не увидимся».

— А где? Ну, может, случайно когда-нибудь…

— Слушай! — Борис Иванович остановился. — Джонни! А давай я тебя летом в этот лагерь заберу! Мы с тобой там такие дела устроим! А? Давай! Хоть на все три смены!

Джонни тоже остановился. Потому что это была идея! Обстоятельства жизни сразу и сильно менялись.

— А это можно?

— А чего же? Я же буду начальник. В конце концов, не обязательно по путевке, будешь жить у меня.

Джонни задумался. Первая радость схлынула, теперь он размышлял спокойнее.

— Это хорошо, конечно… — вздохнул он. — Только на все лето нельзя. У меня и здесь куча дел. Раскопки под валом устраивать будем, крепостное подземелье искать…

— Но на одну-то смену можно!

— Да… — Джонни опять вздохнул. Потому что до лета было почти полгода. Целая бесконечность.

Борис Иванович его, кажется, понял. Помолчал, похлопал себя по карманам, будто искал сигареты, хотя не курил (по крайней мере при ребятах). Потоптался и вдруг предложил:

— А махнем сейчас вместе, а?

— Куда? — не понял Джонни.

— Туда, на юг. В лагерь… Мне одному лететь туда тоже как-то… несладко. А тут вдвоем. Веселее. А?

Джонни изумленно моргал.

— В самом деле! — Борис Иванович оживился. — Это же ненадолго! Туда и обратно — неделя, за каникулы управимся. Там сейчас, конечно, не лето, но все равно хорошо. Говорят, в этом году и зимы-то нет, бывает до десяти градусов тепла, а то и больше. Трава зеленая. В такую погоду даже миндаль начинает зацветать! Знаешь, как цветет миндаль? Листьев еще нет, а все ветки в цветах.

— Вы… это правда, что ли? — шепотом сказал Джонни.

— Конечно! Это же просто! Послезавтра вечером в Москву, там в аэропорт, а утром уже в Крыму… И к морю… Море всегда море, Джонни, не только летом… Вот сейчас так и слышу запах водорослей. Побродим по берегу… Ты был у моря?

Джонни был. Но очень давно, больше чем полжизни назад. Он с родителями жил в пансионате в Анапе. Потом ему вспомнилась толпа на знойных пляжах, взбаламученное мелководье и постоянные мамины страхи, что он утонет или потеряется. А настоящее море он не запомнил. Уже потом из книжек он узнал, что море — это целая жизнь приключений, открытий и путешествий. И очень жалел, что раньше по молодости лет не понимал этого.

Теперь-то он все понимает и познакомится с морем как следует!

Только… неужели это всерьез?

— Сейчас позвоню знакомому в Москву, чтобы заказал туда и обратно два билета, — решительно проговорил Борис Иванович.

— Ага… «два билета», — спохватился и приуныл Джонни. — Он сколько стоит, билет-то…

— У тебя же будет школьный, за полцены. Вернее, просто детский, тебе еще нет двенадцати.

— Полцены — это тоже… — грустно сказал Джонни. — Мы недавно холодильник новый купили.

— Как-нибудь… Я недавно получил гонорар за статью в «Семье и школе»… Я тебя в конце концов приглашаю. Ясно?

— Нет уж, — решительно возразил Джонни. — Лучше я скажу дома, что не надо к лету нового велосипеда. Этот год как-нибудь проверчусь на старом драндулете, Дорины починят… Только… — Он замолчал и виновато засопел.

— Что?

Джонни спросил тихо, будто он не храбрый пятиклассник Воробьев, а оробелый первоклашка:

— А вы не пошутили?

Желтый миндаль

Родители были ошарашены. По крайней мере мама. Она так и сказала:

— Я просто ошарашена. С чего это вдруг директору пришла такая мысль?

А папа добавил:

— Неужели ты ему не надоел в школе?

— Ну, во-первых, сейчас не школа, — возразил Джонни. — А во-вторых, мы все-таки друзья.

— О боже… — сказала мама.

— Бедный Борис Иванович, — сказал папа.

Потом они еще что-то говорили. Но это неважно. Важно, что в конце концов они согласились. Потому что они были лучшие на свете мама и папа (это Джонни знал твердо, хотя и усматривал у родителей отдельные недостатки). И потому что, когда просит сам директор школы, спорить неприлично. А то, что он уже не хочет быть директором, мама и папа не знали.

Конечно, они еще многое выясняли, уточняли, беседовали по телефону с Борисом Ивановичем и весь следующий день учили Джонни, как себя вести в дороге. Но это было даже приятно. Это как бы входило в подготовку к путешествию.

Джонни сперва проявлял спокойствие и выдержку, но к вечеру не выдержал и объявил, что пора собираться. И выволок из-под шкафа пыльный чемодан.

— У тебя завтра еще целый день, — сказала мама.

— Ты сама говоришь, что я все делаю в последний момент, — упрекнул Джонни.

Он положил в чемодан общую тетрадь, чтобы вести путевой дневник. Потом карандаши — основной и два запасных. Мыло, пасту, щетку, полотенце. Фонарик — ночи на юге очень темные. Потом раскопал на антресолях кеды, а в шкафу полинялые шорты и две майки с изображением спортсмена-лучника.

— Джонни, ты спятил, — осторожно сказал папа. — Сейчас там не лето и даже не весна.

— Борис Иванович говорит, что в Крыму нынче очень тепло.

— Но не настолько же…

— Борис Иванович говорит, что, может быть, даже миндаль скоро зацветет.

— Миндаль цветет не раньше конца марта…

— А Борис Иванович говорит…

— Кроме того, миндаль совсем не свидетельствует о теплой погоде. Он…

— Ну, папа! — сказал Джонни, как человек, у которого отбирают сказку. — Чего раньше времени спорить? Там увидим.

Отец махнул рукой. Они с мамой собирались в Дом культуры на концерт московского пианиста. И через полчаса Джонни остался наедине с чемоданом.

Пусто стало и как-то сразу расхотелось торопиться. Но все же Джоннина радость не прошла. Просто она сделалась тихая и спокойная. Отчетливо тикал будильник, сделанный в виде золотого ключика. В кухне, как сытый медвежонок, урчал новый холодильник. Эти звуки отзывались еле слышным звоном в тонких елочных шарах. Шары тихонько поворачивались на длинных нитках.

Джонни прикрыл чемодан и подумал: чем бы заняться? Пойти покататься с вала или включить телевизор? Но вместо этого он устроился в кресле перед елкой и стал разглядывать игрушки.

Игрушки были разные. Некоторые Джонни помнил, как помнил себя, они появлялись на елке каждый год. Например, этот желтый ватный цыпленок (порядком потрепанный) и эти старые серебряные рыбки. Но были и совсем новые звезды, фонарики и несколько блестящих шаров — малиновых и зеленых. Они походили на маленькие планеты…

Джонни смотрел на елку и тихонько прощался с ней. С зимой, со снежными каникулами. Завтра вечером укатит в Москву, а потом — туда, где нет ни снега, ни холода и где цветет загадочный миндаль.

Что это за цветы? Джонни раньше слышал такое название, но внимания не обращал. А сейчас задумался.

«Мин-даль, — сказал он одними губами. — Мин… даль…» Слово перекатывалось на языке, как стеклянная бусина. Урони — и зазвенит на полу.

Интересно, что это слово значит? А может, оно из нескольких слов?

«Мин» — по-голландски значит «мой». В книге «Петр Первый» Меншиков называл Петра «мин херц». Значит, «мое сердце». «Мин даль». Значит, «мой даль»? А что такое «даль»? Если бы даль «моя» — тогда понятно: широта какая-то, простор. Но здесь — «мой»… А если даль — это «он», тогда что?

Или кто?

Был человек с такой фамилией — Даль — друг Пушкина. Врач и писатель. Он еще словарь написал… Нет, цветы здесь ни при чем… Но зато словарь близко, у папы на стеллаже. И там слово «миндаль», конечно, есть!

Джонни вытянул с полки том с буквами «И — О» на корешке и нашел, что хотел. И узнал, что миндаль — это «дерево «Amygdalus nana» и плод и орех его…». И дальше были еще объяснения про бобовник и персик и так далее. Но не было ни слова, какие у миндаля цветы. Джонни огорченно повертел книгу. Она была в ярко-желтом переплете. Папа купил словарь в букинистической лавке, тома́ были растрепанные, без корочек, и пришлось их отдать в переплетную мастерскую. В мастерской нашелся только такой коленкор — будто лепестки подсолнуха.

— Мин-даль… — опять сказал тихонько Джонни, и ему показалось, что цветы миндаля такого же цвета, как корочки словаря.

Он поставил книгу, но к елке не вернулся, а прилег на диван у отцовского письменного стола — щекой на упругий валик. И стал смотреть на оконное стекло, которое было с одного угла затянуто морозным кружевом. Ледяные узорчатые листья искрились, небо за окошком начинало зеленовато светиться. Джонни улыбнулся, он понял, что сейчас в оконный квадрат станет медленно вплывать желтый, запрокинутый на корму кораблик…

Джонни не дождался кораблика. Потому что небо стало синим и очень высоким. И его сделалось много. Кругом. А сам Джонни оказался на крепостном валу, но это был не тот знакомый вал в их городе. Гораздо выше. И невдалеке начиналось и убегало в дальнюю даль море, и оно было еще сине́е, чем небо.

На валу и на всем берегу сплошь цвели желтые деревья.

Это был не печальный осенний цвет, а солнечный, очень теплый. Летний. Как у одуванчиков, когда они в конце мая высыпают на лужайках. Цветущие деревья закрывали склоны и берег яркими грудами. Листьев не было, зато желтые гроздья цветов сплошь покрывали ветки и стволы. Громадные гроздья, по форме похожие на соцветия черемухи, только гораздо крупнее.

Цветочная гроздь качалась у самой Джонниной щеки. Джонни разглядел выпуклые лепестки, прожилки на них и мохнатые, как ножки шмеля, тычинки. От всплеска громадной радости Джонни зажмурился и глубоко-глубоко вдохнул теплый южный воздух. Солнце ласково трогало ресницы и лоб. У желтого миндаля запах был, как у одуванчиков, когда в них с размаха зароешься лицом.

— Ура… — шепотом сказал Джонни. — Ой, какое ура… — Раскинул тонкие, незагорелые еще руки, оттолкнулся упругими кедами и кинулся со склона к морю.

Солнечный цвет летел ему навстречу. Пушистые лепестки облепили белую майку со стрелком из лука, мягко чиркали по голым рукам и ногам, губы стали сладковатыми от пыльцы. А Джонни все мчался и теперь понимал, что бежит не с вала, а с крутой пирамиды, заросшей по самую верхушку желтым миндалем. Ветки делались все гуще, наконец сплелись в сетку, подхватили, подкинули над желтой рощей легонького Джонни… И он ничуть не испугался, потому что падать стал медленно-медленно. И купался в солнечном тепле. И знал, что мягкие ветки подбросят его снова…

Слово «миндаль» тихонько звенело в воздухе — как стекляшки, которые девчонки просыпали на каменные ступени. «Мин-даль… даль… даль… динь… длинь…»

И когда желтые деревья погасли и Джонни понял, что этот перезвон — телефонный сигнал в прихожей, он ничуть не огорчился. Короткий южный сон был как неожиданный подарок. Еще одна радость ко многим радостям, которые ждали Джонни впереди. В этом сне все было такое настоящее, что Джонни запомнит его навсегда.

Телефон сыпал негромкий, но длинный и настойчивый звон. Джонни понял: это междугородный сигнал. Он не удивился. Двоюродная сестра Вера часто звонила из Москвы. И сейчас это, конечно, она. Будет передавать приветы от себя, от Валентина Эдуардовича и спрашивать, не приедет ли Джонни в гости. Небось и билет на какую-нибудь столичную елку для него раздобыла.

А он не приедет, он не может! Скоро он будет далеко-далеко! У самого моря!

Джонни, сияя, выскочил в прихожую. Подхватил скользкую трубку.

— Это ты, Вера?

— Это я, — сказал тонкий голос. Чуточку знакомый, но непонятно чей. — Это ты, Джонни?

— Я… А ты? Ты кто?

— Юрка!

— Какой Юрка?

— Ну, это я! Молчанов!

Снова о пирамидах

Тревожиться было нечего. Совершенно нечего. И все-таки Джонни слегка вздрогнул. И спросил сердито, чтобы эту непонятную тревогу прогнать:

— Ты откуда взялся? Уже приехал?

— Нет, я из «Березки».

«А зачем звонишь?» — спросил Джонни. То есть нет, не спросил. Хотел только, но почему-то удержался. Сам не знал почему.

— Я не из самой «Березки», а со станции, — торопливо и звонко сказал Юрик (так чисто было слышно, будто он рядышком). — Тут будка автоматная, на ближние города, вот я и звоню. По пять копеек спускаю.

— А почему ты на станции? Ты что, сбежал?

— Да нет! — Юрик переливчато засмеялся. — Ко мне мама приехала. Она может меня домой забрать, если я хочу.

— А тебя отпустят? Ведь еще целая неделя…

— Меня отпустят, если я очень попрошу и мама! Потому что наш врач говорит, что у меня все хорошо. Потому что я под пирамидой лечился.

— Что? — спросил Джонни слегка обалдело.

— Да! Я такую пирамиду из картонного ящика сделал и над кроватью устроил и под ней спал в тихий час и ночью. Ты же сам говорил, что пирамиды для всего полезны, и для здоровья тоже.

Джонни тоже засмеялся:

— И тебе разрешили?

— Ага! Я же говорю, у нас такой хороший врач. Он на нашего директора похож. Он сперва хохотал, а потом сказал: спи на здоровье под пирамидой, если тебе это помогает. Говорит, хуже не будет… А мне даже лучше! Это на рентгене видно!

«А зачем ты звонишь-то?» — опять подумал Джонни. Вообще-то ничего удивительного не было: дорвался человек до телефона и трезвонит на радостях. Свобода! Домой еду! Но беспокойство опять царапнуло Джонни.

— Юрка! Значит, ты сейчас домой поедешь?

— Я не знаю! Мы с мамой пришли тебе позвонить, можно ли?

— А я-то при чем? — изумился Джонни.

— Ну, потому что я сказал Владимиру Геннадьевичу, врачу нашему, что мы с тобой должны на каникулах в Москву поехать, что это очень важное дело. И маме сказал. Ну вот, Владимир Геннадьевич и говорит: если правда поедете, то отпущу. Раз уж такое это неотложное дело! А мама говорит: давай сперва спросим Джонни… Джонни! Мы поедем?

Сон про желтый миндаль опять колыхнулся в глазах у Джонни. Только не было упругой сетки из цветов, а будто носом о твердый ствол…

— Джонни!.. — обеспокоенно зазвенел Юркин голос.

— Да подожди ты! — отчаянно сказал Джонни.

— Я жду… Только у меня деньги автоматные кончаются.

— Ты же писал, что десятого числа приедешь!

— Ну да! Вот мама и говорит: позвони, вдруг Джонни занят в каникулы! А ты ведь не занят?

«А вот как раз и занят! Откуда я знал, что ты, балда такая, сорвешься из «Березки» раньше времени? Что же мне, от Черного моря отказываться? Я на юг улетаю!» — Так Джонни должен был ответить по всем законам здравого смысла. Так он и ответит сейчас. Только секундочку он помедлил. Потому что дурацкое воображение не вовремя подсказало ему, как Юрка тихо опустит трубку и молча поднимет на мать невеселые глаза. И ничего даже не скажет — и так все будет понятно… Ну и переживет! Поспит еще недельку под своей пирамидой. Сам виноват. Кто его просил сваливаться как снег на голову…

Да не как снег. Он же спрашивает: можно или нет?

Вот и надо сказать: нельзя, уезжаю.

А может, соврать что-нибудь? Сказать, что сестрица Вера заболела и в Москву к ней сейчас нельзя? Тогда получится, что никто не виноват.

А разве сейчас кто-то виноват?

Не будет он врать. Не врал Джонни своим солдатам и адъютантам никогда в жизни. Всякое в жизни случалось, но такого не было. И сейчас не выйдет.

— Джонни! Ты что молчишь?

— Я думаю, — сумрачно сказал Джонни. Хотя чего было думать?

— Ты думай скорее, я последний пятак бросаю, — сказал Юрик уже с печальной ноткой. Почуял что-то.

— Я же не знал, что ты на неделю раньше…

— Я понимаю…

«А у меня самолетный билет до Симферополя!» Хотя еще неизвестно. Может, еще и не купили билет…

— Уже цифры зажглись, — как-то глухо сказал Юрик (теперь сразу слышно, что издалека).

— Ладно, я сейчас, — глупо ответил Джонни. — Я… Это… А что, больше нет денег?

— Нет… Подожди… Джонни, еще полминуты! — Голос Юрика звенел, как тугая струнка, которую дергают нервно и неумело. — Джонни!

— Что, нашел пятак? — совсем уже по-идиотски спросил Джонни.

— Нет! Я ту монетку спустил, с корабликом!

— Что-о?

— Потому что больше нету! Джонни! Ну, ты скажи, мне ехать или нет? Скорее! Нет или да?!

Если бы он спросил «да или нет», Джонни и ответил бы, наверно, что нет. «Нет, я не могу, Юрка!» Но Юркиным последним словом было «да». И в этом «да» звенел такой отчаянный нажим, что Джонни рявкнул беспомощно и зло. Будто в рифму:

— Да!

Потом, испугавшись этого крика, добавил помягче:

— Ладно, приезжай…

Кораблик

Бориса Ивановича Джонни встретил на углу Крепостной и Первомайской. Директор шел в магазин за сосисками для ужина. Джонни сразу сказал ему, что лететь в Крым не может. И сразу объяснил почему.

Они пошли рядом. Как вчера. По заснеженному тротуару — желтому от фонарей и узорчатому от переплетенных теней.

— Да… Значит, не судьба, — сказал Борис Иванович. — Или, вернее, как раз судьба…

— Как это? — сумрачно отозвался Джонни.

— Такая, значит, у тебя судьба, Джонни Воробьев, — повторил Борис Иванович. — Ты командир. Ты никого из своих не можешь ни бросить, ни обмануть… Видишь, я тебя даже и не уговариваю лететь.

— Да, — сказал Джонни. И на миг он гордо поднял голову.

Он командир. Это было объяснение. Все делалось простым и точным. Но… это для Бориса Ивановича так делалось. А Джонни почти сразу почувствовал: нет, все гораздо сложнее.

Если бы он был командир, никаких осложнений не получилось бы. Он сказал бы своей армии коротко и четко: «Операция переносится. Уезжаю по делам». Армия, может быть, вздохнула бы, но ни роптать, ни укорять Джонни не стала. Она привыкла верить командиру всегда и во всем. Потому что он никогда не подводил… Ну, а если бы ожидалось важное и неотложное дело, если бы уехать в самом деле было нельзя, Джонни подчинился бы судьбе спокойно и гордо. Что поделаешь, такая командирская доля.

Но сейчас-то никакого срочного дела не ожидалось! И армия беззаботно веселилась на каникулах, и для Юрика не был он в эти дни командиром. И ничего не случилось бы, если б бестолковый Молчанов еще недельку проторчал бы в санатории. Ну совершенно ничего не случилось бы…

И кой черт дернул Джонни за язык? «Ладно, приезжай»… Неужели человек не имеет права слетать на юг, если раз в жизни привалила удача?

Джонни разъедала досада. Жгучая, как растворитель Алхимика. И пожалуй, досада эта была сильнее самой жалости о потерянном путешествии. Потому что получилось глупо. Непонятно получилось, а Джонни любил в жизни ясность.

Он не мог объяснить себе, зачем это сделал. И чего он испугался? Почему не сказал «нет»?

«К-р-р, к-р-р», — отчетливо говорил под подошвами снежок, и Джонни шел, глядя на свои сапожки, и молчал. И Борис Иванович тоже молчал.

«Завтра он улетит, — думал Джонни. — Сперва на неделю, потом насовсем… Там хорошо, там миндаль…» И сделалось Джонни как-то одиноко. Будто совсем не осталось друзей. Он даже сердито хмыкнул — таким неправдашным было это ощущение.

Это у него-то нет друзей? Это он-то одинокий?

Уж чего-чего, а друзей у Джонни хватало. С самого раннего детства. Еще в детском садике…

«Это не друзья», — шепнул кто-то Джонни. Или сам себе он шепнул в глубине своих мыслей.

«А кто?» — ощетинился Джонни.

«Это верные твои солдаты и адъютанты. Они тебя слушаются, они тебя любят. Только это еще не дружба. Дружба — это если на равных…»

«А в классе…»

«В классе? Да-а… В классе ты авторитет. Сказал слово — и все открыли рты. Посоветовал — и все слушают. Пирамиды сделали… И ждут: что еще новенького подкинет Джонни Воробьев?»

«А Серега и Вика! А Степан и Борька Дорины!»

«Они выросли… Ты для них всегда был маленький Джонни, а теперь совсем… Они почти взрослые, им не до тебя…»

«Неправда! — взъярился Джонни. — Они все равно настоящие, они меня никогда не предадут…»

И это была правда. Если что случится, все придут на помощь: и третьеклассники с храбрым командиром звездочки Мишкой Паниным, и весь Джоннин пятый «А», и Вика, и Сережка Волошин, и Дорины. И даже Катька Зарецкая кинется на выручку, это уж точно. И деловитый Алхимик… А если придет к Джонни удача, они от души будут радоваться за него…

Но если нет ни беды, ни радости, а только обыкновенная жизнь? Тогда с кем ты можешь побыть рядом просто так? И поговорить о своем? О плавании на плоту вокруг света или о тайнах подземелий. Или еще о чем-нибудь, как, например… Что «например»? С кем? Например, как с Молчановым, который тогда рассказывал о своих корабликах. И о «вахтенном журнале», и о корабельной рубке… И о тонком-тонком месяце вокруг темной луны…

С Катькой сейчас про такое не поговоришь. Раньше можно было, а теперь… С Борисом Ивановичем? Он скоро уедет насовсем. И, кроме того…

«Что?» — нахмурился Джонни.

«Кроме того, признайся: в этой дружбе была для тебя капелька хвастовства. Для самого себя. А? Тебе нравилось, что с тобой дружит директор…»

«Нет! — огрызнулся Джонни. — Неправда… Не в этом дело».

«А в чем?»

«Я-то для него никакой не директор, а он со мной тоже дружит… Но теперь все равно. Он уезжает…»

«Ну и что же, что уезжает? Может, ты думаешь, что он тебя предал?»

«Не думаю. Просто его вынуждают обстоятельства… Есть у взрослых такое дурацкое слово — «обстоятельства». Это когда надо объяснить уважительную причину…»

«Но у тебя-то нет уважительных обстоятельств…»

«Но я и не поехал! Я же остался, черт возьми!»

«А по-че-му?»

«Потому что я испугался», — подумал Джонни.

Он подумал это без обиды на себя, а только с тепловатым смущением, будто от чьей-то излишней ласки. Он коротко, но глубоко вздохнул и помотал головой (так, что распущенные уши мохнатой шапки захлопали по щекам). Стало чуточку яснее на душе. Проще.

«Я испугался…»

«Чего?»

Джонни объяснить не мог ни словами, ни мыслями. Но он чувствовал: если бы сказал тогда «не приезжай», порвалась бы незаметная, неуловимо тонкая ниточка. Как та светлая паутинка, что связывает концы узенького месяца в первый день новолуния. Ниточка между ним и Юркой.

Джонни отчетливо представил, как в тесной телефонной будке нетерпеливо переступает большущими валенками и толкает в щель монетку с корабликом — будто последний патрон расходует — этот маленький Юрик Молчанов… А почему маленький? Они уже почти одного роста. Велика ли разница в два года? Между старшей и младшей группой в детском саду велика. А между пятым и третьим классом — не очень. И чем дальше люди растут, тем больше эти два года стираются между ними… И кажется, Юрка понял это раньше Джонни. Понял, что теперь у них — по-другому…

— …Не в том дело… — вполголоса сказал Джонни.

— Что? — не понял Борис Иванович.

— Не в том дело, что я командир, — сказал Джонни, глядя под ноги, на желтый от фонарей снежок. — Юрка Молчанов, он вот никакой не командир, а он на моем месте тоже не уехал бы.

— Да? — рассеянно спросил Борис Иванович. Наверно, просто так, лишь бы как-нибудь отозваться. Но Джонни ответил уверенно, будто поставил точку:

— Да.

И вспомнил свое «да» в разговоре с Юриком. Такое резкое и досадливое. И вдруг испугался, что для Юрика оно могло быть как обидный толчок локтем. Будто не «да», а наоборот.

«Но ведь я сказал еще: ладно, приезжай».

«А если уже было поздно? И… если он решил, что ехать не надо?»

Джонни испугался этой мысли неожиданно и сильно. И колючий страх сразу перебил другие заботы и тревоги. Джонни задержал шаг.

«Да нет, он приедет, — сказал себе Джонни. — Не зря же он так ждал ответа. Раз любимую монетку с «Золотой ланью» не пожалел».

Конечно, Юрик приедет. Сейчас он уже, наверно, сидит в мамой в электричке и смотрит в темное окно (а за стеклом по черным елкам, как по крутым гребешкам зыби, мчится, не отставая, месяц-кораблик).

«Но ему сейчас не до месяца», — понял Джонни.

Юрке не до месяца, не до зимних сказок. Он сидит и томится: а почему Джонни говорил так хмуро? И как он его, Юрку, встретит?

Эту тревогу далекого еще Юрика Джонни ощутил какой-то глубокой, тайной ниточкой-нервом — безошибочно и ясно. Как ощутил, почему — трудно разгадать. Тайны человеческой души такие же запутанные и неизученные, как загадки пирамид. Или даже сложнее…

Джонни сказал:

— Борис Иванович, я пойду. Я на вокзал. Надо узнать, во сколько приходит Юркина электричка.

— Иди.

Борис Иванович стянул перчатку, а Джонни потрепанную свою варежку, и они пожали руки. Коротко и просто, без лишних слов, без всякого значительного молчания и вглядывания друг другу в глаза.

— Увидимся еще, — сказал Борис Иванович.

— Счастливо слетать… Я пошел.

И Джонни не пошел, а побежал к серебристо мерцающему крепостному валу.

Борис Иванович… Рука так и просится написать: «Борис Иванович стоял и смотрел ему вслед». Но это неточно. Он смотрел себе под ноги. На тени кленовых ветвей, на втоптанную в снежок коробку «Беломора»… А потом он посмотрел вверх, за снежные деревья. Там поднималась четырехэтажная школа. Она еле угадывалась в мутноватом ночном небе: окна были непривычно темны: уроков нет — каникулы, а новогодние вечера уже прошли. Лишь кое-где окна чуть искрились — то ли отражали рассеянный свет месяца, то ли мерцали сами по себе.

Очень хочется написать, что, посмотрев на окна своей школы, Борис Иванович сначала тихо, а потом все решительней зашагал к отделению почты. И там вечерней дежурной телеграфистке сдал телеграмму для своего товарища, что на юг он не поедет и начальником лагеря он не станет… Но мы этого не знаем. И расстаемся мы с директором школы номер два здесь, на улице, когда он о чем-то думает и что-то решает, глядя на темные окна дремлющих классов.

Ладно. В конце концов, не он главный наш герой. Главный — Джонни. Мы с ним расстаемся, но здесь проще. По крайней мере сейчас проще. Джонни с разгона, не заметив крутизны, взлетел по тропинке на вал, промчался по нему шагов двести и по заснеженному склону ринулся вниз — к желтоватым огонькам Вокзальной улицы. Он мчался без тропинки, сквозь мелкие березки, которыми зарос восточный скат крепостного вала. Заснеженные ветки быстро, но мягко задевали его щеки, и он вспомнил на миг сон про желтый миндаль. Но только на миг. Он спешил.

А над ветками летел запрокинутый месяц-кораблик с серебристым клочком облака, похожим на вздувшийся парус.

Л. Колесова. Герои Владислава Крапивина

Мальчишкам и девчонкам нашей страны хорошо известно имя Владислава Петровича Крапивина. И хотя его книги издаются часто и немалыми тиражами, на прилавках магазинов они на залеживаются, а в библиотеках за ними всегда длинная очередь. За четверть века им написано несколько десятков повестей, сказок, рассказов. Наиболее известные из них «Та сторона, где ветер», «Тень каравеллы», «Летящие сказки», «Мальчик со шпагой», «Колыбельная для брата», «Журавленок и молнии».

Детство Владислава Петровича пришлось на войну и первые послевоенные годы. «Дети обычно хотят скорее стать взрослыми, а мне, наоборот, хотелось, чтобы подольше было детство. Не хватило собственного детства из-за войны, наверно, потому и стал писать о ребятах и для ребят», — вспоминает он. Писать начал рано: первые стихи напечатаны в «Пионерской правде». Когда пришлось выбирать профессию, нарушил семейную традицию и вместо педагогического поступил на факультет журналистики Уральского государственного университета. Но педагогика и педагогические проблемы навсегда вошли в его жизнь, ибо талант педагогический — составная часть дарования детского писателя.

Владислав Крапивин — лауреат премии Ленинского комсомола, которая присуждена ему не только за прекрасные книги для детей, но и за большую работу по коммунистическому воспитанию пионеров и школьников. Еще в студенческие годы он подружился со свердловскими мальчишками, живущими на окраине города, в поселке Уктус, близ знаменитого лыжного трамплина. Позднее родился отряд «Каравелла». Во главе со своим командиром Славой Крапивиным ребята ходили в походы, выпускали стенгазету «Тигренок Санька» (она завоевала первое место во Всесоюзном конкурсе), увлекались фотографированием и киносъемкой (сняли фильм «Три мушкетера», «Вождь краснокожих», «Три страницы из жизни Незнайки»), изучали морское дело. В 70-е годы они стали строить спортивные парусные суда и путешествовать на них по уральским озерам. В течение многих лет крапивинский отряд «Каравелла» является коллективным корреспондентом журнала «Пионер». Подрастают ребята, покидают отряд, только командир его остается бессменным.

Первые книги Владислава Крапивина появились в начале 60-х годов и сразу же привлекли внимание читателей. Крапивинские произведения легко узнаваемы, на них лежит печать романтики. Образы парусников, иногда вынесенные в название («Тень каравеллы», «Баркентина с именем звезды»), летящих коней, шпаги, горна и барабана создают особую атмосферу в его повестях.

В книгах Крапивина раскрывается характер юного современника. В центре авторского внимания оказываются обычно два героя. Первый — мальчишка 7–9 лет, дошкольник или младший школьник, — Илька («Та сторона, где ветер»), Митька-Маус («Колыбельная для брата») и другие. Это честный, искренний, верный и отважный товарищ, по-детски доверчивый и наивный. По справедливому замечанию критика А. Петуховой, самый обаятельный и естественный герой. Другой герой — подросток, человек 11–13 лет, честный и благородный, гордый и справедливый, добрый и мечтательный. Галерею этих образов открывает Славка («Звезды под дождем»), а самые яркие из них — Валька («Валькины друзья и паруса»), Сережа Каховский («Мальчик со шпагой»), Кирилл Векшин («Колыбельная для брата»), Юра Журавин («Журавленок и молнии»).

Сегодня еще нередки утверждения, что в современной детской литературе отсутствует героический характер, что сегодняшние мальчишки и девчонки слишком обыкновенны. Всем своим творчеством Владислав Крапивин опровергает подобные суждения. Его главный герой — подросток в высшей степени положительный, смелый, отважный, почти лишенный каких-либо недостатков. Владик, Кирилл, Сережа, Журка и внешне отличаются от других ребят собранностью, подтянутостью, аккуратностью. Внешняя привлекательность — здесь своеобразный опознавательный знак внутренней, духовной красоты, которая столь притягательна для юного читателя.

Крапивинский герой появляется перед читателем как личность в основном определившаяся. В его характере необычайно развиты чувства собственного достоинства, справедливости, ответственности, душевная открытость, доброта, честность. Все это воспитано семьей. Ни Кирилл, ни Журка, ни Сережа не боятся вызова в школу родителей: дома им верят, их понимают. Дети, как эстафету, принимают нравственные принципы родителей и мужественно отстаивают их.

Кирилл и Сережа, Валька и Журка оказываются в обстоятельствах будничных, близких читателю. Перед ними стоит проблема выбора: вступить в схватку (еще неизвестно победишь ли?) или пройти мимо, сделав вид, будто тебя это не касается. Крапивин выбирает ситуации изо дня в день повторяющиеся, но от того не менее сложные: вымогательство денег у малышей (компания Кисы — «Мальчик со шпагой», Дыбы — «Колыбельная для брата», Капрала — «Журавленок и молнии»), оскорбление человеческого достоинства ученика, столкновение с мещанской психологией Дзыкиных… Повторяемость ситуаций обусловлена тем, что подобные явления слишком медленно уходят из нашей жизни.

Крапивинские герои всегда выбирают борьбу, сражаются со злом, в каком бы обличье оно ни появлялось и каким бы сильным ни представлялось. Сережа Каховский, оказавшись один на один с компанией Кисы, одерживает победу. Журка, конечно, не смог бы так сражаться, но достоинство, с которым он держится, уверенность в своей правоте заставляют даже Капрала отнестись к нему с уважением.

Самая трудная борьба, которую ведут герои Крапивина, — не поединки со сверстниками. Наиболее сложны для них ситуации, когда выступать приходится против взрослых: учителей, родственников, соседей. Такое столкновение носит принципиальный характер. Как правило, это борьба с обывательским миросозерцанием. И читатели крапивинских произведений видят, как трудно героям доказывать свою правоту. По существу, взрослые обладают неограниченной властью над ребенком и далеко не всегда разумно пользуются ею: для Горьки («Журавленок и молнии»), Стасика («Мальчик со шпагой») выяснение отношений с отцом по самому пустячному поводу заканчивается поркой. Некоторые учителя не терпят ни малейших возражений своих учеников. Например, отказ Кирилла вывернуть карманы возмущает учителя. Человек, считающий себя педагогом, даже не догадывается, что унижает человеческое достоинство ученика. И начальник пионерского лагеря в повести «Мальчик со шпагой» не понимает, что читать детские письма и пересказывать их содержание на линейке аморально: для него ребенок — еще не человек, можно не церемониться.

Владислав Крапивин наряду с добрыми, любящими детей учителями не боится изображать чиновников от педагогики, для которых статистика и «галочка» в отчете важнее судьбы подростка. Причем первым в его книгах, как и в жизни, приходится труднее: покидает клуб «Эспада» Олег, подумывает об уходе из школы Борис Иванович («Тайна пирамид»). Сталкивая своих героев с черствыми, равнодушными людьми, писатель подчеркивает нравственное превосходство, бескомпромиссность юных борцов за справедливость.

Владислав Крапивин показывает, что современные дети живут в сложном, противоречивом мире. Нелегко подростку принять правильное решение, но еще труднее отстоять его, доказать свою правоту. В «Мальчике со шпагой», в «Колыбельной для брата», в «Журавленке и молниях» — лучших произведениях последних лет — писатель больше внимания уделяет изображению внутреннего мира, психологического состояния героя, его сомнениям, переживаниям. Читатель видит, как взрослеет герой, углубляются его прежние представления. Пройдя через сомнения и страх, он лучше понимает тех своих сверстников, которым эти трудности в одиночку не одолеть, и сам приходит им на помощь. Так случилось с Кириллом, который, узнав, что кошелек украл Петька, сначала испытывает к нему неприязнь и чувство брезгливости. Постепенно он доискивается до истинных причин его поступка — страх перед беспощадным Дыбой — и понимает ту бездну одиночества, беззащитности, которую повседневно ощущает Петька. Вместе с пониманием и состраданием приходит решимость бороться с Дыбой за попранное человеческое достоинство Петьки и таких, как он.

Героям Крапивина, как бы сильны и решительны они ни были, не всегда удается победить зло, но нравственная победа на их стороне, и вместе с ними в ряды борцов становятся те, кто еще совсем недавно не мог помыслить об этом. Неподвластные мещанской психологии, они воюют с ней и никогда не согласятся с тем, что «…все на свете зло не уничтожить. Поэтому надо рассчитывать силы, жить, как все, а не воевать с целым светом».

Часто героев Крапивина считают чрезмерно добродетельными, исключительными, приподнятыми над действительностью, утверждают, что таких ребят в жизни не бывает. На мой взгляд, художник идет от жизни. Великолепное знание современного подростка позволяет ему глубже понять его мечты, стремления, идеалы. В. А. Сухомлинский обращал внимание на то, как важен идеал именно в подростковом возрасте: «Только тогда, когда подросток увидел в другом человеке частицу своей духовной красоты, он начинает по-настоящему воспитывать себя». Владислав Крапивин и дает своему читателю возможность увидеть эту «частицу своей духовной красоты». Не случайно так горячо любят ребята его героев и буквально засыпают редакцию «Пионера» письмами после публикации очередной повести.

В течение последних пятнадцати лет в разных изданиях с небольшими интервалами Владислав Крапивин опубликовал пять небольших повестей: «Бегство рогатых викингов», «След крокодила», «Мушкетер и фея», «Шлем витязя» и «Тайна пирамид», которые объединены в этой книге под общим названием «Мушкетер и фея».

К циклам повестей писатель обращался и раньше: «Та сторона, где ветер» (дилогия), «Мальчик со шпагой» (трилогия), но таких обширных, как «Мушкетер и фея», у него еще не было. Раскрыть процесс становления характера, нравственного взросления ребенка в небольшой, насыщенной действием повести подчас очень трудно. Поэтому писатель создает несколько произведений с одним героем: в «Мушкетере и фее» — это Женька Воробьев по прозвищу Джонни. Любая из повестей может восприниматься как самостоятельное литературное произведение. Но процесс становления характера Джонни можно понять, только прочитав все пять повестей.

В образе Джонни объединились оба типа крапивинского героя — малыша и подростка. В первой повести читатель встречается с Джонни-«подготовишкой» за месяц до того, как он отправится в школу, а расстается в последней — с Джонни-пятиклассником, подростком. Из пятилетней биографии Джонни автор отбирает наиболее яркие события, раскрывающие своеобразие его личности. В каждой из повестей он показан на год старше, чуть-чуть изменившимся и повзрослевшим.

Пять повестей о Джонни — это пять жизненных ступенек, проходя которые герой из обаятельного малыша превращается в подростка, признанного лидера своих сверстников. В «Бегстве рогатых викингов» Джонни — один из активных действующих лиц, а главный — Сергей Волошин, «рассудительный и спокойный человек двенадцати лет», поэт, вожак небольшого разновозрастного неформального, как говорят психологи, коллектива. Джонни чувствует себя среди друзей великолепно: никто не смотрит на него как на маленького, он «боевой товарищ, испытанный во многих славных делах», никаких скидок на возраст не делается. Постепенно Джонни все больше приковывает к себе внимание читателя и своеобразным внешним видом, и необычной речью, и остроумием, и жаждой самостоятельности, и той активной ролью, которую он играет в изображаемых событиях. В повести «След крокодила» Сергей Волошин остается еще главным, в последующих — «Мушкетер и фея», «Шлем витязя» — его роль уже вспомогательная, а в «Тайне пирамид» он только упоминается.

Главным героем становится Джонни, по праву занимая место своего старшего друга. Он имеет для этого все необходимые качества: отзывчивость и доброжелательность, известные еще с детсадовских времен, смелость и находчивость, безудержную фантазию и неистребимый оптимизм. Каждого из своих героев Крапивин наделяет богатым воображением и творческими способностями. Сергей пишет стихи, Вика рисует, братья Дорины постоянно что-то изобретают, Вовка увлечен химией. Талант Джонни особый — умение общаться с людьми: к нему тянутся малыши, с ним советуются старшие друзья, с его авторитетом вынуждены считаться враги. Общение Джонни с детьми и взрослыми — процесс, в котором происходит взаимное обогащение. Победа Инны Матвеевны в споре о прическе не принесла ей желанного торжества над строптивым учеником, заставила усомниться в собственной правоте. Но и Джонни, осуществившему хитроумно задуманную операцию, в глубине души жаль свою невинно пострадавшую учительницу.

Джонни — самый яркий и неотразимый в своем обаянии, хотя и небезупречный герой. Он предстает то энергичным и жизнедеятельным, то лукавым и добродушным, то мечтательным и задумчивым. Иногда он оказывается в комической ситуации. Как всякий современный мальчишка, Джонни много знает о том, чего, разумеется, не проходят в школе. На вопрос Стасика: «Кто знает, как ловят крокодилов?» — самый удивительный способ поведал друзьям Джонни: нужно раздразнить крокодила, и самый ловкий воин должен вставить метровый кол поперек раскрытой крокодильей пасти, а потом веди его хоть на веревочке. «Такой способ охоты сначала всем понравился. Но Сережка деловито спросил:

— А дразнить крокодила и вставлять кол кто будет? Ты, Джонни?

— Везде я да я! — обиделся Джонни».

Герой явно струсил, но автор не спешит осуждать его. Эта слабость, как и детская самонадеянность Джонни, уверенного в том, что он знает, «как устроены космические ракеты и электропробки», не высмеиваются, о них говорится с мягкой иронией, доброй улыбкой.

То, что полюбившийся герой оказывается в комической ситуации, не только не портит, но делает его ближе, роднее, понятнее маленькому читателю: ведь и ему приходится отстаивать свою самостоятельность и не всегда удачно, он так же самонадеян и не может еще предвидеть последствий своих благих намерений. Юмор становится одним из средств раскрытия характера Джонни. Использование комического создает в цикле повестей о Джонни Воробьеве атмосферу легкости, праздничности, помогает автору избежать назидательности в разговоре о серьезных жизненных проблемах, а читателю лучше разобраться в них.

За четверть века работы в детской литературе Владислав Петрович Крапивин стал одним из самых любимых писателей советской детворы. Каждая новая встреча с его книгами обещает и новую радость.

Л. Колесова

Content

Владислав Крапивин
Мушкетер и фея
и другие истории из жизни Джонни Воробьева

БЕГСТВО РОГАТЫХ ВИКИНГОВ

СЛЕД КРОКОДИЛА

МУШКЕТЕР И ФЕЯ

ШЛЕМ ВИТЯЗЯ

ТАЙНА ПИРАМИД

Неудачный опыт

«В этом что-то есть…»

Пожалейте дракона!

Полупенни с корабликом

Ближе к югу…

Клей «Собачья преданность»

В дальнюю дорогу

Желтый миндаль

Снова о пирамидах

Кораблик

Л. Колесова. Герои Владислава Крапивина